В выборе между Freigeist и "новым философом"-творящим-оценщиком-законодателем (далее: активистом) не может быть никакого рационального основания. По сути, это вопрос самоидентификации с некими инстинктами или с некими перспективами. Ницше пишет о том, что он обнаружил какой-то рангорднунг перспектив (предисловие ЧСЧ). Допустим. Я тоже его обнаружил. Я не верю, что философ-активист стоит выше; напротив, перейти на уровень философа-активиста — значит сделать шаг вниз по лестнице. И пускай кто-то его делает, борется с христианством и социализмом и т.п., я могу даже это одобрить, но то, что Freigeist ниже в иерархии перспектив, — это ложь.
Удобно, когда у философа много материальных возможностей (Macht), которые он может использовать для познания. Плохо, когда у него совсем нет возможностей и наоборот есть много проблем. Но какие вообще возможности в современном мире познающему (философу, а не ученому) может дать власть? Когда у него есть Anna's Archive, и откуда-то у него есть достаточно leisure (что и делает его философом в первую очередь)? Что ему еще нужно — для познания? Не буду перечислять неудобства, которые приобретет философ, решивший заниматься какой-то "важно"-социальной деятельностью, думаю, они и так очевидны. Даже для того, чтобы заниматься каким-то там "тестированием" перспектив в целях познания, ему нужна в первую очередь не власть (удобный способ самооправдания РАБотобыдла).
А вот если у него начинают смещаться интересы от познания куда-то в сторону "улучшения жизни" или еще чего-то подобного — тогда да. Здесь возвращаю к началу поста.
Еще раз переформулирую: Ницше претендовал на то, что он интеллектуальным путем пришел к отрицанию, превосхождению "страсти к познанию". На мой взгляд, это неправда; он пришел таким же путем, каким бы например человек, которому отрезало трамваем ноги, решил перестать быть футболистом (он может даже написать книгу "почему футболисты должны переставать быть футболистами и становиться идеологами"). Не имею в виду, что Ницше отрезало философские ноги, имею в виду, что здесь была перемена в совсем другой области (какая — даже неважно). Если это какая-то аргументативно весомая причина, связанная с рангорднунгом перспектив, то я ее не встречал, а голословно и я могу сказать, что Freigeist это вершина перспективной пирамиды. Сам Ницше к этому приводит достаточно аргументов в книгах 87-88 гг., выше цитаты про скептиков ()
---
Тж. в Заратустре:
ТГЗ II.12 Мудрейшие создают ценности и спускают этот челнок на реку становления. Народ это река, по которой плывет этот челнок.
ТГЗ II.8 Мудрецы служат народу. «За это не сержусь я на них; но слугами остаются они для меня и людьми запряжёнными, даже если сбруя их сверкает золотом».
Если "мудрейшие и народ" и "мудрецы и народ" это "очень разное", то во всяком случае противопоставить "дух" мудрейшим можно примерно так же, как Ницше противопоставляет "дух" мудрецам. То есть, они используют его прикладным образом, пытаются владеть духом, направлять его "в интересах жизни" (которых на самом деле может и вообще не существует, это философская что ни на есть мета-физическая, поверх-научнофизическая конструкция). Ну понятие духа не я если что придумал, это в ТГЗ, я говорю только о "человеке познания", у кого нет иной "задачи" (Aufgabe, BGE 211) кроме познавать ради любопытства и in weite Fernen blicken.
---
Может он хочет снарядить человечество для целей познания? Ну он так не говорит, он говорит о росте жизни/власти как самоцели, и отрекается от познания и от влечения к истине (особенно в BGE и предисловиях того же года)
Удобно, когда у философа много материальных возможностей (Macht), которые он может использовать для познания. Плохо, когда у него совсем нет возможностей и наоборот есть много проблем. Но какие вообще возможности в современном мире познающему (философу, а не ученому) может дать власть? Когда у него есть Anna's Archive, и откуда-то у него есть достаточно leisure (что и делает его философом в первую очередь)? Что ему еще нужно — для познания? Не буду перечислять неудобства, которые приобретет философ, решивший заниматься какой-то "важно"-социальной деятельностью, думаю, они и так очевидны. Даже для того, чтобы заниматься каким-то там "тестированием" перспектив в целях познания, ему нужна в первую очередь не власть (удобный способ самооправдания РАБотобыдла).
А вот если у него начинают смещаться интересы от познания куда-то в сторону "улучшения жизни" или еще чего-то подобного — тогда да. Здесь возвращаю к началу поста.
Еще раз переформулирую: Ницше претендовал на то, что он интеллектуальным путем пришел к отрицанию, превосхождению "страсти к познанию". На мой взгляд, это неправда; он пришел таким же путем, каким бы например человек, которому отрезало трамваем ноги, решил перестать быть футболистом (он может даже написать книгу "почему футболисты должны переставать быть футболистами и становиться идеологами"). Не имею в виду, что Ницше отрезало философские ноги, имею в виду, что здесь была перемена в совсем другой области (какая — даже неважно). Если это какая-то аргументативно весомая причина, связанная с рангорднунгом перспектив, то я ее не встречал, а голословно и я могу сказать, что Freigeist это вершина перспективной пирамиды. Сам Ницше к этому приводит достаточно аргументов в книгах 87-88 гг., выше цитаты про скептиков ()
---
Тж. в Заратустре:
ТГЗ II.12 Мудрейшие создают ценности и спускают этот челнок на реку становления. Народ это река, по которой плывет этот челнок.
ТГЗ II.8 Мудрецы служат народу. «За это не сержусь я на них; но слугами остаются они для меня и людьми запряжёнными, даже если сбруя их сверкает золотом».
Если "мудрейшие и народ" и "мудрецы и народ" это "очень разное", то во всяком случае противопоставить "дух" мудрейшим можно примерно так же, как Ницше противопоставляет "дух" мудрецам. То есть, они используют его прикладным образом, пытаются владеть духом, направлять его "в интересах жизни" (которых на самом деле может и вообще не существует, это философская что ни на есть мета-физическая, поверх-научнофизическая конструкция). Ну понятие духа не я если что придумал, это в ТГЗ, я говорю только о "человеке познания", у кого нет иной "задачи" (Aufgabe, BGE 211) кроме познавать ради любопытства и in weite Fernen blicken.
---
Может он хочет снарядить человечество для целей познания? Ну он так не говорит, он говорит о росте жизни/власти как самоцели, и отрекается от познания и от влечения к истине (особенно в BGE и предисловиях того же года)
Это был первый заход. Второй заход заключается в том, что онтология Ницше, на которую он "поставил", ошибочна . Онтологический волюнтаризм ("воля к жизни" превратилась в "жизнь как волю к власти", все еще оставшись силой, которая будто бы движет Юпитером) — вот это стоило бы ему реально преодолеть в Шопенгауэре. И внести корректуры главным образом не в рангорднунг человеческих перспектив, или рангорднунг форм жизни (?!), а в рангорднунг универсума, субординационные отношения понятий "мир", "живое", "человек", "бытие" и др. в своих представлениях. МИР НЕ ЕСТЬ ВОЛЯ К ВЛАСТИ. Такое заявление не основывается ни на чем, кроме старых метафизических предрассудков или просто хотелок "слишком человеческого".
И человек не есть живое по преимуществу. Он например также физический объект или там "сущее". Не всякий физический объект или сущее есть воля к власти, и мир не вертится вокруг "живого". А Ницше склонялся к этому. Отсюда следует у него все остальное как у будды кстати следует из 1) веры в карму и 2) какую-то невидимую "цепь причин" (имеющую моральный оттенок), на которую как на позвоночник нанизывается все материальное (заместо понимания, что сознание генерируется мозгом и без него не существует); если этот позвоночник выдернуть, вся остальная его философия посыпется как ненужная (останутся только советы как меньше волноваться о работе). Как возможно во всех случаях в философиях и религиях, онтология всегда первична по отношению к этическим представлениям, о должном или желательном
И человек не есть живое по преимуществу. Он например также физический объект или там "сущее". Не всякий физический объект или сущее есть воля к власти, и мир не вертится вокруг "живого". А Ницше склонялся к этому. Отсюда следует у него все остальное как у будды кстати следует из 1) веры в карму и 2) какую-то невидимую "цепь причин" (имеющую моральный оттенок), на которую как на позвоночник нанизывается все материальное (заместо понимания, что сознание генерируется мозгом и без него не существует); если этот позвоночник выдернуть, вся остальная его философия посыпется как ненужная (останутся только советы как меньше волноваться о работе). Как возможно во всех случаях в философиях и религиях, онтология всегда первична по отношению к этическим представлениям, о должном или желательном
Наверное Пять предисловий и Рождение трагедии должны быть переставлены. И то и другое вроде в течение неск. лет писалось, Рождение трагедии опубликовано в начале года, а Пять предисловий подарены Козиме Вагнер в конце. Что раньше "написано" не знаю есть ли инфа
Что значит рвзнузданность инстинктов? Что значит они обратились против себя.
>Что значит рвзнузданность инстинктов?
Если имеется в виду Сократ, то
«Один иностранец, умевший разбираться в лицах, проходя через Афины, сказал Сократу в лицо, что он monstrum, — что он таит в себе все дурные пороки и вожделения. И Сократ ответил только: "Вы знаете меня, мой господин!"»
Если имеется в виду народ, то размягчение нравов, утрата дисциплины и экзистенциальной напряженности, связанной с опасностями или великим целями. Противоположность разнузданности — собранность. У Ницше кое-где используется малоупотребимое слово Disgregation, рас-собранность, в таком контексте:
«Чем характеризуется всякий литературный décadence? Тем, что целое уже не проникнуто более жизнью. Слово становится суверенным и выпрыгивает из предложения, предложение выдаётся вперёд и затемняет смысл страницы, страница получает жизнь ценой целого — целое уже не является больше целым. Но вот что является образом и подобием для всякого стиля décadence: всякий раз анархия атомов, дисгрегация воли, "свобода индивидума"»...
Собранность воли/инстинктов народная достигается ~"взращиванием" Züchtung/Zucht, например то что у греков называлось paideia, а у аристократов это аристократическое воспитание; а ненародная наверное еще по Ницше может быть у какого-то целеустремленного человека, который сам собирает свои инстинкты в кучу ради достижения X.
Это сложная тема, возможно после коммунизмапереоценки ценностей должно было бы появиться нечто ранее не существовавшее, что будет решать подобные проблемы. Но переоценку Ницше не успел завершить и мне кажется что эта тема осталась подвешенной.
Вот еще любимые цитаты про разнузданность инстинктов
(Саллюстий)
«Но когда государство благодаря труду и справедливости увеличилось, когда могущественные цари были побеждены в войнах, дикие племена и многочисленные народы покорены силой, Карфаген, соперник Римской державы, разрушен до основания и все моря и страны открылись для победителей, то Фортуна начала свирепствовать и все ниспровергать.
Кто ранее легко переносил труды, опасности, сомнительные и даже трудные обстоятельства, для тех досуг и богатства, желанные в иных случаях, становились бременем и несчастьем. И вот, сначала усилилась жажда денег, затем — власти; все это было как бы главной пищей для всяческих зол. Ибо алчность уничтожила верность слову, порядочность и другие добрые качества; вместо них она научила людей быть гордыми, жестокими, продажными во всем и пренебрегать богами. Честолюбие побудило многих быть лживыми, держать одно затаенным в сердце, другое — на языке готовым к услугам, оценивать дружбу и вражду не по их сути, а по их выгоде и быть добрыми не столько в мыслях, сколько притворно. Вначале это усиливалось постепенно, иногда каралось; впоследствии, когда людей поразила зараза, подобная мору, гражданская община изменилась; правление из справедливейшего и наилучшего стало жестоким и нестерпимым.
<...>
Для них, мне кажется, забавой были богатства; ведь они могли бы с честью ими владеть, а торопились растратить их позорно. Далее, их охватила не меньшая страсть к распутству, обжорству и иным удовольствиям: мужчины стали вести себя как женщины, женщины — открыто торговать своим целомудрием. Чтобы разнообразить свой стол, они обшаривали землю и море; ложились спать до того, как их начинало клонить ко сну; не ожидали ни чувства голода или жажды, ни холода, ни усталости, но в развращенности своей предупреждали их появление. Все это, когда собственных средств уже не хватало, толкало молодежь на преступления. Человеку, преисполненному дурных качеств, нелегко было отказаться от своих прихотей; тем безудержнее предавался он стяжанию и всяческим тратам».
У Ницше нечто похожее например описывается тут
«постоянная борьба со всегда одинаковыми неблагоприятными условиями, как сказано, является причиной того, что тип становится устойчивым и твёрдым. Но наконец наступают-таки благоприятные обстоятельства, огромное напряжение ослабевает; быть может, среди соседей уже нет более врагов, и средства к жизни, даже к наслаждению жизнью, имеются в избытке. Разом рвутся узы, и исчезает гнёт прежней дисциплины: она уже не ощущается необходимостью, условием существования — если бы она хотела продолжить своё существование, то могла бы проявляться только в форме роскоши, архаизирующего вкуса. Вариации, в форме ли отклонения (в нечто высшее, более тонкое, более редкое) или вырождения и чудовищности, вдруг появляются на сцене в великом множестве и в полном великолепии; индивид отваживается стоять особняком и возвышаться над общим уровнем. На этих поворотных пунктах истории сосуществуют и часто сплетаются друг с другом великолепное, многообразное, первобытно-мощное произрастание и стремление ввысь, что-то вроде тропического темпа в состязании роста и чудовищная гибель и самоуничтожение из-за свирепствующих друг против друга, как бы взрывающихся эгоизмов, которые борются за «солнце и свет» и уже не знают никаких границ, никакого удержа, никакой пощады, к чему могла бы их обязывать прежняя мораль».
Если прочитать всю часть 262 тут (следует это сделать) https://apoliteia.ru/nietzsche/jenseits-von-gut-und-boese то мне кажется все это скорее подвешенностью заканчивается
> Что значит они обратились против себя.
Вообще вроде там написано "инстинкты обратились друг против друга" (вместо того чтобы действовать слаженно на благо x, в интеграции в "целое"), но про обращение против себя есть еще такое:
«В рамках инстинктивного отбора всего того, чему надлежит разрушаться, они будут сами направлять себя к гибели. Симптомы этого саморазрушения обездоленных: самовивисекция, отравление, опьянение, романтизм, прежде всего инстинктивное влечение к тем действиям, которыми наживаешь себе смертельных врагов среди могущественных (— будто специально выращивая себе палачей); воля к разрушению как частный случай еще более глубокого инстинкта, инстинкта саморазрушения, воли к ничто. [...] Нигилизм как симптом того, что обездоленные теперь лишены утешения, что они разрушают, чтобы самим разрушиться».
Интересно что этот фрагмент ("Европейский нигилизм") заканчивается очень похоже на то как заканчивается процитированное в "По ту сторону добра и зла":
«Кто же окажется при этом сильнейшим? Самые умеренные; те, кто не нуждаются в радикальных догматах, те, кто не только допускают, но и любят изрядную долю случайности, бессмыслицы, те, кто могут думать о человеке со значительным снижением его ценности, не становясь от этого мелкими и слабыми: богатейшие здоровьем, способные справиться с большинством напастей и потому не так их боящиеся — люди, уверенные в своей мощи и с сознательной гордостью представляющие собой силу, достигнутую человечеством».
Евр.Ниг. это неопубликованный фрагмент. Что значит "спасутся умеренные", при чем тут ирония, как именно они спасутся или других спасут, делает ли Ницше официально на это ставку или нет — хз, видимо предлагается дальнейшим философам этот вопрос додумать (вопрос по сути: как победить нигилизм и декаданс, и какова должна быть от них защита)
Хоть я отправил читать часть 262 ладно еще процитирую
«Они обнаружат, эти проницательные наблюдатели и подёнщики, что всё идёт к близкому концу, что всё вокруг них портится и наводит порчу, что ничто не устоит до послезавтрашнего дня, кроме одного вида людей, неизлечимо посредственных. Одни посредственные только и имеют шансы продолжать существовать и плодиться, — они люди будущего, единственные, кто переживёт настоящее; «будьте такими, как они! сделайтесь посредственными!» — вот что повелевает единственная мораль, которая ещё имеет смысл и которой ещё внемлят. — Но её трудно проповедовать, эту мораль посредственности! — она ведь никогда не посмеет сознаться, что́ она такое и чего она хочет! она должна говорить об умеренности и достоинстве, об обязанностях и любви к ближнему, — ей будет трудно скрывать иронию!»
>те, кто могут думать о человеке со значительным снижением его ценности
>Ницше все еще был гелиоцентристом
Интересно, почему познающий не погружается в воду истины, когда она мелкая...
«Вечное возвращение даже самого маленького человека! — Это было неприязнью моей ко всякому существованию!
Ах, отвращение! отвращение! отвращение!»
А что если она именно что мелкая, а не "страшная", "ужасная"...
И что делать дальше, если принять, что она мелкая?
Ведь именно это и есть "самое страшное", то что приводит к нигилизму https://apoliteia.ru/fragments/nietzsche-sinnlose-welt, не что жизнь это страдание, а что жизнь (вообще) — мелкая.
(То есть, нет всеразличных фантасмагорий с финальной битвой богов, борьбой за каждую человеческую душу, космогонических и эсхатологических драм, иррелигиозное мировозрение [каким оно вышло] и есть принятие "истины о мелкости")
>Ницше все еще был гелиоцентристом
Интересно, почему познающий не погружается в воду истины, когда она мелкая...
«Вечное возвращение даже самого маленького человека! — Это было неприязнью моей ко всякому существованию!
Ах, отвращение! отвращение! отвращение!»
А что если она именно что мелкая, а не "страшная", "ужасная"...
И что делать дальше, если принять, что она мелкая?
Ведь именно это и есть "самое страшное", то что приводит к нигилизму https://apoliteia.ru/fragments/nietzsche-sinnlose-welt, не что жизнь это страдание, а что жизнь (вообще) — мелкая.
(То есть, нет всеразличных фантасмагорий с финальной битвой богов, борьбой за каждую человеческую душу, космогонических и эсхатологических драм, иррелигиозное мировозрение [каким оно вышло] и есть принятие "истины о мелкости")
Наше новое мироощущение: провинциальность человечества, провинциальность жизни...
нам ли, русским, привыкать
нам ли, русским, привыкать
Nietzsche, Heidegger, Socrates: https://files.catbox.moe/i6tdva.pdf
🐍🦅
🪱🦜
🪱🦜
В прошлых тредах были размышления по поводу мимикрии евреев в их отношениях м аристократией. Основанная схваченная мной идея: подражая, евреи одновременно дистанцировались о аристократии там, где те совершали "глупости", например стрелялись на дуэлях или РКНились из-за потерянной чести
Это правда хорошо описано, но возник вопрос - что тогда происходит с самими евреями в плане их личности, даже индивидуальности. Задача - выжить? Выжить любой ценой, лишь бы и дальше был такой народ? Это какая-то абсолютная адаптация и принятие мира, то есть мир движется, а мы подчиняемся его законам? Это абсолют "осознанной необходимости" когда человек не заостряет внимание на "Я"? Грубо говоря, есть ли кто-то "внутри" такого еврея, если дело в мимикрии или это был такой этап и маскировка-адаптация нужны не всегда?
Скажем, аристократия вымирает, а евреи продолжают жить, но кто такие евреи и что они несут с собой, если в центре всего - выживание (если я вообще верно пишу)
Это правда хорошо описано, но возник вопрос - что тогда происходит с самими евреями в плане их личности, даже индивидуальности. Задача - выжить? Выжить любой ценой, лишь бы и дальше был такой народ? Это какая-то абсолютная адаптация и принятие мира, то есть мир движется, а мы подчиняемся его законам? Это абсолют "осознанной необходимости" когда человек не заостряет внимание на "Я"? Грубо говоря, есть ли кто-то "внутри" такого еврея, если дело в мимикрии или это был такой этап и маскировка-адаптация нужны не всегда?
Скажем, аристократия вымирает, а евреи продолжают жить, но кто такие евреи и что они несут с собой, если в центре всего - выживание (если я вообще верно пишу)
>хранить загадочность, не забивать его каким-то бредом, религиозным или либеральным или утопическим
"Страсть к познанию" и "Воля к истине" это разные вещи. Истине противоположна ложь, а знанию противоположно незнание, пустота, неотвеченный вопрос. Можно отказать лжи (очередному мифу) в том, чтобы он заполнил (твой) неотвеченный вопрос, но это не будет "стремлением к истине любой ценой". Точно так же "интеллектуальная честность" не тождественна страсти к познанию, это в еще более концентрированном виде "желание не лгать / обманываться", связанное с разрушением чьих-то теорий, деконструкцией мифов и т.п. Познающий не разрушает мифы, ему на них наплевать, его двигатель — неразрешенный вопрос (а не раздражающее наличие чьих-то чужих неправильных ответов на него).
Ницше, кстати, сам очень склонялся почему-то именно к разрушению чужих ответов. Мне лично даже не совсем понятно такое стремление. Вот мне кажется, что христианство ложно. Или Ренан — дурак, или Вагнер. Ну я просто не буду обращать на них внимания, и буду заниматься своими делами, искать ответы на свои вопросы. Могу поделиться с людьми своими вопросами, а если найду ответы, могу поделиться ответами. Но зачем писать горы текста с критикой? Цель такой деятельности, по-видимому, как раз не в страсти к познанию, а в желании повлиять на популяцию. Ну, мне тоже несимпатично такое "правдорубство", но это ведь как раз не страсть к познанию...
---
Ницшеведы 1) часто смешивают "познающего" и "свободного духа" (~льва) 2) мало детально анализируют фигуру "познающего".
Я не знаю, где бы Ницше так откровенно отрекался от роли "познающего" или ругал "познающих", как он делает с фрайгайстами и с волей к истине.
---
В ГМ III.24 критикуются "верующие в истину", с "безоговорочной волей к истине", но при этом целых два раза там употребляет "wir Erkennenden".
"Страсть к познанию" и "Воля к истине" это разные вещи. Истине противоположна ложь, а знанию противоположно незнание, пустота, неотвеченный вопрос. Можно отказать лжи (очередному мифу) в том, чтобы он заполнил (твой) неотвеченный вопрос, но это не будет "стремлением к истине любой ценой". Точно так же "интеллектуальная честность" не тождественна страсти к познанию, это в еще более концентрированном виде "желание не лгать / обманываться", связанное с разрушением чьих-то теорий, деконструкцией мифов и т.п. Познающий не разрушает мифы, ему на них наплевать, его двигатель — неразрешенный вопрос (а не раздражающее наличие чьих-то чужих неправильных ответов на него).
Ницше, кстати, сам очень склонялся почему-то именно к разрушению чужих ответов. Мне лично даже не совсем понятно такое стремление. Вот мне кажется, что христианство ложно. Или Ренан — дурак, или Вагнер. Ну я просто не буду обращать на них внимания, и буду заниматься своими делами, искать ответы на свои вопросы. Могу поделиться с людьми своими вопросами, а если найду ответы, могу поделиться ответами. Но зачем писать горы текста с критикой? Цель такой деятельности, по-видимому, как раз не в страсти к познанию, а в желании повлиять на популяцию. Ну, мне тоже несимпатично такое "правдорубство", но это ведь как раз не страсть к познанию...
---
Ницшеведы 1) часто смешивают "познающего" и "свободного духа" (~льва) 2) мало детально анализируют фигуру "познающего".
Я не знаю, где бы Ницше так откровенно отрекался от роли "познающего" или ругал "познающих", как он делает с фрайгайстами и с волей к истине.
---
В ГМ III.24 критикуются "верующие в истину", с "безоговорочной волей к истине", но при этом целых два раза там употребляет "wir Erkennenden".
Ueber Wahrheit und Lüge im aussermoralischen Sinne.
"Die in schwer lesbarer Handschrift verfasste vorletzte Aufzeichnung der Hefte bestimmt das "Denken" als "ein unhörbares Gespräch mit den entflohenen Göttern"."
— Hungernd, gewaltthätig, einsam, gottlos: so will sich selber der Löwen-Wille.
Frei von dem Glück der Knechte, erlöst von Göttern und Anbetungen, furchtlos und fürchterlich, gross und einsam: so ist der Wille des Wahrhaftigen.
— habt klügere Hände, greift nach tieferem Glücke, nach tieferem Unglücke, greift nach irgend einem Gotte, greift nicht nach mir:
— mein Unglück, mein Glück ist tief, du wunderlicher Tag, aber doch bin ich kein Gott, keine Gottes-Hölle: tief ist ihr Weh.
Was ist gut? — Alles, was das Gefühl der Macht, den Willen zur Macht, die Macht selbst im Menschen [(— der Mensch ist ein Ende —)] erhöht. [ In einem andren Sinne giebt es ein fortwährendes Gelingen einzelner Fälle an den verschiedensten Stellen der Erde und aus den verschiedensten Culturen heraus, mit denen in der That sich ein höherer Typus darstellt: Etwas, das im Verhältniss zur Gesammt-Menschheit eine Art Übermensch ist. ]
Was ist schlecht? — Alles, was aus der Schwäche stammt.
Was ist Glück? — Das Gefühl davon, dass die Macht wächst, dass ein Widerstand überwunden wird.
Nicht Zufriedenheit, sondern mehr Macht; nicht Friede überhaupt, sondern Krieg; nicht Tugend, sondern Tüchtigkeit (Tugend im Renaissance-Stile, virtù, moralinfreie Tugend)
Die Schwachen und Missrathnen sollen zu Grunde gehn: erster Satz unsrer Menschenliebe. Und man soll ihnen noch dazu helfen.
Was ist schädlicher als irgend ein Laster? — Das Mitleiden der That mit allen Missrathnen und Schwachen — das Christenthum…
[... das kranke Thier Mensch, — der Christ… ...]
Todkrieg gegen das Laster: das Laster ist die Dialektik der Platonismus das Christenthum.
— ... Und wie ihm die Welt auseinander rollte, so rollt sie ihm wieder in Ringen zusammen, als das Werden des Guten durch das Böse, als das Werden der Zwecke aus dem Zufalle.
Die Zukunft und das Fernste sei dir die Ursache deines Heute: in deinem Freunde sollst du den Übermenschen als deine Ursache lieben. ... —
"Die in schwer lesbarer Handschrift verfasste vorletzte Aufzeichnung der Hefte bestimmt das "Denken" als "ein unhörbares Gespräch mit den entflohenen Göttern"."
— Hungernd, gewaltthätig, einsam, gottlos: so will sich selber der Löwen-Wille.
Frei von dem Glück der Knechte, erlöst von Göttern und Anbetungen, furchtlos und fürchterlich, gross und einsam: so ist der Wille des Wahrhaftigen.
— habt klügere Hände, greift nach tieferem Glücke, nach tieferem Unglücke, greift nach irgend einem Gotte, greift nicht nach mir:
— mein Unglück, mein Glück ist tief, du wunderlicher Tag, aber doch bin ich kein Gott, keine Gottes-Hölle: tief ist ihr Weh.
Was ist gut? — Alles, was das Gefühl der Macht, den Willen zur Macht, die Macht selbst im Menschen [(— der Mensch ist ein Ende —)] erhöht. [ In einem andren Sinne giebt es ein fortwährendes Gelingen einzelner Fälle an den verschiedensten Stellen der Erde und aus den verschiedensten Culturen heraus, mit denen in der That sich ein höherer Typus darstellt: Etwas, das im Verhältniss zur Gesammt-Menschheit eine Art Übermensch ist. ]
Was ist schlecht? — Alles, was aus der Schwäche stammt.
Was ist Glück? — Das Gefühl davon, dass die Macht wächst, dass ein Widerstand überwunden wird.
Nicht Zufriedenheit, sondern mehr Macht; nicht Friede überhaupt, sondern Krieg; nicht Tugend, sondern Tüchtigkeit (Tugend im Renaissance-Stile, virtù, moralinfreie Tugend)
Die Schwachen und Missrathnen sollen zu Grunde gehn: erster Satz unsrer Menschenliebe. Und man soll ihnen noch dazu helfen.
Was ist schädlicher als irgend ein Laster? — Das Mitleiden der That mit allen Missrathnen und Schwachen — das Christenthum…
[... das kranke Thier Mensch, — der Christ… ...]
Todkrieg gegen das Laster: das Laster ist die Dialektik der Platonismus das Christenthum.
— ... Und wie ihm die Welt auseinander rollte, so rollt sie ihm wieder in Ringen zusammen, als das Werden des Guten durch das Böse, als das Werden der Zwecke aus dem Zufalle.
