В глухом углу, заляпанном и мрачном,
Сжимаю зубы, проклиная свет.
Очко рвалось в порыве неудачном,
И жопе облегченья больше нет.
Позорный гул пронесся над парашей,
Вскипает кал, как буря в тишине.
И куча скверны — скорбь отчизны нашей,
Тяжелой жижей мажется на дне.
Зачем со жрачкой был я так беспечен?
Зачем впустил отраву я в живот?
Теперь огнем горит безумный млечник,
Зловонный шлейф уж до небес встает.
Один. В говне. Под бледным абажуром,
С рулоном мятым в согнутой руке.
Я стал рабом, обманутым и хмурым,
В своем позорном, грязном тупике
Сжимаю зубы, проклиная свет.
Очко рвалось в порыве неудачном,
И жопе облегченья больше нет.
Позорный гул пронесся над парашей,
Вскипает кал, как буря в тишине.
И куча скверны — скорбь отчизны нашей,
Тяжелой жижей мажется на дне.
Зачем со жрачкой был я так беспечен?
Зачем впустил отраву я в живот?
Теперь огнем горит безумный млечник,
Зловонный шлейф уж до небес встает.
Один. В говне. Под бледным абажуром,
С рулоном мятым в согнутой руке.
Я стал рабом, обманутым и хмурым,
В своем позорном, грязном тупике
ОЧКО И ДЕРЬМО
Когда в кишках порядка нет,
То наживешь себе ты массу бед,
И вместо тишины пойдет разруха.
Осел весь день безумно жрал горох,
И час расплаты наступил, о бог!
Пришла к нему вонючая старуха.
В глухом углу, запершись на засов,
Присел Осел, лишившись и портов,
И тут говна напор пошел лавиной.
Пердеж завыл, как дикий лютый зверь,
Струя поноса вышибает дверь,
Очко рвалось под этою махиной.
Вскипает кал, бурлит вонючий бак,
И жижа мажет стены так и сяк,
Вонь тошнотой накрыла весь приют.
Весь пьедестал заляпало говном,
Грохочет зад безжалостным огнем,
И в мерзости зарос святой редут.
Осел орет, изнемогает он,
Из жопы прет поноса миллион,
Утих пердеж, но выело глаза.
Ужасней кучи не видал весь свет,
Очко горит, размазан бурый след,
И наконец окончилась гроза.
Мораль сей басни выросла сама:
Коль нету в жопе и в кишках ума,
Не спорь с говном, когда оно бунтует,
Иначе жижа стены зарисует.
Когда в кишках порядка нет,
То наживешь себе ты массу бед,
И вместо тишины пойдет разруха.
Осел весь день безумно жрал горох,
И час расплаты наступил, о бог!
Пришла к нему вонючая старуха.
В глухом углу, запершись на засов,
Присел Осел, лишившись и портов,
И тут говна напор пошел лавиной.
Пердеж завыл, как дикий лютый зверь,
Струя поноса вышибает дверь,
Очко рвалось под этою махиной.
Вскипает кал, бурлит вонючий бак,
И жижа мажет стены так и сяк,
Вонь тошнотой накрыла весь приют.
Весь пьедестал заляпало говном,
Грохочет зад безжалостным огнем,
И в мерзости зарос святой редут.
Осел орет, изнемогает он,
Из жопы прет поноса миллион,
Утих пердеж, но выело глаза.
Ужасней кучи не видал весь свет,
Очко горит, размазан бурый след,
И наконец окончилась гроза.
Мораль сей басни выросла сама:
Коль нету в жопе и в кишках ума,
Не спорь с говном, когда оно бунтует,
Иначе жижа стены зарисует.
Раньше стих был как весточка, бандероль о чём матёрые поделья?
Вдруг скрутило! В утробе утробный завыл,
Словно зверь, завывающий в поле.
Я к дверям добежать не набрался и сил,
Весь сгорая от режущей боли.
И рванулось! Прорвало плотину стыда,
По штанинам до пяток катилось.
Потекла из меня вековая беда,
И зловонная жижа запенилась.
Так утробу сжигает, казня и паля, —
Вместо тела — сплошная болячка.
Проклинаю трактирщика и кренделя,
И зачем мне докучилась жрачка!
От испарин горючих глаза застилал
Этот пар, ядовитый и сизый.
Оскверненный, впотьмах я у стенки стоял
Перед страшной, позорной сей тризной.
На загаженном, мокром от грязи полу,
Где дышать уже нечем от смрада,
Я сжимаю клочок, прижимаясь к углу, —
Вот и вся мне за глупость награда.
Словно зверь, завывающий в поле.
Я к дверям добежать не набрался и сил,
Весь сгорая от режущей боли.
И рванулось! Прорвало плотину стыда,
По штанинам до пяток катилось.
Потекла из меня вековая беда,
И зловонная жижа запенилась.
Так утробу сжигает, казня и паля, —
Вместо тела — сплошная болячка.
Проклинаю трактирщика и кренделя,
И зачем мне докучилась жрачка!
От испарин горючих глаза застилал
Этот пар, ядовитый и сизый.
Оскверненный, впотьмах я у стенки стоял
Перед страшной, позорной сей тризной.
