ВНИМАНИЕ. ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНСТВО ДВАЧ. ПОСТУПИЛА СВЕЖАЯ ИНФА С ОБЩАГИ. ОПа ПРЕССАНУЛ ОДИН НОУНЭЙМ-СОСЕД И ОН 3 ЧАСА НАЗАД ПОКИНУЛ ОБЩАГУ В НЕИЗВЕСТНОМ НАПРАВЛЕНИИ. ОБЪЯВЛЯЕМ ОПа В РОЗЫСК
ДЛЯ ТЕХ, КТО НЕ ХОЧЕТ ЧИТАТЬ АРХИВАЧ ПУХЛЯШ НАЖАЛОВАЛСЯ КОМЕНДЕ И МАМАН СРАЗУ ЖЕ - СПАСИБО КРЫСА-КУНУ, МАТЬ ПО СЛОВАМ ЖИТЕЛЕЙ ОБЩАГИ МОЖЕТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НАКАТАТЬ ЗАЯВУ
>>150198473 Мнения в предыдущих тредах разделились на этот счёт. Одни говорят, что правильно травить жиробаса, вторые считают пидорасом ОПа, который свои претензии не высказал ему в лицо
>>150198611 >правильно травить жиробаса За что? За то что он не понравился внешне опу? Чем он тогда отличается от того же быдло-Ваньки который пиздил опа ногами после школы?
>>150198933 Он в вуз поступил же, значит не совсем ебанат. А вообще, да, надо было ему сказать, что бы он не ссал на стульчак. А вообще, пускай сюда идет, если он невминяемый. Добро пожаловать. Снова.
Ну заебись. Никакого сострадания себе подобным. Двач должен травить быдло, альфачей, дегенератов, но никак людней нуждающихся лишь в сожалении. Я рты ваши ебал, школьники, а опу, который выложил толстяка, желаю быть отхуяренным.
Боже, почему вам не похуй. Это что-то уровня Шурыгиной. Настолько же пустая обыденная неинтересная хуйня. За что травля то? За то что назвал кусок сала куском сала?
>>150199452 А давайте представим что наш пухляш герой какого-нибудь файтинга, какие бы у него комбо-атаки были? Я вангую что что-то вроде сильного прыжка от которого по земле идут волны и противник валаится с ног
Судя по фоткам, жирный таки нормальный поцан, а вот оп какой то опущенец, фоткать людей и выкладывать на харкач, только из-за нестандартной внешности и колхохного поведения. Рака ему.
ВЧЕРАШНИЕ КУБГУ-КУНЫ СЛИЛИ ИНФУ, ЧТО ЖИРНЫЙ НОСИТ 2 КЛИЧКИ В ИХ КРУГАХ - ЭМИНЕМ (ИЗ-ЗА ТОГО, ЧТО СЛИШКОМ БЕЛЫЙ) И ГАНС (ИЗ-ЗА СХОЖЕСТИ С НАДЗИРАТЕЛЬ_КОНЦЛАГЕРЯ_НЭЙМ)
>>150200057 то, что он сральник свой ниже опустить не может, ибо перевесит и упадет, и в итоге выглядит так, будто крутит жопенцией перед тяночками и пытается кого-то ею боднуть
Это вообще не он фоткал дауны блять. Мы на проге принесли с собой ноуты а там фотки этого бомжа. Ну я их быстро на файлообоменник скинул и ссылочкусохранил. И написал первый тред о жирдяе. Я одногруппник того кого вы задеванонили. Ебать вы обезьяны. Вам можно кинуть любое фото и вы наброситесь на рандомного человека пэахахахах.
>>150200252 > Вам можно кинуть любое фото и вы наброситесь на рандомного человека пэахахахах. Ну ваще да. Тока ОПу на этот раз нихуя не будет, законов не нарушал, жирдяя может слать нахуй спокойно, всякий общажных решателей спорных ситуаций можно слать нахуй сразу, если ты не чмоха омежная.
Я бы на месте ОПа даже страничку не удалял, хуле местные омежкины с ней сделают то?
>>150200629 Одни говорят, что жирного надо травить из-за того, что он жирный и сортир обсыкает Другие говорят, что травить надо ОПа, который запостил жирного на харкач ради засмеялся-обосрался, а сам сейчас сбежал с общаги
>>150197752 (OP) Ох ебать, лол, как же ему не повезло. Видел одного такого, ему ходить даже тяжело, перетекает весь и сопит как собака породы боксер или мопс
А ДАВАЙТЕ ЗАПИШЕМ ДИСС НА ВЛЭДА? Я начну: Эй, Владос, твой отец хуесос Ебучий сыч за двачами ты уже в кресло врос Пускаю свой жидкий понос На корни твоих волос
Ну хуй знает. Какая-то непонятная у вас тут ДВИЖУХА. Ну жирный. Ну стульчак обоссал. Ну оп. Ну хуй. Ну и что? Да хуй с ними с обоими. Даже не понятно, чего можно извлечь из ситуации. Ну расскажите жирному, что его не любят. А дальше-то что? Вот если бы у них там с опом сумо началось и кто-то пал в бою, то другое дело было б. Ну а пока хуйня.
СРОЧНО В НОМЕР!!!ЕСТЬ ИНСАЙДЕРСКАЯ ИНФА ЧТО С ОПОМ ПЕРВОГО ТРЕДА Т.Е ЧЕЛОВНКА ВЫЛОЖЕВШЕГО ФОТО ХОТЯТ ПОГОВОРИТЬ КАВКАЗСКИЕ БРАТЬЯ. ИНША АЛЛА. ЕМУ ПОЯСНЯТ ЗА ВСЕ. ЧТО ДЕЛАТЬ ТАК НЕХОРОШО. ЖДЕМ ВИДЕО С ИЗВИНЕНИЯМИ. ВЛАД ВОЗЬМИ ТРУБКУ. С ТОБОЙ ПОГОВОРИТЬ ХОТЯТ.
СРОЧНО В НОМЕР!!!ЕСТЬ ИНСАЙДЕРСКАЯ ИНФА ЧТО С ЖИРОБАСОМ Т.Е ЧЕЛОВЕКОМ ССУЩИМ МИМО ОЧКА ХОТЯТ ПОГОВОРИТЬ КАВКАЗСКИЕ БРАТЬЯ. ИНША АЛЛА. ЕМУ ПОЯСНЯТ ЗА ВСЕ. ЧТО ДЕЛАТЬ ТАК НЕХОРОШО. ЖДЕМ ВИДЕО С ИЗВИНЕНИЯМИ. САЛОБАЗА ВОЗЬМИ ТРУБКУ. С ТОБОЙ ПОГОВОРИТЬ ХОТЯТ.
>>150201425 Он только из пизды вылез и орет в отместку страданиям Нормальный вес в киллограмах, роста будет обычного Взрощен омегой и чуханом неприличным Если попробовать перечислить перечень его бед, начинаться он будет с имени, ведь его имя Влэд.
>>150197752 (OP) У меня одного пухляш вызывает жалость? Вот серьёзно ни разу не моралфаг, на раз два видосики с казнями игил, уже привык даже почти к видосикам с убийствами котиков, но вот серьёзно взгляну на лицо этого пухляша и жалко его становится
ДА ВЫ ЗАЕБАЛИ ТРАЙНЦУ ВЧЕРА КТО-ТО ПИСАЛ, ЧЁ ОН БЛЯДЬ ОТВЕТИЛ НАХУЙ! МЫ ЖЕ ЕЩЁ НЕ ЗНАЕМ НАВЕРНЯКА ВАТУЛИН ЭТО ИЛИ НЕ ВАТУЛИН ААААА! ОТВЕЧАЙТЕ НА МОЙ ОТВЕТ!
>>150202642 >рассказывать за кого-то Нахуй иди, шельма >>150202639 Не, белобрысый мне нравится, а вот поцу этому вполне >>150202670 бля ну чё ты, я вешу 140 >>150202690 Если только твоему папаше
Бля, реально травля круглого, а не сдеаноненного соседа-опа-хуя-того-треда? Почитал я комменты его, он же даже не рвется с вас, обычный стеснительный парень, который был бы омежкой, если бы знал о сосаке. Чет я реально подохуел с выбором объекта травли.
>>150203550 Влад Ватулин именно? Это 100% инфа? Удалил другой, школие как всегда всё напутало. >>150203588 Мать втоя фейл! Это я блядь всю инфу искал, мне лучше знать.
Блять не люблю жирных. Хуй бы с ним у него болезнь была какая нибудь, но 96% жиробасрв жирные лишь потому, потому что не хотят меняться и жрут всякое говно тоннами потакая своим низменным животным инстинктам.
>>150203921 Сука ему выпилиться будет сложно по определению. Вены резать зассыт, таблеток сожрать придется тонну, ни одна люстра не выдержит, вообщем придется приложить усилия, что он скорее всего делать не будет.
>>150203968 И да, Ватулин не будет удалять вк, так как в прошлых тредах по удалённому вк другого хуя, Влада Колесникова спалили https://vk.com/id255318488 Какой-то анон сказал, что он удалил страницу час назад и типа это он, но вроде как он напиздел и все повелись. Так что хуй знает.