Die Zukunft und das Fernste sei dir die Ursache deines Heute: in deinem Freunde sollst du den Übermenschen als deine Ursache lieben. ... —
Darin, daß die Welt ein göttliches Spiel sei und jenseits von Gut und Böse — habe ich die Vedantaphilosophie und Heraclit zum Vorgänger. [— Heraclit: die Welt eine absolute Gesetzlichkeit: wie könnte sie eine Welt der Ungerechtigkeit sein! — also eine moralische Beurtheilung „die Erfüllung des Gesetzes“ ist absolut; der Gegensatz ist eine Täuschung; auch die schlechten Menschen ändern nichts daran, so wie sie sind, erfüllt sich an ihnen die absolute Gesetzlichkeit. Die Nothwendigkeit wird hier moralisch verherrlicht und gefühlt. [Heraclit. Kampf gegen den Mythus, insofern er die Griechen isolirt und sie den Barbaren entgegenstellt. Er denkt über eine Weltordnung nach, die überhellenisch ist. Empedocles. Panhellenischer Reformator, pythagoreisches Leben, wissenschaftlich begründet. Neue Mythologie. Einsicht in die Unvernunft der beiden Triebe, Liebe und Hass. Liebe Democratie Gütergemeinschaft. Vergleich mit Tragödie. Anaxagoras. Die Welt als unvernünftig, aber doch maassvoll und schön: so sollte der Mensch sein und so fand er ihn in den älteren Athenern, Aeschylus usw. Seine Philosophie Spiegelbild des älteren Athen: Gesetzgebung für Menschen, die keine brauchen.]]
Der Mensch nicht Produkt der Vergangenheit, sondern Wiederkehr. Einheit alles Lebendigen. [Der Philosoph ist die Fortsetzung des Triebes, mit dem wir fortwährend, durch anthropomorphische Illusionen, mit der Natur verkehren. Das Auge. Zeit.]
Die großen Philosophen sind selten gerathen. Was sind denn diese Kant, Hegel, Schopenhauer, Spinoza! Wie arm, wie einseitig! Da versteht man, wie ein Künstler sich einbilden kann, mehr als sie zu bedeuten. Die Kenntniß der großen Griechen hat mich erzogen: an Heraclit Empedocles Parmenides Anaxagoras Democrit ist mehr zu verehren, sie sind voller. Das Christenthum hat es auf dem Gewissen, viele volle Menschen verdorben zu haben z.B. Pascal und früher den Meister Eckart. Es verdirbt zuletzt gar noch den Begriff des Künstlers: es hat eine schüchterne Hypocrisie über Raffael gegossen, zuletzt ist auch sein verklärter Christus ein flatterndes schwärmerisches Mönchlein, das er nicht wagt, nackt zu zeigen. Goethe steht gut da.
[Plato hielt sich nicht in der Bahn des Socrates, die ersten Eindrücke des Heraclit schlugen vor, Pythagoras war das geheime neidisch angeschaute Ideal. [Socrates. Die tragische Geschwindigkeit der Griechen. Die älteren Philosophen haben nicht gewirkt. Die Lebensvirtuosen: die älteren Philosophen denken immer ikarisch. Democrit: die Welt ist unvernünftig, auch nicht maassvoll und schön, sondern nur nothwendig. Unbedingte Beseitigung alles Mythischen. Die Welt ist begreiflich. Er will die Polis (an Stelle des epikurischen Gartens); das war eine Möglichkeit des hellenischen Lebens. Parmenides. Theoretische Geringschätzung der Welt, als einer Täuschung. Kampf gegen das Phantastische und Wogende der ganzen Weltbetrachtung: er will dem Menschen Ruhe geben gegen die politische Leidenschaft. Gesetzgeber.]]
Ich glaube nicht mehr an die „naturgemässe Entwicklung“ der Griechen: sie waren viel zu begabt, um in jener schrittweisen Manier, allmählich zu sein, wie es der Stein und die Dummheit sind. Die Perserkriege sind das nationale Unglück: der Erfolg war zu gross, alle schlimmen Triebe brachen heraus, das tyrannische Gelüst ganz Hellas zu beherrschen wandelte einzelne Männer und einzelne Städte an. Mit der Herrschaft von Athen (auf geistigem Gebiete) sind eine Menge Kräfte erdrückt worden; man denke nur, wie unproductiv Athen für philosophie lange Zeit war. Pindar wäre als Athener nicht möglich gewesen. Simonides zeigt es. Und Empedocles wäre es auch nicht, Heraclit nicht. Alle grossen Musiker kommen fast von Aussen. Die athenische Tragödie ist nicht die höchste Form, die man denken könnte. Den Helden derselben fehlt doch das Pindarische gar zu sehr. Überhaupt: wie grässlich war es, dass der Kampf gerade zwischen Sparta und Athen ausbrechen musste — das kann gar nicht tief genug betrachtet werden. Die geistige Herrschaft Athens war die Verhinderung jener Reformation. Man muss sich einmal dahinein denken, wo diese Herrschaft noch gar nicht da war: nothwendig war sie nicht, sie wurde es erst in Folge der Perserkriege, d.h. erst, nachdem es die physische politische Macht zeigte. Milet war z.B. viel begabter, Agrigent auch.
"Zwar hat man im Eifer darauf hingezeigt, wie viel die Griechen im orientalischen Auslande finden und lernen konnten, und wie mancherlei sie wohl von dort geholt haben. Freilich gab es ein wunderliches Schauspiel, wenn man die angeblichen Lehrer aus dem Orient und die möglichen Schüler aus Griechenland zusammenbrachte und jetzt Zoroaster neben Heraklit, die Inder neben den Eleaten, die Ägypter neben Empedokles oder gar Anaxagoras unter den Juden und Pythagoras unter den Chinesen zur Schau stellte. Im Einzelnen ist wenig ausgemacht worden; aber den ganzen Gedanken ließen wir uns schon gefallen, wenn man uns nur nicht mit der Folgerung beschwert, daß die Philosophie somit in Griechenland nur importirt und nicht aus natürlichem heimischem Boden gewachsen sei, ja daß sie, als etwas Fremdes, die Griechen wohl eher ruinirt als gefördert habe. Nichts ist thörichter als den Griechen eine autochthone Bildung nachzusagen, sie haben vielmehr alle bei anderen Völkern lebende Bildung in sich eingesogen, sie kamen gerade deshalb so weit, weil sie es verstanden den Speer von dort weiter zu schleudern, wo ihn ein anderes Volk liegen ließ. Sie sind bewunderungswürdig in der Kunst, fruchtbar zu lernen: und so, wie sie, sollen wir von unsern Nachbarn lernen, zum Leben, nicht zum gelehrtenhaften Erkennen, alles Erlernte als Stütze benutzend, auf der man sich hoch und höher als der Nachbar schwingt."
— Thales’ Städtebund: er sah das Verhängniss der Polis und sah den Mythus als das Fundament der Polis. Brach er den Mythus, dann vielleicht auch die Polis. Thales als Staatsmann. Kampf gegen die Polis. [Thales — das Unmythische.]
Heraclits Stellung zu den Persern: er war über die Gefahr des Hellenischen und Barbarischen klar. [Heraclit — Gesetzmässigkeit und Gerechtigkeit in der Welt.]
Anaximander als Coloniengründer. [Anaximander — Vergehen und Entstehen in der Natur moralisch als Schuld und Strafe.]
Parmenides als Gesetzgeber. [Parmenides — die andere Welt hinter dieser; diese als Problem.]
Empedocles der Democrat, der sociale Reformen im Schilde führt. [Empedocles — blinde Liebe und blinder Hass; das tief Unvernünftige im Vernünftigsten der Welt.]
[Democrit — die Welt ist ganz ohne Vernunft und Trieb, zusammengeschüttelt. Alle Götter und Mythen unnütz.]
[Socrates: da bleibt mir nichts als ich mir selbst; Angst um sich selbst wird die Seele der Philosophie. [Der erste negative Philosoph und aggressive Bruch mit dem Griechischen.]
Plato’s Versuch, alles zu Ende zu denken und der Erlöser zu sein. [ Socrates und Plato. Die Bildung. Jetzt erst „Schule“. Feindschaft gegen die naturwissenschaftliche Erklärung.]]
[ Empedocles — Tragödie
Heraclit — Archilochus
Democrit — Anacreon
Pythagoras — Pindar
Anaxagoras — Simonides.
Sacrale Monodie
Xenophanes sympotisch.
Alles Vergleichen von Personen ist schief und dumm. ]
"eine Art Übermensch ist" —: e.g. "Heraclit ["Cosmodicee der Kunst."]. Künstlerische Weltbetrachtung. / Anaxagoras. Naturgeschichte des Himmels. Teleologie. Athenischer Philosoph. / Empedocles [Plato: "Ägyptische Taubheit und Kälte"]. Der ideal-vollkommene Grieche." usw. [wrt to "higher kind"/"ein höherer Typus"]: Und ihrem Einfluss ist es zuzuschreiben, dass die durch Jahrhunderte fortlebende Anschauung des griechischen Alterthums mit fast unüberwindlicher Zähigkeit jene blassrothe Heiterkeitsfarbe festhielt — als ob es nie ein sechstes Jahrhundert mit seiner Geburt der Tragoedie, seinen Mysterien, seinen Empedocles und Heraclit gegeben habe, ja als ob die Kunstwerke der grossen Zeit gar nicht vorhanden seien, die doch — jedes für sich — aus dem Boden einer solchen greisenhaften und sklavenmässigen Daseinslust und Heiterkeit gar nicht zu erklären sind und auf eine völlig andere Weltbetrachtung als ihren Existenzgrund hinweisen.
Die Macht selbst im Menschen erhöht, und nicht die Philosophie (oder die Philosophen) an sich.
Die Menschheit stellt nicht eine Entwicklung zum Besseren oder Stärkeren oder Höheren dar, in der Weise, wie dies heute geglaubt wird.
... Es ist von Anfang an etwas Ungesundes in solchen priesterlichen Aristokratien und in den daselbst herrschenden, dem Handeln abgewendeten, theils brütenden, theils gefühls-explosiven Gewohnheiten, als deren Folge jene den Priestern aller Zeiten fast unvermeidlich anhaftende intestinale Krankhaftigkeit und Neurasthenie erscheint; was aber von ihnen selbst gegen diese ihre Krankhaftigkeit als Heilmittel erfunden worden ist, — muss man nicht sagen, dass es sich zuletzt in seinen Nachwirkungen noch hundert Mal gefährlicher erwiesen hat, als die Krankheit, von der es erlösen sollte? Die Menschheit selbst krankt noch an den Nachwirkungen dieser priesterlichen Kur-Naivetäten! ... Bei den Priestern wird eben Alles gefährlicher, nicht nur Kurmittel und Heilkünste, sondern auch Hochmuth, Rache, Scharfsinn, Ausschweifung, Liebe, Herrschsucht, Tugend, Krankheit; — mit einiger Billigkeit liesse sich allerdings auch hinzufügen, dass erst auf dem Boden dieser wesentlich gefährlichen Daseinsform des Menschen, der priesterlichen, der Mensch überhaupt ein interessantes Thier geworden ist, dass erst hier die menschliche Seele in einem höheren Sinne Tiefe bekommen hat und böse geworden ist — und das sind ja die beiden Grundformen der bisherigen Überlegenheit des Menschen über sonstiges Gethier!…
[ Und man soll ihnen noch dazu helfen. ]
Was ist schlecht? — Alles, was aus der Schwäche stammt.
[ ... „Zu meiner letzten Sünde? rief Zarathustra und lachte zornig über sein eigenes Wort: was blieb mir doch aufgespart als meine letzte Sünde?“
— Und noch ein Mal versank Zarathustra in sich und setzte sich wieder auf den grossen Stein nieder und sann nach. Plötzlich sprang er empor, —
„Mitleiden! Das Mitleiden mit dem höheren Menschen! schrie er auf, und sein Antlitz verwandelte sich in Erz. Wohlan! Das — hatte seine Zeit!
Mein Leid und mein Mitleiden — was liegt daran! ... ]
Und man rechnet die Zeit nach dem dies nefastus, mit dem dies Verhängniss anhob, — nach dem ersten Tag des Christenthums! — Warum nicht lieber nach seinem letzten? — Nach Heute? — Umwerthung aller Werthe!…
[Gesetz: Gesetz wider das Christenthum.]
— "The powerful exact [alt.: do] what they can, and the weak have to comply. [But no necessity is presupposed, "as such".]" — and vice versa. —
... выражаясь мягче: должно быть "слабые" не ведут "заговора" против сильных, как и сильные против слабых, - проблема в том, что не может быть иначе, - слабые говорят и делают что могут, и сильные делают то же самое: следовательно, когда слабых слишком много, условия жизни сдвигаются в силу числа/Zahl к условиям жизни для слабых - но ничего, абсолютно ничего из этого не делает их суждения о жизни, добре и зле истинными или ложными, а только "перспективальными" (GD, Anti-Darwin)... однако и те, и другие, - могут человечеству навредить (как "христиане", так и Цезари того времени (вероятно, слишком невоздержные, слишком неумеренные, не "сохраняющие власть над собой", - тем самым повлиявшие на возникновение т.н. decadence)) и в совокупности либо человечество [die Menschheit / der Mensch] уничтожить, либо низвести [niedrig] к ничему, - т.к. принцип сострадания требует возрастания слабости, а не устранения условий её возникновения/"возвращения"/wiederkehr
проблема несовместимости движения направленного на улучшение условий существования для всех ("последний человек") с изменениями, направленными на развитие как таковое ("сверхчеловек"): условия существования типа "своего рода сверхчеловек" сущностно не совместимы с условиями существования, ценностям типа "последний человек"
соответственно и как следствие: философия Ecce Homo (выбора условий бытия/dwelling), философия A как философия отказа от христианских ценностей, - философия максимального высвобождения (в смысле JGB-13) сущности человека, а не подчинения моральным установкам, диалектическому мышлению, вере (в идеалы, в формы религий) и т.п. (der Mensch als Typus: Ницше подчёркивает, что преследование чужих желаний, а не собственных, сделало его "декадентом", т.е. "что-то вроде калеки")
потому: проблема иерархии, проблема совместимости человеческих типов (что важнее: самих людей, конкретного и естественного, а не абстрактного), проблема общего "вектора" развития событий (orientierung) как следствие преобладания тех или иных типов (проблема теоретизации более высокого типа человека, либо Rangordnung, либо и то, и другое, - с точки зрения философии (в философии Ницше не отделяет религии от, собственно, философии, - религия для Ницше (например, ислам) и есть определённая разновидность философии (например, идеологии)))
... – где нашел я и старого дьявола своего, и извечного врага – Духа Тяжести со всем, что создал он – Насилием, Законом, Необходимостью, Следствием, Целью, Волей, Добром и Злом. ...
проблема более тотального масштаба - проблема науки и философии: что такое "мыслить"? (что есть "метод", "паттерн", "правило" и пр.? как оно возникло? в чем их ценность? и т.д.)
теория вероятности как типический сократизм: почему "случай" подчинён "цели"? что это за "цель"?
более значимое: необходимость случайностного мышления: Gelassenheit Хайдеггера как "общение с богами", медитации чань-буддизма как случайное возникновение (wiederkehr) свободно-ассоциативного мышления ("инстинкты"), неподчинение чужим условиям существования и чужим желаниям (а только собственным, метафизически конкретным как "центр тяжести" в собственном существе an sich) кроме как в точках пересечения желаний ("Как приятно, что есть в мире слова и звуки: слова и звуки – разве они не призрачные мосты и радуги для всего, что разъединено навеки? У каждой души – свой особый мир, и мир другой души для нее – мир иной."), необходимость принципа amor fati как предусловия такового мышления (т.е. устранения "могло быть иначе" для высвобождения мышления свободного от целеполагания, нецелевого - но и не бесцельного, т.к. цели заключены в сущности "себя"/"Selbst")
критика самого метода целеполагания как метода мысли: зачастую "цель" не известна, а "дедуктивный метод" ("Шерлока Холмса", мистификация ("мистические объяснения считаются глубокими; истина в том, что они даже и не поверхностны")) зачастую ничем не отличается (J. Hintikka: как и у Хайдеггера, "познание" есть "общение", т.е. interrogation) от "интуитивного"/"инстинктивного"/"телесного-плотского-воплощённого" "мышления" (т.е. возникновения т.н. "мыслей", "структур" и пр.): почему обязательно должны быть цели?
сдвиг вопроса о "истине"/"цели" на проблему сущностную: что есть тот человек, который задаёт "направление" ("wer soll der Erde Herr sein?")? что есть сам "источник истин"? являет ли он собой "восходящий" или "нисходящий" тип существования (буквально: деградацию или Macht, "мощь": "Wo in irgend welcher Form der Wille zur Macht niedergeht, giebt es jedes Mal auch einen physiologischen Rückgang, eine décadence. Die Gottheit der décadence, beschnitten an ihren männlichsten Tugenden und Trieben, wird nunmehr nothwendig zum Gott der physiologisch-Zurückgegangenen, der Schwachen. Sie heissen sich selbst nicht die Schwachen, sie heissen sich „die Guten“…")? (исходя из типа сущности, можно предположить и её "цели")
"целеполагание" как типический оптимизм (т.е. не кретинизм (случай "толпы"), не глупость (случай Платона, не распознавшего учительскую "мудрость": "πρόσϑε Πλάτων ὄπιϑέν τε Πλάτων μέσση τε Χίμαιρα"), а хитрость, - смышлёность) Сократа, т.е. decadence (хитрость по отношению к власти, аристократии того времени, - урбанизм мышления Сократа): мы не можем заранее знать, что для нас есть (в конечном счёте) действительная цель: у нас нет на это "способностей" (как и в "Оценки, суждения о ценности жизни, за или против, в конечном счете никогда не бывают истинными: они представляют ценность лишь как симптомы, они принимаются в соображение лишь как симптомы, – сами по себе такие суждения являются глупостями. Нужно непременно поставить своей целью и постараться уловить ту удивительную finesse, что ценность жизни не может быть установлена." - ситуация повторяется точным образом: мы не можем устанавливать себе "цели", мы можем только их создать, "выдумывать", - но не более; для того, чтобы достичь цели, мы должны в настоящий момент выполнить те или иные негативные, не-счастливые действия, - но для этого надо их знать заранее, - а это практически не возможно, пока не была достигнута подобная "мудрость" (как Macht), и в тотальности бытия не возможно в принципе и исходя из "определения"...)
Und hier rühre ich wieder an mein Problem, an unser Problem, meine unbekannten Freunde (— denn noch weiss ich von keinem Freunde): welchen Sinn hätte unser ganzes Sein, wenn nicht den, dass in uns jener Wille zur Wahrheit sich selbst als Problem zum Bewusstsein gekommen wäre?… An diesem Sich-bewusst-werden des Willens zur Wahrheit geht von nun an — daran ist kein Zweifel — die Moral zu Grunde: jenes grosse Schauspiel in hundert Akten, das den nächsten zwei Jahrhunderten Europa’s aufgespart bleibt, das furchtbarste, fragwürdigste und vielleicht auch hoffnungsreichste aller Schauspiele…
Und, um es noch zum Schluss zu sagen, was ich Anfangs sagte: lieber will noch der Mensch das Nichts wollen, als nicht wollen… [Dennoch... "Was ist gut? — Alles, was das Gefühl der Macht, den Willen zur Macht, die Macht selbst im Menschen erhöht."]
"Переоценка всех ценностей!"
— Wie man wird, was man ist.
Только декадент и нуждается в "истине", "мудрости" и удовлетворении т.н. "anxiety". Ужасное противоречие и вырожденные формы: Лакан переиначил у Хайдеггера то, что последний переиначил из Кьеркегора (и попутно, по собственному признанию, "изнасиловал" Канта; также: неувязки между Ларюэлем и Лаканом, избегание Дерридой конкретных формулировок, название эпистемологического "пустынника" ("дщерь пустыни" подобно "тени" из Za-IV) Дерридой квиетиста Ларюэля "террористом", когда как "террорист" скорее Греле, чем Ларюэль), что Кьеркегор, явно или нет, как состояние психически-феноменологического уже получил готовым из формулы "cogito, ergo sum", которую Декарт разрешил благодаря воле к власти (решению предпочесть объяснение "светом" всему остальному, т.е. самой проблеме), что также уже было и у Сократа, что до Сократа стало наличествовать в трагедиях Софокла, что ни Делёз, ни Хайдеггер не соответствуют взглядам Ницше, как следствие, "изнасиловали" и Ницше как философа, что проблема angst разрешается Ницше благодаря amor fati, т.е. "Noch Ein Mal!", т.е. Das Nachtwandler-Lied, что ... полная деградация и разрушение метода т.н. "философии": спекуляция посредством науки строить текст исходя из несуществующего: не разобравшись в основаниях - попытки строить сложное (случаи "понимания" ("изнасилования") Ницше известными философами: Hört mich! denn ich bin der und der. Verwechselt mich vor Allem nicht!): обнаружение "способности" и способа высвобождения воли к власти. Даже "лучшие" обнаружили свою нехватку умения, "знания", медленного чтения и желания "говорить правду и метко стрелять из лука": а именно, быть самими собой, а не быть посредством диалектической машинерии. ("Сократ, играй музыку!")
Но, в конечном итоге, разве это - философия?...
>быть самими собой, а не быть посредством диалектической машинерии
Объясните
>Почти каждый контакт с людьми непроизвольно вызывал во мне образ животного
Человечество всю свою историю фантазировало по поводу тех вопросов, на которые у него не было информации для ответа. Мы узнали эту тайну. Что мы ("познающие", не человечество) будем делать? Продолжать фантазировать! (ВМЕСТО того, чтобы научиться признаваться: мы не знаем.)
>KSA 12, 2[108]
>Что ценность мира состоит в нашей интерпретации (— что, вероятно, где-то могут быть и другие интерпретации, нежели чисто человеческие —), что прежние интерпретации — это перспективистские оценки, благодаря которым мы поддерживаем свое существование, то есть волю к власти, к росту власти...
---
Эпистемология Ницше (отчасти об этом, согласно нек. планам, должна была быть следующая его книга) засорена
1) филологией (изучением хомосапых поделок, гуманитарная "наука", по сути расширенная теология, этот предмет невозможно по-настоящему "изучать", там действительно возможны "только интерпретации") BGE 22
2) нечеткое искомое познания. Когда Ницше говорит о перспективизме, он часто повторяет какие-то концепции Теэтета и Тейхмюллера о неких потоках восприятий, слишком много думает о том, "как мы воспринимаем объект" (сюда же европейская "вещь в себе", на кой черт нам "вещь"? "назад к вещам" — а может лучше наоборот, подальше от "вещей", к чему-то более важному?). Тогда как перво-научное познание занимается вовсе не исследованием столов и стульев, оно пытается решить универсальные проблемы: что такое жизнь и откуда она взялась, какова вселенная, и "что все это значит". Когда Ницше не говорит о перспективах на объекты и "объективное, слишком объективное", другой его ответ на все: "воля к власти". Но, в миллионный раз, какое дело Юпитеру до твоей власти и твоей воли. Какое дело Солнцу до летающей банки с пауками.
Человечество всю свою историю фантазировало по поводу тех вопросов, на которые у него не было информации для ответа. Мы узнали эту тайну. Что мы ("познающие", не человечество) будем делать? Продолжать фантазировать! (ВМЕСТО того, чтобы научиться признаваться: мы не знаем.)
>KSA 12, 2[108]
>Что ценность мира состоит в нашей интерпретации (— что, вероятно, где-то могут быть и другие интерпретации, нежели чисто человеческие —), что прежние интерпретации — это перспективистские оценки, благодаря которым мы поддерживаем свое существование, то есть волю к власти, к росту власти...
---
Эпистемология Ницше (отчасти об этом, согласно нек. планам, должна была быть следующая его книга) засорена
1) филологией (изучением хомосапых поделок, гуманитарная "наука", по сути расширенная теология, этот предмет невозможно по-настоящему "изучать", там действительно возможны "только интерпретации") BGE 22
2) нечеткое искомое познания. Когда Ницше говорит о перспективизме, он часто повторяет какие-то концепции Теэтета и Тейхмюллера о неких потоках восприятий, слишком много думает о том, "как мы воспринимаем объект" (сюда же европейская "вещь в себе", на кой черт нам "вещь"? "назад к вещам" — а может лучше наоборот, подальше от "вещей", к чему-то более важному?). Тогда как перво-научное познание занимается вовсе не исследованием столов и стульев, оно пытается решить универсальные проблемы: что такое жизнь и откуда она взялась, какова вселенная, и "что все это значит". Когда Ницше не говорит о перспективах на объекты и "объективное, слишком объективное", другой его ответ на все: "воля к власти". Но, в миллионный раз, какое дело Юпитеру до твоей власти и твоей воли. Какое дело Солнцу до летающей банки с пауками.
>гуманитарная "наука", по сути расширенная теология
Прикол кстати
В 1868 г. Ницше думает писать диссертацию на тему «Понятие органического со времен Канта». Хочет изучать химию. В 1869 в письме к Э. Роде: «Мы все же крупно остались в дураках у судьбы: еще на прошлой неделе я собирался написать тебе письмо с предложением сообща заняться химией и послать филологию туда, куда ей и место: к скарбу предков. И вот же чертова "судьба" манит филологической профессурой».
Прикол кстати
В 1868 г. Ницше думает писать диссертацию на тему «Понятие органического со времен Канта». Хочет изучать химию. В 1869 в письме к Э. Роде: «Мы все же крупно остались в дураках у судьбы: еще на прошлой неделе я собирался написать тебе письмо с предложением сообща заняться химией и послать филологию туда, куда ей и место: к скарбу предков. И вот же чертова "судьба" манит филологической профессурой».
Иисус, описанный в "Антихристе", — это идеал (высший, еле выразимый) хиппи? https://genius.com/John-lennon-imagine-lyrics
13, 15[46]
Утверждение о том, что истина — вот она и что теперь-то и придет конец невежеству и заблуждению, — это один из видов самого великого совращения, какое только существует.
Положим, мы в нее поверили: тогда в нас парализуется всякое желание проверять, исследовать, проявлять осторожность, испытывать — такое желание может даже прослыть наглостью, а точнее, сомнением в истине...
Следовательно, «истина» — более губительна, нежели заблуждение и невежество, ибо связывает те способности, с помощью коих работают ради просвещения и познания.
И вот — такой аффект, как леность, принимает сторону «истины»:
«Мыслить — это такая докука, такое бедствие!»
[...] «По плодам их познаете их»... «Истина» истинна, поскольку делает людей лучше...
---
Антихрист
Условия, при которых меня можно понимать... нужно сделаться равнодушным и не задаваться вопросом о том, есть ли польза от истины, не окажется ли она роковой для тебя.
Приходилось отвоёвывать каждую полоску истины, жертвуя почти всем, к чему обыкновенно привязаны наше сердце, наша любовь, наше доверие к жизни. Для этого необходимо величие души: служение истине — самая тяжкая служба. — Что же значит быть порядочным в делах духа? Это значит быть суровым к своему сердцу, презирать «красивые чувства», скрупулёзно взвешивать каждое Да и Нет! — — — Вера спасает, — следовательно, она лжёт…
Утверждение о том, что истина — вот она и что теперь-то и придет конец невежеству и заблуждению, — это один из видов самого великого совращения, какое только существует.
Положим, мы в нее поверили: тогда в нас парализуется всякое желание проверять, исследовать, проявлять осторожность, испытывать — такое желание может даже прослыть наглостью, а точнее, сомнением в истине...
Следовательно, «истина» — более губительна, нежели заблуждение и невежество, ибо связывает те способности, с помощью коих работают ради просвещения и познания.
И вот — такой аффект, как леность, принимает сторону «истины»:
«Мыслить — это такая докука, такое бедствие!»
[...] «По плодам их познаете их»... «Истина» истинна, поскольку делает людей лучше...
---
Антихрист
Условия, при которых меня можно понимать... нужно сделаться равнодушным и не задаваться вопросом о том, есть ли польза от истины, не окажется ли она роковой для тебя.