На загаженном, мокром от грязи полу,
Где дышать уже нечем от смрада,
Я сжимаю клочок, прижимаясь к углу, —
Вот и вся мне за глупость награда.
Это ОР хуй пишет, или откуда пасту спиздел, или это нейрокал?
@monkey
@monkey
Скорее нейрокал. Рифма слишком ровная и структура стиха чистая, обычный анон на таком уровне говно не выдает без косяков и кривой подачи. Паста тоже не вспоминается.
Засел совет в тиши чернильной,
Доклад читал сам господин.
А в чреве бунт поднялся сильный
От щей, что съел я средь общин.
Директор грозно бровь поднимет,
А у меня в кишках гроза!
И жидкий враг устои сдвинет,
Слезой туманя мне глаза.
Терпел я долго, сжавши зубы,
Но затрещал мундир впотьмах.
И газов хор, суровый, грубый,
Позорный свист разлил в умах.
Прорвался грех! Потоком грязи
Испорчен министерский стул.
Я осрамлен в своем экстазе,
Весь департамент вдруг вздохнул.
Бежал я прочь, забыв мандаты,
Один в каморке, весь в тоске.
И рву отчет за прошлые даты,
Зажав убогий лист в руке.
Доклад читал сам господин.
А в чреве бунт поднялся сильный
От щей, что съел я средь общин.
Директор грозно бровь поднимет,
А у меня в кишках гроза!
И жидкий враг устои сдвинет,
Слезой туманя мне глаза.
Терпел я долго, сжавши зубы,
Но затрещал мундир впотьмах.
И газов хор, суровый, грубый,
Позорный свист разлил в умах.
Прорвался грех! Потоком грязи
Испорчен министерский стул.
Я осрамлен в своем экстазе,
Весь департамент вдруг вздохнул.
Бежал я прочь, забыв мандаты,
Один в каморке, весь в тоске.
И рву отчет за прошлые даты,
Зажав убогий лист в руке.
1. Пушкин - тут всё ясно, наше всё и точка.
2. Лермонтов - был заёбистый до опизденения, называл Мартынова Мартышкой, заёбывал его без конца, доёбывал и доебал в итоге. Дуэль - и пиздец.
3. Крылов - умер обожравшись блинами, понял его в эту Масленницу сам чуть не двинул кони, лишь отъевшись супчиком еле-еле оклемался.
4. Некрасов - картёжник был так же до опизденения, закладывал и проигрывал целые деревни, "Кому на Руси жить хорошо" это всё потом уже.
Не знаю почему но твои стихи мне так знакомы. Я чуть ли не плакал когда читал. Спасибо
Шепот газов, душный трепет,
Полумрак ночной поры.
В темноте утроба лепит
Вспышки внутренней жары.
В глубине глухой бурлит
Эта мутная волна.
Жжет кишку, в паху свербит,
Сон угнала вышина.
Резкий свист и топот спазмов,
Вспыхнул внутренний огонь.
Вместо чувственных экстазов —
Вся в поту моя ладонь.
Вот прорвался звук позорный,
Вслед за ним — тяжелый пар.
И утих порыв упорный,
Но в кишках остался жар.
Запах тленья в тишине,
Стыд застал меня врасплох…
Утираюсь при луне
Краем простыни под вздох.
Полумрак ночной поры.
В темноте утроба лепит
Вспышки внутренней жары.
В глубине глухой бурлит
Эта мутная волна.
Жжет кишку, в паху свербит,
Сон угнала вышина.
Резкий свист и топот спазмов,
Вспыхнул внутренний огонь.
Вместо чувственных экстазов —
Вся в поту моя ладонь.
Вот прорвался звук позорный,
Вслед за ним — тяжелый пар.
И утих порыв упорный,
Но в кишках остался жар.
Запах тленья в тишине,
Стыд застал меня врасплох…
Утираюсь при луне
Краем простыни под вздох.
>Шепот газов, душный трепет,
>Полумрак ночной поры.
>В темноте утроба лепит
>Вспышки внутренней жары.
Что ж ты бессовестно серишь?
Мразь
Иди и купи себе жопную
Мазь
Затычку елочкой винтом
Вбить
Дышать невозможно уже
Етить
Глаза режет еб твою
Мать
Изнутри ениешь чтоли
Блядь
Мразь
Иди и купи себе жопную
Мазь
Затычку елочкой винтом
Вбить
Дышать невозможно уже
Етить
Глаза режет еб твою
Мать
Изнутри ениешь чтоли
Блядь
Струя поноса брызжет по стенам.
Из жопы прет гнилой, вонючий слив,
Говном и слизью мажет по краям.
Пердеж гремит, летит густая жижа,
Вскипает кал, пузырится дерьмо.
И вонь такая — тошнотою дышит,
Весь пьедестал заляпало оно.
Разверзлось днище, выплюнув куски,
Разбился кал о ржавую трубу.
Вонючий шлейф сжимает мне виски,
Я завершил говеную борьбу.
Очко горит, размазан грязный след,
В воде бурлит густая жижи масса.
Ужасней кучи не видал весь свет —
Она смердит победно и ужасно!