>>150199246 И правильно делают. Вырос еблан в мешок говна и жира, с тыпорылой маман, что теперь его жалеть, нахуй, всю жизнь, нехуй таких жалеть. И что-то он слишком большой для 140кг. Я сам весил столько, но сейчас скидываю по немного и скинул уже 20кг, мог больше, но учеба, работа не позволяют. Надо понимать, что лишний вес это как минимум проблемы со здоровьем, мне тоже раньше похуй было, пока варикоз не полез на ногах и сразу забыл про фастфуды и прочую хуйню.
Вкатываюсь в ваш днищетред. В травле участвовать лень и вообще не моё, но жирный хряк заслужил. Я 7 лет жил в студобщаге, так что знаком с такими мудаками не по наслышке. Ленивые, не убираются, разводят тараканов, ссут и срут куда попало, постоянно оставляют за собой срач везде - в душе, в туалете, на кухне. От них воняет (и от их постели тоже). И при этом они искренне не понимают, да чо не так-то?!
>>150199452 ммм эти сочные кубанские доярочки, кровь с молоком.... жоско бы ебал в анал каждый день и рожал здоровых детишек (я высокоинтеллектуальный рахит, так что мне нужно только на такой женится, чтобы дети не умирали в зародыше)
>>150205336 Его уже жизнь затравила, там мало что можно сделать. После того, как мы ему скинули фотки и прочее, он вместо того, чтобы ебальник пойти бить маме пожаловался.
Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина. Первый из них, одетый в летнюю серенькую пару, был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке, а на хорошо выбритом лице его помещались сверхъестественных размеров очки в черной роговой оправе. Второй – плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке – был в ковбойке, жеваных белых брюках и в черных тапочках.
Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно именуемой МАССОЛИТ, и редактор толстого художественного журнала, а молодой спутник его – поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Бездомный.
Попав в тень чуть зеленеющих лип, писатели первым долгом бросились к пестро раскрашенной будочке с надписью «Пиво и воды».
Да, следует отметить первую странность этого страшного майского вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Малой Бронной улице, не оказалось ни одного человека. В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо, – никто не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея.
– Дайте нарзану, – попросил Берлиоз.
– Нарзану нету, – ответила женщина в будочке и почему-то обиделась.
Абрикосовая дала обильную желтую пену, и в воздухе запахло парикмахерской. Напившись, литераторы немедленно начали икать, расплатились и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной.
Тут приключилась вторая странность, касающаяся одного Берлиоза. Он внезапно перестал икать, сердце его стукнуло и на мгновенье куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой иглой, засевшей в нем. Кроме того, Берлиоза охватил необоснованный, но столь сильный страх, что ему захотелось тотчас же бежать с Патриарших без оглядки. Берлиоз тоскливо оглянулся, не понимая, что его напугало. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: «Что это со мной? Этого никогда не было... сердце шалит... я переутомился. Пожалуй, пора бросить все к черту и в Кисловодск...»
И тут знойный воздух сгустился перед ним, и соткался из этого воздуха прозрачный гражданин престранного вида. На маленькой головке жокейский картузик, клетчатый кургузый воздушный же пиджачок... Гражданин ростом в сажень, но в плечах узок, худ неимоверно, и физиономия, прошу заметить, глумливая.
Жизнь Берлиоза складывалась так, что к необыкновенным явлениям он не привык. Еще более побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: «Этого не может быть!..»
Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого видно, гражданин, не касаясь земли, качался перед ним и влево и вправо.
Тут ужас до того овладел Берлиозом, что он закрыл глаза. А когда он их открыл, увидел, что все кончилось, марево растворилось, клетчатый исчез, а заодно и тупая игла выскочила из сердца.
– Фу ты черт! – воскликнул редактор, – ты знаешь, Иван, у меня сейчас едва удар от жары не сделался! Даже что-то вроде галлюцинации было, – он попытался усмехнуться, но в глазах его еще прыгала тревога, и руки дрожали.
Однако постепенно он успокоился, обмахнулся платком и, произнеся довольно бодро: «Ну-с, итак...» – повел речь, прерванную питьем абрикосовой.
Речь эта, как впоследствии узнали, шла об Иисусе Христе. Дело в том, что редактор заказал поэту для очередной книжки журнала большую антирелигиозную поэму. Эту поэму Иван Николаевич сочинил, и в очень короткий срок, но, к сожалению, ею редактора нисколько не удовлетворил. Очертил Бездомный главное действующее лицо своей поэмы, то есть Иисуса, очень черными красками, и тем не менее всю поэму приходилось, по мнению редактора, писать заново. И вот теперь редактор читал поэту нечто вроде лекции об Иисусе, с тем чтобы подчеркнуть основную ошибку поэта. Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича – изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он собирался писать, – но Иисус в его изображении получился ну совершенно как живой, хотя и не привлекающий к себе персонаж. Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем – простые выдумки, самый обыкновенный миф.
Надо заметить, что редактор был человеком начитанным и очень умело указывал в своей речи на древних историков, например, на знаменитого Филона Александрийского, на блестяще образованного Иосифа Флавия, никогда ни словом не упоминавших о существовании Иисуса. Обнаруживая солидную эрудицию, Михаил Александрович сообщил поэту, между прочим, и о том, что то место в 15-й книге, в главе 44-й знаменитых Тацитовых «Анналов», где говорится о казни Иисуса, – есть не что иное, как позднейшая поддельная вставка.
Поэт, для которого все, сообщаемое редактором, являлось новостью, внимательно слушал Михаила Александровича, уставив на него свои бойкие зеленые глаза, и лишь изредка икал, шепотом ругая абрикосовую воду.
– Нет ни одной восточной религии, – говорил Берлиоз, – в которой, как правило непорочная дева не произвела бы на свет бога. И христиане, не выдумав ничего нового, точно так же создали своего Иисуса, которого на самом деле никогда не было в живых. Вот на это-то и нужно сделать главный упор...
Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, – поэт узнавал все больше и больше интересного и полезного и про египетского Озириса, благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике.
И вот как раз в то время, когда Михаил Александрович рассказывал поэту о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался первый человек.
Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в первой из них сказано, что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй – что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было.
Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится.
Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой – золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом – иностранец.
Пройдя мимо скамьи, на которой помещались редактор и поэт, иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, в двух шагах от приятелей.
«Немец», – подумал Берлиоз.
«Англичанин, – подумал Бездомный, – ишь, и не жарко ему в перчатках».
А иностранец окинул взглядом высокие дома, квадратом окаймлявшие пруд, причем заметно стало, что видит это место он впервые и что оно его заинтересовало.
Он остановил свой взор на верхних этажах, ослепительно отражающих в стеклах изломанное и навсегда уходящее от Михаила Александровича солнце, затем перевел его вниз, где стекла начали предвечерне темнеть, чему-то снисходительно усмехнулся, прищурился, руки положил на набалдашник, а подбородок на руки.
– Ты, Иван, – говорил Берлиоз, – очень хорошо и сатирически изобразил, например, рождение Иисуса, сына божия, но соль-то в том, что еще до Иисуса родился еще ряд сынов божиих, как, скажем, фригийский Аттис, коротко же говоря, ни один из них не рождался и никого не было, в том числе и Иисуса, и необходимо, чтобы ты, вместо рождения и, скажем, прихода волхвов, описал нелепые слухи об этом рождении... А то выходит по твоему рассказу, что он действительно родился!..
Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, – поэт узнавал все больше и больше интересного и полезного и про египетского Озириса, благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике.
И вот как раз в то время, когда Михаил Александрович рассказывал поэту о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался первый человек.
Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в первой из них сказано, что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй – что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было.
Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится.
Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой – золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом – иностранец.
Тут Бездомный сделал попытку прекратить замучившую его икоту, задержав дыхание, отчего икнул мучительнее и громче, и в этот же момент Берлиоз прервал свою речь, потому что иностранец вдруг поднялся и направился к писателям.
Те поглядели на него удивленно.
– Извините меня, пожалуйста, – заговорил подошедший с иностранным акцентом, но не коверкая слов, – что я, не будучи знаком, позволяю себе... но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что...
Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как приподняться и раскланяться.
«Нет, скорее француз...» – подумал Берлиоз.
«Поляк?..» – подумал Бездомный.
Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых же слов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее понравился, то есть не то чтобы понравился, а... как бы выразиться... заинтересовал, что ли.
– Разрешите мне присесть? – вежливо попросил иностранец, и приятели как-то невольно раздвинулись; иностранец ловко уселся между ними и тотчас вступил в разговор.
– Если я не ослышался, вы изволили говорить, что Иисуса не было на свете? – спросил иностранец, обращая к Берлиозу свой левый зеленый глаз.
– Нет, вы не ослышались, – учтиво ответил Берлиоз, – именно это я и говорил.
«А какого черта ему надо?» – подумал Бездомный и нахмурился.