Приходилось отвоёвывать каждую полоску истины, жертвуя почти всем, к чему обыкновенно привязаны наше сердце, наша любовь, наше доверие к жизни. Для этого необходимо величие души: служение истине — самая тяжкая служба. — Что же значит быть порядочным в делах духа? Это значит быть суровым к своему сердцу, презирать «красивые чувства», скрупулёзно взвешивать каждое Да и Нет! — — — Вера спасает, — следовательно, она лжёт…
In irgend einem abgelegenen Winkel des in zahllosen Sonnensystemen flimmernd ausgegossenen Weltalls gab es einmal ein Gestirn, auf dem kluge Thiere das Erkennen erfanden. Es war die hochmüthigste und verlogenste Minute der „Weltgeschichte“: aber doch nur eine Minute. Nach wenigen Athemzügen der Natur erstarrte das Gestirn, und die klugen Thiere mussten sterben. — So könnte Jemand eine Fabel erfinden und würde doch nicht genügend illustrirt haben, wie kläglich, wie schattenhaft und flüchtig, wie zwecklos und beliebig sich der menschliche Intellekt innerhalb der Natur ausnimmt; es gab Ewigkeiten, in denen er nicht war; wenn es wieder mit ihm vorbei ist, wird sich nichts begeben haben. Denn es giebt für jenen Intellekt keine weitere Mission, die über das Menschenleben hinausführte. Sondern menschlich ist er, und nur sein Besitzer und Erzeuger nimmt ihn so pathetisch, als ob die Angeln der Welt sich in ihm drehten. Könnten wir uns aber mit der Mücke verständigen, so würden wir vernehmen, dass auch sie mit diesem Pathos durch die Luft schwimmt und in sich das fliegende Centrum dieser Welt fühlt. Es ist nichts so verwerflich und gering in der Natur, was nicht durch einen kleinen Anhauch jener Kraft des Erkennens sofort wie ein Schlauch aufgeschwellt würde; und wie jeder Lastträger seinen Bewunderer haben will, so meint gar der stolzeste Mensch, der Philosoph, von allen Seiten die Augen des Weltalls teleskopisch auf sein Handeln und Denken gerichtet zu sehen....
Die Art ist Alles, Einer ist immer Keiner.
Die Art ist Alles, Einer ist immer Keiner.
В 1888 Ницше много думает над этими проблемами
- Истина. Что обычно зовется истиной и что есть истина. "Критерий истины" (глава в одном из планов, KSA 13, 16[86])
- Воля к истине. Воля к истине vs Воля к власти
- Ценность истины. В сравнении с "ценностью для жизни" и "пользой"
Он над ними всегда думал, начиная с 1873 "Об истине и лжи во внеморальном смысле" (да и в РТ). В книгах 80-х он в своих ответах колеблется. В предисловиях 1886 он скорее стоит на позициях "наслаждения видимостью против правдорубства", как в Рождении трагедии. Такое обхождение с истиной, по сути, романтическое?!
В Антихристе же всё с точностью до наоборот, и максимально недвузначно
>Условия, при которых меня можно понимать... нужно сделаться равнодушным и не задаваться вопросом о том, есть ли польза от истины, не окажется ли она роковой для тебя.
>Вера спасает, — следовательно, она лжёт…
Что в Ecce Homo, последнем сочинении (не густо, но вот то что есть):
- сколько силы имеет человек, настолько он может осмелиться в продвижении к истине
- «До этого не знали, что такое высота, что такое глубина, ещё меньше знали, что такое истина»
- моими устами глаголет истина. — Но моя истина страшна: потому что до сих пор истиной называлась ложь
---
>Победа над «истиной» (все предшествующие «истины» — симптомы декаданса) (13, 15[54])
По-другому проблему истины можно разделить на проблемы так:
- Прошлые (лже-)истины | vs | Подлинная истина
- Истина как ложный идеал | vs | Истина, объясненная через волю к власти, ранговый порядок перспектив и "восходящую жизнь"
- Истина ради Истины | vs | (Лже-)Истина ради Пользы (или дилемма "Принятие истины, от которой можно погибнуть")
Чтобы совместить 2 и 3 так, чтобы они друг другу не противоречили, например можно понимать "истину, объясненную через волю к власти" НЕ через идею "истина есть то, что увеличивает волю к власти" (эта идея — "один из видов самого великого извращения, какое только существует"), а через идею такую:
На разных перспективах у разных "рангов" свои "истины" (перспективность свойство истины). И "истина восходящей жизни", или "широта перспективы", которая "растет вместе с властью" (ВН «власть, право и широта перспективы растут друг с другом ввысь»), является истиной только для этого ранга и этой перспективы. Если же на эту истину наталкивается (?) более низкая перспектива — тогда она может убить. В этом смысле «сколько силы имеет человек, настолько он может осмелиться в продвижении к истине». Чем выше ранг, тем больше градус. Если начать жить с истиной, не соответствующей твоему рангу, можно умереть (?!)
Решает ли эта концепция какие-то эпистемологические проблемы? Какие выводы из нее следуют? Смотрите в следующих сериях
- Истина. Что обычно зовется истиной и что есть истина. "Критерий истины" (глава в одном из планов, KSA 13, 16[86])
- Воля к истине. Воля к истине vs Воля к власти
- Ценность истины. В сравнении с "ценностью для жизни" и "пользой"
Он над ними всегда думал, начиная с 1873 "Об истине и лжи во внеморальном смысле" (да и в РТ). В книгах 80-х он в своих ответах колеблется. В предисловиях 1886 он скорее стоит на позициях "наслаждения видимостью против правдорубства", как в Рождении трагедии. Такое обхождение с истиной, по сути, романтическое?!
В Антихристе же всё с точностью до наоборот, и максимально недвузначно
>Условия, при которых меня можно понимать... нужно сделаться равнодушным и не задаваться вопросом о том, есть ли польза от истины, не окажется ли она роковой для тебя.
>Вера спасает, — следовательно, она лжёт…
Что в Ecce Homo, последнем сочинении (не густо, но вот то что есть):
- сколько силы имеет человек, настолько он может осмелиться в продвижении к истине
- «До этого не знали, что такое высота, что такое глубина, ещё меньше знали, что такое истина»
- моими устами глаголет истина. — Но моя истина страшна: потому что до сих пор истиной называлась ложь
---
>Победа над «истиной» (все предшествующие «истины» — симптомы декаданса) (13, 15[54])
По-другому проблему истины можно разделить на проблемы так:
- Прошлые (лже-)истины | vs | Подлинная истина
- Истина как ложный идеал | vs | Истина, объясненная через волю к власти, ранговый порядок перспектив и "восходящую жизнь"
- Истина ради Истины | vs | (Лже-)Истина ради Пользы (или дилемма "Принятие истины, от которой можно погибнуть")
Чтобы совместить 2 и 3 так, чтобы они друг другу не противоречили, например можно понимать "истину, объясненную через волю к власти" НЕ через идею "истина есть то, что увеличивает волю к власти" (эта идея — "один из видов самого великого извращения, какое только существует"), а через идею такую:
На разных перспективах у разных "рангов" свои "истины" (перспективность свойство истины). И "истина восходящей жизни", или "широта перспективы", которая "растет вместе с властью" (ВН «власть, право и широта перспективы растут друг с другом ввысь»), является истиной только для этого ранга и этой перспективы. Если же на эту истину наталкивается (?) более низкая перспектива — тогда она может убить. В этом смысле «сколько силы имеет человек, настолько он может осмелиться в продвижении к истине». Чем выше ранг, тем больше градус. Если начать жить с истиной, не соответствующей твоему рангу, можно умереть (?!)
Решает ли эта концепция какие-то эпистемологические проблемы? Какие выводы из нее следуют? Смотрите в следующих сериях
>наслаждения видимостью против правдорубства
>В Антихристе же всё с точностью до наоборот
Ср. также ВН (1882):
Нет! Жизнь не разочаровала меня! Напротив, из года в год нахожу я ее более истинной, более желанной, более таинственной — с того самого дня, когда меня осенила великая освободительница: мысль о том, что жизни суждено быть экспериментом познающего, — а не долгом, не напастью, не мошенничеством! — И само познание: пусть для других будет оно чем-то иным, скажем некой опочивальней или путем к некой опочивальне, или развлечением, или праздностью, — для меня оно есть мир опасностей и побед, в котором и героическим чувствам дано танцевать и резвиться. “Жизнь — средство познания” — с этим тезисом в сердце можно не только храбро, но даже весело жить и весело смеяться!
*Мог бы дописать, что в Сумерках идолов об истине конечно главы "Разум в философии"/"Как истинный мир стал басней", но это по сути чисто критика довольно узкого (имхо) "идеалистического" представления об истине (Платон, Кант), и только критика, нет позитивного объяснения («Истина, объясненная через волю к власти, ранговый порядок перспектив и "восходящую жизнь"» — если это подразумевается, то не расшифровывается), а кроме этой главы об истине толком нету
---
Еще у Ницше есть
- Беспристрастное познание vs Творящее познание (Заратустра)
- Беспристрастное познание vs "Познание с поддержкой аффектов"
Но это я так не исчерпывая набросал просто
>истина есть то, что увеличивает волю к власти — "один из видов самого великого извращения, какое только существует"
EH: «прежде всего он воспринимает их как самую вредоносную разновидность людей, ибо они отстаивают своё существование за счёт истины (auf Kosten der Wahrheit), равно как и за счёт будущего»
У жрецов и анархистов тоже есть своя воля к власти и свои убеждения, ей подпитываемые ей "избираемые"?. По сути, Ницше здесь не является сторонником прагматизма. Также он прагматизм очень правильно критикует в ВН V: «даже то, что называется здесь "полезностью", есть в конце концов тоже лишь вера, лишь воображение, а может и та роковая глупость, от которой мы однажды погибнем».
EH: «прежде всего он воспринимает их как самую вредоносную разновидность людей, ибо они отстаивают своё существование за счёт истины (auf Kosten der Wahrheit), равно как и за счёт будущего»
У жрецов и анархистов тоже есть своя воля к власти и свои убеждения, ей подпитываемые ей "избираемые"?. По сути, Ницше здесь не является сторонником прагматизма. Также он прагматизм очень правильно критикует в ВН V: «даже то, что называется здесь "полезностью", есть в конце концов тоже лишь вера, лишь воображение, а может и та роковая глупость, от которой мы однажды погибнем».
Quantification is an interpretation serving a type.
1) moral-epistemic administrators: platform curators, ideological gatekeepers, professional outrage entrepreneurs, “fact-priests,” and also anti-fact “prophets” (power through definition and excommunication, ressentiment becomes almost permanent because the enemy is always visible and always winning in public numbers).
2) The “Technician-ascetic” type: worships optimization, productivity, bio-hacking, life-as-project, a secular monasticism: self-control as morality, quantified self as “truth": reactive certainty-types vs experimental immanent types. (Because permanent comparison + economic/attention scarcity = constant reactive value-production. Subversion becomes inversion on speed-run, not new creation.)
3) Fatigue with truth as a moral burden. People will oscillate between data-absolutism and faith-absolutism. Both are symptoms of inability to live without a beyond.
4) Moralities that make safety/comfort the highest good. Decadence strategies, not an "ethical" (or philosophical) progress.
5) Real line of future culture is whether values return to body, sense, and becoming — or (for worse: “last-man” equilibrium: comfort-morality + algorithmic truth + managed risk, with periodic ressentiment eruptions) retreat into ever more abstract regimes (virtuality, pure “concept-networks”, post-human fantasies ("accelerationism", etc)): new forms of life (artistic, scientific, communal, even technological) that don’t need metaphysical guarantees.
The next decade tests whether humans become better herd animals with better tools or begin producing a new immanent nobility (the type that can affirm coincidence, chance, contingency and recurrence without needing a “true world”, and can create values explicitly rather than by resentment-inversion; not necessarily political rulers — they could also be artistic-scientific-merchant-philosophical founders of new practices ("... fast alle Existenzformen, die wir heute auszeichnen, haben ehemals unter dieser halben Grabesluft gelebt: der wissenschaftliche Charakter, der Artist, das Genie, der freie Geist, der Schauspieler, der Kaufmann, der grosse Entdecker… So lange der Priester als oberster Typus galt, war jede werthvolle Art Mensch entwerthet…")).
„Alle Wahrheit ist einfach.“ — Ist das nicht zwiefach eine Lüge? —
1) moral-epistemic administrators: platform curators, ideological gatekeepers, professional outrage entrepreneurs, “fact-priests,” and also anti-fact “prophets” (power through definition and excommunication, ressentiment becomes almost permanent because the enemy is always visible and always winning in public numbers).
2) The “Technician-ascetic” type: worships optimization, productivity, bio-hacking, life-as-project, a secular monasticism: self-control as morality, quantified self as “truth": reactive certainty-types vs experimental immanent types. (Because permanent comparison + economic/attention scarcity = constant reactive value-production. Subversion becomes inversion on speed-run, not new creation.)
3) Fatigue with truth as a moral burden. People will oscillate between data-absolutism and faith-absolutism. Both are symptoms of inability to live without a beyond.
4) Moralities that make safety/comfort the highest good. Decadence strategies, not an "ethical" (or philosophical) progress.
5) Real line of future culture is whether values return to body, sense, and becoming — or (for worse: “last-man” equilibrium: comfort-morality + algorithmic truth + managed risk, with periodic ressentiment eruptions) retreat into ever more abstract regimes (virtuality, pure “concept-networks”, post-human fantasies ("accelerationism", etc)): new forms of life (artistic, scientific, communal, even technological) that don’t need metaphysical guarantees.
The next decade tests whether humans become better herd animals with better tools or begin producing a new immanent nobility (the type that can affirm coincidence, chance, contingency and recurrence without needing a “true world”, and can create values explicitly rather than by resentment-inversion; not necessarily political rulers — they could also be artistic-scientific-merchant-philosophical founders of new practices ("... fast alle Existenzformen, die wir heute auszeichnen, haben ehemals unter dieser halben Grabesluft gelebt: der wissenschaftliche Charakter, der Artist, das Genie, der freie Geist, der Schauspieler, der Kaufmann, der grosse Entdecker… So lange der Priester als oberster Typus galt, war jede werthvolle Art Mensch entwerthet…")).
„Alle Wahrheit ist einfach.“ — Ist das nicht zwiefach eine Lüge? —
Verwechselt mich vor Allem nicht!
...
„Doch alle Lust will Ewigkeit —,
Elf!
„— will tiefe, tiefe Ewigkeit!
Zwölf!
...
„Doch alle Lust will Ewigkeit —,
Elf!
„— will tiefe, tiefe Ewigkeit!
Zwölf!
Нахера нужна вся эта культурологическая и парабиологическая муть, когда можно просто делать генно модифицированных детей? Если бы Ницше жил сейчас, почему бы он не считал, что прямо сейчас нужно все бросить и делать генно модифицированных детей?
То есть логика железная: Ницше считает, что физиология определяет всё, остальное надстройка, и надо как-то через жопу через "надстройку" и регулирование скрещивания изменять физиологию. Люди нашли, что можно напрямую менять физиологию. Значит, "императивное начало растет", у воли к власти новый супермощный рачаг, все остальные рычаги по сравнению с этим имеют исчезающе малое значение.
То есть логика железная: Ницше считает, что физиология определяет всё, остальное надстройка, и надо как-то через жопу через "надстройку" и регулирование скрещивания изменять физиологию. Люди нашли, что можно напрямую менять физиологию. Значит, "императивное начало растет", у воли к власти новый супермощный рачаг, все остальные рычаги по сравнению с этим имеют исчезающе малое значение.
Всё бросать не надо, но понаблюдать и исследовать. Не надо какой-то паники. Этот эксперимент может оказаться неудачным. Генная модификация пришла и будет укрепляться (для богатых, конечно же), но предсказать, что получится, не так просто. То есть в чём вопрос? Ты хочешь помочь этой сфере за счёт популяризации (влияния на общественное мнение)? Тогда да, придётся рискнуть и добавить к этому Ницше для веса, но это всегда риск
Ды мне все равно как-то на генные модификации и на то что из этого будет... Тред про Ницше, вопрос про реконструирование его отношения к этому и потенциальную трансформацию его мысли в ответ на новые данные (когда он жил еще даже гены не открыли).
Если тебя реально волнует че там будет ирл с человечеством, то ты кажется ошибся разделом...
Данные, а не фантазии
Именно
Прямо там, где кончается опыт! — И великие умы на свой лад умеют считать лишь до пяти, и их опыт ограничен — сразу за его границами их размышления кончаются: начинается их бесконечная пустота и глупость. (Утренняя заря 564)
>Ницше, кстати, сам очень склонялся почему-то именно к разрушению чужих ответов
Ницше называет (по-видимому) себя "прирожденный разрушитель" (/отрицатель)
KSA 13, 15 [13]
...явления нигилизма я продумал наиболее глубоко.
то есть прирожденный разрушитель (der geborene Vernichter)
Для понимания смысла контекста KSA 13, 11 [411]
Тот, кто берет здесь слово, напротив, только и занят был тем, чтобы опомнишься: как философ и инстинктивный отшельник, находивший свою выгоду в жизни на отшибе, в выжидании, промедлении, отставании; как дерзновенный и искусительный ум, блуждавший-таки по всем лабиринтам будущего; как парящий вещей птицей ум, бросающий взор назад, заводя рассказ о грядущем; как первый совершенный (vollkommene) нигилист Европы, но до конца проживший в себе этот самый нигилизм — оставивший его позади, ниже, вне себя самого...
---
В русском переводе черновиков перевод просто неправильный, "der geborene Vernichter" не может переводиться во множественном числе. Во французском тоже единственное число
nachlass.apoliteia.ru на этом сайте удобно нажимать ctrl+o и искать заметку по номеру
Очень круто что у нас есть переведенные черновики уже много лет (на английском по крайней мере 2 года назад не было, возможно все еще нет), но к сожалению желательно почаще перепроверять
Виталистический фундаментализм
Если бы Ницше написал дельный трактат уровня "К генеалогии морали" со своей политической позицией — не демократической и не консервативной и не религиозной, то 20 век мог бы быть совсем другим. Если бы умнейшие умы конца 19 начала 20 века сплотились (умственно), чтобы задушить демократическую гидру, восстания масс бы не было, и кто-то из нас бы уже жил на Марсе. Но он вместо этого писал книгу О Себе и о том, как нам обустроить всю реальность по новейшим ценностям Волик Ласти.
Ну люди и так поборют это гидру и будут на Марсе, но видимо белые там уже будут не в большинстве...
Ну люди и так поборют это гидру и будут на Марсе, но видимо белые там уже будут не в большинстве...
Кто что думает?
1. Кошки классные, люблю кошек;
2. продолжайте, мне кажется это вот-вот сложится во что-то интересное
Die christlichen — die vornehmen Werthe: erst wir, wir freigewordnen Geister, haben diesen grössten Werth-Gegensatz, den es giebt, wiederhergestellt! — —
Wissenschaft als Gefahr.
Furcht nämlich — ist unsre Ausnahme. Muth aber und Abenteuer und Lust am Ungewissen, am Ungewagten, — Muth dünkt mich des Menschen ganze Vorgeschichte.
Den wildesten muthigsten Thieren hat er alle ihre Tugenden abgeneidet und abgeraubt: so erst wurde er — zum Menschen.
Dieser Muth, endlich fein geworden, geistlich, geistig, dieser Menschen-Muth mit Adler-Flügeln und Schlangen-Klugheit: der, dünkt mich, heisst heute —
... Rom gegen Judäa, Judäa gegen Rom ...
Das Jesus-Paradoxon. "Diese Aussage ist wahr."
— — Habe ich noch zu sagen, dass im ganzen neuen Testament bloss eine einzige Figur vorkommt, die man ehren muss? Pilatus, der römische Statthalter. Einen Judenhandel ernst zu nehmen — dazu überredet er sich nicht. Ein Jude mehr oder weniger — was liegt daran?… Der vornehme Hohn eines Römers, vor dem ein unverschämter Missbrauch mit dem Wort „Wahrheit“ getrieben wird, hat das neue Testament mit dem einzigen Wort bereichert, das Werth hat, — das seine Kritik, seine Vernichtung selbst ist: „was ist Wahrheit!“… So lange der Priester noch als eine höhere Art Mensch gilt, dieser Verneiner, Verleumder, Vergifter des Lebens von Beruf, giebt es keine Antwort auf die Frage: was ist Wahrheit? Man hat bereits die Wahrheit auf den Kopf gestellt, wenn der bewusste Advokat des Nichts und der Verneinung als Vertreter der „Wahrheit“ gilt…
Die Antwort auf die Frage ist die Lösung des oben genannten Konflikts.
Wissenschaft als Gefahr.
Furcht nämlich — ist unsre Ausnahme. Muth aber und Abenteuer und Lust am Ungewissen, am Ungewagten, — Muth dünkt mich des Menschen ganze Vorgeschichte.
Den wildesten muthigsten Thieren hat er alle ihre Tugenden abgeneidet und abgeraubt: so erst wurde er — zum Menschen.
Dieser Muth, endlich fein geworden, geistlich, geistig, dieser Menschen-Muth mit Adler-Flügeln und Schlangen-Klugheit: der, dünkt mich, heisst heute —
... Rom gegen Judäa, Judäa gegen Rom ...
Das Jesus-Paradoxon. "Diese Aussage ist wahr."
— — Habe ich noch zu sagen, dass im ganzen neuen Testament bloss eine einzige Figur vorkommt, die man ehren muss? Pilatus, der römische Statthalter. Einen Judenhandel ernst zu nehmen — dazu überredet er sich nicht. Ein Jude mehr oder weniger — was liegt daran?… Der vornehme Hohn eines Römers, vor dem ein unverschämter Missbrauch mit dem Wort „Wahrheit“ getrieben wird, hat das neue Testament mit dem einzigen Wort bereichert, das Werth hat, — das seine Kritik, seine Vernichtung selbst ist: „was ist Wahrheit!“… So lange der Priester noch als eine höhere Art Mensch gilt, dieser Verneiner, Verleumder, Vergifter des Lebens von Beruf, giebt es keine Antwort auf die Frage: was ist Wahrheit? Man hat bereits die Wahrheit auf den Kopf gestellt, wenn der bewusste Advokat des Nichts und der Verneinung als Vertreter der „Wahrheit“ gilt…
Die Antwort auf die Frage ist die Lösung des oben genannten Konflikts.
Мы должны сотворить такой мир, в котором лучше всего будет чувствоваться философам, геометрам, шизоидам. Можем назвать это Сверхчеловек, коммунизм, без разницы. Ницше считал, что ему не стоило рождаться и надо поскорее умереть ( ), потому что был болезненный философ, а философы без болезней дико кайфуют от своих интеллектуальных занятий и реализуют свою волю к власти. А Ницше пошел против своей воли к власти. И пришел все знают куда.
Fiat philosophia, fiat philosophus, fiat mundus!
KSA 9, 7 [242]
Платон характеризовал страсть к познанию как идеализированный афродизийский инстинкт: всегда в погоне за еще большей красотой! Высшая красота открывается мыслителю! Это психологический факт: созерцая и обдумывая универсалии, он не мог не испытывать чувственного наслаждения, напомнившего ему наслаждение афродизийское.
KSA 11, 34 [130]
Абстрактное мышление для многих — тягостный труд, а для меня в хорошие дни — праздник и упоение.
Fiat philosophia, fiat philosophus, fiat mundus!
KSA 9, 7 [242]
Платон характеризовал страсть к познанию как идеализированный афродизийский инстинкт: всегда в погоне за еще большей красотой! Высшая красота открывается мыслителю! Это психологический факт: созерцая и обдумывая универсалии, он не мог не испытывать чувственного наслаждения, напомнившего ему наслаждение афродизийское.
KSA 11, 34 [130]
Абстрактное мышление для многих — тягостный труд, а для меня в хорошие дни — праздник и упоение.
>Fiat
>реализуют свою волю к власти
Даже Федон диалог жизнеутвердительный, если не понимать его топорно. Да, жалуется на тело, что оно мол мешает занятиям философией. Еще и на суету жизненную жалуется, как посмел вообще! Но при чем же тут вообще христианство? Христианство разве утверждает, что нужно рваться на тот свет, чтобы познать истину? Так никто не утверждает и никто не мыслит, все это окажет такое же влияние на массы, как философия "Иисуса", рассматривающего внутреннего светы (т.е. если и окажет, то в совершенно извращенном виде).
«Мы уже не превозносим тех зубных врачей, которые вырывают зубы, чтобы они больше не болели... С другой стороны, будет справедливым признать, что на той почве, из которой выросло христианство, понятие «одухотворение страсти» родиться никак не могло. Как известно, первая церковь боролась против «интеллигентных» на благо «нищих духом» — с чего бы ждать от неё интеллектуальной войны со страстью?..»
Явное дело, их не назовешь неподкупными свидетелями и судьями по части ценности аскетического идеала, этих философов! Они заняты мыслями о себе — что им до «святого»! Они думают при этом как раз о собственных насущных нуждах: о свободе от гнета, помех, шума, от дел, обязанностей, забот; о ясности в голове; танце, прыжке и полете мыслей; о чистом воздухе, остром, прозрачном, вольном, сухом, каков он в горах, где одухотворяется и окрыляется всякое одушевленное бытие; о покое во всех подземельях; о всех собаках, основательно посаженных на цепь; о том, что нет лая вражды и лохматой rancune, гложущих червей задетого честолюбия; о скромных и верноподданнических кишках, прилежных, как мельничные колеса, но далеких; о сердце чуждом, нездешнем, будущем, посмертном, — они разумеют, в итоге, под аскетическим идеалом веселый аскетизм обожествленного и оперившегося зверька, который больше парит над жизнью, чем почиет на ней.
Известно, каковы суть три высокопарных щегольских слова аскетического идеала: бедность, смирение, целомудрие; и вот рассмотрите-ка однажды повнимательнее жизнь всех великих плодовитых изобретательных умов — в ней всегда можно будет до известной степени обнаружить эту троицу. Разумеется, нисколько не в том смысле, что это-де ее «добродетели» — какое им дело, этого сорта людям, до добродетелей! — но как доподлиннейшие и естественнейшие условия их оптимального существования, их совершенной плодовитости. Вполне возможно при этом, что доминирующей в них духовности пришлось сперва обуздать неукротимую и раздражительную гордость или расшалившуюся чувственность; возможно и то, что ей приходилось прилагать немалые усилия, чтобы поддерживать свою волю к «пустыне», сопротивляясь тяге к роскоши и изысканности, а равным образом и расточительной либеральности сердца и руки. Но она делала это, будучи именно доминирующим инстинктом, навязывающим свои требования всем прочим инстинктам, — она делает это и поныне; не делай она этого, она как раз не доминировала бы. Оттого в ней нет и следа «добродетели».
Он ведь здесь пишет о себе, как этот факт можно игнорировать?
Известно, каковы суть три высокопарных щегольских слова аскетического идеала: бедность, смирение, целомудрие; и вот рассмотрите-ка однажды повнимательнее жизнь всех великих плодовитых изобретательных умов — в ней всегда можно будет до известной степени обнаружить эту троицу. Разумеется, нисколько не в том смысле, что это-де ее «добродетели» — какое им дело, этого сорта людям, до добродетелей! — но как доподлиннейшие и естественнейшие условия их оптимального существования, их совершенной плодовитости. Вполне возможно при этом, что доминирующей в них духовности пришлось сперва обуздать неукротимую и раздражительную гордость или расшалившуюся чувственность; возможно и то, что ей приходилось прилагать немалые усилия, чтобы поддерживать свою волю к «пустыне», сопротивляясь тяге к роскоши и изысканности, а равным образом и расточительной либеральности сердца и руки. Но она делала это, будучи именно доминирующим инстинктом, навязывающим свои требования всем прочим инстинктам, — она делает это и поныне; не делай она этого, она как раз не доминировала бы. Оттого в ней нет и следа «добродетели».
Он ведь здесь пишет о себе, как этот факт можно игнорировать?
Wer aber der Weiseste von euch ist, der ist auch nur ein Zwiespalt und Zwitter von Pflanze und von Gespenst. Aber heisse ich euch zu Gespenstern oder Pflanzen werden?
Ich lehre euch den Übermenschen. Der Mensch ist Etwas, das überwunden werden soll. Was habt ihr gethan, ihn zu überwinden?....
>Ich lehre euch den Überwurmen. Was habt ihr gethan, ihn zu unterwinden? Führt, gleich mir, die Tugend zur Erde zurück! Bleibt der Erde treu!
Вот еще очень красивое
Я зарываюсь моими ушами ещё и под эту музыку, я слышу её причину. Мне чудится, что я переживаю её возникновение — я дрожу от опасностей, сопровождающих какой-нибудь смелый шаг, я восхищаюсь счастливыми местами, в которых Бизе неповинен. — И странно! в сущности я не думаю об этом или не знаю, как усиленно думаю об этом. Ибо совсем иные мысли проносятся в это время в моей голове… Заметили ли, что музыка делает свободным ум? Даёт крылья мысли? Что становишься тем более философом, чем более становишься музыкантом? — Серое небо абстракции как бы бороздят молнии; свет достаточно силён для всего филигранного в вещах; великие проблемы близки к постижению; мир, озираемый как бы с горы. — Я определил только что философский пафос. — И неожиданно ко мне на колени падают ответы, маленький град из льда и мудрости, из решённых проблем… Где я?
Ich vergrabe meine Ohren noch unter diese Musik, ich höre deren Ursache. Es scheint mir, dass ich ihre Entstehung erlebe—ich zittere vor Gefahren, die irgend ein Wagniss begleiten, ich bin entzückt über Glücksfälle, an denen Bizet unschuldig ist.— Und seltsam! im Grunde denke ich nicht daran, oder weiss es nicht, wie sehr ich daran denke. Denn ganz andere Gedanken laufen mir während dem durch den Kopf ... Hat man bemerkt, dass die Musik den Geist frei macht? dem Gedanken Flügel giebt? dass man um so mehr Philosoph wird, je mehr man Musiker wird?— Der graue Himmel der Abstraktion wie von Blitzen durchzuckt; das Licht stark genug für alles Filigran der Dinge; die grossen Probleme nahe zum Greifen; die Welt wie von einem Berge aus überblickt.— Ich definirte eben das philosophische Pathos.— Und unversehens fallen mir Antworten in den Schooss, ein kleiner Hagel von Eis und Weisheit, von gelösten Problemen ... Wo bin ich? — Bizet macht mich fruchtbar. Alles Gute macht mich fruchtbar. Ich habe keine andre Dankbarkeit, ich habe auch keinen andern Beweis dafür, was gut ist. —
>Dieses picrel
..... Die Folge eines solchen Zustandes projicirt sich in eine neue Praktik, die eigentlich evangelische Praktik. Nicht ein „Glaube“ unterscheidet den Christen: der Christ handelt, er unterscheidet sich durch ein andres Handeln. Dass er dem, der böse gegen ihn ist, weder durch Wort, noch im Herzen Widerstand leistet. Dass er keinen Unterschied zwischen Fremden und Einheimischen, zwischen Juden und Nichtjuden macht („der Nächste“ eigentlich der Glaubensgenosse, der Jude) Dass er sich gegen Niemanden erzürnt, Niemanden geringschätzt. Dass er sich bei Gerichtshöfen weder sehn lässt, noch in Anspruch nehmen lässt („nicht schwören“) Dass er sich unter keinen Umstände<n>, auch nicht im Falle bewiesener Untreue des Weibes, von seinem Weibe scheidet. — Alles im Grunde Ein Satz, Alles Folgen Eines Instinkts —
Ein solcher freigewordner Geist steht mit einem freudigen und vertrauenden Fatalismus mitten im All, im Glauben, dass nur das Einzelne verwerflich ist, dass im Ganzen sich Alles erlöst und bejaht — er verneint nicht mehr… Aber ein solcher Glaube ist der höchste aller möglichen Glauben: ich habe ihn auf den Namen des Dionysos getauft. —
Ach, wo in der Welt geschahen grössere Thorheiten, als bei den Mitleidigen? Und was in der Welt stiftete mehr Leid, als die Thorheiten der Mitleidigen?
Wehe allen Liebenden, die nicht noch eine Höhe haben, welche über ihrem Mitleiden ist!
Also sprach der Teufel einst zu mir: „auch Gott hat seine Hölle: das ist seine Liebe zu den Menschen.“
Und jüngst hörte ich ihn diess Wort sagen: „Gott ist todt; an seinem Mitleiden mit den Menschen ist Gott gestorben.“
Also sprach Zarathustra.
Ein solcher freigewordner Geist steht mit einem freudigen und vertrauenden Fatalismus mitten im All, im Glauben, dass nur das Einzelne verwerflich ist, dass im Ganzen sich Alles erlöst und bejaht — er verneint nicht mehr… Aber ein solcher Glaube ist der höchste aller möglichen Glauben: ich habe ihn auf den Namen des Dionysos getauft. —
Ach, wo in der Welt geschahen grössere Thorheiten, als bei den Mitleidigen? Und was in der Welt stiftete mehr Leid, als die Thorheiten der Mitleidigen?
Wehe allen Liebenden, die nicht noch eine Höhe haben, welche über ihrem Mitleiden ist!
Also sprach der Teufel einst zu mir: „auch Gott hat seine Hölle: das ist seine Liebe zu den Menschen.“
Und jüngst hörte ich ihn diess Wort sagen: „Gott ist todt; an seinem Mitleiden mit den Menschen ist Gott gestorben.“
Also sprach Zarathustra.
>Он описывает себя
>Предательство себя
>Дух? Что мне дух?! Что мне познание?! Я не ценю ничего, кроме инстинктов - и я готов поклясться, что в этом у нас есть нечто общее
>Серое небо абстракции как бы бороздят молнии; свет достаточно силён для всего филигранного в вещах; великие проблемы близки к постижению; мир, озираемый как бы с горы. — Я определил только что философский пафос. — И неожиданно ко мне на колени падают ответы, маленький град из льда и мудрости, из решённых проблем…
Was ist gut?— Alles, was mich fruchtbar macht. Ich habe keinen andern Beweis dafür, was gut ist.
KSA 13, 11 [110]
Мы тоже верим в добродетель: но это добродетель в ренессансном стиле, virtù, добродетель без примеси моралина.
KSA 12, 10 [109]
Надо защищать добродетель от проповедников добродетели: это ее злейшие враги. Ибо они проповедуют добродетель в качестве идеала для всех; они лишают добродетель очарования странности, необычности, исключительности и недюжинности, — ее аристократического волшебства.
[...] Против добродетели — все инстинкты посредственности: ведь она невыгодна, не хитра, она изолирует, она родственна страсти и скверно уживается с рассудком; от нее портится характер, голова, образ мыслей — если, конечно, мерить только по меркам людей дюжинных; она толкает на вражду с порядком, с ложью, которая прячется во всяком порядке, во всякой организации, во всякой действительности.
ГМ
Попробуйте-ка просчитать по порядку отдельные позывы и добродетели философа — его позыв к сомнению, его позыв к отрицанию, его позыв к выжиданию ("эфектика"), его позыв к анализу, его позыв к исследованию, поиску, риску, его позыв к сравниванию, уравниванию, его волю к нейтральности и объективности, его волю ко всякому "sine ira et studio": наверное, уже стало ясно, что в течение долгого времени все они противились самопервейшим требованиям морали и совести...
>Предательство себя
>Дух? Что мне дух?! Что мне познание?! Я не ценю ничего, кроме инстинктов - и я готов поклясться, что в этом у нас есть нечто общее
>Серое небо абстракции как бы бороздят молнии; свет достаточно силён для всего филигранного в вещах; великие проблемы близки к постижению; мир, озираемый как бы с горы. — Я определил только что философский пафос. — И неожиданно ко мне на колени падают ответы, маленький град из льда и мудрости, из решённых проблем…
Was ist gut?— Alles, was mich fruchtbar macht. Ich habe keinen andern Beweis dafür, was gut ist.
KSA 13, 11 [110]
Мы тоже верим в добродетель: но это добродетель в ренессансном стиле, virtù, добродетель без примеси моралина.
KSA 12, 10 [109]
Надо защищать добродетель от проповедников добродетели: это ее злейшие враги. Ибо они проповедуют добродетель в качестве идеала для всех; они лишают добродетель очарования странности, необычности, исключительности и недюжинности, — ее аристократического волшебства.
[...] Против добродетели — все инстинкты посредственности: ведь она невыгодна, не хитра, она изолирует, она родственна страсти и скверно уживается с рассудком; от нее портится характер, голова, образ мыслей — если, конечно, мерить только по меркам людей дюжинных; она толкает на вражду с порядком, с ложью, которая прячется во всяком порядке, во всякой организации, во всякой действительности.
ГМ
Попробуйте-ка просчитать по порядку отдельные позывы и добродетели философа — его позыв к сомнению, его позыв к отрицанию, его позыв к выжиданию ("эфектика"), его позыв к анализу, его позыв к исследованию, поиску, риску, его позыв к сравниванию, уравниванию, его волю к нейтральности и объективности, его волю ко всякому "sine ira et studio": наверное, уже стало ясно, что в течение долгого времени все они противились самопервейшим требованиям морали и совести...
Der Irrtum Christi. – Der Stifter des Christentums meinte, an nichts litten die Menschen so sehr als an ihren Sünden – es war sein Irrtum, der Irrtum dessen, der sich ohne Sünde fühlte, dem es hierin an Erfahrung gebrach! So füllte sich seine Seele mit jenem wundervollen, phantastischen Erbarmen, das einer Not galt, welche selbst bei seinem Volke, dem Erfinder der Sünde, selten eine große Not war! – Aber die Christen haben es verstanden, ihrem Meister nachträglich Recht zu schaffen und seinen Irrtum zur »Wahrheit« zu heiligen.
Die Tragödie war ein Glaube an die hellenische Unsterblichkeit, vor der Geburt. Als man diesen Glauben aufgab, dann schwand auch die Hoffnung auf die hellenische Unsterblichkeit.
Обновление
О том, что я говорил про сны и могилы юности Ницше, он сам же кое-где пишет например:
KSA 12, 2 [9]
В один прекрасный день — было это летом 1876 — на меня внезапно нашло презрение и прозрение: и отныне я стал немилосердно игнорировать все те прекрасные мечтания, на которые растратила всю свою душу моя юность.
Это он скорее говорит о переходе к "рееализму". И я не это называл "уходом от себя", а следующий период, когда под влиянием общения с Саломе он говорит, что ему неважен свободный дух, а "важны только инстинкты". И этом потом в некоторой его скажем так субличности закрепляется (как бы не пренебрегать биографией, невозможно игнорировать важность этих событий для Ницше, его истерик в письмах, оскорбления, порча отношений с матерью и сестрой). Другая же субличность говорит подобное:
С того самого дня, когда меня осенила великая освободительница: мысль о том, что жизни суждено быть экспериментом познающего... «Жизнь — средство познания» — с этим тезисом в сердце можно не только храбро, но даже весело жить и весело смеяться (ВН 324)
Как с учетом этого можно говорить, что весь Ницше цельный и непротиворечивый я хз.
---
Что касается ницшеведов, моя пристрастность по-видимому близка очень очевидно кому, кто что-то знает о ницшеведении — Монтинари. Он написал текст о "Страсти к познанию" (Nietzsches Philosophie als „Leidenschaft der Erkenntnis”); также интересным образом русские ницшеведы тоже к такому Ницше кажется склонны, красивая статья Эбаноидзе https://www.nietzsche.ru/works/letters/gorovosxod и свасьяновская "Мученик познания". Еще недавно узнал что переводчик Бакусев блин открытый фанат Кастанеды https://nietzsche.ru/look/xxc/ontologie/stairway-to-deep
---
О том, что я говорил про ночную мистерию в 4 части, сейчас я думаю, что эта "глубинная" философия, непонятная религиозным людям и конечно всем там присутствующим, может иметь отношение к "мистическому агностицизму". "Und tiefer als der Tag gedacht".
К этому мало что склоняет, кроме того, что это мне близко, но склоняют например образы "ночь > день", "день (дневной) и мир (мирской, weltlich)". "Глубина (/поверхность)" и tiefer als gedacht могут иметь некоторое отношение именно к познанию. День/мир поверхностны = как бы пребывают в неведнии. Неведении чего? Вечного возвращения? А при чем тут ночь?
«Оставь меня, глупый, бестолковый, глухой день! Разве полночь не светлее?
Самые чистые должны быть господами земли, самые непознанные, самые сильные, души полночи, которые светлее и глубже всякого дня».
«О день, тяжёлой поступью идёшь ты за мной? Ты наощупь ищешь моё счастье? Для тебя я богата, одинока, для тебя я клад и сокровищница?
О мир, ты желаешь меня? Я по-твоему мирская? Я по-твоему духовная? Я по-твоему божественная? Но, день и мир, вы слишком неуклюжи,
— вам нужны более ловкие руки, чтобы схватить более глубокое счастье, более глубокое несчастье, хватайтесь за какого-нибудь Бога, но не за меня:
— моё несчастье, моё счастье глубоки, ты, дивный день, но я всё же не Бог...»
О том, что я говорил про сны и могилы юности Ницше, он сам же кое-где пишет например:
KSA 12, 2 [9]
В один прекрасный день — было это летом 1876 — на меня внезапно нашло презрение и прозрение: и отныне я стал немилосердно игнорировать все те прекрасные мечтания, на которые растратила всю свою душу моя юность.
Это он скорее говорит о переходе к "рееализму". И я не это называл "уходом от себя", а следующий период, когда под влиянием общения с Саломе он говорит, что ему неважен свободный дух, а "важны только инстинкты". И этом потом в некоторой его скажем так субличности закрепляется (как бы не пренебрегать биографией, невозможно игнорировать важность этих событий для Ницше, его истерик в письмах, оскорбления, порча отношений с матерью и сестрой). Другая же субличность говорит подобное:
С того самого дня, когда меня осенила великая освободительница: мысль о том, что жизни суждено быть экспериментом познающего... «Жизнь — средство познания» — с этим тезисом в сердце можно не только храбро, но даже весело жить и весело смеяться (ВН 324)
Как с учетом этого можно говорить, что весь Ницше цельный и непротиворечивый я хз.
---
Что касается ницшеведов, моя пристрастность по-видимому близка очень очевидно кому, кто что-то знает о ницшеведении — Монтинари. Он написал текст о "Страсти к познанию" (Nietzsches Philosophie als „Leidenschaft der Erkenntnis”); также интересным образом русские ницшеведы тоже к такому Ницше кажется склонны, красивая статья Эбаноидзе https://www.nietzsche.ru/works/letters/gorovosxod и свасьяновская "Мученик познания". Еще недавно узнал что переводчик Бакусев блин открытый фанат Кастанеды https://nietzsche.ru/look/xxc/ontologie/stairway-to-deep
---
О том, что я говорил про ночную мистерию в 4 части, сейчас я думаю, что эта "глубинная" философия, непонятная религиозным людям и конечно всем там присутствующим, может иметь отношение к "мистическому агностицизму". "Und tiefer als der Tag gedacht".
К этому мало что склоняет, кроме того, что это мне близко, но склоняют например образы "ночь > день", "день (дневной) и мир (мирской, weltlich)". "Глубина (/поверхность)" и tiefer als gedacht могут иметь некоторое отношение именно к познанию. День/мир поверхностны = как бы пребывают в неведнии. Неведении чего? Вечного возвращения? А при чем тут ночь?
«Оставь меня, глупый, бестолковый, глухой день! Разве полночь не светлее?
Самые чистые должны быть господами земли, самые непознанные, самые сильные, души полночи, которые светлее и глубже всякого дня».
«О день, тяжёлой поступью идёшь ты за мной? Ты наощупь ищешь моё счастье? Для тебя я богата, одинока, для тебя я клад и сокровищница?
О мир, ты желаешь меня? Я по-твоему мирская? Я по-твоему духовная? Я по-твоему божественная? Но, день и мир, вы слишком неуклюжи,
— вам нужны более ловкие руки, чтобы схватить более глубокое счастье, более глубокое несчастье, хватайтесь за какого-нибудь Бога, но не за меня:
— моё несчастье, моё счастье глубоки, ты, дивный день, но я всё же не Бог...»
>красивая статья Эбаноидзе
Ну где-то лет 6 назад мне так показалось
Вот это самое важное
«Посыл Ницше, с годами выражаемый им во все более категоричной форме: "я не тот, за кого вы меня принимаете", — не филолог, не ученый, не литератор, не немец, не антисемит, не юдофил, не христианин, не антихристианин, не идеалист, не вольнодумец, "не пугало", "не моральное чудовище", нет, нет и нет — и адресуется он с равной убежденностью начальству, учителям, читателям, критикам, друзьям, родственникам, "возлюбленной" Лу. Как он напишет в письме последней: "Что мне дух?! Что мне познание?!. Не стройте иллюзий на мой счет. Не думаете же Вы, что "вольный дух" — мой идеал? Я-". Как же характерно, что за этим "я", за которым уже не поставишь очередного "не", следует обрыв, прочерк! Что же стоит за этим прочерком — может быть, незнание, неумение назвать самого себя? Применительно к тому, кто так глубоко, "слишком глубоко" (выражаясь языком обывательских масштабов) заглядывал в человеческую душу, такой ответ будет выглядеть уж очень сомнительно. Скорее это нежелание и даже принципиальная невозможность называть каким-либо именем собственное становление и становление вообще, философом которого он был».
«как в афоризме Ницше о ступенях, "на которые я вставал, чтобы потом переступить через них. А они воображали, что я хотел усесться отдыхать на этих ступенях"»
«Для меня квир — это не идентичность, а процесс. Я бы использовала это слово как глагол. И многие квир-теоретики — например, Джудит Батлер в своем недавнем интервью — говорят о том, что квир уже стал идентичностью и перестал быть тем, для чего, собственно, его и создавали — как теорию постоянных ускользаний от каких-либо определений».
The “I” is not an assertion of superiority based on a widely held truth, on the professorial model, or on an elective revelation, along prophetic or shamanistic lines; it can be defined only in relation to discourse, to what is said, true or false, about truth or election.
So the listening in question is not directed toward the perception of a message, whatever it may be, but toward what this message communicates through its expression. There is no other knowledge but listening to the mode in which the various forms of knowledge are expressed.
The step taken by listening to the word leads to acceptance of another transcendence, another position of exteriority. One does not enter the system of established references, according to the field of social activity, in order to make use of it; one leaves it in order to analyze its functioning, by going back to the structure of the utterances and by studying what is being expressed in what is said. The “I” defines very precisely the limits of this exclusionary option, which one might legitimately call methodical. It situates itself beyond communion, attracted by the magnetic pole of a singularization that has never been refuted.
The “I” creates a problem in the traditional reading and in the framework of the convictions imported by many scholars. If it is the “I” who is speaking, in the name of the new doctrine that we imagine he is introducing and that he is “publishing” in fragment 1 just as we read it, we may wonder why he presents it as being incomprehensible to everyone, because it is so personal to him. This is the first aporia, which involves communication and the closure of the subject. But then, as fragment 50 signals (these are the same words): “as you are listening, not to me (I don’t count) but to the … logos,” the authority reserved for the speaker is abandoned in favor of the “objective” truth that is always known (by whom?) but never understood, or else that exists, even though unknown, pre-existing like an eternal origin, like the world, awaiting Heraclitus’ revelation. The contradiction is blatant. I am the only one who speaks the truth of all.
The terms of the aporia, rather than being swamped in the incoherence of an inspired prophetic discourse or in the loftiness of melancholy and despair, can be pinned down as such by the observer. In order to put aside our prejudices, as we always should, we must force ourselves to stay within the system of thought, so that we can distinguish between two agencies, that of the “I” and that of the logos. The most natural hypothesis is that the “I” who speaks—and this happens rarely—is not the same as the logos, but refers to the structure of the logos: the “I” does not make the logos appear, but applies it by re-considering {231|232} the systems of organized thought. As a result, the opposition becomes clearer at the heart of the distinction, right from the prologue: such that, depending on the role I choose, I decompose and re-decompose the material without losing the single non-speculative referent that the utterance offers. The dual operation is immediate or applied, which makes it easy to understand fragment 50: the contemplated (and expected) feat is in this case more arduous than in others, for it relies on immediate listening, without recourse to the science mastered by Heraclitus, the competence. The transfer is indicated thus: “By listening to the language in its nature and structure [with the article, as at the beginning, fragments 1 and 2], and not to me.”
So the listening in question is not directed toward the perception of a message, whatever it may be, but toward what this message communicates through its expression. There is no other knowledge but listening to the mode in which the various forms of knowledge are expressed.
The step taken by listening to the word leads to acceptance of another transcendence, another position of exteriority. One does not enter the system of established references, according to the field of social activity, in order to make use of it; one leaves it in order to analyze its functioning, by going back to the structure of the utterances and by studying what is being expressed in what is said. The “I” defines very precisely the limits of this exclusionary option, which one might legitimately call methodical. It situates itself beyond communion, attracted by the magnetic pole of a singularization that has never been refuted.
The “I” creates a problem in the traditional reading and in the framework of the convictions imported by many scholars. If it is the “I” who is speaking, in the name of the new doctrine that we imagine he is introducing and that he is “publishing” in fragment 1 just as we read it, we may wonder why he presents it as being incomprehensible to everyone, because it is so personal to him. This is the first aporia, which involves communication and the closure of the subject. But then, as fragment 50 signals (these are the same words): “as you are listening, not to me (I don’t count) but to the … logos,” the authority reserved for the speaker is abandoned in favor of the “objective” truth that is always known (by whom?) but never understood, or else that exists, even though unknown, pre-existing like an eternal origin, like the world, awaiting Heraclitus’ revelation. The contradiction is blatant. I am the only one who speaks the truth of all.
The terms of the aporia, rather than being swamped in the incoherence of an inspired prophetic discourse or in the loftiness of melancholy and despair, can be pinned down as such by the observer. In order to put aside our prejudices, as we always should, we must force ourselves to stay within the system of thought, so that we can distinguish between two agencies, that of the “I” and that of the logos. The most natural hypothesis is that the “I” who speaks—and this happens rarely—is not the same as the logos, but refers to the structure of the logos: the “I” does not make the logos appear, but applies it by re-considering {231|232} the systems of organized thought. As a result, the opposition becomes clearer at the heart of the distinction, right from the prologue: such that, depending on the role I choose, I decompose and re-decompose the material without losing the single non-speculative referent that the utterance offers. The dual operation is immediate or applied, which makes it easy to understand fragment 50: the contemplated (and expected) feat is in this case more arduous than in others, for it relies on immediate listening, without recourse to the science mastered by Heraclitus, the competence. The transfer is indicated thus: “By listening to the language in its nature and structure [with the article, as at the beginning, fragments 1 and 2], and not to me.”
... This phenomenon is not limited to the Metaphysics, Aristotle, or even Hippias. Snell, Classen, Patzer, and Mansfeld have shown that Plato too drew on Hippias’ work, also without mentioning Hippias’ name or explicitly acknowledging his source. As already mentioned, Mansfeld has made the case that Protagoras and Gorgias engaged in rudimentary doxography. Their works would presumably also have been available to Plato and Aristotle. We might suspect, though with less certainty than in the case of Hippias, that the Platonic and Aristotelian suppression of alternate articulations of philosophy applied also to these two key sophistic figures.
Except for the titillating suggestion of a comprehensive work authored by Hippias—thus predating Plato (ca. 427–347BCE)—on the origin and development of philosophy, the real significance of this discussion lies in the evidence of a competing articulation of the Greek wisdom tradition. Hippias’ conception of philosophy, according to this analysis, is lurking behind and informing the accounts of both Plato and Aristotle. We might say that Hippias comes to personify the presence of a competing, but ultimately suppressed tradition. It is of course tempting to ask what philosophy could have looked like if Hippias’ view had won the day. Just as Aristotle’s articulation of philosophy is inherently linked with his conceptualization of its beginning, so, presumably, is Hippias’. As enticing as the “what if” question of the Hippian articulation of philosophy is, however, it is too broad for the current project. Let it suffice to say that others have turned to the sophists to find a corrective and more tolerant view of philosophy than that found in Plato and Aristotle—with mixed results.
During Hippias’ lifetime, the debate about philosophy was still actively pursued, and no single position had yet prevailed. It is against this realization that we need to read Plato’s and Aristotle’s all but total omission of competing accounts—a strategy that has proven remarkably successful. In tandem with this omission, Plato and Aristotle also managed to characterize the sophists as an intellectually homogeneous group—and as one that was decisively alien to their own intellectual tradition. Perhaps the most enduring effect of the Platonic characterization of the sophists is precisely their unique status. This “otherness,” I argue, was established first by Plato and later developed by Xenophon and Aristotle, and it has been a feature of almost all consecutive discussions of the sophists up till the present time.
Except for the titillating suggestion of a comprehensive work authored by Hippias—thus predating Plato (ca. 427–347BCE)—on the origin and development of philosophy, the real significance of this discussion lies in the evidence of a competing articulation of the Greek wisdom tradition. Hippias’ conception of philosophy, according to this analysis, is lurking behind and informing the accounts of both Plato and Aristotle. We might say that Hippias comes to personify the presence of a competing, but ultimately suppressed tradition. It is of course tempting to ask what philosophy could have looked like if Hippias’ view had won the day. Just as Aristotle’s articulation of philosophy is inherently linked with his conceptualization of its beginning, so, presumably, is Hippias’. As enticing as the “what if” question of the Hippian articulation of philosophy is, however, it is too broad for the current project. Let it suffice to say that others have turned to the sophists to find a corrective and more tolerant view of philosophy than that found in Plato and Aristotle—with mixed results.
During Hippias’ lifetime, the debate about philosophy was still actively pursued, and no single position had yet prevailed. It is against this realization that we need to read Plato’s and Aristotle’s all but total omission of competing accounts—a strategy that has proven remarkably successful. In tandem with this omission, Plato and Aristotle also managed to characterize the sophists as an intellectually homogeneous group—and as one that was decisively alien to their own intellectual tradition. Perhaps the most enduring effect of the Platonic characterization of the sophists is precisely their unique status. This “otherness,” I argue, was established first by Plato and later developed by Xenophon and Aristotle, and it has been a feature of almost all consecutive discussions of the sophists up till the present time.
Myths about the killing of Ariadne by Artemis highlight the dead girl’s identity as a female hero. But they also highlight, as Robert Teske has argued, her earlier identity as a female divinity who has been superseded, already in prehistoric times, by another female divinity, the immortal goddess Artemis. Her name, Ariadnē, meaning ‘very holy’ (4§7 in N 2017.04.11), is an epithet that corresponds to the common appellation hagnē ‘holy’ of the goddess Artemis in historical times. The girl who dies in the name of Artemis, as it were, can now become the signifier of virginal immortality for Artemis herself. There is a comparable death for a girl named Kallistō. As we read in Pausanias 8.3.6 and elsewhere, this Kallistō was killed by Artemis; and, as we read further in Pausanias 8.35.8, there was in Arcadia a mound of earth marking where Kallistō was thought to be buried, on top of which was a precinct sacred to the goddess Artemis, who was known in this context by way of a common epithet of hers, kallistē, meaning ‘most beautiful’. Here, then, the girl’s death in the name of Artemis becomes a signifier for the immortal identity of the goddess as ‘most beautiful’.
Was the Ariadne of myth a cult hero or a goddess? My ultimate answer has to be this: Ariadne was both a female cult hero and a goddess. When we examine what we know about the rituals as well as the myths concerning this complex figure of Ariadne, rooted in traditions that go back all the way to the glory days of the Minoan-Mycenaean civilization that flourished in the second millennium BCE, we find that the idea of her death is central to her very identity. The death of Ariadne, consistently caused by the goddess Artemis in the many myths that survive into the first millennium BCE, defines her as a cult hero whose hero cult is linked to the myths about such a death. Such an identity of Ariadne as a cult hero in the historical period of the first millennium BCE is prefigured by her earlier identity as a goddess in the prehistoric period of the second millennium BCE.
οἱ μὲν γὰρ ἀπάγξασθαί φασιν αὐτὴν ἀπολειφθεῖσαν ὑπὸ τοῦ Θησέως
… οἱ δὲ εἰς Νάξον ὑπὸ ναυτῶν κομισθεῖσαν Οἰνάρῳ τῷ ἱερεῖ τοῦ Διονύσου συνοικεῖν, ἀπολειφθῆναι δὲ τοῦ Θησέως ἐρῶντος ἑτέρας·
Δεινὸς γάρ μιν ἔτειρεν ἔρως Πανοπηΐδος Αἴγλης.
... νῆσος δὲ αὕτη πρὸ τῆς Κρήτης ἱερὰ Διονύσου ἡ καὶ Νάξος ἐκλήθη.
Χρυσοκόμης δὲ Διώνυσος ξανθὴν Ἀριάδνην,
κούρην Μίνωος, θαλερὴν ποιήσατ᾽ ἄκοιτιν,
τὴν δέ οἱ ἀθάνατον καὶ ἀγήρω θῆκε Κρονίων.
Was the Ariadne of myth a cult hero or a goddess? My ultimate answer has to be this: Ariadne was both a female cult hero and a goddess. When we examine what we know about the rituals as well as the myths concerning this complex figure of Ariadne, rooted in traditions that go back all the way to the glory days of the Minoan-Mycenaean civilization that flourished in the second millennium BCE, we find that the idea of her death is central to her very identity. The death of Ariadne, consistently caused by the goddess Artemis in the many myths that survive into the first millennium BCE, defines her as a cult hero whose hero cult is linked to the myths about such a death. Such an identity of Ariadne as a cult hero in the historical period of the first millennium BCE is prefigured by her earlier identity as a goddess in the prehistoric period of the second millennium BCE.