– А вы соглашались с вашим собеседником? – осведомился неизвестный, повернувшись вправо к Бездомному.
– На все сто! – подтвердил тот, любя выражаться вычурно и фигурально.
– Изумительно! – воскликнул непрошеный собеседник и, почему-то воровски оглянувшись и приглушив свой низкий голос, сказал: – Простите мою навязчивость, но я так понял, что вы, помимо всего прочего, еще и не верите в бога? – он сделал испуганные глаза и прибавил: – Клянусь, я никому не скажу.
– Да, мы не верим в бога, – чуть улыбнувшись испугу интуриста, ответил Берлиоз. – Но об этом можно говорить совершенно свободно.
Иностранец откинулся на спинку скамейки и спросил, даже привизгнув от любопытства:
– Вы – атеисты?!
– Да, мы – атеисты, – улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный подумал, рассердившись: «Вот прицепился, заграничный гусь!»
– Ох, какая прелесть! – вскричал удивительный иностранец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого литератора.
– В нашей стране атеизм никого не удивляет, – дипломатически вежливо сказал Берлиоз, – большинство нашего населения сознательно и давно перестало верить сказкам о боге.
Тут иностранец отколол такую штуку: встал и пожал изумленному редактору руку, произнеся при этом слова:
– Позвольте вас поблагодарить от всей души!
– За что это вы его благодарите? – заморгав, осведомился Бездомный.
– За очень важное сведение, которое мне, как путешественнику, чрезвычайно интересно, – многозначительно подняв палец, пояснил заграничный чудак.
Важное сведение, по-видимому, действительно произвело на путешественника сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, как бы опасаясь в каждом окне увидеть по атеисту.
«Нет, он не англичанин...» – подумал Берлиоз, а Бездомный подумал: «Где это он так наловчился говорить по-русски, вот что интересно!» – и опять нахмурился.
– Но, позвольте вас спросить, – после тревожного раздумья спросил заграничный гость, – как же быть с доказательствами бытия божия, коих, как известно, существует ровно пять?
– Увы! – с сожалением ответил Берлиоз, – ни одно из этих доказательств ничего не стоит, и человечество давно сдало их в архив. Ведь согласитесь, что в области разума никакого доказательства существования бога быть не может.
– Браво! – вскричал иностранец, – браво! Вы полностью повторили мысль беспокойного старика Иммануила по этому поводу. Но вот курьез: он начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собою, соорудил собственное шестое доказательство!
– Доказательство Канта, – тонко улыбнувшись, возразил образованный редактор, – также неубедительно. И недаром Шиллер говорил, что кантовские рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить только рабов, а Штраус просто смеялся над этим доказательством.
Берлиоз говорил, а сам в это время думал: «Но, все-таки, кто же он такой? И почему так хорошо говорит по-русски?»
– Взять бы этого Канта, да за такие доказательства года на три в Соловки! – совершенно неожиданно бухнул Иван Николаевич.
– Иван! – сконфузившись, шепнул Берлиоз.
Но предложение отправить Канта в Соловки не только не поразило иностранца, но даже привело в восторг.
– Именно, именно, – закричал он, и левый зеленый глаз его, обращенный к Берлиозу, засверкал, – ему там самое место! Ведь говорил я ему тогда за завтраком: «Вы, профессор, воля ваша, что-то нескладное придумали! Оно, может, и умно, но больно непонятно. Над вами потешаться будут».
Берлиоз выпучил глаза. «За завтраком... Канту?.. Что это он плетет?» – подумал он.
– Но, – продолжал иноземец, не смущаясь изумлением Берлиоза и обращаясь к поэту, – отправить его в Соловки невозможно по той причине, что он уже с лишком сто лет пребывает в местах значительно более отдаленных, чем Соловки, и извлечь его оттуда никоим образом нельзя, уверяю вас!
– А жаль! – отозвался задира-поэт.
– И мне жаль! – подтвердил неизвестный, сверкая глазом, и продолжал: – Но вот какой вопрос меня беспокоит: ежели бога нет, то, спрашивается, кто же управляет жизнью человеческой и всем вообще распорядком на земле?
– Сам человек и управляет, – поспешил сердито ответить Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос.
– Виноват, – мягко отозвался неизвестный, – для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И, в самом деле, – тут неизвестный повернулся к Берлиозу, – вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас... кхе... кхе... саркома легкого... – тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие, – да, саркома, – жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, – и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас более не интересует. Родные вам начинают лгать, вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и третье – совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи. А бывает и еще хуже: только что человек соберется съездить в Кисловодск, – тут иностранец прищурился на Берлиоза, – пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, потому что неизвестно почему вдруг возьмет – поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете, что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? – и здесь незнакомец рассмеялся странным смешком.
Практические советы по увеличению полового члена в домашних условиях Вы должны понимать, что нижеизложенные методы основываются на долгосрочности. Если же вы желаете достичь успеха скорейшим образом, рекомендую новейшую методику, доступную по ссылке здесь. Перейдя в магазин по нашей ссылке, вы получите скидку. Средства для возбуждения члена, его максимальной эффективности доступны именно там. Я лично приобрел товар и стал обладателем уникального возбужденного члена, который превзошел мой обычный на 4-5 см, за 1 месяц!
Берлиоз с великим вниманием слушал неприятный рассказ про саркому и трамвай, и какие-то тревожные мысли начали мучить его. «Он не иностранец! Он не иностранец! – думал он, – он престранный субъект... Но позвольте, кто же он такой?»
– Вы хотите курить, как я вижу? – неожиданно обратился к Бездомному неизвестный, – вы какие предпочитаете?
– А у вас разные, что ли, есть? – мрачно спросил поэт, у которого папиросы кончились.
– Какие предпочитаете? – повторил неизвестный.
– Ну, «Нашу марку», – злобно ответил Бездомный.
Незнакомец немедленно вытащил из кармана портсигар и предложил его Бездомному:
– «Наша марка».
И редактора и поэта не столько поразило то, что нашлась в портсигаре именно «Наша марка», сколько сам портсигар. Он был громадных размеров, червонного золота, и на крышке его при открывании сверкнул синим и белым огнем бриллиантовый треугольник.
Тут литераторы подумали разно. Берлиоз: «Нет, иностранец!», а Бездомный: «Вот черт его возьми! А?»
Поэт и владелец портсигара закурили, а некурящий Берлиоз отказался.
«Надо будет ему возразить так, – решил Берлиоз, – да, человек смертен, никто против этого и не спорит. А дело в том, что...»
Однако он не успел выговорить этих слов, как заговорил иностранец:
– Да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может сказать, что он будет делать в сегодняшний вечер.
Свое тело необходимо любить, да. Но не только. Его следует хвалить! Петь оды и идеализировать! Особенно ту его часть, над которой производятся определенные физические усилия. Во время выполнения упражнений крайне желательно восхищаться своим органом, улыбаться во весь рот и умственно дорисовывать все необходимые к наращиванию сантиметры. И не забывайте: переусердствовать нельзя. Не бросайтесь осуществлять все описанные техники в один день. С полмесяца - месяц занимайтесь одной, затем, при необходимости, смените на другую. Если будет оказана слишком большая нагрузка, половой гигант потеряет свою чувствительность, и тогда придется постигать все остальные статьи данного раздела. Удачи Вам!
«Какая-то нелепая постановка вопроса...» – помыслил Берлиоз и возразил:
– Ну, здесь уж есть преувеличение. Сегодняшний вечер мне известен более или менее точно. Само собой разумеется, что, если на Бронной мне свалится на голову кирпич...
– Кирпич ни с того ни с сего, – внушительно перебил неизвестный, – никому и никогда на голову не свалится. В частности же, уверяю вас, вам он ни в коем случае не угрожает. Вы умрете другой смертью.
– Может быть, вы знаете, какой именно? – с совершенно естественной иронией осведомился Берлиоз, вовлекаясь в какой-то действительно нелепый разговор, – и скажете мне?
– Охотно, – отозвался незнакомец. Он смерил Берлиоза взглядом, как будто собирался сшить ему костюм, сквозь зубы пробормотал что-то вроде: «Раз, два... Меркурий во втором доме... луна ушла... шесть – несчастье... вечер – семь...» – и громко и радостно объявил: – Вам отрежут голову!
Бездомный дико и злобно вытаращил глаза на развязного неизвестного, а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись:
– А кто именно? Враги? Интервенты?
– Нет, – ответил собеседник, – русская женщина, комсомолка.
– Прошу и меня извинить, – ответил иностранец, – но это так. Да, мне хотелось бы спросить вас, что вы будете делать сегодня вечером, если это не секрет?
– Секрета нет. Сейчас я зайду к себе на Садовую, а потом в десять часов вечера в МАССОЛИТе состоится заседание, и я буду на нем председательствовать.
– Нет, этого быть никак не может, – твердо возразил иностранец.
– Это почему?
– Потому, – ответил иностранец и прищуренными глазами поглядел в небо, где, предчувствуя вечернюю прохладу, бесшумно чертили черные птицы, – что Аннушка уже купила подсолнечное масло, и не только купила, но даже разлила. Так что заседание не состоится.
Тут, как вполне понятно, под липами наступило молчание.
– Простите, – после паузы заговорил Берлиоз, поглядывая на мелющего чепуху иностранца, – при чем здесь подсолнечное масло... и какая Аннушка?
– Подсолнечное масло здесь вот при чем, – вдруг заговорил Бездомный, очевидно, решив объявить незванному собеседнику войну, – вам не приходилось, гражданин, бывать когда-нибудь в лечебнице для душевнобольных?
– Иван!.. – тихо воскликнул Михаил Александрович.
Но иностранец ничуть не обиделся и превесело рассмеялся.
– Бывал, бывал и не раз! – вскричал он, смеясь, но не сводя несмеющегося глаза с поэта, – где я только не бывал! Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван Николаевич!
– Помилуйте, Иван Николаевич, кто же вас не знает? – здесь иностранец вытащил из кармана вчерашний номер «Литературной газеты», и Иван Николаевич увидел на первой же странице свое изображение, а под ним свои собственные стихи. Но вчера еще радовавшее доказательство славы и популярности на этот раз ничуть не обрадовало поэта.
– Я извиняюсь, – сказал он, и лицо его потемнело, – вы не можете подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать.
– О, с удовольствием! – воскликнул неизвестный, – здесь так хорошо под липами, а я, кстати, никуда и не спешу.
– Вот что, Миша, – зашептал поэт, оттащив Берлиоза в сторону, – он никакой не интурист, а шпион. Это русский эмигрант, перебравшийся к нам. Спрашивай у него документы, а то уйдет...
– Ты думаешь? – встревоженно шепнул Берлиоз, а сам подумал: «А ведь он прав!»
– Уж ты мне верь, – засипел ему в ухо поэт, – он дурачком прикидывается, чтобы выспросить кое-что. Ты слышишь, как он по-русски говорит, – поэт говорил и косился, следя, чтобы неизвестный не удрал, – идем, задержим его, а то уйдет...
И поэт за руку потянул Берлиоза к скамейке.
Незнакомец не сидел, а стоял возле нее, держа в руках какую-то книжечку в темно-сером переплете, плотный конверт хорошей бумаги и визитную карточку.
– Извините меня, что я в пылу нашего спора забыл представить себя вам. Вот моя карточка, паспорт и приглашение приехать в Москву для консультации, – веско проговорил неизвестный, проницательно глядя на обоих литераторов.
Те сконфузились. «Черт, все слышал,» – подумал Берлиоз и вежливым жестом показал, что в предъявлении документов нет надобности. Пока иностранец совал их редактору, поэт успел разглядеть на карточке напечатанное иностранными буквами слово «профессор» и начальную букву фамилии – двойное «В».
– Очень приятно, – тем временем смущенно бормотал редактор, и иностранец спрятал документы в карман.
Отношения таким образом были восстановлены, и все трое снова сели на скамью.
– Вы в качестве консультанта приглашены к нам, профессор? – спросил Берлиоз.
– Да, консультантом.
– Вы – немец? – осведомился Бездомный.
– Я-то?.. – Переспросил профессор и вдруг задумался. – Да, пожалуй, немец... – сказал он.
– Вы по-русски здорово говорите, – заметил Бездомный.
– О, я вообще полиглот и знаю очень большое количество языков, – ответил профессор.
Вумбилдинг — комплекс упражнений со специальным оборудованием и без него, который тренирует вагинальные мышцы, придает им тонус, силу и выносливость. В последствии, это позволяет женщине контролировать все свои движения этими мышцами, способствует легким родам и отсутствию последствий после них.
– А у вас какая специальность? – осведомился Берлиоз.
– Я – специалист по черной магии.
«На тебе!» – стукнуло в голове у Михаила Александровича.
– И... и вас по этой специальности пригласили к нам? – заикнувшись спросил он.
– Да, по этой пригласили, – подтвердил профессор и пояснил: – Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века, так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист.
– А-а! Вы историк? – с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз.
– Я – историк, – подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к городу: – Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!
И опять крайне удивились и редактор и поэт, а профессор поманил обоих к себе и, когда они наклонились к нему, прошептал:
– Имейте в виду, что Иисус существовал.
– Видите ли, профессор, – принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, – мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения.
– А не надо никаких точек зрения! – ответил странный профессор, – просто он существовал, и больше ничего.
– Но требуется же какое-нибудь доказательство... – начал Берлиоз.
– И доказательств никаких не требуется, – ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал: – Все просто: в белом плаще...
В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца ирода великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат.
Более всего на свете прокуратор ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать прокуратора с рассвета. Прокуратору казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя. От флигелей в тылу дворца, где расположилась пришедшая с прокуратором в Ершалаим первая когорта двенадцатого молниеносного легиона, заносило дымком в колоннаду через верхнюю площадку сада, и к горьковатому дыму, свидетельствовавшему о том, что кашевары в кентуриях начали готовить обед, примешивался все тот же жирный розовый дух. О боги, боги, за что вы наказываете меня?
«Да, нет сомнений! Это она, опять она, непобедимая, ужасная болезнь гемикрания, при которой болит полголовы. От нее нет средств, нет никакого спасения. Попробую не двигать головой».
На мозаичном полу у фонтана уже было приготовлено кресло, и прокуратор, не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в сторону.
Секретарь почтительно вложил в эту руку кусок пергамента. Не удержавшись от болезненной гримасы, прокуратор искоса, бегло проглядел написанное, вернул пергамент секретарю и с трудом проговорил:
– Подследственный из Галилеи? К тетрарху дело посылали?
– Да, прокуратор, – ответил секретарь.
– Что же он?
– Он отказался дать заключение по делу и смертный приговор Синедриона направил на ваше утверждение, – объяснил секретарь.
Прокуратор дернул щекой и сказал тихо:
– Приведите обвиняемого.
И сейчас же с площадки сада под колонны на балкон двое легионеров ввели и поставили перед креслом прокуратора человека лет двадцати семи. Этот человек был одет в старенький и разорванный голубой хитон. Голова его была прикрыта белой повязкой с ремешком вокруг лба, а руки связаны за спиной. Под левым глазом у человека был большой синяк, в углу рта – ссадина с запекшейся кровью. Приведенный с тревожным любопытством глядел на прокуратора.
– Так это ты подговаривал народ разрушить Ершалаимский храм?
Прокуратор при этом сидел как каменный, и только губы его шевелились чуть-чуть при произнесении слов. Прокуратор был как каменный, потому что боялся качнуть пылающей адской болью головой.
Человек со связанными руками несколько подался вперед и начал говорить:
– Добрый человек! Поверь мне...
Но прокуратор, по-прежнему не шевелясь и ничуть не повышая голоса, тут же перебил его:
– Это меня ты называешь добрым человеком? Ты ошибаешься. В Ершалаиме все шепчут про меня, что я свирепое чудовище, и это совершенно верно, – и так же монотонно прибавил: – Кентуриона Крысобоя ко мне.
Всем показалось, что на балконе потемнело, когда кентурион, командующий особой кентурией, Марк, прозванный Крысобоем, предстал перед прокуратором.
Крысобой был на голову выше самого высокого из солдат легиона и настолько широк в плечах, что совершенно заслонил еще невысокое солнце.
– А у вас какая специальность? – осведомился Берлиоз.
– Я – специалист по черной магии.
«На тебе!» – стукнуло в голове у Михаила Александровича.
– И... и вас по этой специальности пригласили к нам? – заикнувшись спросил он.
– Да, по этой пригласили, – подтвердил профессор и пояснил: – Тут в государственной библиотеке обнаружены подлинные рукописи чернокнижника Герберта Аврилакского, десятого века, так вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист.
– А-а! Вы историк? – с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз.
– Я – историк, – подтвердил ученый и добавил ни к селу ни к городу: – Сегодня вечером на Патриарших прудах будет интересная история!
И опять крайне удивились и редактор и поэт, а профессор поманил обоих к себе и, когда они наклонились к нему, прошептал:
– Имейте в виду, что Иисус существовал.
– Видите ли, профессор, – принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, – мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения.
– А не надо никаких точек зрения! – ответил странный профессор, – просто он существовал, и больше ничего.
– Но требуется же какое-нибудь доказательство... – начал Берлиоз.
– И доказательств никаких не требуется, – ответил профессор и заговорил негромко, причем его акцент почему-то пропал: – Все просто: в белом плаще...
– Преступник называет меня «добрый человек». Выведите его отсюда на минуту, объясните ему, как надо разговаривать со мной. Но не калечить.
И все, кроме неподвижного прокуратора, проводили взглядом Марка Крысобоя, который махнул рукою арестованному, показывая, что тот должен следовать за ним.
Крысобоя вообще все провожали взглядами, где бы он ни появлялся, из-за его роста, а те, кто видел его впервые, из-за того еще, что лицо кентуриона было изуродовано: нос его некогда был разбит ударом германской палицы.