οἱ μὲν γὰρ ἀπάγξασθαί φασιν αὐτὴν ἀπολειφθεῖσαν ὑπὸ τοῦ Θησέως
… οἱ δὲ εἰς Νάξον ὑπὸ ναυτῶν κομισθεῖσαν Οἰνάρῳ τῷ ἱερεῖ τοῦ Διονύσου συνοικεῖν, ἀπολειφθῆναι δὲ τοῦ Θησέως ἐρῶντος ἑτέρας·
Δεινὸς γάρ μιν ἔτειρεν ἔρως Πανοπηΐδος Αἴγλης.
... νῆσος δὲ αὕτη πρὸ τῆς Κρήτης ἱερὰ Διονύσου ἡ καὶ Νάξος ἐκλήθη.
Χρυσοκόμης δὲ Διώνυσος ξανθὴν Ἀριάδνην,
κούρην Μίνωος, θαλερὴν ποιήσατ᾽ ἄκοιτιν,
τὴν δέ οἱ ἀθάνατον καὶ ἀγήρω θῆκε Κρονίων.
>A. Lebedev: Liber Naturae
„woher eine solche Krankheit am schönsten Gewächse des Alterthums, an Plato? hat ihn doch der böse Sokrates verdorben? wäre Sokrates doch der Verderber der Jugend gewesen? und hätte seinen Schierling verdient?“
wem ziemt die Schönheit?
dem Manne nicht:
den Mann versteckt die Schönheit, —
aber wenig taugt ein versteckter Mann.
Tritt frei herfür, — — —
Was ist gut? — Alles, was das Gefühl der Macht, den Willen zur Macht, die Macht selbst im Menschen erhöht.
Was ist schlecht? — Alles, was aus der Schwäche stammt.
Was ist Glück? — Das Gefühl davon, dass die Macht wächst, dass ein Widerstand überwunden wird.
Nicht Zufriedenheit, sondern mehr Macht; nicht Friede überhaupt, sondern Krieg; nicht Tugend, sondern Tüchtigkeit (Tugend im Renaissance-Stile, virtù, moralinfreie Tugend)
Die Schwachen und Missrathnen sollen zu Grunde gehn: erster Satz unsrer Menschenliebe. Und man soll ihnen noch dazu helfen.
Was ist schädlicher als irgend ein Laster? — Das Mitleiden der That mit allen Missrathnen und Schwachen — das Christenthum…
— Der Rest folgt daraus.
Der Antichrist.
„woher eine solche Krankheit am schönsten Gewächse des Alterthums, an Plato? hat ihn doch der böse Sokrates verdorben? wäre Sokrates doch der Verderber der Jugend gewesen? und hätte seinen Schierling verdient?“
wem ziemt die Schönheit?
dem Manne nicht:
den Mann versteckt die Schönheit, —
aber wenig taugt ein versteckter Mann.
Tritt frei herfür, — — —
Was ist gut? — Alles, was das Gefühl der Macht, den Willen zur Macht, die Macht selbst im Menschen erhöht.
Was ist schlecht? — Alles, was aus der Schwäche stammt.
Was ist Glück? — Das Gefühl davon, dass die Macht wächst, dass ein Widerstand überwunden wird.
Nicht Zufriedenheit, sondern mehr Macht; nicht Friede überhaupt, sondern Krieg; nicht Tugend, sondern Tüchtigkeit (Tugend im Renaissance-Stile, virtù, moralinfreie Tugend)
Die Schwachen und Missrathnen sollen zu Grunde gehn: erster Satz unsrer Menschenliebe. Und man soll ihnen noch dazu helfen.
Was ist schädlicher als irgend ein Laster? — Das Mitleiden der That mit allen Missrathnen und Schwachen — das Christenthum…
— Der Rest folgt daraus.
Der Antichrist.
Никогда еще не встречал я женщины, от которой желал бы детей, кроме той, что люблю я: ибо я люблю тебя, о Вечность!
Ибо я люблю тебя, о Вечность!
Grösster Nutzen des Polytheismus. — Dass der Einzelne sich sein eigenes Ideal aufstelle und aus ihm sein Gesetz, seine Freuden und seine Rechte ableite — das galt wohl bisher als die ungeheuerlichste aller menschlichen Verirrungen und als die Abgötterei an sich; in der That haben die Wenigen, die diess wagten, immer vor sich selber eine Apologie nöthig gehabt, und diese lautete gewöhnlich: „nicht ich! nicht ich! sondern ein Gott durch mich!“ Die wundervolle Kunst und Kraft, Götter zu schaffen — der Polytheismus — war es, in der dieser Trieb sich entladen durfte, in der er sich reinigte, vervollkommnete, veredelte: denn ursprünglich war es ein gemeiner und unansehnlicher Trieb, verwandt dem Eigensinn, dem Ungehorsame und dem Neide. Diesem Triebe zum eigenen Ideale feind sein: das war ehemals das Gesetz jeder Sittlichkeit. Da gab es nur Eine Norm: „der Mensch“ — und jedes Volk glaubte diese Eine und letzte Norm zu haben. Aber über sich und ausser sich, in einer fernen Ueberwelt, durfte man eine Mehrzahl von Normen sehen: der eine Gott war nicht die Leugnung oder Lästerung des anderen Gottes! Hier erlaubte man sich zuerst Individuen, hier ehrte man zuerst das Recht von Individuen. Die Erfindung von Göttern, Heroen und Uebermenschen aller Art, sowie von Neben- und Untermenschen, von Zwergen, Feen, Centauren, Satyrn, Dämonen und Teufeln, war die unschätzbare Vorübung zur Rechtfertigung der Selbstsucht und Selbstherrlichkeit des Einzelnen: die Freiheit, welche man dem Gotte gegen die anderen Götter gewährte, gab man zuletzt sich selber gegen Gesetze und Sitten und Nachbarn. Der Monotheismus dagegen, diese starre Consequenz der Lehre von Einem Normalmenschen — also der Glaube an einen Normalgott, neben dem es nur noch falsche Lügengötter giebt — war vielleicht die grösste Gefahr der bisherigen Menschheit: da drohte ihr jener vorzeitige Stillstand, welchen, soweit wir sehen können, die meisten anderen Thiergattungen schon längst erreicht haben; als welche alle an Ein Normalthier und Ideal in ihrer Gattung glauben und die Sittlichkeit der Sitte sich endgültig in Fleisch und Blut übersetzt haben. Im Polytheismus lag die Freigeisterei und Vielgeisterei des Menschen vorgebildet: die Kraft, sich neue und eigene Augen zu schaffen und immer wieder neue und noch eigenere: sodass es für den Menschen allein unter allen Thieren keine ewigen Horizonte und Perspectiven giebt.
Wahrlich, das wird noch mein Tod sein, dass ich vor Lachen ersticke, wenn ich Esel betrunken sehe und Nachtwächter also an Gott zweifeln höre.
Ist es denn nicht lange vorbei auch für alle solche Zweifel? Wer darf noch solche alte eingeschlafne lichtscheue Sachen aufwecken!
Mit den alten Göttern gieng es ja lange schon zu Ende: — und wahrlich, ein gutes fröhliches Götter-Ende hatten sie!
Sie „dämmerten“ sich nicht zu Tode, — das lügt man wohl! Vielmehr: sie haben sich selber einmal zu Tode — gelacht!
Das geschah, als das gottloseste Wort von einem Gotte selber ausgieng, — das Wort „Es ist Ein Gott! Du sollst keinen andern Gott haben neben mir!“ —
— ein alter Grimm-Bart von Gott, ein eifersüchtiger vergass sich also: —
Und alle Götter lachten damals und wackelten auf ihren Stühlen und riefen: „Ist das nicht eben Göttlichkeit, dass es Götter, aber keinen Gott giebt?“
Wer Ohren hat, der höre. —
Es giebt einen Theil der Nacht, von welchem ein Einsiedler sagen wird: „horch’ jetzt hört die Zeit auf!“ Bei allen Nachtwachen, insbesondere, wenn man sich auf ungewöhnlichen nächtlichen Fahrten und Wanderungen befindet, hat man in Bezug auf diesen Theil der Nacht (ich meine die Stunden von Eins bis Drei) ein wunderliches erstauntes Gefühl, eine Art von „Viel zu kurz!“ oder „Viel zu lang!“, kurz den Eindruck einer Zeit-Anomalie. Sollten wir es in jenen Stunden, als ausnahmsweise Wachende, abzubüßen haben, daß wir für gewöhnlich um jene Zeit uns in dem Zeit-Chaos der Traumwelt befinden? Genug, Nachts von Eins bis Drei haben wir „keine Uhr im Kopfe“. Mich dünkt, daß eben dies auch die Alten ausdrückten mit „intempestiva nocte“ und „ἐν ἀωρονυκτί“ (Aeschylos), also „da in der Nacht, wo es keine Zeit giebt“; und auch ein dunkles Wort Homer’s zur Bezeichnung des tiefsten stillsten Theils der Nacht lege ich mir etymologisch auf diesen Gedanken zurecht, mögen die Übersetzer es immerhin mit „Zeit der Nachtmelke“ wiederzugeben glauben —: wo in aller Welt war man denn je dermaaßen thöricht, daß man da die Kühe des Nachts zwischen Eins und Drei melkte! — Aber wem erzählst du da deine Nachtgedanken?....
Also sprach Dionysos.
By making one employ dialectic instead of all what is available and true (even non-dialectical heuristics), and making them dream the non-existent (non-physical: employ words that have no signified attached in the consciousness of the dreamer (be it a conscious "mind-wandering" or a real dream, such a human would behave by the laws of [platonic] dialectic even when dreaming, thus changing his own "internal" reality of the body, guided by rules created artificially through use of a specific form of a language, but not experience/ἐμπειρία and/or φύσεις/natura [or heraclitean "Zeus"/"chance"])), Socrates [Plato] makes a man [der Mensch] a decadent by only a suggestion of concentrating attention on non-physical, i.e. "ideal" [Plato, "Symposium"].
And to repeat: lieber will noch der Mensch das Nichts wollen, als nicht wollen… what Socrates did was an act of a hysteria (Lacan's thesis) and a work of a sophist who did act under the influence of his language structure, a very specific one that is characterized by his logic. The one that creates an artificial world and acts by the replacement of a natural one, of sense, with one existing only in a language. Whereas every other sophist and philosopher always started from the point of view of nature, and followed exactly that (with sophists promoting agon, the answer provided by a victory in a natural habitat). The typically urbanistic logic of Socrates and Plato, etc, is only problematic due to artificial character of its content, - but everything else in their project (which is very much different from the whole of Hellenic culture) follows exactly from this. From an artifice unfounded in reality of a physical natura.
NB. Слова Сократа о жертве Асклепию перед смертью, варианты (не обязательно взаимоисключающие):
1) Ежегодное, совершаемое группой, в которую входил Сократ (в которую мог входить и Критобул; как сосед Критона; не имеет никакого сакрального или скрытого смысла ("исцеление от болезни" т.е. жизни) кроме благочестия, и распостраняется не на Сократа лично, а на всю группу (поэтому Сократ говорит "мы", а не "я" в "должны Асклепию петуха"; петух в жертвоприношении Асклепию является минимальной жертвой и символически означает скромность перед данным богом (героем наподобие Геракла, вознесённым в Олимп)));
2) "Даймон" Сократа не имеет отношения к орфикам: это и есть Асклепий.
В любом из вариантов (даже "Сократ был долго болен") это акт благочестия, следовательно, Сократ до конца выполняет собственную этическую волю и следует ей безукоснительно, не отказываясь от неё даже в самый последний момент.
(Платон приукрашивает ("идеализирует") Сократа. "Оптимистичный" Сократ вполне может быть волей самого Платона, не имея ничего общего с реальным софистом Сократом, учеником софиста Продика, и его философией. (То же самое может быть сказано и о Ксенофонте.))
1) Ежегодное, совершаемое группой, в которую входил Сократ (в которую мог входить и Критобул; как сосед Критона; не имеет никакого сакрального или скрытого смысла ("исцеление от болезни" т.е. жизни) кроме благочестия, и распостраняется не на Сократа лично, а на всю группу (поэтому Сократ говорит "мы", а не "я" в "должны Асклепию петуха"; петух в жертвоприношении Асклепию является минимальной жертвой и символически означает скромность перед данным богом (героем наподобие Геракла, вознесённым в Олимп)));
2) "Даймон" Сократа не имеет отношения к орфикам: это и есть Асклепий.
В любом из вариантов (даже "Сократ был долго болен") это акт благочестия, следовательно, Сократ до конца выполняет собственную этическую волю и следует ей безукоснительно, не отказываясь от неё даже в самый последний момент.
(Платон приукрашивает ("идеализирует") Сократа. "Оптимистичный" Сократ вполне может быть волей самого Платона, не имея ничего общего с реальным софистом Сократом, учеником софиста Продика, и его философией. (То же самое может быть сказано и о Ксенофонте.))
Ницше: кроме возможных подколов в его академическом незнании многих фактов о древней Греции: реакция на вагнеризм, следовательно, на Шопенгауэра (Ницше регулярно говорит о нём даже будучи сошедшим с ума и находящимся под опёкой матери: это - прото-"Дионис", "сердцевина" Вагнеровской философии). С этой точки зрения можно понять видение Ницше по отношению к христианству: проблема Гёте, поставленная во втором томе Фауста: феномен Наполеона (и объединения Европы): наиважнейший вопрос для Ницше: was ist vornehm?.
(Критика Канта: не только Ланге, но и Шпир (ранние произведения, аналогия с Анаксагором), Тейхмюллер, Мах и другие. "Гераклит": вероятно, почерпнутый из Аристотеля, и не всегда соответствующий современным представлениям о Гераклите. Проблема Спинозы.)
τί ἐστι "философия": случай Диотимы: это следствие/развитие (древнегреческой) религии (если есть libera naturae, то философия - либо теология, либо филология). "Познание" как акт "божества" входящего в контакт с "животным" ("Чтобы жить в одиночестве, надо быть зверем или богом, говорит Аристотель. Тут не учтен третий случай: надо быть и тем и другим – философом…"). Очевидная сакральность абстрактных Идей/Form Платона (и именований "в себе" Сократа, выраженных в Федоне: отличие от Продика, который сосредотачивается на нюансах: обобщение и универсализм; нет различия между "идеалом" и "идолом", между "идеальным" и "божественным": что есть ultima ratio, то и есть "даймон", либо "Бог"). Разрыв с богами Эллады: обвинение Сократу имеет место только в пределах Афин, и требует теологической аргументации (подтверждения пифиями, оракулами и проч.).
Anzeichen starker Wandlungen. — Es ist ein Zeichen, wenn man von lange Vergessenen oder Todten träumt, dass man eine starke Wandlung in sich durchlebt hat und dass der Boden, auf dem man lebt, völlig umgegraben worden ist: da stehen die Todten auf und unser Alterthum wird Neuthum.
мнение Ницше о "евреях" (народе Ис-раэль): "антисемитизм" должен существовать - если исчезнет "антисемитизм" - то не станет и этого народа (говоря теологически: сие есть воля Бога, с которым они и должны "бороться")
Scheu, beschämt, ungeschickt, einem Tiger gleich, dem der Sprung missrieth: also, ihr höheren Menschen, sah ich oft euch bei Seite schleichen. Ein Wurf missrieth euch.
Aber, ihr Würfelspieler, was liegt daran! Ihr lerntet nicht spielen und spotten, wie man spielen und spotten muss! Sitzen wir nicht immer an einem grossen Spott- und Spieltische?
Und wenn euch Grosses missrieth, seid ihr selber darum — missrathen? Und missriethet ihr selber, missrieth darum — der Mensch? Missrieth aber der Mensch: wohlan! Wohlauf!
Aber, ihr Würfelspieler, was liegt daran! Ihr lerntet nicht spielen und spotten, wie man spielen und spotten muss! Sitzen wir nicht immer an einem grossen Spott- und Spieltische?
Und wenn euch Grosses missrieth, seid ihr selber darum — missrathen? Und missriethet ihr selber, missrieth darum — der Mensch? Missrieth aber der Mensch: wohlan! Wohlauf!
— Abseits freilich von allen übereilten Hoffnungen und fehlerhaften Nutzanwendungen auf Gegenwärtigstes, mit denen ich mir damals mein erstes Buch verdarb, bleibt das grosse dionysische Fragezeichen, wie es darin gesetzt ist, auch in Betreff der Musik, fort und fort bestehen: wie müsste eine Musik beschaffen sein, welche nicht mehr romantischen Ursprungs wäre, gleich der deutschen, — sondern dionysischen?…
>τί ἐστι "философия": случай Диотимы
Теперь "что такое философия" разбирается не на кейсе современных французских антифилософов, а на кейсе персонажа Сократа, который персонаж Платона. Интересно, что может быть дальше.
>Разрыв с богами Эллады
Платон поплевывает на богов и сам постулирует то сакральное, которое ему нужно (ибо в этом случае он не верун, а философ):
Самыми священными браками будут самые полезные (Государство 458e) δῆλον δὴ ὅτι γάμους τὸ μετὰ τοῦτο ποιήσομεν ἱεροὺς εἰς δύναμιν ὅτι μάλιστα: εἶεν δ' ἂν ἱεροὶ οἱ ὠφελιμώτατοι
Сюда же то, что он "ругает поэтов" (он ругает богов) за то, что они сочиняют не тех богов. Нужно сочинять других богов.
Однако основная деятельность философа не в сочинении, а в познании (сочинять может кто угодно, у кого достаточно наглости).
В принципе, именно в духе Ницше было бы настаивать, что философия не может быть "вечной". Поэтому нет смысла опираться ни на то, в чем "убедился" Платон, ни на то, в чем "убедился" Ницше. Познание должно быть вечным, все бесконечно должно перепроверяться и переставляться. Не может быть момента, когда познание уже не нужно и нам нужно усесться на какую-то доктрину и с пеной у рта защищать ее.
Ну это по мнению Ницше, потому что он мыслил доктриной про становление/бытие (крайне метафизическая дихотомия, ведь). В любом случае, в данный момент нет достаточных оснований для конечного ответа на самые фундаментальные вопросы.
>случай Диотимы
Зацени лекции Бугая по Аристотелю (ну или сам Метафизику почитай хотя бы 1-3 книги), у него дается первое в истории "определение" философии (у Платона его нет). https://www.youtube.com/playlist?list=PLcsjsqLLSfNCIiPnSRBlZ-xjAmjNJp6lS
>философия решает жгучие общечеловеческие, общекосмические, общебытийные самые глубокие и тонкие вопросы
P.S. Платон занимается примерно тем же в поздних диалогах, чем занимается Аристотель, "трансценденталиями". Ими и Ницше не пренебрегает, но... может слишком мало он вообще успел нафилософствовать и слишком много публиковал книги? Ничто не запрещает задуматься покрепче, а что вообще такое жизнь (в контексте остального космоса, на 99,9% наполненного чем-то неживым), что такое воля к власти. Последним он задается и несколько раз меняет точку зрения. Дать более четкие критерии восходящей жизни и нисходящей. И т.д.
>в чем "убедился" Ницше
KSA 11 [142]
Неужели я говорю как тот, кто обрел откровение? Тогда презрите и не слушайте меня. — Вы все еще из тех, кто нуждается в богах? Неужели не претит вашему разуму, когда его пичкают столь дешевой и невкусной стряпней?
ТГЗ
«Поистине, я советую вам: уходите от меня и защищайтесь от Заратустры! А ещё лучше: стыдитесь его! Быть может, он обманул вас. Человек познания должен не только любить своих врагов, но уметь ненавидеть даже своих друзей. Плохо отплачивает тот учителю, кто навсегда остаётся только учеником. И почему не хотите вы ощипать венок мой?»
... (Письмо 1159 ноябрь 1888)
«В этой книге, в которой я появляюсь с всемирно-исторической миссией... в ней впервые проливается свет на моего Заратустру, первую книгу всех тысячелетий, Библию будущего, высшую вспышку человеческого гения, в которую вписана судьба человечества».
... When Zarathustra heard the sage speak thus, he laughed to himself, for a light had dawned within him. And so he spoke to his heart:
This sage is a fool to me with his forty thoughts, but I believe he understands sleep well.
Happy is he who lives near this sage! Such sleep is contagious, even through a thick wall.
A spell dwells even in his professorial chair. And it was not in vain that the young men sat before the preacher of virtue.
His wisdom is: to stay awake in order to sleep well. And truly, if life had no meaning and I had to choose nonsense, this would be the most worthwhile nonsense for me to choose.
Now I understand clearly what people once sought above all else when they sought teachers of virtue. They sought good sleep and poppy-flowered virtues to go with it!
To all these lauded sages of the professorial chairs, wisdom was sleep without dreams: they knew no better meaning of life.
Even today, there are still some like this preacher of virtue, and not always so honest ones: but their time is up. And they will not stand much longer: there they already lie.
Blessed are these sleepy ones: for they shall soon nod off. —
Thus spoke Zarathustra.
>Паривраджа, Принц Vogelfrei
Не станем недооценивать следующего: мы сами, мы, вольные умы,— мы воплощённое объявление войны всем прежним понятиям «истинного» и «ложного»; в нас самих — «переоценка всех ценностей». К самым ценным выводам приходят дольше всего, а здесь у нас самые ценные выводы — методы. Все методы, все предпосылки нашей сегодняшней научности тысячелетиями вызывали глубочайшее презрение: из-за них исключали из «приличного общества» — считали «врагом бога», презирающим истину, «одержимым». Научные характеры были чандалой… Весь пафос человечества, все понятия о том, чем должна быть истина, чем должно быть служение науке,— всё было против нас; произнося «ты обязан!..», всегда обращали эти слова против нас… Наши объекты, наши приёмы, наш нешумный, недоверчивый подход к вещам — всё казалось совершенно недостойным, презренным.— В конце концов, чтобы не быть несправедливым, хочется спросить, не эстетический ли вкус столь долгое время ослеплял людей; они требовали, чтобы истина была живописной; таким же образом они требовали сильного воздействия на органы чувств от познающего. Наша скромность шла вразрез с их вкусом… Ах, как хорошо они это почуяли, индюки божьи ——
(Первая книга Переоценки ценностей)
У этой философии образцом метода служит современная наука. «Я так мало знаю о результатах науки, — записывает Ницше в это время, — и все же даже это немногое кажется мне неисчерпаемо богатым для прояснения темного и для устранения прежних способов мыслить и действовать»... «За моим первым периодом, — пишет он еще в тетради осени 1883 года, — ухмыляется лицо иезуитизма: я имею в виду: сознательное удержание иллюзии и принудительное включение ее в качестве основы культуры [...] Вагнер пал жертвой этой опасности»...
Но и теперь — живя страстью познания — Ницше не хочет ничего знать о таких озарениях: «Познания "одним ударом", интуиции — это не познания, а представления высокой живости: так же, как галлюцинация не есть истина», — пишет он в своей мариенбадской записной книжке, и далее: «То горячее, жгучее чувство восторженных: "это истина", это осязание-руками и видение-глазами у тех, над кем возобладала фантазия, это ощупывание нового, иного мира — есть болезнь интеллекта, а не путь познания».
Не станем недооценивать следующего: мы сами, мы, вольные умы,— мы воплощённое объявление войны всем прежним понятиям «истинного» и «ложного»; в нас самих — «переоценка всех ценностей». К самым ценным выводам приходят дольше всего, а здесь у нас самые ценные выводы — методы. Все методы, все предпосылки нашей сегодняшней научности тысячелетиями вызывали глубочайшее презрение: из-за них исключали из «приличного общества» — считали «врагом бога», презирающим истину, «одержимым». Научные характеры были чандалой… Весь пафос человечества, все понятия о том, чем должна быть истина, чем должно быть служение науке,— всё было против нас; произнося «ты обязан!..», всегда обращали эти слова против нас… Наши объекты, наши приёмы, наш нешумный, недоверчивый подход к вещам — всё казалось совершенно недостойным, презренным.— В конце концов, чтобы не быть несправедливым, хочется спросить, не эстетический ли вкус столь долгое время ослеплял людей; они требовали, чтобы истина была живописной; таким же образом они требовали сильного воздействия на органы чувств от познающего. Наша скромность шла вразрез с их вкусом… Ах, как хорошо они это почуяли, индюки божьи ——
(Первая книга Переоценки ценностей)
У этой философии образцом метода служит современная наука. «Я так мало знаю о результатах науки, — записывает Ницше в это время, — и все же даже это немногое кажется мне неисчерпаемо богатым для прояснения темного и для устранения прежних способов мыслить и действовать»... «За моим первым периодом, — пишет он еще в тетради осени 1883 года, — ухмыляется лицо иезуитизма: я имею в виду: сознательное удержание иллюзии и принудительное включение ее в качестве основы культуры [...] Вагнер пал жертвой этой опасности»...
Но и теперь — живя страстью познания — Ницше не хочет ничего знать о таких озарениях: «Познания "одним ударом", интуиции — это не познания, а представления высокой живости: так же, как галлюцинация не есть истина», — пишет он в своей мариенбадской записной книжке, и далее: «То горячее, жгучее чувство восторженных: "это истина", это осязание-руками и видение-глазами у тех, над кем возобладала фантазия, это ощупывание нового, иного мира — есть болезнь интеллекта, а не путь познания».
Оффтоп: серия голландских картин 17 века "The Anatomy Lesson of Dr. X"
Vogelfrei — немецкое выражение, которое буквально значит «свободный, как птица», а смысл его — объявленный вне закона, нищий, бесприютный бродяга. Значение этого выражения достаточно близко к значению русского выражения «на птичьих правах».
Изначально выражение vogelfrei действительно означало «свободен, как птица». Так, в документе 1455 года сказано, что монахи монастыря в Бухенау были vogelfrei, поскольку они платили только один пфенниг в год.
Но затем смысл выражения изменился. В уголовном своде (Peinliche Halsgerichtsordnung) Бамберга 1507 года приведены такая формула объявления вне закона:
>Так как тебя по закону осудили за убийство, то я изымаю твое тело и имущество из-под защиты закона и объявляю тебя бесправным, как птицы в воздухе, звери в лесу и рыбы в воде, и ни на какой дороге и ни в каком страже под властью императора или короля не будешь иметь ни мира, ни спутника.
Аналогичной была формула объявления вне закона, использовавшаяся фемическим судом Вестфалии:
>Он должен быть свободен, как звери в лесу, птицы и рыбы, что плавают в воде, чтобы никто не отвечал за преступление, совершенное против него.
У Ницше это употребляется в таком значении:
>в то время как прежде, когда их поносили как преступников, вольнодумцев, возмутителей нравственности, злодеев, они, порочные и внушающие порочность, жили под проклятьем птичьих прав (Vogelfreiheit) и нечистой совести
>Гнев потерпевшего заимодавца, гнев общины, снова возвращает его в дикое и внезаконное состояние (vogelfreien Zustande), от которого он был доселе защищен: община исторгает его из себя, — и теперь он открыт всем видам враждебных действий.
Изначально выражение vogelfrei действительно означало «свободен, как птица». Так, в документе 1455 года сказано, что монахи монастыря в Бухенау были vogelfrei, поскольку они платили только один пфенниг в год.
Но затем смысл выражения изменился. В уголовном своде (Peinliche Halsgerichtsordnung) Бамберга 1507 года приведены такая формула объявления вне закона:
>Так как тебя по закону осудили за убийство, то я изымаю твое тело и имущество из-под защиты закона и объявляю тебя бесправным, как птицы в воздухе, звери в лесу и рыбы в воде, и ни на какой дороге и ни в каком страже под властью императора или короля не будешь иметь ни мира, ни спутника.
Аналогичной была формула объявления вне закона, использовавшаяся фемическим судом Вестфалии:
>Он должен быть свободен, как звери в лесу, птицы и рыбы, что плавают в воде, чтобы никто не отвечал за преступление, совершенное против него.
У Ницше это употребляется в таком значении:
>в то время как прежде, когда их поносили как преступников, вольнодумцев, возмутителей нравственности, злодеев, они, порочные и внушающие порочность, жили под проклятьем птичьих прав (Vogelfreiheit) и нечистой совести
>Гнев потерпевшего заимодавца, гнев общины, снова возвращает его в дикое и внезаконное состояние (vogelfreien Zustande), от которого он был доселе защищен: община исторгает его из себя, — и теперь он открыт всем видам враждебных действий.
"Carcasse, tu trembles? Tu
tremblerais bien davantage, si
tu savais, où je te mène."
— Turenne.
... Der Mensch der „modernen Ideen“, dieser stolze Affe, ist unbändig mit sich selbst unzufrieden: dies steht fest. Er leidet: und seine Eitelkeit will, dass er nur „mit leidet“.....