Простучали тяжелые сапоги Марка по мозаике, связанный пошел за ним бесшумно, полное молчание настало в колоннаде, и слышно было, как ворковали голуби на площадке сада у балкона, да еще вода пела замысловатую приятную песню в фонтане.
Прокуратору захотелось подняться, подставить висок под струю и так замереть. Но он знал, что и это ему не поможет.
Выведя арестованного из-под колонн в сад. Крысобой вынул из рук у легионера, стоявшего у подножия бронзовой статуи, бич и, несильно размахнувшись, ударил арестованного по плечам. Движение кентуриона было небрежно и легко, но связанный мгновенно рухнул наземь, как будто ему подрубили ноги, захлебнулся воздухом, краска сбежала с его лица и глаза обессмыслились. Марк одною левою рукой, легко, как пустой мешок, вздернул на воздух упавшего, поставил его на ноги и заговорил гнусаво, плохо выговаривая арамейские слова:
– Римского прокуратора называть – игемон. Других слов не говорить. Смирно стоять. Ты понял меня или ударить тебя?
>>150206012 Не позорь двач гнида – Сам человек и управляет, – поспешил сердито ответить Бездомный на этот, признаться, не очень ясный вопрос.
– Виноват, – мягко отозвался неизвестный, – для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как же может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в тысячу, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И, в самом деле, – тут неизвестный повернулся к Берлиозу, – вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими и собою, вообще, так сказать, входить во вкус, и вдруг у вас... кхе... кхе... саркома легкого... – тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о саркоме легкого доставила ему удовольствие, – да, саркома, – жмурясь, как кот, повторил он звучное слово, – и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас более не интересует. Родные вам начинают лгать, вы, чуя неладное, бросаетесь к ученым врачам, затем к шарлатанам, а бывает, и к гадалкам. Как первое и второе, так и третье – совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в деревянном ящике, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет более никакого, сжигают его в печи. А бывает и еще хуже: только что человек соберется съездить в Кисловодск, – тут иностранец прищурился на Берлиоза, – пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, потому что неизвестно почему вдруг возьмет – поскользнется и попадет под трамвай! Неужели вы скажете, что это он сам собою управил так? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? – и здесь незнакомец рассмеялся странным смешком.
– Я точно не знаю, – живо ответил арестованный, – я не помню моих родителей. Мне говорили, что мой отец был сириец...
– Где ты живешь постоянно?
– У меня нет постоянного жилища, – застенчиво ответил арестант, – я путешествую из города в город.
– Это можно выразить короче, одним словом – бродяга, – сказал прокуратор и спросил: – Родные есть?
– Нет никого. Я один в мире.
– Знаешь ли грамоту?
– Да.
– Знаешь ли какой-либо язык, кроме арамейского?
– Знаю. Греческий.
Вспухшее веко приподнялось, подернутый дымкой страдания глаз уставился на арестованного. Другой глаз остался закрытым.
Пилат заговорил по-гречески:
– Так ты собирался разрушить здание храма и призывал к этому народ?
Тут арестант опять оживился, глаза его перестали выражать испуг, и он заговорил по-гречески:
– Я, доб... – тут ужас мелькнул в глазах арестанта оттого, что он едва не оговорился, – я, игемон, никогда в жизни не собирался разрушать здание храма и никого не подговаривал на это бессмысленное действие.
Однажды весною, в час небывало жаркого заката, в Москве, на Патриарших прудах, появились два гражданина. Первый из них, одетый в летнюю серенькую пару, был маленького роста, упитан, лыс, свою приличную шляпу пирожком нес в руке, а на хорошо выбритом лице его помещались сверхъестественных размеров очки в черной роговой оправе. Второй – плечистый, рыжеватый, вихрастый молодой человек в заломленной на затылок клетчатой кепке – был в ковбойке, жеваных белых брюках и в черных тапочках.
Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиоз, председатель правления одной из крупнейших московских литературных ассоциаций, сокращенно именуемой МАССОЛИТ, и редактор толстого художественного журнала, а молодой спутник его – поэт Иван Николаевич Понырев, пишущий под псевдонимом Бездомный.
Попав в тень чуть зеленеющих лип, писатели первым долгом бросились к пестро раскрашенной будочке с надписью «Пиво и воды».
Да, следует отметить первую странность этого страшного майского вечера. Не только у будочки, но и во всей аллее, параллельной Малой Бронной улице, не оказалось ни одного человека. В тот час, когда уж, кажется, и сил не было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в сухом тумане валилось куда-то за Садовое кольцо, – никто не пришел под липы, никто не сел на скамейку, пуста была аллея.
– Дайте нарзану, – попросил Берлиоз.
– Нарзану нету, – ответила женщина в будочке и почему-то обиделась.
Абрикосовая дала обильную желтую пену, и в воздухе запахло парикмахерской. Напившись, литераторы немедленно начали икать, расплатились и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной.
Удивление выразилось на лице секретаря, сгорбившегося над низеньким столом и записывающего показания. Он поднял голову, но тотчас же опять склонил ее к пергаменту.
– Множество разных людей стекается в этот город к празднику. Бывают среди них маги, астрологи, предсказатели и убийцы, – говорил монотонно прокуратор, – а попадаются и лгуны. Ты, например, лгун. Записано ясно: подговаривал разрушить храм. Так свидетельствуют люди.
– Эти добрые люди, – заговорил арестант и, торопливо прибавив: – игемон, – продолжал: – ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной.
Наступило молчание. Теперь уже оба больных глаза тяжело глядели на арестанта.
– Повторяю тебе, но в последний раз: перестань притворяться сумасшедшим, разбойник, – произнес Пилат мягко и монотонно, – за тобою записано немного, но записанного достаточно, чтобы тебя повесить.
– Нет, нет, игемон, – весь напрягаясь в желании убедить, заговорил арестованный, – ходит, ходит один с козлиным пергаментом и непрерывно пишет. Но я однажды заглянул в этот пергамент и ужаснулся. Решительно ничего из того, что там написано, я не говорил. Я его умолял: сожги ты бога ради свой пергамент! Но он вырвал его у меня из рук и убежал.
– Кто такой? – брезгливо спросил Пилат и тронул висок рукой.
– Левий Матвей, – охотно объяснил арестант, – он был сборщиком податей, и я с ним встретился впервые на дороге в Виффагии, там, где углом выходит фиговый сад, и разговорился с ним. Первоначально он отнесся ко мне неприязненно и даже оскорблял меня, то есть думал, что оскорбляет, называя меня собакой, – тут арестант усмехнулся, – я лично не вижу ничего дурного в этом звере, чтобы обижаться на это слово...
Секретарь перестал записывать и исподтишка бросил удивленный взгляд, но не на арестованного, а на прокуратора.
– ...однако, послушав меня, он стал смягчаться, – продолжал Иешуа, – наконец бросил деньги на дорогу и сказал, что пойдет со мной путешествовать...
Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, – поэт узнавал все больше и больше интересного и полезного и про египетского Озириса, благостного бога и сына Неба и Земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного грозного бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике.
И вот как раз в то время, когда Михаил Александрович рассказывал поэту о том, как ацтеки лепили из теста фигурку Вицлипуцли, в аллее показался первый человек.
Впоследствии, когда, откровенно говоря, было уже поздно, разные учреждения представили свои сводки с описанием этого человека. Сличение их не может не вызвать изумления. Так, в первой из них сказано, что человек этот был маленького роста, зубы имел золотые и хромал на правую ногу. Во второй – что человек был росту громадного, коронки имел платиновые, хромал на левую ногу. Третья лаконически сообщает, что особых примет у человека не было.
Приходится признать, что ни одна из этих сводок никуда не годится.
Раньше всего: ни на какую ногу описываемый не хромал, и росту был не маленького и не громадного, а просто высокого. Что касается зубов, то с левой стороны у него были платиновые коронки, а с правой – золотые. Он был в дорогом сером костюме, в заграничных, в цвет костюма, туфлях. Серый берет он лихо заломил на ухо, под мышкой нес трость с черным набалдашником в виде головы пуделя. По виду – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом – иностранец. Ответы: >>150205880
Пилат усмехнулся одною щекой, оскалив желтые зубы, и промолвил, повернувшись всем туловищем к секретарю:
– О, город Ершалаим! Чего только не услышишь в нем. Сборщик податей, вы слышите, бросил деньги на дорогу!
Не зная, как ответить на это, секретарь счел нужным повторить улыбку Пилата.
– А он сказал, что деньги ему отныне стали ненавистны, – объяснил Иешуа странные действия Левия Матвея и добавил: – И с тех пор он стал моим спутником.
Все еще скалясь, прокуратор поглядел на арестованного, затем на солнце, неуклонно подымающееся вверх над конными статуями гипподрома, лежащего далеко внизу направо, и вдруг в какой-то тошной муке подумал о том, что проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова: «Повесить его». Изгнать и конвой, уйти из колоннады внутрь дворца, велеть затемнить комнату, повалиться на ложе, потребовать холодной воды, жалобным голосом позвать собаку Банга, пожаловаться ей на гемикранию. И мысль об яде вдруг соблазнительно мелькнула в больной голове прокуратора.
Он смотрел мутными глазами на арестованного и некоторое время молчал, мучительно вспоминая, зачем на утреннем безжалостном Ершалаимском солнцепеке стоит перед ним арестант с обезображенным побоями лицом, и какие еще никому не нужные вопросы ему придется задавать.
– Да, Левий Матвей, – донесся до него высокий, мучающий его голос.
– А вот что ты все-таки говорил про храм толпе на базаре?
Голос отвечавшего, казалось, колол Пилату в висок, был невыразимо мучителен, и этот голос говорил:
– Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины. Сказал так, чтобы было понятнее.
– Зачем же ты, бродяга, на базаре смущал народ, рассказывая про истину, о которой ты не имеешь представления? Что такое истина?
И тут прокуратор подумал: «О, боги мои! Я спрашиваю его о чем-то ненужном на суде... Мой ум не служит мне больше...» И опять померещилась ему чаша с темною жидкостью. «Яду мне, яду!»
– Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И сейчас я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Ты не можешь даже и думать о чем-нибудь и мечтаешь только о том, чтобы пришла твоя собака, единственное, по-видимому, существо, к которому ты привязан. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет.
Секретарь вытаращил глаза на арестанта и не дописал слова.
Пилат поднял мученические глаза на арестанта и увидел, что солнце уже довольно высоко стоит над гипподромом, что луч пробрался в колоннаду и подползает к стоптанным сандалиям Иешуа, что тот сторонится от солнца.
Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас. Но он тотчас же подавил его своею волею и вновь опустился в кресло.
Арестант же тем временем продолжал свою речь, но секретарь ничего более не записывал, а только, вытянув шею, как гусь, старался не проронить ни одного слова.
Міркуючи про хрестоматійні сюжети російської літератури в «порівняльному контексті колоніяльної політики XIX століття», Алєксандр Еткінд апелює до досвіду імперської історії Росії й каже: «Поступаючися лише Британській імперії, російські володіння тягнулися від Фінляндії та Польщі до Аляски та Маньчжурії, перекриваючи пізніші межі СРСР. Війни, які вела Росія від 1815-го до 1917 року, майже всі були колоніяльними війнами, тобто конфліктами через території, що лежать поза національними межами країн-учасниць». [2] Проте Еткінд помічає, що «головні шляхи російської колонізації були направлені не назовні, але всередину метрополії: не до Туреччини, не в Польщу і навіть не до Сибіру, але в тульські, поморські, оренбурзькі села. Тут держава роздавала латифундії і пригнічувала повстання. Тут відкривали общину і записували фольклор. Тут вивчали старовинні звичаї і дивні релігії. Звідси в столичні колекції привозили виродків і раритети». [3] Висновок дослідника, який він формулює услід за Чаадаєвим, – освоєння внутрішніх областей Росії аналогічне освоєнню заморських колоній, отже мова може йти про форму «внутрішньої колонізації». [4]
– Ну вот, все и кончилось, – говорил арестованный, благожелательно поглядывая на Пилата, – и я чрезвычайно этому рад. Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе. Гроза начнется, – арестант повернулся, прищурился на солнце, – позже, к вечеру. Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека.
Секретарь смертельно побледнел и уронил свиток на пол.
– Беда в том, – продолжал никем не останавливаемый связанный, – что ты слишком замкнут и окончательно потерял веру в людей. Ведь нельзя же, согласись, поместить всю свою привязанность в собаку. Твоя жизнь скудна, игемон, – и тут говорящий позволил себе улыбнуться.
Секретарь думал теперь только об одном, верить ли ему ушам своим или не верить. Приходилось верить. Тогда он постарался представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной дерзости арестованного. И этого секретарь представить себе не мог, хотя и хорошо знал прокуратора.
Втім, попри рясну арґументацію теза про «внутрішню колонізацію», так само як і теза про орієнталізм у стосунках до власного «іншого», себто свого не свого народу, ставлять більше запитань, аніж дають відповідей. Це продемонструвала зокрема й конференція «Внутрішня колонізація Росії», проведена з ініціятиви Алєксандра Еткінда 23–25 березня 2010 року в Пасау (Німеччина). Більшість доповідачів наголошувала, що попри очевидну тотожність внутрішньої колонізації та модернізації не зовсім зрозумілими залишаються відношення зовнішньої, внутрішньої колонізації і самоколонізації. Дирк Уфельман наголосив, що «зовнішня орієнталізація може привести як до самоорієнталізації, так і до самоколонізації». Еткінд спробував увести в поняття внутрішньої колонізації момент гібридизації (за Гомі Бгабгою), а Стефан Родевальд, критикуючи бінарність запропонованого протиставлення зовнішнього та внутрішнього векторів колонізації, запропонував термінологічні модифікації, зокрема щодо дискурсивних стратегій до 1860-х років він пропонує говорити про «уявну зовнішню колонізацію внутрішнього», а в пізніших дискурсах, особливо в тих, «які стосуються південно- і західноросійських земель», – про «уявну внутрішню колонізацію зовнішнього». [5]
Справді, було би величезним спрощенням іґнорувати, наприклад, відмінність національної самосвідомости в Україні (та пов’язані з цим особливості антиколоніяльних рухів) на початку XIX століття, коли, зважаючи на подвійну (імперську) ідентичність української еліти [6]. ще можна говорити про певну уявну колонізацію України-Малоросії як свого «внутрішнього», і під його кінець, коли, безперечно, йтися може тільки про уявну внутрішню колонізацію «зовнішнього».
Андреас Капелєр у статті «Мазепинці, малороси, хохли: українці в етнічній ієрархії Російської імперії» зауважує, що від кінця XVIII століття, коли розпочалася кооптація козацької еліти в імперське дворянство, можна говорити, що центр більше не розглядав малоросів як «незалежну етнічну групу». «Від часу, коли дворянство Малоросії зрівнювалося в статусі з російським дворянством і дедалі більше сприймалося як російське, всі українці колишньої Гетьманщини вважалися реґіональним варіянтом росіян і цілком випадали з етнічної ієрархії». Мало того, відбулася внутрішня колонізація етнічних українців: більшість їх було ототожнено з селянством, нецивілізованою масою народу, хохлами. Однак зростання націоналізму та формування модерної української нації наприкінці XIX століття змінюють характер колонізації із внутрішнього на зовнішній. Російський уряд змінює тактику кооперації з неросійською елітою: після польського повстання під підозру потрапляє не тільки українська мова, але і представники культурної та політичної української еліти, що сприяє зростанню в середовищі навіть усеросійськи чи проросійськи налаштованої української інтеліґенції (приклад – Драгоманов і Грушевський) антиімперських настроїв, федералізму та націоналізму. Зрештою усе двадцяте століття пронизане антиколоніяльними рухами – визвольними змаганнями українців за незалежність, з одного боку, і різними стратегіями зовнішньої колонізації, до яких вдавалися уряди російської, потім радянської імперій, з другого боку.
Не зовсім зрозумілим загалом є той підкреслений бінаризм, яким послуговується Еткінд, послідовно протиставляючи европейський і російський імперський досвід. Незрозуміло, чому дослідник так настійливо прагне зняти питання про зовнішню колонізацію. Щоб досягти цього, Еткінд удається до риторичного прийому конструювання уявної відмінности. І то намагається сформулювати цю відмінність у якомога несподіванішій, парадоксальній формі, здобуваючи дискурсивну владу над реаліями історичного, культурного, соціяльного життя і в такий спосіб – через владу – здійснює повторну колонізацію описуваного об’єкта. При цьому уявна відмінність, чи «культурна відмінність» (а вона, наголошує Еткінд, і є механізмом колоніяльної політики) має подвійний сенс: з одного боку, вона абсолютизує чужорідність европейського імперського досвіду зовнішньої колонізації, а з другого – мінімалізує роль російської зовнішньої колонізації. На відміну від европейських імперій, які завойовані території експлуатували, Російська імперія, каже він, навпаки, «надавала своїм колоніям економічні та політичні пільги, створюючи для них можливості самоуправління й самозабезпечення». «Неколоніяльним чи принаймні не зовсім колоніяльним» бачиться йому характер кампаній на підкорення Кавказу – реґіону, «який після приєднання Грузії опинився всередині імперської території» («Фуко і теза внутрішньої колонізації»). Вочевидь «не зовсім колоніяльним» мислиться і досвід колонізації Малоросії, складником якого була ліквідація автономії Гетьманщини. Замовчуються і різні стратегії перетворення зовнішньої колонізації на внутрішню, наприклад, за рахунок надання дворянських прав малоросійській козацькій старшині тощо.