[ — Die Entstehung vieler freier Individuen bei den Griechen: Ehe nicht der Wollust wegen. Übung und Ausbildung der Kunst des coi<tus>. Die Knabenliebe als Ableitung von der Weiber-verehrung und -verzärtelung — und somit Verhinderung der Übernervosität und Schwäche der Weiber. Der Wettkampf und die Billigung des Neides. Die einfache Lebensweise. Die Sklaven und die Taxation der Arbeit. Die Religion keine Moralpredigerin, also Sitten freilassend, im Ganzen. Die Tödtung des embryo; Beseitigung der Früchte unglücklicher coitus. usw. ]
"Nie habe ich so viel Glück an mir gehabt, als in den kränksten und schmerzhaftesten Zeiten meines Lebens: man hat nur die „Morgenröthe“ oder etwa den „Wanderer und seinen Schatten“ sich anzusehn, um zu begreifen, was diese „Rückkehr zu mir“ war: eine höchste Art von Genesung selbst!… Die andre folgte bloss daraus."
— Dies ist die tiefste Auffassung des Leidens : die gestaltenden Kräfte stoßen sich. {Die Vereinzelung des Individuums darf nicht täuschen — in Wahrheit fließt etwas fort unter den Individuen. Daß es sich einzeln fühlt, ist der mächtigste Stachel im Prozesse selber nach fernsten Zielen hin: sein Suchen für sein Glück ist das Mittel, welches die gestaltenden Kräfte anderseits zusammenhält und mäßigt, daß sie sich <nicht> selber zerstören.}
... Wherever I found life, there I found the will to power; and even in the will of the servant, I found the will to be master.
That the weaker should serve the stronger, to this its will persuades it, the will that desires to be master over the weaker still: this pleasure alone it cannot forgo.
And as the lesser surrenders itself to the greater, so that it may have pleasure and power in the smallest of things: so too does the greatest surrender itself and, for the sake of power, risk its life.
This is the surrender of the greatest, that it is a risk and a danger, and a gamble with death.
And where there is sacrifice and service and loving glances: there, too, is the will to be master. By back roads, the weaker one sneaks into the castle and into the heart of the mightier — and there steals power.
Das intellectuelle Gewissen.
Versuch einer Kritik der geistigeren Menschen. ["Ueber Wahrheit und Lüge im aussermoralischen Sinne."]
Der Philosoph. Der freie Geist. Der Künstler. Der religiöse Mensch. Der Gelehrte. Der vornehme Mensch. Dionysos.
...
The aforementioned writings, carefully and painstakingly examined, should be used as a means to perhaps gain access to the understanding of an even higher and more difficult type than the free spirit itself: — there is no other way to understanding — — —
*
Writings from the author's youth.
The Birth of Tragedy. 1st edition 1872. 2nd edition — — —
Untimely Meditations 1873-76.
— This is my mistrust, which keeps returning, my worry, which never goes to sleep, my question, which no one hears or wants to hear, my Sphinx, beside which there is not only an abyss: — I believe we are deceiving ourselves today about the things we Europeans love most, and a cruel (or not even cruel, just indifferent and childish) goblin is playing with our hearts and their enthusiasm, as he has perhaps already played with everything else that lived and loved —: I believe that everything we in Europe are accustomed to venerating today as “humanity”, “morality”, “humanity”, “compassion”, “justice”, may have a superficial value as a weakening and mitigation of certain dangerous and powerful basic drives, but in the long run is nevertheless nothing other than the diminishment of the whole type of “man” — its ultimate mediocrity, if you will forgive me a desperate word in a desperate matter; I believe that the commedia umana for an Epicurean spectator god would have to consist in the fact that, by virtue of their growing morality, people, in all innocence and vanity, imagine themselves rising from animals to the rank of "gods" and to supernatural destinies, but in truth they decline, that is, through the development of all the virtues by virtue of which a herd thrives, and through the suppression of those other and opposing ones, which give rise to a new, higher, stronger, lordly kind, they merely develop the herd animal in man and perhaps thereby establish the animal "man" — for until now man has been the "undetermined animal" —; I believe that the great, forward-driving, and unstoppable democratic movement of Europe — that which calls itself "progress" {JGB-242} — and likewise its preparation and moral precursor, Christianity, fundamentally signifies only the immense, instinctive, collective conspiracy of the herd against everything that is shepherd, predator, hermit, and Caesar, for the benefit of preserving and raising up all the weak, oppressed, down-and-out, mediocre, and half-degenerate, as a protracted, first secret, then ever more self-aware slave revolt against every kind of master, and finally against the very concept of "master," as a war of life and death against every morality that springs from the womb and consciousness of a higher, stronger, as I said, domineering kind of man — one that requires slavery in any form and under any name as its foundation and condition; I finally believe that every elevation of the human type to date has been the work of an aristocratic society that believed in a long ladder of hierarchy and difference in value between people and that necessitated slavery: indeed, that without the pathos of distance, as it arises from the ingrained difference of the classes, from the constant gaze and condescension of the ruling caste upon subjects and tools, and their equally constant practice in commanding, subjugating, and keeping them at a distance, that other, more mysterious pathos cannot arise at all — that desire for ever new extension of distance within the soul itself, the development of ever higher, rarer, more distant, more expansive, more comprehensive states, in short, the “self-overcoming of man,” to take a moral formula in a supramoral sense. A question keeps coming back to me, a tempting and perhaps even terrible question: let it be whispered to those who have a right to ask such questionable questions, to the strongest souls of today, those who also have the best control over themselves: wouldn't it be time, now that the "herd animal" type is increasingly developing in Europe, to attempt a fundamental, artificial, and conscious breeding of the opposite type and its virtues? And wouldn't it be a kind of goal, a redemption and justification for the democratic movement itself if someone were to come along who made use of it — by finally adding to its new and sublime form of slavery, which will one day represent the culmination of European democracy, that higher kind of sovereign and Caesarean spirit which this new slavery now also requires? To new, hitherto impossible, to its far-reaching visions? To its tasks?....
[ Every elevation of the human being has hitherto been the work of an aristocratic society — and so it will always be: a society that believes in a long ladder of hierarchy and difference in value between one person and that requires slavery in some sense. Without the pathos of distance, as it arises from the ingrained difference of social classes, from the ruling caste's constant gaze upon and condescendance of subjects and tools, and from their equally constant practice of obeying and commanding, of keeping them down and at a distance, that other, more mysterious pathos could not even arise: that yearning for ever new extensions of distance within the soul itself, the development of ever higher, rarer, more distant, more expansive, more comprehensive states of being — in short, the elevation of the human being, the continued "self-overcoming of man," to use a moral formula in a supramoral sense. Of course, one must not indulge in any humanitarian illusions about the origins of an aristocratic society (that is, the prerequisite for the elevation of the human type): the truth is harsh. Let us tell ourselves without sparing how every higher civilization on earth has begun! People with a still natural nature, barbarians in every terrible sense of the word, predatory men, still possessing unbroken willpower and lust for power, threw themselves upon weaker, more civilized, more peaceful races, perhaps trading or herding, or upon old, decaying cultures in which the last vestiges of life were flickering in brilliant fireworks of intellect and corruption. The noble caste was always, in the beginning, the barbarian caste: its superiority lay not initially in physical strength, but in spiritual strength — they were the more complete humans (which at every stage also means as much as "the more complete beasts"). [ The "humanization" of barbarians — in part an involuntary process that sets in automatically after an approximate determination of the power ratios — is essentially a process of weakening and alleviating and takes place precisely at the expense of those drives to which it owes its victory and property; and while they master the "human" virtues in this way, perhaps even with a splendid impetuosity and in accordance with their "lust for prey" even in spiritual matters, as conquerors of ancient cultures, arts, and religions — a reverse process unfolds gradually on the part of the oppressed and enslaved. To the extent that they are kept milder and more humane and consequently thrive more richly physically, the barbarian develops in them, the strengthened human, the semi-animal with its cravings of the wild: — the barbarian who one day senses himself to be strong enough to resist his humanized, that is weakened masters. The game begins anew: the beginnings of a higher culture are once again in place. I mean to say: each time under the pressure of ruling noble castes and cultures a slow counter-pressure has formed from below, a tremendous [instinctive] unplanned overall conspiracy in favor of the preservation and elevation of all who are controlled, exploited, deprived, mediocre, semi-misfits {Halb-Missrathenen}, as a prolonged slave-discontent and slave-revolt that is at first secretive, then increasingly self-aware, as an instinct against every kind of master, in the end even against the concept "master," as a war to the death on every morality from whose loins and consciousness a higher domineering kind of human arises, the kind that needs slavery in some form or another and by some name or another as its foundation and condition. All of this always only up to that point in time where such a slave race has become powerful enough — "barbarian" enough! — to make itself the master: immediately then the reverse principles and moralities are there. For being master has its instinct, just as being slave: "nature" is in both — and "morality" too is a piece of nature. — ] ]
Oh Lebens Mittag! Feierliche Zeit!
Oh Sommergarten!
Unruhig Glück im Stehn und Spähn und Warten: —
Der Freunde harr’ ich, Tag und Nacht bereit,
Wo bleibt ihr Freunde? Kommt! ‘s ist Zeit! ‘s ist Zeit!...
— Wir sind Hyperboreer, — wir wissen gut genug, wie abseits wir leben.
Was ist gut? — Alles, was das Gefühl der Macht, den Willen zur Macht, die Macht selbst im Menschen erhöht.
Was ist schlecht? — Alles, was aus der Schwäche stammt.
Was ist Glück? — Das Gefühl davon, dass die Macht wächst, dass ein Widerstand überwunden wird.
Nicht Zufriedenheit, sondern mehr Macht; nicht Friede überhaupt, sondern Krieg; nicht Tugend, sondern Tüchtigkeit (Tugend im Renaissance-Stile, virtù, moralinfreie Tugend)
Die Schwachen und Missrathnen sollen zu Grunde gehn: erster Satz unsrer Menschenliebe. Und man soll ihnen noch dazu helfen.
Was ist schädlicher als irgend ein Laster? — Das Mitleiden der That mit allen Missrathnen und Schwachen — das Christenthum…
Der Rest folgt daraus.
tremblerais bien davantage, si
tu savais, où je te mène."
— Turenne.
... Der Mensch der „modernen Ideen“, dieser stolze Affe, ist unbändig mit sich selbst unzufrieden: dies steht fest. Er leidet: und seine Eitelkeit will, dass er nur „mit leidet“.....
[ — Die Entstehung vieler freier Individuen bei den Griechen: Ehe nicht der Wollust wegen. Übung und Ausbildung der Kunst des coi<tus>. Die Knabenliebe als Ableitung von der Weiber-verehrung und -verzärtelung — und somit Verhinderung der Übernervosität und Schwäche der Weiber. Der Wettkampf und die Billigung des Neides. Die einfache Lebensweise. Die Sklaven und die Taxation der Arbeit. Die Religion keine Moralpredigerin, also Sitten freilassend, im Ganzen. Die Tödtung des embryo; Beseitigung der Früchte unglücklicher coitus. usw. ]
"Nie habe ich so viel Glück an mir gehabt, als in den kränksten und schmerzhaftesten Zeiten meines Lebens: man hat nur die „Morgenröthe“ oder etwa den „Wanderer und seinen Schatten“ sich anzusehn, um zu begreifen, was diese „Rückkehr zu mir“ war: eine höchste Art von Genesung selbst!… Die andre folgte bloss daraus."
— Dies ist die tiefste Auffassung des Leidens : die gestaltenden Kräfte stoßen sich. {Die Vereinzelung des Individuums darf nicht täuschen — in Wahrheit fließt etwas fort unter den Individuen. Daß es sich einzeln fühlt, ist der mächtigste Stachel im Prozesse selber nach fernsten Zielen hin: sein Suchen für sein Glück ist das Mittel, welches die gestaltenden Kräfte anderseits zusammenhält und mäßigt, daß sie sich <nicht> selber zerstören.}
... Wherever I found life, there I found the will to power; and even in the will of the servant, I found the will to be master.
That the weaker should serve the stronger, to this its will persuades it, the will that desires to be master over the weaker still: this pleasure alone it cannot forgo.
And as the lesser surrenders itself to the greater, so that it may have pleasure and power in the smallest of things: so too does the greatest surrender itself and, for the sake of power, risk its life.
This is the surrender of the greatest, that it is a risk and a danger, and a gamble with death.
And where there is sacrifice and service and loving glances: there, too, is the will to be master. By back roads, the weaker one sneaks into the castle and into the heart of the mightier — and there steals power.
Das intellectuelle Gewissen.
Versuch einer Kritik der geistigeren Menschen. ["Ueber Wahrheit und Lüge im aussermoralischen Sinne."]
Der Philosoph. Der freie Geist. Der Künstler. Der religiöse Mensch. Der Gelehrte. Der vornehme Mensch. Dionysos.
...
The aforementioned writings, carefully and painstakingly examined, should be used as a means to perhaps gain access to the understanding of an even higher and more difficult type than the free spirit itself: — there is no other way to understanding — — —
*
Writings from the author's youth.
The Birth of Tragedy. 1st edition 1872. 2nd edition — — —
Untimely Meditations 1873-76.
— This is my mistrust, which keeps returning, my worry, which never goes to sleep, my question, which no one hears or wants to hear, my Sphinx, beside which there is not only an abyss: — I believe we are deceiving ourselves today about the things we Europeans love most, and a cruel (or not even cruel, just indifferent and childish) goblin is playing with our hearts and their enthusiasm, as he has perhaps already played with everything else that lived and loved —: I believe that everything we in Europe are accustomed to venerating today as “humanity”, “morality”, “humanity”, “compassion”, “justice”, may have a superficial value as a weakening and mitigation of certain dangerous and powerful basic drives, but in the long run is nevertheless nothing other than the diminishment of the whole type of “man” — its ultimate mediocrity, if you will forgive me a desperate word in a desperate matter; I believe that the commedia umana for an Epicurean spectator god would have to consist in the fact that, by virtue of their growing morality, people, in all innocence and vanity, imagine themselves rising from animals to the rank of "gods" and to supernatural destinies, but in truth they decline, that is, through the development of all the virtues by virtue of which a herd thrives, and through the suppression of those other and opposing ones, which give rise to a new, higher, stronger, lordly kind, they merely develop the herd animal in man and perhaps thereby establish the animal "man" — for until now man has been the "undetermined animal" —; I believe that the great, forward-driving, and unstoppable democratic movement of Europe — that which calls itself "progress" {JGB-242} — and likewise its preparation and moral precursor, Christianity, fundamentally signifies only the immense, instinctive, collective conspiracy of the herd against everything that is shepherd, predator, hermit, and Caesar, for the benefit of preserving and raising up all the weak, oppressed, down-and-out, mediocre, and half-degenerate, as a protracted, first secret, then ever more self-aware slave revolt against every kind of master, and finally against the very concept of "master," as a war of life and death against every morality that springs from the womb and consciousness of a higher, stronger, as I said, domineering kind of man — one that requires slavery in any form and under any name as its foundation and condition; I finally believe that every elevation of the human type to date has been the work of an aristocratic society that believed in a long ladder of hierarchy and difference in value between people and that necessitated slavery: indeed, that without the pathos of distance, as it arises from the ingrained difference of the classes, from the constant gaze and condescension of the ruling caste upon subjects and tools, and their equally constant practice in commanding, subjugating, and keeping them at a distance, that other, more mysterious pathos cannot arise at all — that desire for ever new extension of distance within the soul itself, the development of ever higher, rarer, more distant, more expansive, more comprehensive states, in short, the “self-overcoming of man,” to take a moral formula in a supramoral sense. A question keeps coming back to me, a tempting and perhaps even terrible question: let it be whispered to those who have a right to ask such questionable questions, to the strongest souls of today, those who also have the best control over themselves: wouldn't it be time, now that the "herd animal" type is increasingly developing in Europe, to attempt a fundamental, artificial, and conscious breeding of the opposite type and its virtues? And wouldn't it be a kind of goal, a redemption and justification for the democratic movement itself if someone were to come along who made use of it — by finally adding to its new and sublime form of slavery, which will one day represent the culmination of European democracy, that higher kind of sovereign and Caesarean spirit which this new slavery now also requires? To new, hitherto impossible, to its far-reaching visions? To its tasks?....
[ Every elevation of the human being has hitherto been the work of an aristocratic society — and so it will always be: a society that believes in a long ladder of hierarchy and difference in value between one person and that requires slavery in some sense. Without the pathos of distance, as it arises from the ingrained difference of social classes, from the ruling caste's constant gaze upon and condescendance of subjects and tools, and from their equally constant practice of obeying and commanding, of keeping them down and at a distance, that other, more mysterious pathos could not even arise: that yearning for ever new extensions of distance within the soul itself, the development of ever higher, rarer, more distant, more expansive, more comprehensive states of being — in short, the elevation of the human being, the continued "self-overcoming of man," to use a moral formula in a supramoral sense. Of course, one must not indulge in any humanitarian illusions about the origins of an aristocratic society (that is, the prerequisite for the elevation of the human type): the truth is harsh. Let us tell ourselves without sparing how every higher civilization on earth has begun! People with a still natural nature, barbarians in every terrible sense of the word, predatory men, still possessing unbroken willpower and lust for power, threw themselves upon weaker, more civilized, more peaceful races, perhaps trading or herding, or upon old, decaying cultures in which the last vestiges of life were flickering in brilliant fireworks of intellect and corruption. The noble caste was always, in the beginning, the barbarian caste: its superiority lay not initially in physical strength, but in spiritual strength — they were the more complete humans (which at every stage also means as much as "the more complete beasts"). [ The "humanization" of barbarians — in part an involuntary process that sets in automatically after an approximate determination of the power ratios — is essentially a process of weakening and alleviating and takes place precisely at the expense of those drives to which it owes its victory and property; and while they master the "human" virtues in this way, perhaps even with a splendid impetuosity and in accordance with their "lust for prey" even in spiritual matters, as conquerors of ancient cultures, arts, and religions — a reverse process unfolds gradually on the part of the oppressed and enslaved. To the extent that they are kept milder and more humane and consequently thrive more richly physically, the barbarian develops in them, the strengthened human, the semi-animal with its cravings of the wild: — the barbarian who one day senses himself to be strong enough to resist his humanized, that is weakened masters. The game begins anew: the beginnings of a higher culture are once again in place. I mean to say: each time under the pressure of ruling noble castes and cultures a slow counter-pressure has formed from below, a tremendous [instinctive] unplanned overall conspiracy in favor of the preservation and elevation of all who are controlled, exploited, deprived, mediocre, semi-misfits {Halb-Missrathenen}, as a prolonged slave-discontent and slave-revolt that is at first secretive, then increasingly self-aware, as an instinct against every kind of master, in the end even against the concept "master," as a war to the death on every morality from whose loins and consciousness a higher domineering kind of human arises, the kind that needs slavery in some form or another and by some name or another as its foundation and condition. All of this always only up to that point in time where such a slave race has become powerful enough — "barbarian" enough! — to make itself the master: immediately then the reverse principles and moralities are there. For being master has its instinct, just as being slave: "nature" is in both — and "morality" too is a piece of nature. — ] ]
Oh Lebens Mittag! Feierliche Zeit!
Oh Sommergarten!
Unruhig Glück im Stehn und Spähn und Warten: —
Der Freunde harr’ ich, Tag und Nacht bereit,
Wo bleibt ihr Freunde? Kommt! ‘s ist Zeit! ‘s ist Zeit!...
— Wir sind Hyperboreer, — wir wissen gut genug, wie abseits wir leben.
Was ist gut? — Alles, was das Gefühl der Macht, den Willen zur Macht, die Macht selbst im Menschen erhöht.
Was ist schlecht? — Alles, was aus der Schwäche stammt.
Was ist Glück? — Das Gefühl davon, dass die Macht wächst, dass ein Widerstand überwunden wird.
Nicht Zufriedenheit, sondern mehr Macht; nicht Friede überhaupt, sondern Krieg; nicht Tugend, sondern Tüchtigkeit (Tugend im Renaissance-Stile, virtù, moralinfreie Tugend)
Die Schwachen und Missrathnen sollen zu Grunde gehn: erster Satz unsrer Menschenliebe. Und man soll ihnen noch dazu helfen.
Was ist schädlicher als irgend ein Laster? — Das Mitleiden der That mit allen Missrathnen und Schwachen — das Christenthum…
Der Rest folgt daraus.
>Неужели я говорю как тот, кто обрел откровение? Тогда презрите и не слушайте меня.
>Поистине, я советую вам: уходите от меня и А ещё лучше: стыдитесь!
Жизнь, изобретя познание, обнаруживает отсутствие объективной ценности самой себя (Юпитер не живой; за пределами Земли "Воля к власти" не обнаружена; распространять эту концепцию за пределы жизни нелегитимно)
Виталистический фундаментализм это лягушачьи перспективы
Эксплицитно "вставать на сторону жизни" — моральный акт
Человек познания, для целей познания, обязан утверждать свою добродетель, аскетический идеал, ибо «wo der Wille zur Macht fehlt, gibt es Niedergang»
Fiat philosophus, fiat mundus [2]
Die christliche Religion als ethische Demokratie. [mailto:sage] Аноним 10/12/25 Срд 11:55:27 #87 №180934
(der kretische Staat als Musikstaat)
Den Verächtern des Leibes will ich mein Wort sagen. Nicht umlernen und umlehren sollen sie mir, sondern nur ihrem eignen Leibe Lebewohl sagen — und also stumm werden.
„Leib bin ich und Seele“ — so redet das Kind. Und warum sollte man nicht wie die Kinder reden?
Aber der Erwachte, der Wissende sagt: Leib bin ich ganz und gar, und Nichts ausserdem; und Seele ist nur ein Wort für ein Etwas am Leibe.
Der Leib ist eine grosse Vernunft, eine Vielheit mit Einem Sinne, ein Krieg und ein Frieden, eine Heerde und ein Hirt.
Werkzeug deines Leibes ist auch deine kleine Vernunft, mein Bruder, die du „Geist“ nennst, ein kleines Werk- und Spielzeug deiner grossen Vernunft.
„Ich“ sagst du und bist stolz auf diess Wort. Aber das Grössere ist, woran du nicht glauben willst, — dein Leib und seine grosse Vernunft: die sagt nicht Ich, aber thut Ich.
Was der Sinn fühlt, was der Geist erkennt, das hat niemals in sich sein Ende. Aber Sinn und Geist möchten dich überreden, sie seien aller Dinge Ende: so eitel sind sie.
Werk- und Spielzeuge sind Sinn und Geist: hinter ihnen liegt noch das Selbst. Das Selbst sucht auch mit den Augen der Sinne, es horcht auch mit den Ohren des Geistes.
Immer horcht das Selbst und sucht: es vergleicht, bezwingt, erobert, zerstört. Es herrscht und ist auch des Ich’s Beherrscher.
Hinter deinen Gedanken und Gefühlen, mein Bruder, steht ein mächtiger Gebieter, ein unbekannter Weiser — der heisst Selbst. In deinem Leibe wohnt er, dein Leib ist er.
Es ist mehr Vernunft in deinem Leibe, als in deiner besten Weisheit. Und wer weiss denn, wozu dein Leib gerade deine beste Weisheit nöthig hat?
Dein Selbst lacht über dein Ich und seine stolzen Sprünge. „Was sind mir diese Sprünge und Flüge des Gedankens? sagt es sich. Ein Umweg zu meinem Zwecke. Ich bin das Gängelband des Ich’s und der Einbläser seiner Begriffe.“
Das Selbst sagt zum Ich: „hier fühle Schmerz!“ Und da leidet es und denkt nach, wie es nicht mehr leide — und dazu eben soll es denken.
Das Selbst sagt zum Ich: „hier fühle Lust!“ Da freut es sich und denkt nach, wie es noch oft sich freue — und dazu eben soll es denken.
Den Verächtern des Leibes will ich ein Wort sagen. Dass sie verachten, das macht ihr Achten. Was ist es, das Achten und Verachten und Werth und Willen schuf?
Das schaffende Selbst schuf sich Achten und Verachten, es schuf sich Lust und Weh. Der schaffende Leib schuf sich den Geist als eine Hand seines Willens.
Noch in eurer Thorheit und Verachtung, ihr Verächter des Leibes, dient ihr eurem Selbst. Ich sage euch: euer Selbst selber will sterben und kehrt sich vom Leben ab.
Nicht mehr vermag es das, was es am liebsten will: — über sich hinaus zu schaffen. Das will es am liebsten, das ist seine ganze Inbrunst.
Aber zu spät ward es ihm jetzt dafür: — so will euer Selbst untergehn, ihr Verächter des Leibes.
Untergehn will euer Selbst, und darum wurdet ihr zu Verächtern des Leibes! Denn nicht mehr vermögt ihr über euch hinaus zu schaffen.
Und darum zürnt ihr nun dem Leben und der Erde. Ein ungewusster Neid ist im scheelen Blick eurer Verachtung.
Ich gehe nicht euren Weg, ihr Verächter des Leibes! Ihr seid mir keine Brücken zum Übermenschen! —
Also sprach Zarathustra.
Die Macht ≡ Das Selbst.
Den Verächtern des Leibes will ich mein Wort sagen. Nicht umlernen und umlehren sollen sie mir, sondern nur ihrem eignen Leibe Lebewohl sagen — und also stumm werden.
„Leib bin ich und Seele“ — so redet das Kind. Und warum sollte man nicht wie die Kinder reden?
Aber der Erwachte, der Wissende sagt: Leib bin ich ganz und gar, und Nichts ausserdem; und Seele ist nur ein Wort für ein Etwas am Leibe.
Der Leib ist eine grosse Vernunft, eine Vielheit mit Einem Sinne, ein Krieg und ein Frieden, eine Heerde und ein Hirt.
Werkzeug deines Leibes ist auch deine kleine Vernunft, mein Bruder, die du „Geist“ nennst, ein kleines Werk- und Spielzeug deiner grossen Vernunft.
„Ich“ sagst du und bist stolz auf diess Wort. Aber das Grössere ist, woran du nicht glauben willst, — dein Leib und seine grosse Vernunft: die sagt nicht Ich, aber thut Ich.
Was der Sinn fühlt, was der Geist erkennt, das hat niemals in sich sein Ende. Aber Sinn und Geist möchten dich überreden, sie seien aller Dinge Ende: so eitel sind sie.
Werk- und Spielzeuge sind Sinn und Geist: hinter ihnen liegt noch das Selbst. Das Selbst sucht auch mit den Augen der Sinne, es horcht auch mit den Ohren des Geistes.
Immer horcht das Selbst und sucht: es vergleicht, bezwingt, erobert, zerstört. Es herrscht und ist auch des Ich’s Beherrscher.
Hinter deinen Gedanken und Gefühlen, mein Bruder, steht ein mächtiger Gebieter, ein unbekannter Weiser — der heisst Selbst. In deinem Leibe wohnt er, dein Leib ist er.
Es ist mehr Vernunft in deinem Leibe, als in deiner besten Weisheit. Und wer weiss denn, wozu dein Leib gerade deine beste Weisheit nöthig hat?
Dein Selbst lacht über dein Ich und seine stolzen Sprünge. „Was sind mir diese Sprünge und Flüge des Gedankens? sagt es sich. Ein Umweg zu meinem Zwecke. Ich bin das Gängelband des Ich’s und der Einbläser seiner Begriffe.“
Das Selbst sagt zum Ich: „hier fühle Schmerz!“ Und da leidet es und denkt nach, wie es nicht mehr leide — und dazu eben soll es denken.
Das Selbst sagt zum Ich: „hier fühle Lust!“ Da freut es sich und denkt nach, wie es noch oft sich freue — und dazu eben soll es denken.
Den Verächtern des Leibes will ich ein Wort sagen. Dass sie verachten, das macht ihr Achten. Was ist es, das Achten und Verachten und Werth und Willen schuf?
Das schaffende Selbst schuf sich Achten und Verachten, es schuf sich Lust und Weh. Der schaffende Leib schuf sich den Geist als eine Hand seines Willens.
Noch in eurer Thorheit und Verachtung, ihr Verächter des Leibes, dient ihr eurem Selbst. Ich sage euch: euer Selbst selber will sterben und kehrt sich vom Leben ab.
Nicht mehr vermag es das, was es am liebsten will: — über sich hinaus zu schaffen. Das will es am liebsten, das ist seine ganze Inbrunst.
Aber zu spät ward es ihm jetzt dafür: — so will euer Selbst untergehn, ihr Verächter des Leibes.
Untergehn will euer Selbst, und darum wurdet ihr zu Verächtern des Leibes! Denn nicht mehr vermögt ihr über euch hinaus zu schaffen.