Дослідник не забуває вказати, що значення імперського загарбання полягає саме у формуванні «щораз нових відмінностей між підданими», а сутність імперської влади – у витворенні «різних стратегій для маніпулювання цими відмінностями». Власне, певне маніпулювання фактами бачимо й у самого Еткінда. Запитуючи: «коли почалася російська колонізація», він тут-таки пропонує дилему, на основі якої треба вибрати відповідь: «при окупації етнічно чужої Казані чи етнічно близького Новгорода?». Насправді історична реальність дослідника не цікавить, ідеться про дискурс, накидуваний читачеві. «Де були російські колонії – в чудських землях, на Уралі та в Сибіру, де йшов класичний процес змішування міґрантів і тубільців, чи в Малоросії, де все було навпаки і населення, етнічно схоже з метрополією, формувало культурно-політичні відмінності, які виявляться вирішальними?» – допитується автор. Зрештою він подає колонізацію українців як приклад некласичної колонізації, коли етнічно однорідне населення (нібито за власним бажанням) вливається в імперію, формуючи культурно-політичні відмінності «іншого-але-свого». Отже, згадуючи про «культурні-політичні відмінності, які виявляються вирішальними», він віддає данину політичній коректності, проте насправді відповідь на питання про те, де ж усе-таки були ці російські колонії, він не дає. Не бачить він особливої проблеми й у зовнішній колонізації Малоросії, бо її населення, мовляв, «етнічно схоже з метрополією».
Далі риторичні операції, до котрих вдається дослідник, вибудовуючи свої «культурні дистанції» і послідовно продукуючи відмінності, які насправді виявляються правилами тотожности і (прихованої) влади, наростають. Етнічні та расові відмінності в російській імперії, мовляв, не є істотними, тому географічна й економічна неперервність імперії «переважала всякі інші відмінності – етнічні, лінґвістичні, релігійні, перемішуючи їх у спільному імперському котлі» («Російська література, XIX століття: Роман внутрішньої колонізації»). А тим часом у цьому «котлі» зовсім не перемішуються і не зникають ані культурно-політичний спротив російській колонізації, ані боротьба за право існування українськомовної літератури, театру, науки, боротьба, яка тягнеться через ціле дев’ятнадцяте століття і триває навіть у двадцятому.
Мифы Древней Греции Давным-давно - так давно, что даже время тогда текло в обратном направлении, на Балканском полуострове жили древние эллины, которые оставили народам всего мира богатейшее наследство. Это не только величественные здания, прекрасная античная настенная живопись и мраморные статуи, но и великие произведения литературы, а также, дошедшие до наших дней, древние предания - мифы Древней Греции, в которых отражено представление древних греков об устройстве мира и, в целом, обо всех процессах, происходящих в природе и в обществе. Одним словом, - их миропонимание и мировоззрение.
Гомер - Илиада
Греческая мифология складывалась в течение нескольких веков, передаваясь из уст в уста, из поколение в поколение. К нам мифы дошли уже в поэзии Гесиода и Гомера, а также в произведениях греческих драматургов Эсхила, Софокла, Еврипида и других. Вот почему их приходилось собирать из самых разных источников.
Мифографы появились в Греции около 4-го века до н.э. К ним относятся софист Гиппий, а также Геродот Гераклейский, Гераклит Понтийский и многие другие. Например, Дионисий Самойский составил генеалогические таблицы и изучал трагические мифы.
В героический период происходит централизация мифологических образов вокруг мифов, связанных с легендарной горой Олимп.
По мифам Древней Греции можно воссоздать картину мира в представлении её древних жителей. Так, согласно греческой мифологии, мир населяли чудовища и великаны: гиганты, одноглазые циклопы (киклопы) и могучие Титаны - грозные дети Земли (Геи) и Неба (Урана). В этих образах греки олицетворяли стихийные силы природы, которые были покорены Зевсом (Диасом) - Громовержцем и Тучегонителем, установившим порядок в мире и ставшим владыкой Вселенной.
Вначале существовал лишь вечный, безграничный, тёмный Хаос, в котором заключался источник жизни мира: всё возникло из Хаоса - и весь мир, и бессмертные боги, и богиня Земля - Гея, дающая жизнь всему, что живёт и растёт на ней; и могучая сила, оживляющая всё, Любовь - Эрос.
Глубоко же под Землёй родился мрачный Тартар - ужасная бездна, полная вечной тьмы.
Создавая мир, Хаос породил Вечный Мрак - Эреб и тёмную Ночь - Никту. А от Ночи и Мрака произошли вечный Свет - Эфир и радостный светлый День - Гемера (Имера). Свет разлился по всему миру, и стали сменять друг друга ночь и день.
Могучая, благодатная Гея породила беспредельное голубое Небо - Урана, который раскинулся над Землёй, воцарившись во всём мире. Гордо поднялись к нему высокие Горы, рождённые Землёй, и широко разлилось вечно шумящее Море.
Мифы Древней Греции. Золотое руноМифы Древней Греции. ПрометейМифы Древней Греции. Тесей и Минотавр
После того, как от Матери-Земли произошли Небо, Горы и Море, Уран взял себе в жёны благодатную Гею, от которой у него родилось шестеро сыновей - могучих, грозных титанов - и шестеро дочерей. Сын Урана и Геи - титан Океан, обтекающий, подобно безбрежной реке, всю землю, и богиня Фетида породили на свет все реки, которые катили свои волны к морю, а также морских богинь - океанид. Титан Гипперион и Тейя дали миру Солнце - Гелиоса, Луну - Селену и румяную Зарю - розоперстую Эос.[1] От Астрея и Эос произошли все звёзды, которые горят на ночном небе, и все ветра: северный ветер - Борей (Βορριάς), восточный - Эвр (Εύρος), южный Нот (Νοτιάς) и западный, ласковый ветер Зефир (Ζέφυρος), несущий обильные дождём тучи.
Кроме титанов, могучая Земля родила трёх великанов - циклопов с одним глазом во лбу - и трёх пятидесятиголовых сторуких великанов - Гекатонхейров, против которых ничто не могло устоять, потому что их стихийная сила не знала предела.
Возненавидел Уран своих детей-великанов и заключил их в недра Земли, не позволяя им выходить на свет. Мать-Земля страдала от того, что её давило страшное бремя, заключённое в глубине её недр. Тогда она вызвала своих детей, титанов, чтобы уговорить их восстать против Урана. Однако титаны боялись поднять руку на отца. Только младший из них, коварный Кронос[2], хитростью низверг Урана, отняв у него власть.
В наказание Кроносу богиня Ночь родила Таната - смерть, Эриду - раздор, Апату - обман, Кер - уничтожение, Гипноса - сон с кошмарными видениями, Немезиду - отмщение за преступления - и многих других богов, внёсших в мир Кроноса, воцарившегося на троне своего отца, ужас, раздоры, обман, борьбу и несчастье.
У самого же Кроноса не было уверенности в прочности и долговечности своей власти: он боялся, что его дети восстанут против него и его постигнет участь его собственного отца Урана. В связи с этим, Кронос повелел своей жене Рее приносить ему рождавшихся детей, пятерых из которых он безжалостно проглотил: Гестию[3], Деметру[4], Геру, Аида и Посейдона[5].
Зевс (Диас) - властитель неба, отец богов и людей. Гера (Ира) - супруга Зевса, покровительница семьи. Посейдон - владыка морей. Гестия (Эстия) - защитница семейного очага. Деметра (Димитра) - богиня земледелия. Аполлон - бог света и музыки. Афина - богиня мудрости. Гермес (Эрмис) - бог торговли и вестник богов. Гефест (Ифестос) - бог огня. Афродита - богиня красоты. Арес (Арис) - бог войны. Артемида - богиня охоты. Люди на земле обращались к богам - к каждому по его «специальности», воздвигали им храмы и, чтобы умилостивить их, приносили дары в качестве жертвоприношений.
Согласно греческой мифологии, кроме детей Хаоса, Титанов и Олимпийских богов, землю населяли и много других божеств, олицетворяющих силы природы.
ПериклV в. до н. э. в древнегреческой истории обычно называют «золотым веком», а также «веком Перикла». Греция представляла тогда конгломерат городов-государств (полисов), которые то дружили друг с другом, то враждовали. Крупнейший государственный муж Эллады — Перикл много сделал для процветания своей родины Афин. Глава афинской республики родился в 495 г. до н. э. (дата условная, не совсем точная). Перикл происходил из аристократического рода по материнской линии — Алкмеонидов. Но, разделяя убеждения демократов, он сумел ослабить власть аристократии в государстве, которая была уже значительно подорвана в предшествующие годы. По его инициативе присяжные и члены Совета получали ежедневную плату за свою службу, а рядовые граждане Афин — деньги на театральные представления. Таким образом, все, независимо от материального состояния, могли участвовать в общественной жизни и управлении государством, что и является идеалом для подлинной демократии, идеалом, который был осуществлен на практике, пожалуй, только в те древние времена. Перикл считал также, что все граждане имеют право на развлечения, и экономически подтверждал это право.
При Перикле Афины, сыгравшие одну из ведущих ролей в победе над Персией, заняли главенствующее положение в Центральной Греции. Постройка Длинных стен сделала город неприступной крепостью, объединяющей сами Афины и порт Пирей. Перикл отстраивает Акрополь, объединяет под властью Афин Эгину, Беотию, Фокиду, Локриду, заключает мирный договор с Персией, а чуть позже, на 30-летний срок, со Спартой. Он посылает афинских граждан осваивать далекие колонии во Фракии, на островах, вдоль побережья Черного моря. Его политическая и хозяйственная деятельность огромна, он неутомим в своих начинаниях. Но вскоре началась Пелопоннесская война, длившаяся с некоторыми перерывами почти 30 лет. Основной ее причиной стал конфликт между Афинами и Коринфом — давними торговыми конкурентами. В поисках новых рынков афиняне проникли в западные торговые районы, вытесняя оттуда коринфян. Последние настояли на вмешательстве в вооруженный конфликт Спарты — традиционного военного и политического соперника Афин. Вторжение на территорию Афинского государства мощной спартанской армии, непобедимой до того в открытом бою, заставило все окрестное сельское население укрыться за стенами Афин. Страшная скученность привела к беде: буквально на второй год войны в городе вспыхнула эпидемия сыпного тифа. Умерли и сыновья Перикла от его первой жены. Перикл настоял на том, чтобы народное собрание признало его сына Перикла-младшего, рожденного от Аспасии, полноправным афинянином. И сограждане, чтя заслуги стратега, приняли такое решение. В 429 г. до н. э. болезнь настигла и самого Перикла. После его смерти Афины больше никогда не смогли найти себе руководителя, подобного Периклу. В 404 г. до н. э. Пелопоннесская война закончилась поражением Афин. Их «золотой век», а вместе с ним и «золотой век» всей Эллады быстро катился к закату.
Главная для античности древнегреческая культура формировалась на основе нескольких предшествовавших культур. Критская (минойская) культура (3—2-е тыс. до н. э.) существовала за счет активной морской торговли со всем Средиземноморьем, экспортируя вино, оливковое масло, изделия художественного ремесла, оружие и получая взамен цветное стекло и фаянс из Египта, медь с Кипра, коней с сирийских пастбищ, слоновую кость и драгоценные металлы из Ливии.
Крито-микенская цивилизация — первая в Европе — возникла примерно на рубеже 3-2-го тыс. до н.э. Ее материальная основа включала производящее хозяйство, медно-бронзовую металлургию, городские поселения с оборонительными стенами, дворцы.
Города на Крите и материковой Греции формировались вокруг дворцов. На Крите они были неукрепленными, на материке — крепостями. Размеры этих сооружений грандиозны. Один из дворцов на Крите занимал площадь в 10 тыс. кв. м и имел два или три этажа. Крепость в Микенах отличалась стенами толщиной до 10 м и высотой до 18 м.
Дошедшие до нас памятники — в основном дворцы и захоронения знати, где найдено огромное количество предметов, представляющих блестящие образцы ремесла и искусства. Это сосуды из керамики, камня и металла, бронзовое оружие, изделия ювелиров.
Микенцы и особенно критяне были отличными мореходами и построили флоты, состоявшие из парусно-гребных кораблей, способных совершать дальние морские походы. Критяне изобрели киль и шпангоуты, чем придали большую прочность корпусу судна.
Крит стал первой морской державой на Средиземном море, его общество можно охарактеризовать как восточную деспотию, где земля принадлежала государству. О его патриархальном укладе свидетельствуют групповые гробницы и двухэтажные жилища.
Безусловное господство на море давало критянам возможность не строить оборонительных сооружений. Сохранились дворцы в Кноссе и Фесте, царская вилла, дома вельмож. Дворец в Кноссе напоминает город-лабиринт: там помещаются залы для зрелищ и состязаний, жилые помещения, мастерские и др. Являясь как бы продолжением холма, дворец снаружи — живописное чередование лестниц и террас, каменных и кипарисовых колонн. В залы свет проникает из типичного для Крита открытого центрального двора, а также через специальные отверстия в перекрытиях и потолках: теплый климат позволял обилие проемов. На стенах дворцов - яркие фрески совершенной техники исполнения и гипсовые рельефы, изображающие сцены придворной жизни, животных и растения: кабан, преследующий зайца, кот, подкарауливающий петуха, сцены игры с быком, танцовщицы и юноши с ритуальными сосудами, придворные дамы в пышных юбках, затянутые в корсеты и с обнаженной грудью.
Реализм фресок первого стиля сменяется стилизацией и скованностью второго стиля, фрески которого более похожи на орнамент. Ярко выражена и стилистическая эволюция в керамике: геометрический многоцветный рисунок сменяется на сосудах рисунком натуралистическим, а затем - стилизациями, близкими к орнаменту.
Около 1450 г. до н.э. на Крит вторглись греческие (ахейские) племена, более примитивные и воинственные, которые подпали под влияние критской культуры и сохранили лишь некоторые черты своей родной северной культуры, например, носили усы и бороды. Центром новой цивилизации стал город материковой Греции Микены. Во главе государства стоял царь с довольно обширным окружением и развитой сетью чиновников. Правитель являлся крупнейшим землевладельцем, но также собирал и подати. Наряду с его наместниками в некоторых районах остались и местные цари, при некоторых из них существовали еще советы старейшин. Цари, противостоявшие земледельческим общинам, по-видимому, выделились из воинской верхушки; иногда они были пришельцами.
Расшифрованные хозяйственные документы говорят о наличии большого количества рабов — в некоторых хозяйствах до нескольких сотен, в отличие от домашнего рабства критской культуры и последующей древнегреческой. Говорится также о рабах, являвшихся собственностью бога или богини (очевидно, храма). Рабов держали и ремесленники, которые одновременно могли быть совладельцами общинной земли. Не все ремесленные профессии нам известны, но упоминаются пекари, гончары, плотники, корабелы, кузнецы, ювелиры, оружейники. Идет речь о различных видах одежды, предметах роскоши, инкрустированных столах, колесницах.
В перечне богов встречаются и греческие боги (кроме Аполлона и Ареса) и женские прототипы Посейдона (Посидея) и Зевса (Дивия). В критской мифологии была и богиня ветров. Дионис упоминается не как бог, а обыкновенный человек, вероятно, известный многим своим соотечественникам (родоначальник виноделия?). Центральной фигурой микенской мифологии была богиня-Мать.
Дворцы в Микенах, Тиринфе, Пилосе и другие похожи на критские. Также украшены росписями, однако обнесены мощными стенами (кроме Пилоса). Место центрального открытого Двора занимает большой прямоугольный зал с четырьмя колоннами и очагом в центре (мегарон). Более холодный климат не позволял иметь много окон (в мегароне их вообще не было — свет проникал через двери и отверстие в потолке над очагом). Мастерские были уже выведены за пределы дворца, сооружены скрытые водопроводы.
Сохранились три системы письменности Эгейского мира: иероглифическое письмо (начало 2-го тыс. до н.э.), линейное письмо А (XVII-XIV вв. до н.э.) и линейное письмо Б (XIV-XIII вв. до н.э.). Последнее удалось расшифровать. В нем содержалось 88 знаков — больше, чем в письме звуковом и гораздо меньше, чем в иероглифическом. Оказалось, что это письмо слоговое, но заимствованное у догреческого племени, т. к. мало соответствует звуковому строю греческого языка. Сохранились только хозяйственные записи на глиняных табличках, но, очевидно, существовала уже устойчивая устная традиция фольклора, поскольку именно этому времени соответствует содержание сказаний троянского и фиванского циклов.
Микенский дворец - это дворец Атридов и Агамемнона, который возглавил объединенный поход на Трою, сплотивший племена греков в единый народ. Истинной целью похода был захват плодородных земель.
На широкой круглой площади на подходе ко дворцу были обнаружены шахтные гробницы. Для позднемикенской эпохи (XIV—XII вв. до н. э.) характерны купольные гробницы. В одной из них была обнаружена гробница "Агамемнона", наиболее пышная как по монументальности, так и по обилию золотой утвари и украшений. Наиболее ценными находками в этих гробницах являются золотые посмертные маски владык. Тут важно отметить существование постоянных отношений ахейцев с Египтом.
Передвижение народов на севере Балканского полуострова привело в XII—XI вв. до н.э. к вытеснению ахейцев на острова и в Малую Азию дорийскими племенами, имевшими железное оружие. Войны привели к значительному истреблению ахейского населения, царская власть уже не восстанавливалась - только на Крите ахейская монархия продержалась до IV в. до н.э. Дорийские племена жили по законам военной демократии. Ликвидация дворцов привела к фактическому исчезновению ахейской культуры, лишь некоторые черты которой проявились впоследствии.
Собственно древнегреческая культура качественно определилась лишь к VIII в. до н.э. Можно выделить следующие периоды ее развития:
Куслтори https://arhivach.org/thread/251627/
Сегодня должен будет деанонимизирован и затравлен сосед пухляша.
Пухляш: https://vk.com/vzhadan96
Смотрящий в комнате (засветился на второй пикче): https://vk.com/id293609357
ОП-сосед: Ватулин Владислав Тимурович (удалил страницу вПашке), 3й курс, юридический факультет КубГУ.
Живут сабжы то ли в 810, то ли в 811й комнате.