Und darum zürnt ihr nun dem Leben und der Erde. Ein ungewusster Neid ist im scheelen Blick eurer Verachtung.
Ich gehe nicht euren Weg, ihr Verächter des Leibes! Ihr seid mir keine Brücken zum Übermenschen! —
Also sprach Zarathustra.
Die Macht ≡ Das Selbst.
Der Philosoph ist der Nöthig ist.
Deshalb existiert er überhaupt.
Die eigentlichen Philosophen aber sind Befehlende und Gesetzgeber: sie sagen „so soll es sein!“, sie bestimmen erst das Wohin? und Wozu? des Menschen und verfügen dabei über die Vorarbeit aller philosophischen Arbeiter, aller Überwältiger der Vergangenheit, — sie greifen mit schöpferischer Hand nach der Zukunft, und Alles, was ist und war, wird ihnen dabei zum Mittel, zum Werkzeug, zum Hammer. Ihr „Erkennen“ ist Schaffen, ihr Schaffen ist eine Gesetzgebung, ihr Wille zur Wahrheit ist — Wille zur Macht. — Giebt es heute solche Philosophen? Gab es schon solche Philosophen? Muss es nicht solche Philosophen geben?....
Deshalb existiert er überhaupt.
Die eigentlichen Philosophen aber sind Befehlende und Gesetzgeber: sie sagen „so soll es sein!“, sie bestimmen erst das Wohin? und Wozu? des Menschen und verfügen dabei über die Vorarbeit aller philosophischen Arbeiter, aller Überwältiger der Vergangenheit, — sie greifen mit schöpferischer Hand nach der Zukunft, und Alles, was ist und war, wird ihnen dabei zum Mittel, zum Werkzeug, zum Hammer. Ihr „Erkennen“ ist Schaffen, ihr Schaffen ist eine Gesetzgebung, ihr Wille zur Wahrheit ist — Wille zur Macht. — Giebt es heute solche Philosophen? Gab es schon solche Philosophen? Muss es nicht solche Philosophen geben?....
Блин Ницше даже задумывается о том, что "жизнь это частный случай", и говорит откровенно свое мнение: бытие, вся материя это воля к власти. Юпитер комок воли к власти, как у Шопенгауэра. НО мы критики метафизики, предрассудков, мы за науку...
«Ценность жизни»: но жизнь — это частный случай, и надлежит оправдать все бытие, а не одну только жизнь, — оправдательный же принцип — такой, который объясняет жизнь...
сама жизнь — вовсе не средство для достижения чего-нибудь; она — выражение форм роста власти.
“Der Werth des Lebens”: aber Leben ist ein Einzelfall, man muß alles Dasein rechtfertigen und nicht nur das Leben, — das rechtfertigende Princip ist ein solches, aus dem sich das Leben erklärt ...
das Leben selbst ist kein Mittel zu etwas; es ist der Ausdruck von Wachsthumsformen der Macht.
12, 9[13], осень 1887
Ну это не считая фрагментов "мир есть воля к власти и ничего кроме", по поводу которых сомневаются, что Ницше в этом был уверен и что потом не передумал; хотя это и в опубликованных сочинениях, ПТСДЗ есть
---
Т.е. проблема какая:
Если Юпитер = Воля к власти, то у меня претензий нет, кроме того, что это фантастическая околорелигиозная картина мира как и доктрина вечного возвращения
Если Воля к власти это нечто неопределенное, о чем легально говорить только относительно людей (и?) животных (так мыслят очень многие ницшеведы и ницшеанцы), то мы не имеем права на такие огроменные обобщения во всех областях, которые Ницше делает.
Допустим, можно устраивать некоторые "переоценки", начав верить в то, что жизнь = воля к власти, но нельзя заходить дальше и опираться на то, что бытие или сущность мира и всего существующего это воля к власти. Как минимум все последнее мы отрезаем.
Но так ли уж много у нас прав остается, чтобы преобразовывать всю человеческую жизнь под волю к власти как мерило ценности, все в человеке переворачивая (именно "переворачивая" и пытаясь "наделить дурной совестью все неестественнное", как в ГМ II)? Если жизнь сама по себе есть что-то некрепкое, незаданное. Воля к власти не что-то заданное, воли к власти может не быть. Может быть воля синтезировать гелий миллиарды лет и потом превращаться в черную дыру, воля крутиться. Человеческая воля к власти может измениться и стать чем-то совсем другим (даже чего раньше не было). Воля к власти невечна, даже если мир вечно-становящийся.
То есть в принципе воля к власти это некая телеология, особенно если она не имеет отношения к Юпитеру, а только к жизни. Согласно научной картине мира, эволюцией отбирается то, чему стечением обстоятельства удается закрепиться, а не то, что волит воля к власти. Она может волить в людях, волках, может и в растениях, но "эволюция" уже есть нечто высшее, чем воля к власти. Воля к власти — лягушачья перспектива (нижнего уровня), эволюция — более фундаментальная. Эволюция как бы и "создала" волю к власти, то есть воля к власти случайно возникла в результате какой-то ебли молекул
И очень многое в этом проекте рушится. В отличие от проекта "страсти к познанию". Который сам был порушен новыми космологическими идеями: вечным возвращением и волей к власти (если мир есть воля к власти, то познание не может быть ничем, кроме инструмента воли к власти, и познающий должен это осознать и стать познающим кабанчиком; если воля к власти это необязательный плод космического хаоса, то мыслящий тростник никому ничего не обязан, он может делать че ему хочется, а хочется ему бескорыстно познавать, не ориентируясь на обезьяньи интересы, гения рода и тем более ЧЬИ-ТО метафизические хуитки). Которые как раз могут оказаться попросту ложными.
---
«в сравнении с другими человек получился хуже — самое больное среди животных, он опасно отклонился от своих инстинктов жизни… Но, впрочем, он и наиболее интересен!..»
(Антихрист)
«развивают в человеке именно только стадное животное, а, может быть, тем самым и окончательно определяют человека как животное, — ибо до сей поры человек был "животным, не определенным окончательно"»
KSA 12, 2[13]
«самим фактом обернувшейся на себя, выступающей против себя души животного на земле появилось нечто столь новое, глубокое, неслыханное, загадочное, противоречивое и перспективное, что благодаря этому сама конфигурация земли претерпела существенное изменение. Действительно, понадобились божественные зрители, чтобы отдать должное завязавшейся таким образом комедии, чей исход остается еще совершенно непредвиденным, — слишком утонченной, слишком чудесной, слишком парадоксальной комедии, чтобы позволительно было разыгрывать ее бестолково неприметным образом на каком-нибудь забавном созвездии!»
(ГМ2)
«Ценность жизни»: но жизнь — это частный случай, и надлежит оправдать все бытие, а не одну только жизнь, — оправдательный же принцип — такой, который объясняет жизнь...
сама жизнь — вовсе не средство для достижения чего-нибудь; она — выражение форм роста власти.
“Der Werth des Lebens”: aber Leben ist ein Einzelfall, man muß alles Dasein rechtfertigen und nicht nur das Leben, — das rechtfertigende Princip ist ein solches, aus dem sich das Leben erklärt ...
das Leben selbst ist kein Mittel zu etwas; es ist der Ausdruck von Wachsthumsformen der Macht.
12, 9[13], осень 1887
Ну это не считая фрагментов "мир есть воля к власти и ничего кроме", по поводу которых сомневаются, что Ницше в этом был уверен и что потом не передумал; хотя это и в опубликованных сочинениях, ПТСДЗ есть
---
Т.е. проблема какая:
Если Юпитер = Воля к власти, то у меня претензий нет, кроме того, что это фантастическая околорелигиозная картина мира как и доктрина вечного возвращения
Если Воля к власти это нечто неопределенное, о чем легально говорить только относительно людей (и?) животных (так мыслят очень многие ницшеведы и ницшеанцы), то мы не имеем права на такие огроменные обобщения во всех областях, которые Ницше делает.
Допустим, можно устраивать некоторые "переоценки", начав верить в то, что жизнь = воля к власти, но нельзя заходить дальше и опираться на то, что бытие или сущность мира и всего существующего это воля к власти. Как минимум все последнее мы отрезаем.
Но так ли уж много у нас прав остается, чтобы преобразовывать всю человеческую жизнь под волю к власти как мерило ценности, все в человеке переворачивая (именно "переворачивая" и пытаясь "наделить дурной совестью все неестественнное", как в ГМ II)? Если жизнь сама по себе есть что-то некрепкое, незаданное. Воля к власти не что-то заданное, воли к власти может не быть. Может быть воля синтезировать гелий миллиарды лет и потом превращаться в черную дыру, воля крутиться. Человеческая воля к власти может измениться и стать чем-то совсем другим (даже чего раньше не было). Воля к власти невечна, даже если мир вечно-становящийся.
То есть в принципе воля к власти это некая телеология, особенно если она не имеет отношения к Юпитеру, а только к жизни. Согласно научной картине мира, эволюцией отбирается то, чему стечением обстоятельства удается закрепиться, а не то, что волит воля к власти. Она может волить в людях, волках, может и в растениях, но "эволюция" уже есть нечто высшее, чем воля к власти. Воля к власти — лягушачья перспектива (нижнего уровня), эволюция — более фундаментальная. Эволюция как бы и "создала" волю к власти, то есть воля к власти случайно возникла в результате какой-то ебли молекул
И очень многое в этом проекте рушится. В отличие от проекта "страсти к познанию". Который сам был порушен новыми космологическими идеями: вечным возвращением и волей к власти (если мир есть воля к власти, то познание не может быть ничем, кроме инструмента воли к власти, и познающий должен это осознать и стать познающим кабанчиком; если воля к власти это необязательный плод космического хаоса, то мыслящий тростник никому ничего не обязан, он может делать че ему хочется, а хочется ему бескорыстно познавать, не ориентируясь на обезьяньи интересы, гения рода и тем более ЧЬИ-ТО метафизические хуитки). Которые как раз могут оказаться попросту ложными.
---
«в сравнении с другими человек получился хуже — самое больное среди животных, он опасно отклонился от своих инстинктов жизни… Но, впрочем, он и наиболее интересен!..»
(Антихрист)
«развивают в человеке именно только стадное животное, а, может быть, тем самым и окончательно определяют человека как животное, — ибо до сей поры человек был "животным, не определенным окончательно"»
KSA 12, 2[13]
«самим фактом обернувшейся на себя, выступающей против себя души животного на земле появилось нечто столь новое, глубокое, неслыханное, загадочное, противоречивое и перспективное, что благодаря этому сама конфигурация земли претерпела существенное изменение. Действительно, понадобились божественные зрители, чтобы отдать должное завязавшейся таким образом комедии, чей исход остается еще совершенно непредвиденным, — слишком утонченной, слишком чудесной, слишком парадоксальной комедии, чтобы позволительно было разыгрывать ее бестолково неприметным образом на каком-нибудь забавном созвездии!»
(ГМ2)
>по поводу которых сомневаются, что Ницше в этом был уверен и что потом не передумал
хм хотя блин тут тоже важная часть зачеркнута (в черновиках есть зачеркивания, которые в KSA никак не отображаются; кажется потому что он часто зачеркивал то, что просто где-то было использовано)
Да хотя что там копаться, он в любые периоды одно и то же пишет именно про шопенгауэровскую волю со ступенями объективации. Ницше верил в такую волю (ставил на такую экстравагантную гипотезу), это современные ницшеведы и ницшеанцы не верят. Но из-за этого то, во что они верят, может быть неконсистентным, не складывающимся
>Онтологический волюнтаризм ("воля к жизни" превратилась в "жизнь как волю к власти", все еще оставшись силой, которая будто бы движет Юпитером) — вот это стоило бы ему реально преодолеть в Шопенгауэре.
>Онтологический волюнтаризм ("воля к жизни" превратилась в "жизнь как волю к власти", все еще оставшись силой, которая будто бы движет Юпитером) — вот это стоило бы ему реально преодолеть в Шопенгауэре.
>you.jpg
Ты просто nur Narr. Идиот (не владеешь методикой, не осведомлён о истории, находишься в отрыве от предмета исследования). Ты не понимаешь, что после Канта не может быть никакого познания. Никаких "идеальных объектов" больше нет. Вещь в себе не поддаётся схватыванию. Следовательно (Гартман - такой же идиот, отсталый, как и ты): нет "знания" (чтобы "знать", т.е. чтобы лгать, нужно иметь представление (Vorstellung) о том, что есть истина: а так как вещь в себе, т.е. истина, не доступна, и человек не может сказать или ответить на вопрос "что есть истина", то ничего ни истинно, ни ложно (JGB-4 в тексте Ницше, ещё о "sensus assoupire" и про "Gemeinheit" в конце, ещё про незнание как условие высшей власти внутри книги)). Есть хотя бы различение - но это область представления, т.е. appearance. И "есть" "воля" ("становление", на современном языке: история, "процесс"), которая миметична "вещи в себе" (посредством метонимии: нет никакой "воли" ("воля против воли", "сострадание против сострадания": JGB-36)).
В конечном этапе суждения ты вообще не различаешь этот концепт по содержанию. Чья воля? Фанета? "Свет" Бёме? Natura naturans Шеллинга? "Зевс" Гераклита, которого он называет "Зевсом" лишь из уважения? Или это Демиург из "Тимея"? Для тебя разницы теоретической нет в принципе, - а из этой разницы, из этого различия, и "возникает" т.н. "правда" (и более: "различие" и есть момент делёзовского "столкновения", "встречи", "установления палатки": это "воля к власти").
"Воля к власти" это гипотетически-инструментальный принцип для Ницше (JGB-36). Больше он не несёт никакого смысла. "Опровержение" этого "понятия" не опровергает его теории, т.к. она многозадачна. Она не заключается в одном лишь афоризме JGB-36 или JGB-13. Она включает в себя и проблему, поставленную в JGB-4 (проблема и Гегеля, и Канта), проблему, поставленную в JGB-228 (против "полезности" как высшего Блага), и ещё ряд другим множественных проблем, ни одна из которых не зависит от "порядка" и "дистанции" (т.е. строго иерархического деления "методом"). Ничего не мешает "воли к власти" быть "ризомой" (и это при том, что термин "rhizomata" был ещё у Эмпедокла, также философа вечного возвращения, наверное, вообще первого древнегреческого философа именно гипотезы о вечном возвращении, а не у Делёза, который вовсе не изобретатель во многих текстах, но хороший энциклопедист и "вопрошающий").
Что ты не способен вырваться из парадигмы зрения "лягушки" исходя лишь из перспективы термина "воля к власти" (а не смотря множественным образом, перспективально), - это твоя личная трагедия. Как и упорная фиксация на этом термине, это что-то да говорит. Сам Ницше, как предмет мысли, более явно показывает эту "директиву": очевидно, что она не сводится к фашистско-кретинистскому сведению корпуса мысли в т.н. произведение Фёрстер-Ницше "Воля к власти". "Воля к власти" Ницше множественна, и различна, она не сводится к линейной аристотелевской, "логической" мысли (например, марксисткой). Она требует следование методу. И если ты видишь в этом термине принудительность, то этим ты полностью выдаёшь самого себя.
Recurrence есть условие возможности философствования. В линейной модели времени явления не идентичны, следовательно, нет возможности быть философом, или учёным (устанавливая повторение). Можно только верить и "теряться" в действительности, как мышь в лабиринте. Больше иных вариантов не остаётся. Следовательно, вечное возвращение, - это уже, в самом методе, философия Анти-Христа. (И на всякий случай напомню: Иисус был злым. Он нарушал все законы. Он не был добрым в смысле того понятия, которое тогда использовали, в древности. С точки зрения римлян он был "по ту сторону добра и зла". Следовательно?.. (не является ли сам Иисус - "анти-Христом", злым и более лучшим? или? или?..))
„Oh Zarathustra, sagten sie, schaust du wohl aus nach deinem Glücke?“ — „Was liegt am Glücke! antwortete er, ich trachte lange nicht mehr nach Glücke, ich trachte nach meinem Werke.“ — „Oh Zarathustra, redeten die Thiere abermals, Das sagst du als Einer, der des Guten übergenug hat. Liegst du nicht in einem himmelblauen See von Glück?“ — „Ihr Schalks-Narren, antwortete Zarathustra und lächelte, wie gut wähltet ihr das Gleichniss! Aber ihr wisst auch, dass mein Glück schwer ist und nicht wie eine flüssige Wasserwelle: es drängt mich und will nicht von mir und thut gleich geschmolzenem Peche.“ —
... Sind es neue Freunde der „Wahrheit“, diese kommenden Philosophen? Wahrscheinlich genug: denn alle Philosophen liebten bisher ihre Wahrheiten. Sicherlich aber werden es keine Dogmatiker sein. Es muss ihnen wider den Stolz gehn, auch wider den Geschmack, wenn ihre Wahrheit gar noch eine Wahrheit für Jedermann sein soll: was bisher der geheime Wunsch und Hintersinn aller dogmatischen Bestrebungen war. „Mein Urtheil ist mein Urtheil: dazu hat nicht leicht auch ein Anderer das Recht“ — sagt vielleicht solch ein Philosoph der Zukunft. Man muss den schlechten Geschmack von sich abthun, mit Vielen übereinstimmen zu wollen. „Gut“ ist nicht mehr gut, wenn der Nachbar es in den Mund nimmt. Und wie könnte es gar ein „Gemeingut“ geben! Das Wort widerspricht sich selbst: was gemein sein kann, hat immer nur wenig Werth. Zuletzt muss es so stehn, wie es steht und immer stand: die grossen Dinge bleiben für die Grossen übrig, die Abgründe für die Tiefen, die Zartheiten und Schauder für die Feinen, und, im Ganzen und Kurzen, alles Seltene für die Seltenen. —
Wohlan! Das allein sind meine Leser, meine rechten Leser, meine vorherbestimmten Leser: was liegt am Rest? — Der Rest ist bloss die Menschheit. — Man muss der Menschheit überlegen sein durch Kraft, durch Höhe der Seele, — durch Verachtung…
Höchstes Gestirn des Seins!
Ewiger Bildwerke Tafel!
Du kommst zu mir? —
Was Keiner erschaut hat,
deine stumme Schönheit, —
wie? sie flieht vor meinen Blicken nicht?
Schild der Nothwendigkeit!
Ewiger Bildwerke Tafel!
— aber du weisst es ja:
was Alle hassen,
was allein ich liebe,
dass du ewig bist!
dass du nothwendig bist!
Meine Liebe entzündet
sich ewig nur an der Nothwendigkeit.
Schild der Nothwendigkeit!
Höchstes Gestirn des Seins!
— das kein Wunsch erreicht,
das kein Nein befleckt,
ewiges Ja des Sein’s,
ewig bin ich dein Ja:
denn ich liebe dich, oh Ewigkeit!
... Sind es neue Freunde der „Wahrheit“, diese kommenden Philosophen? Wahrscheinlich genug: denn alle Philosophen liebten bisher ihre Wahrheiten. Sicherlich aber werden es keine Dogmatiker sein. Es muss ihnen wider den Stolz gehn, auch wider den Geschmack, wenn ihre Wahrheit gar noch eine Wahrheit für Jedermann sein soll: was bisher der geheime Wunsch und Hintersinn aller dogmatischen Bestrebungen war. „Mein Urtheil ist mein Urtheil: dazu hat nicht leicht auch ein Anderer das Recht“ — sagt vielleicht solch ein Philosoph der Zukunft. Man muss den schlechten Geschmack von sich abthun, mit Vielen übereinstimmen zu wollen. „Gut“ ist nicht mehr gut, wenn der Nachbar es in den Mund nimmt. Und wie könnte es gar ein „Gemeingut“ geben! Das Wort widerspricht sich selbst: was gemein sein kann, hat immer nur wenig Werth. Zuletzt muss es so stehn, wie es steht und immer stand: die grossen Dinge bleiben für die Grossen übrig, die Abgründe für die Tiefen, die Zartheiten und Schauder für die Feinen, und, im Ganzen und Kurzen, alles Seltene für die Seltenen. —
Wohlan! Das allein sind meine Leser, meine rechten Leser, meine vorherbestimmten Leser: was liegt am Rest? — Der Rest ist bloss die Menschheit. — Man muss der Menschheit überlegen sein durch Kraft, durch Höhe der Seele, — durch Verachtung…
Höchstes Gestirn des Seins!
Ewiger Bildwerke Tafel!
Du kommst zu mir? —
Was Keiner erschaut hat,
deine stumme Schönheit, —
wie? sie flieht vor meinen Blicken nicht?
Schild der Nothwendigkeit!
Ewiger Bildwerke Tafel!
— aber du weisst es ja:
was Alle hassen,
was allein ich liebe,
dass du ewig bist!
dass du nothwendig bist!
Meine Liebe entzündet
sich ewig nur an der Nothwendigkeit.
Schild der Nothwendigkeit!
Höchstes Gestirn des Seins!
— das kein Wunsch erreicht,
das kein Nein befleckt,
ewiges Ja des Sein’s,
ewig bin ich dein Ja:
denn ich liebe dich, oh Ewigkeit!
(чтобы не быть голословным)
Я с усилием старался выразить шопенгауэровскими и кантовскими формулами чуждые и новые ценностные подходы, которые по самой основе своей шли вразрез с духом Канта и Шопенгауэра, не менее чем с их вкусом!
Оно {GT} политически индифферентно – “не по-немецки”, скажут теперь, - от него разит неприлично гегелевским духом, оно только в нескольких формулах отдает трупным запахом Шопенгауэра. “Идея” – противоположность дионисического и аполлонического – перемещенная в метафизику; самая история, как развитие этой идеи; упраздненная в трагедии противоположность единству, - при подобной оптике все эти вещи, еще никогда не смотревшие друг другу в лицо, теперь была внезапно противопоставлены одна другой, одна через другую освещены и поняты…
Будучи филологом и человеком слов, я окрестил ее {философию} – не без некоторой вольности, ибо кто может знать настоящее имя Антихриста? – именем одного из греческих богов: я назвал ее дионисовской. –
Проблема ожидающих. Нужен какой-нибудь счастливый случай, нужно много такого, чего нельзя предусмотреть заранее, для того, чтобы высший человек, в котором дремлет решение известной проблемы, еще вовремя начал действовать - чтобы его вовремя «прорвало», как можно было бы сказать. Вообще говоря, этого не случается, и во всех уголках земного шара сидят ожидающие, которые едва знают, в какой мере они ждут, а еще того менее, что они ждут напрасно. Иногда же призывный клич раздается слишком поздно, слишком поздно является тот случай, который даёт «позволение» действовать, - тогда, когда уже прошли лучшие годы юности и лучшие творческие силы атрофировались от безделья; сколь многие, «вскочив на ноги», с ужасом убеждались, что члены их онемели, а ум уже чересчур отяжелел! «Слишком поздно», - восклицали они тогда, утрачивали веру в себя и становились навсегда бесполезными. - Уж не является ли «безрукий Рафаэль», если понимать это выражение в самом обширном смысле, не исключением, а правилом в области гения? - Гений, быть может, вовсе не так редок: но у него редко есть те пятьсот рук, которые нужны ему, чтобы тиранизировать «нужный момент», чтобы схватить за волосы случай!
>шопенгауэровскую волю со ступенями объективации
Он её критикует с самого первого ознакомления с нею. Глупо это утверждать, т.к. иначе нет никакого ницшевского тезиса (такая линия герменевтики критикует самое себя - ведь если у Ницше нет собственных тезисов, то к чему вообще что-то "разгерменетизировать"? не нужно тогда писать вообще никаких "смыслов": просто скажи: Ницше = Шопенгауэр (и тем самым докажи, что из Ницше "ты" не видишь и не вычитываешь собственно Ницше, а только Шопенгауэра... но это не есть критика!)).
>"мышление"
Кроме FW-110, FW-111, FW-333, FW-344, FW-354, FW-355, FW-360 и пр. составляющих в JGB, основу и "promemoria" речи Ницше составляют (критически важные) "Ueber Wahrheit und Lüge im aussermoralischen Sinne" и "Die dionysische Weltanschauung" (четвёртый раздел; изменённый вывод представлен в GT, что требует личного ознакомления и сравнения; теории "жеста" и коммуникации ещё до тех, что представлены после чтений Féré в GD (можно рассматривать как memorabilia Ницше о подробностях работ более ранних).
Эти две работы (и указанное) более обширно развивают и тему "познания", и тему "воли к власти" в контексте как искусств, так и наук (но не политики/морали).
Я с усилием старался выразить шопенгауэровскими и кантовскими формулами чуждые и новые ценностные подходы, которые по самой основе своей шли вразрез с духом Канта и Шопенгауэра, не менее чем с их вкусом!
Оно {GT} политически индифферентно – “не по-немецки”, скажут теперь, - от него разит неприлично гегелевским духом, оно только в нескольких формулах отдает трупным запахом Шопенгауэра. “Идея” – противоположность дионисического и аполлонического – перемещенная в метафизику; самая история, как развитие этой идеи; упраздненная в трагедии противоположность единству, - при подобной оптике все эти вещи, еще никогда не смотревшие друг другу в лицо, теперь была внезапно противопоставлены одна другой, одна через другую освещены и поняты…
Будучи филологом и человеком слов, я окрестил ее {философию} – не без некоторой вольности, ибо кто может знать настоящее имя Антихриста? – именем одного из греческих богов: я назвал ее дионисовской. –
Проблема ожидающих. Нужен какой-нибудь счастливый случай, нужно много такого, чего нельзя предусмотреть заранее, для того, чтобы высший человек, в котором дремлет решение известной проблемы, еще вовремя начал действовать - чтобы его вовремя «прорвало», как можно было бы сказать. Вообще говоря, этого не случается, и во всех уголках земного шара сидят ожидающие, которые едва знают, в какой мере они ждут, а еще того менее, что они ждут напрасно. Иногда же призывный клич раздается слишком поздно, слишком поздно является тот случай, который даёт «позволение» действовать, - тогда, когда уже прошли лучшие годы юности и лучшие творческие силы атрофировались от безделья; сколь многие, «вскочив на ноги», с ужасом убеждались, что члены их онемели, а ум уже чересчур отяжелел! «Слишком поздно», - восклицали они тогда, утрачивали веру в себя и становились навсегда бесполезными. - Уж не является ли «безрукий Рафаэль», если понимать это выражение в самом обширном смысле, не исключением, а правилом в области гения? - Гений, быть может, вовсе не так редок: но у него редко есть те пятьсот рук, которые нужны ему, чтобы тиранизировать «нужный момент», чтобы схватить за волосы случай!
>шопенгауэровскую волю со ступенями объективации
Он её критикует с самого первого ознакомления с нею. Глупо это утверждать, т.к. иначе нет никакого ницшевского тезиса (такая линия герменевтики критикует самое себя - ведь если у Ницше нет собственных тезисов, то к чему вообще что-то "разгерменетизировать"? не нужно тогда писать вообще никаких "смыслов": просто скажи: Ницше = Шопенгауэр (и тем самым докажи, что из Ницше "ты" не видишь и не вычитываешь собственно Ницше, а только Шопенгауэра... но это не есть критика!)).
>"мышление"
Кроме FW-110, FW-111, FW-333, FW-344, FW-354, FW-355, FW-360 и пр. составляющих в JGB, основу и "promemoria" речи Ницше составляют (критически важные) "Ueber Wahrheit und Lüge im aussermoralischen Sinne" и "Die dionysische Weltanschauung" (четвёртый раздел; изменённый вывод представлен в GT, что требует личного ознакомления и сравнения; теории "жеста" и коммуникации ещё до тех, что представлены после чтений Féré в GD (можно рассматривать как memorabilia Ницше о подробностях работ более ранних).
Эти две работы (и указанное) более обширно развивают и тему "познания", и тему "воли к власти" в контексте как искусств, так и наук (но не политики/морали).
Тем более, что как раз в то время, когда немецкая историческая наука становилась образцом в Европе и переживала период подъема, Ницше резко выступил против преклонения перед историей как слепой силой фактов. В прошлом он видел лишь бремя, отягощавшее память, не дававшее жить в настоящем. А между тем прошлого нужно ровно столько, сколько требуется для свершения настоящего. В этом Ницше явно шел по стопам Гёте, сказавшего однажды: "Лучшее, что мы имеем от истории, - возбуждаемый ею энтузиазм" Ницше различал три рода истории - монументальный, антикварный и критический. История первого рода, по его мнению, черпает из прошлого примеры великого и возвышенного. Она учит, что если великое уже существовало в прошлом хотя бы однажды, то оно может повториться и еще когда-нибудь. Поэтому монументальная история служит источником человеческого мужества и вдохновения, источником великих побуждений. Опасность же ее Ницше видел в том, что при таком подходе забвению предаются целые эпохи, образующие как бы серый однообразный поток, среди которого вершинами возносятся отдельные разукрашенные факты.
Was ist schlecht? — Alles, was aus der Schwäche stammt.
Lasterhaft ist jede Art Widernatur.
Der Anti-Christ.
Lasterhaft ist jede Art Widernatur.
Der Anti-Christ.
Augenschein. — Schlimm! Schlimm! Was man am besten, am hartnäckigsten beweisen muss, das ist der Augenschein. Denn Allzuvielen fehlen die Augen, ihn zu sehen. Aber es ist so langweilig!
NB. Das asketische Ideal im Dienste einer Absicht auf Gefühls-Ausschweifung: Selbstwiderspruchs ("Sie widersprechen sich, diese Wege ... — müssen wir nicht ewig wiederkommen?").
["Zarathustra":] Ein neuer Begriff der Selbst-Zucht, Selbst-Vertheidigung bis zur Härte, ein Weg zur Grösse und zu welthistorischen Aufgaben verlangte nach seinem ersten Ausdruck.
["Dionysos": das Selbstkonzept: die Selbstsucht. Der Philosoph.]
["Zarathustra":] Ein neuer Begriff der Selbst-Zucht, Selbst-Vertheidigung bis zur Härte, ein Weg zur Grösse und zu welthistorischen Aufgaben verlangte nach seinem ersten Ausdruck.
["Dionysos": das Selbstkonzept: die Selbstsucht. Der Philosoph.]
>Никаких "идеальных объектов" больше нет. Вещь в себе не поддаётся схватыванию.
Как я уже писал, наука не занимается изучением объектов, у Ницше нечеткое представление о познании. Он держит в воображении какие-то тайхмюллеровские и теэтетовские концепции и философствует по поводу них, по поводу "текучего восприятия" и т.д.; тогда как ученые изучают микробы в микроскопе (и атомы и нейтроны в своей голове) или по деталям излучения, приходящего из космоса, реконструируют че там находится в миллионе световых лет (и это не цель изучения — цель в ответе на фундаментальные проблемы, исходя из этих реконструкций). Дело вообще не в проблемах восприятия, "вещь в себе" тут ни к чему.
Наука вообще не занимается вопросом "какой мир на самом деле", наука считает трехэтажные формулы и приходит к выводам, проверяемым экспериментами.
Также его представление о познании испорчено гуманитарными науками, которые науками не являютсяимеют свою специфику
«Их тема, так называемая всемирная история, складывается из мнений о мнимых поступках и их мнимых мотивах, каковые в свой черед дают повод для мнений и поступков, реальность которых, однако, тотчас испаряется и производит впечатление лишь в виде пара, — это какое-то беспрестанное зачатие и беременность фантомами над глубокими туманами неисследимой реальности. Все историки рассказывают о вещах, которых никогда не было, кроме как в представлении».
>В конечном этапе суждения ты вообще не различаешь этот концепт по содержанию. Чья воля? Фанета? "Свет" Бёме? Natura naturans Шеллинга? "Зевс" Гераклита, которого он называет "Зевсом" лишь из уважения? Или это Демиург из "Тимея"?
Это вообще просто мифы и легенды народов мира, не совсем понимаю как они относятся к теме (Или, если рассматривать это с очень серьезным озабоченным лицом, к чему я не склонен, это "история европейской метафизики", которой Ницше был завершительной частью по Хайдеггеру, и его проблема мол была именно в том, что он был ее частью)
>не различаешь этот концепт по содержанию
Тем не менее мне хватает зрения, чтобы увидеть слово "ступени" (Stufen) и вспомнить где такое еще есть (кроме Шопенгауэра вроде нигде)
>не владеешь методикой, не осведомлён о истории, находишься в отрыве от предмета исследования
У меня о тебе представление аналогичное, ну я думаю ты знаешь
>нет никакой "воли" ("воля против воли", "сострадание против сострадания": JGB-36)
Ты ссылаешься только на работу 1886 года, в некоторых позициях может наиболее (кроме введений к ранним работам, того же года) сильно отличающуюся по тезисам от более позднего Ницше (да при этом и раннего), я показываю цитаты 1887-88 гг.
Вот еще пикр это 1888.
У Ницше часто бывает такое, что в книгах он пишет о предположениях, гипотезах, на которые внутренне он очень крупно "ставит". В ТГЗ даже Заратустра нигде не учит о Вечном возвращении, как утверждает один академикст. Тем не менее, Ницше исходит из него, так же исходит и из космологической воли к власти, и из своей альтернативы дарвинизму, — ему хотелось бы, ему выгодно, чтобы эти независящие от него и находящиеся не совсем в его области концепции были истиной (так у всех работает)
>"Опровержение" этого "понятия" не опровергает его теории, т.к. она многозадачна
Я пишу не о теории, а о проекте, под проектам имея в виду Переоценку ценностей, или если он решил ее отменить, что бы там ни было что он собирался делать в ближайшие годы ("в следующие два года я переверну мир" и т.д.)
>(критически важные) "Ueber Wahrheit und Lüge im aussermoralischen Sinne" и "Die dionysische Weltanschauung"
А я не спорю с ранним Ницше, спорю с поздним. Я подозреваю, что ты с ним не очень хорошо знаком. Есть индекс KSA 13, 12[1], изначально предполагавшийся для "Переоценки ценностей", хорошо иметь представление о том, что хотя бы в этих записях, а также в разных записях 1888 года (там в основном 1887) https://nachlass.apoliteia.ru/12-1-index
>"Воля к власти" это гипотетически-инструментальный принцип для Ницше
Если воля к власти имеет отношение только к людям (и?) животным, у нас нет хорошей точки опоры для перекроения"предложения человечеству о перекроении" под неё всей человеческой культуры. 1) Мы лишаемся самого железного аргумента почему вообще это надо делать 2) Нам нужно сформулировать убедительные обоснования почему "жизнь это воля к власти" и еще более важно "вся человеческая деятельность на самом деле сводится к воле к власти, но исподволь и испорченно" ну это неудивительно, потому что мы тоже от обезьянобелки — но почему "испорченно" и почему должно возвращать все к обезьянобелке? 3) Мы не защищены от "контр-проекта" переделать человечество так, чтобы по крайней мере его координационные центры не были "методологически" руководимы волей к власти (а были — например познанием, или развитием творчества и т.п., полно таких моментов в европейском модерне; не считая самого популярного — перекраивания по "росту счастья"); т.к. воля к власти это не константа, и жизнь тоже не константа 4) У самого Ницше есть намеки для предположения "жизнь есть воля к власти, но человек есть нечто более сложное, чем жизнь"
«в сравнении с другими человек получился хуже — самое больное среди животных, он опасно отклонился от своих инстинктов жизни… Но, впрочем, он и наиболее интересен!..»
(Антихрист)
«развивают в человеке именно только стадное животное, а, может быть, тем самым и окончательно определяют человека как животное, — ибо до сей поры человек был "животным, не определенным окончательно"»
KSA 12, 2[13]
«самим фактом обернувшейся на себя, выступающей против себя души животного на земле появилось нечто столь новое, глубокое, неслыханное, загадочное, противоречивое и перспективное, что благодаря этому сама конфигурация земли претерпела существенное изменение. Действительно, понадобились божественные зрители, чтобы отдать должное завязавшейся таким образом комедии, чей исход остается еще совершенно непредвиденным, — слишком утонченной, слишком чудесной, слишком парадоксальной комедии, чтобы позволительно было разыгрывать ее бестолково неприметным образом на каком-нибудь забавном созвездии!»
(ГМ2)
"Аскетический идеал" как результат противоестественных условий. Невозможность (созданная искусственно, насильно, или благодаря случаю, т.е. "природе") отправления homo natura приводит к возникновению отрицания вожделения ("воля впивается в самое себя": Za-II, Von der Erlösung). И снова: порочно всё противоестественное, включая противоестественный строй государств и социумов.
Всё остальное следует из вышеизложенного.
Всё остальное следует из вышеизложенного.
Ты ни с чем не споришь, кроме соломенных чучел. Ницше сам отвечает на твою "критику":
Absurde Frage: wenn das Wesen selbst Machtwille und folglich Lust- und Unlust-fühlen ist. [Trotzdem: es bedarf der Gegensätze, der Widerstände, also, relativ, der übergreifenden Einheiten… Lokalisirt - - -]
Всё остальное следует из твоего упорного "испорченного телефона", а именно неоригинального источника цитат (и утери контекстуального слова). А также вообще (как "вещь в себе") реификации гипотезы о "воли к власти" (в некоторых местах Ницше берёт это понятие в иронические кавычки).
>наука не занимается изучением объектов
Ой, всё.
>Ой, всё.
Ну так и пукай в тишине сам с собой, а не публично
>"испорченного телефона"
>Absurde Frage...
Представляю что у тебя в конце концов сформируется в голове от "неиспорченного" "чтения" на немецком
Ты неспособен даже в нарочито простом тексте вычленять тезисы (мой основной тезис даже не "Ницше верил в космологическую Волю к власти"), но жалуешься, что люди не могут вычленять смысл в прилюдных молитвах. И прячешь его еще глубже в простыни на иностранном языке чтобы скрыть что на самом деле там вычленять нечего
Ты даже не ницшешиз, ты пародия на него. Я — настоящий ницшешиз.
>Если бы Ницше написал дельный трактат уровня "К генеалогии морали" со своей политической позицией... видимо белые там уже будут не в большинстве
бля там такой пиздец, что слава богу он его не написал. Белый расы щас бы уже не было
"где они, варвары XX века"... "все великие люди были преступниками"... "пропасть надо разверзать все шире", "опереться как на фундамент", "максимум эксплуатации человека", "машинизация человечества"... "теплица для странных и изысканных цветов"... "более сильные, одиночки процветают в стихии самой низменной и для общества потерянной. гораздо скорее, чем в средних классах"... "сильнейшим людям для существования необходимы праздность, авантюризм, неверие и распутство"... "чем более ужасны и грандиозны страсти, которые может позволить себе эпоха, народ, личность, тем выше уровень их культуры"... "пессимизм силы: находясь в безопасности, от скуки наслаждаться бессмысленным несчастьем"...
Блин это же всё литералли мысли разных персонажей Бесов, я думал "Шигалевщина" это какая-то очень странная выдумка и глупый поклеп на социалистов, таких социалистов не бывает и не может быть, но это же буквально шигалевщина
>"пропасть надо разверзать все шире", "опереться как на фундамент", "максимум эксплуатации человека", "машинизация человечества", "теплица для странных и изысканных цветов"
А остальное Ставрогин или Петр Верховенский. И он еще не читал Бесов, это будет через год (может он что-то передумал после прочтения?)
До этого задумывался, что "активный нигилист" это вылитый Ставрогин. Также некоторые моменты дают крепкие основания думать, что эта схема "потворство умалению людей" -> "появление (почему-то ???) на этой основне сверххищных великих людей беззастенчивых господ", это больше всего фантазии о появлении Наполеона после Французской революции (но может быть не только). Наполеона он в этом ключе явно упоминает (9[44])
11[31]
Проблема: где они, варвары ХХ века? Очевидно, что они проявятся и сплотятся лишь после чудовищных социалистических кризисов, — то будут элементы, которые окажутся способны на величайшую твердость в отношении самих себя и смогут гарантировать самую долгосрочную волю...
9[17]
Умаление человека долго еще будет почитаться единственною целью: ведь сперва надо создать широкий фундамент, дабы на него смогла стать порода более сильных людей, — в этом смысле доселе всякая усиленная порода людей опиралась на нижестоящий человеческий уровень
>все великие люди были преступниками
KSA 12, 9[120]
нас коробит от мысли о том, что все великие люди были преступниками, но только широкого размаха и в делах отнюдь не жалких, что преступление тоже может придавать величие (— так мог бы сказать знаток человеческих душ, да и всякий, кто спускался в самую глубину великих душ). «Быть вольным, как птица» от обычая, совести, долга — любой из великих понимает, насколько это для него опасно. И все же он дает этому желанию волю: он взыскует великой цели, а потому и средств, какими ее достигают.
ВН 325
Что принадлежит к величию. Кто достигнет чего-нибудь великого, если он не ощущает в себе силы и решимости причинять великие страдания? Уметь страдать — самое последнее дело: слабые женщины и даже рабы часто достигают в этом мастерства. Но не сгинуть от внутренней муки и неуверенности, причиняя великое страдание и внемля крику этого страдания, — вот что действительно принадлежит к величию.
https://www.youtube.com/watch?v=jxCKm75umyw
>серия голландских картин 17 века "The Anatomy Lesson of Dr. Nietzsche"
Он это пишет! Так почему бы не попытаться "возродить" дух именно 17 столетия, которое действительно было самым здоровым и сильным европейским (а не греко-римским) веком? Далее в этой записи он не находит никаких недостатков у 17 века и больше о нем не говорит. Мне кажется это продолжение настолько логичным, что он бы неизбежно к нему пришел, вся мысль Ницше клонится к тому, чтобы взглянуть пристально именно на 17 век (а больше всего Золотой век Голландии). Декарт кстати прожил большую часть жизни в Голландии и все философские работы написал там. В нем не было ничего демократического, как в целом в Европе почти ничего не было, — первый философ-демократ Нового Времени, по-видимому, Спиноза (он возвеличивает демократию в политическом трактате); демократизация "европейского идеала" ("демократизация модерна") произошла где-то во второй половине 17 века.
Вот этот Ницше , пишущий о себе как о "научном характере" (и другое в Антихристе, введение и 50), это последний Ницше, который у нас есть, его гармонические колебания остановились именно на этапе про-научности.
"Дионисийское познание" это именно идеал холодного и страдающего и благородного 17 века, и трагическая констатация "мыслящего тростника", и зарождение "добрых европейцев" (которые не имеют никакого отношения к грекам и римлянам, как и к ренессансным полоумным магам).
Короче, нужно переосмыслить Модерн, рассмотрев его раннюю форму и позднюю и проанализировав отличия и когда и почему они появились. И устроить "Возрождение Модерна"
Голос краси говорити тихо: він вкрадається тільки у найчутливіші душі.
Ницше переоценен.
Хватит рыться в писульках этого графомана, искать там потаенные смыслы и новые идеи.
Хватит рыться в писульках этого графомана, искать там потаенные смыслы и новые идеи.
>Так говорил Заратустра
Когда много-много лет назад открывал Ницше, ничего подобного не почувствовал, но сейчас ощущаю его как какого-то даже домостроителя что ли. Почему-то уют накатывает во время чтения. Есть в Ницше что-то объёмное, хочется даже сказать "онтологичное". Он называет одну вещь за другой, рассказывает какие-то истории и ты начинаешь видеть эти события и вещи вокруг себя. Время становится полным, ты чувствуешь почву под ногами, подпорки с разных сторон. То есть как-то идейно и даже просто когда выходишь из дома или строишь планы на день, когда думаешь о смысле жизни и на что бы её потратить. Мне Ницше возвращает сам мир, заново его обозначая и показывая, что мир и есть, и не кусается (во всяком случае, не настолько, чтобы совсем опускать руки). Читаю не как-то научно, но крайне лично и начал, как вижу, вообще с середины, но пока что всем доволен. Тред тоже в этом помогает - интересно и важно видеть, что Ницше ещё кратно глубже, чем в моём восприятии
Буквально берёт за руку, что ли
Христианская Европа неадекватна и противоестественна в своей мании чистоты. Намного природнее и правдивее в трагически-дионисийском ключе индусы, и многие обычные человеческие племена. Земля, запах пота, остатки живого после трапез абсолютно нормальны и даже необходимы, чтобы оставаться ближе к земле и удерживать там свою добродетель. У сверхчеловека земля не просто перед глазами, земля у него под ногтями. Абсолютно верно подмечено, что сила человека в значительной степени определяется силой его желудка.
«Нечистая совесть — болезнь, это не подлежит сомнению, но болезнь в том же смысле, в каком болезнью является беременность. Слишком долго смотрел человек "дурным глазом" на свои естественные склонности, пока наконец они не породнились в нем с "дурной совестью". Сама по себе была бы возможна и обратная попытка — но у кого достанет на это сил? — именно, породнить с нечистой совестью неестественные склонности, все эти устремления к потустороннему, противочувственному, противоинстинктивному, противоприродному, противоживотному, короче, прежние идеалы, являющиеся в совокупности жизневраждебными и мироклеветническими».
«Нечистая совесть — болезнь, это не подлежит сомнению, но болезнь в том же смысле, в каком болезнью является беременность. Слишком долго смотрел человек "дурным глазом" на свои естественные склонности, пока наконец они не породнились в нем с "дурной совестью". Сама по себе была бы возможна и обратная попытка — но у кого достанет на это сил? — именно, породнить с нечистой совестью неестественные склонности, все эти устремления к потустороннему, противочувственному, противоинстинктивному, противоприродному, противоживотному, короче, прежние идеалы, являющиеся в совокупности жизневраждебными и мироклеветническими».
Сверхчеловеки по Ницше это цыгане, единственная индоевропейская народность, сохранившая верность законам Ману.
Ницше носил моднейшие цыганские усы и гордился тем, что он на 1/16 из польских ромалов.
А ты сам-то землицу копаешь? Говнами живую подкармливаешь?
Ich lehre euch den X. Der Mensch ist Etwas, das überwunden werden soll. Was habt ihr gethan, ihn zu überwinden?
>intuitionism/constructivism + structuralism
>HoTT/Univalent
>progress requires adopting new axioms in a quasi-empirical way (judged by fruitfulness)
>Übermensch is a type (typology ('die Art'): 'a kind of a superior human ["overman"]') and a meaning/aim in the sense/target of overcoming (fully compatible with the thesis of "order of rank": highest pole in a rank-order/spectrum/actuality of human possibilities
>Nietzsche is closer to [Goethe /] Meister Eckhart (theology of salvation/gloriae) Deleuze [than to Heidegger (theologia crucis)] than to Plato on the issue / order of the "metaphysics" questionnaire, but he is closer to Plato than to Guattari on the need for a rank-ordering normativity (not a single final Good, but a rank-order of types and values (philosopher as the one who posits a Rangordnung (examples: Plato, Heraclitus, Empedocles)))
>once "truth" is not grounded in a separate realm, you must ask who/what is doing the ordering, by what techniques and "technical objects", and with what consequences.
Die wahre Welt haben wir abgeschafft: welche Welt blieb übrig? die scheinbare vielleicht?… Aber nein! mit der wahren Welt haben wir auch die scheinbare abgeschafft!
(Mittag; Augenblick des kürzesten Schattens; Ende des längsten Irrthums; Höhepunkt der Menschheit; INCIPIT ZARATHUSTRA.)
Der tragische Künstler ist kein Pessimist, — er sagt gerade Ja zu allem Fragwürdigen und Furchtbaren selbst, er ist dionysisch…
Müssiggang ist aller Psychologie Anfang. Wie? wäre Psychologie ein— Laster?....
>intuitionism/constructivism + structuralism
>HoTT/Univalent
>progress requires adopting new axioms in a quasi-empirical way (judged by fruitfulness)
>Übermensch is a type (typology ('die Art'): 'a kind of a superior human ["overman"]') and a meaning/aim in the sense/target of overcoming (fully compatible with the thesis of "order of rank": highest pole in a rank-order/spectrum/actuality of human possibilities
>Nietzsche is closer to [Goethe /] Meister Eckhart (theology of salvation/gloriae) Deleuze [than to Heidegger (theologia crucis)] than to Plato on the issue / order of the "metaphysics" questionnaire, but he is closer to Plato than to Guattari on the need for a rank-ordering normativity (not a single final Good, but a rank-order of types and values (philosopher as the one who posits a Rangordnung (examples: Plato, Heraclitus, Empedocles)))
>once "truth" is not grounded in a separate realm, you must ask who/what is doing the ordering, by what techniques and "technical objects", and with what consequences.
Die wahre Welt haben wir abgeschafft: welche Welt blieb übrig? die scheinbare vielleicht?… Aber nein! mit der wahren Welt haben wir auch die scheinbare abgeschafft!
(Mittag; Augenblick des kürzesten Schattens; Ende des längsten Irrthums; Höhepunkt der Menschheit; INCIPIT ZARATHUSTRA.)
Der tragische Künstler ist kein Pessimist, — er sagt gerade Ja zu allem Fragwürdigen und Furchtbaren selbst, er ist dionysisch…
Müssiggang ist aller Psychologie Anfang. Wie? wäre Psychologie ein— Laster?....
Это типографический срак какой-то...
=)
Die ganze bisherige Entwicklungsgeschichte der Philosophie als Entwicklungsgeschichte des Willens zur ["]Wahrheit["] Macht.
"Das Schema eines unveränderlichen Gemeinwesens , mit Priestern an der Spitze: das älteste große Cultur-Produkt Asiens im Gebiete der Organisation — muß natürlich in jeder Beziehung zum Nachdenken und Nachmachen aufgefordert haben. Noch Plato: aber vor allen die Aegypter."
1) Der Moral-Fanatismus (kurz: Plato) hat das Heidenthum zerstört, indem er seine Werthe umwerthete und seiner Unschuld Gift zu trinken gab. — Wir sollten endlich begreifen, daß was da zerstört wurde, das Höhere war, im Vergleich mit dem, was Herr wurde!
"Pyrrho, ein griechischer Buddhist Plato, vielleicht bei den Juden in die Schule gegangen"
2) "jede Ungerechtigkeit etwas unfreiwilliges: folglich [(! - JGB-2)] eine συμφορά : so Plato in 9. und 11 B<uch> der Gesetze in Hinsicht auf Tempelraub und Elternmord." — Das Bedürfniß nach Glauben ist der größte Hemmschuh der Wahrhaftigkeit.
Der Wille zur Wahrheit — Die unbewußte Falschheit (die Verkleidung der vis inertiae).
3) Die Präokkupation durch das Leiden bei den Metaphysikern: ist ganz naiv. „Ewige Seligkeit“: psychologischer Unsinn. Tapfere und schöpferische Menschen fassen Lust und Leid nie als letzte Werthfragen, — es sind Begleit-Zustände, man muß Beides wollen, wenn man etwas erreichen will. — Darin drückt sich etwas Müdes und Krankes an den Metaphysikern und Religiösen aus, daß sie Lust- und Leidprobleme im Vordergrunde sehen. Auch die Moral hat nur deshalb für sie solche Wichtigkeit, weil sie als wesentliche Bedingung in Hinsicht auf Abschaffung des Leidens gilt.
Insgleichen die Präokkupation durch Schein und Irrthum: Ursache von Leiden, Aberglaube, daß das Glück mit der Wahrheit verbunden sei (Verwechslung: das Glück in der „Gewißheit“, im „Glauben“)
4) Der christliche Priester ist von Anfang an der Todfeind der Sinnlichkeit: man kann sich keinen größeren Gegensatz denken, als die unschuldig ahnungsvolle und feierliche Haltung, mit der z.B. in den ehrwürdigsten Frauenkulten Athens die Gegenwart der geschlechtlichen Symbole <empfunden wurde>. Der Akt der Zeugung ist das Geheimniß an sich in allen nicht-asketischen Religionen: eine Art Symbol der Vollendung und der geheimnißvollen Absicht, der Zukunft (Wiedergeburt, Unsterblichkeit).
5) Der Haß gegen die Leiblich- und Seelisch-Privilegirten: Aufstand der häßlichen mißrathenen Seelen gegen die schönen stolzen wohlgemuthen
ihr Mittel: Verdächtigung der Schönheit, des Stolzes, der Freude
6) Der Mensch sich immer wieder in Lagen versetzend, für die er noch keinen Instinkt hat: also zeitweilig experimentirend und auf Grund von „Schlüssen“ handelnd, nicht von Instinkten. „Rationalistische“ Ereignisse z.B. die französische Revolution.
7) Die Lust an der Lüge als die Mutter der Kunst, Furcht und Sinnlichkeit als Mutter der Religion, das Nitimur in vetitum und die Neugierde als Mutter der Wissenschaft, die Grausamkeit als Mutter der unegoistischen Moral, die Reue als Ursprung der socialen Gleichheits-Bewegung, der Wille zur Macht als Ursprung der Gerechtigkeit, der Krieg als der Vater (des guten Gewissens und der Heiterkeit) der Ehrlichkeit, das Herrenrecht als der Ursprung der Familie; das Mißtrauen als die Wurzel der Gerechtigkeit und Contemplation.
8) Zarathustra.
An diesem Werk muß Einem jedes Wort einmal wehgethan und verwundet, und wieder einmal tief entzückt haben: — was man nicht so verstanden hat, hat man gar nicht verstanden.
9) Am Seltsamsten ist Eins: man hat hinterdrein einen andren Geschmack — einen zweiten Geschmack. Aus solchen Abgründen, auch aus dem Abgrunde des grossen Verdachts kommt man neugeboren zurück, gehäutet, kitzlicher, boshafter, mit einem feineren Geschmack für die Freude, mit einer zarteren Zunge für alle guten Dinge, mit lustigeren Sinnen, mit einer zweiten gefährlicheren Unschuld in der Freude, kindlicher zugleich und hundert Mal raffinirter als man je vordem gewesen war. Moral: man ist nicht ungestraft der tiefste Geist aller Jahrtausende, — man ist es auch nicht unbelohnt… — Der Mensch, der seine Leidenschaften überwunden hat, ist in den Besitz des fruchtbarsten Erdreiches getreten: wie der Colonist, der über die Wälder und Sümpfe Herr geworden ist. Auf dem Boden der bezwungenen Leidenschaften den Samen der guten geistigen Werke säen, ist dann die dringende nächste Aufgabe. Die Ueberwindung selber ist nur ein Mittel, kein Ziel; wenn sie nicht so angesehen wird, so wächst schnell allerlei Unkraut und Teufelszeug auf dem leergewordenen fetten Boden auf, und bald geht es auf ihm voller und toller zu, als je vorher.
... Und nur euer Nachmittag ist es, ihr meine geschriebenen und gemalten Gedanken, für den allein ich Farben habe, viel Farben vielleicht, viel bunte Zärtlichkeiten und fünfzig Gelbs und Brauns und Grüns und Roths: — aber Niemand erräth mir daraus, wie ihr in eurem Morgen aussahet, ihr plötzlichen Funken und Wunder meiner Einsamkeit, ihr meine alten geliebten — — schlimmen Gedanken!
Der Rest folgt daraus.
"Das Schema eines unveränderlichen Gemeinwesens , mit Priestern an der Spitze: das älteste große Cultur-Produkt Asiens im Gebiete der Organisation — muß natürlich in jeder Beziehung zum Nachdenken und Nachmachen aufgefordert haben. Noch Plato: aber vor allen die Aegypter."
1) Der Moral-Fanatismus (kurz: Plato) hat das Heidenthum zerstört, indem er seine Werthe umwerthete und seiner Unschuld Gift zu trinken gab. — Wir sollten endlich begreifen, daß was da zerstört wurde, das Höhere war, im Vergleich mit dem, was Herr wurde!
"Pyrrho, ein griechischer Buddhist Plato, vielleicht bei den Juden in die Schule gegangen"
2) "jede Ungerechtigkeit etwas unfreiwilliges: folglich [(! - JGB-2)] eine συμφορά : so Plato in 9. und 11 B<uch> der Gesetze in Hinsicht auf Tempelraub und Elternmord." — Das Bedürfniß nach Glauben ist der größte Hemmschuh der Wahrhaftigkeit.
Der Wille zur Wahrheit — Die unbewußte Falschheit (die Verkleidung der vis inertiae).
3) Die Präokkupation durch das Leiden bei den Metaphysikern: ist ganz naiv. „Ewige Seligkeit“: psychologischer Unsinn. Tapfere und schöpferische Menschen fassen Lust und Leid nie als letzte Werthfragen, — es sind Begleit-Zustände, man muß Beides wollen, wenn man etwas erreichen will. — Darin drückt sich etwas Müdes und Krankes an den Metaphysikern und Religiösen aus, daß sie Lust- und Leidprobleme im Vordergrunde sehen. Auch die Moral hat nur deshalb für sie solche Wichtigkeit, weil sie als wesentliche Bedingung in Hinsicht auf Abschaffung des Leidens gilt.
Insgleichen die Präokkupation durch Schein und Irrthum: Ursache von Leiden, Aberglaube, daß das Glück mit der Wahrheit verbunden sei (Verwechslung: das Glück in der „Gewißheit“, im „Glauben“)
4) Der christliche Priester ist von Anfang an der Todfeind der Sinnlichkeit: man kann sich keinen größeren Gegensatz denken, als die unschuldig ahnungsvolle und feierliche Haltung, mit der z.B. in den ehrwürdigsten Frauenkulten Athens die Gegenwart der geschlechtlichen Symbole <empfunden wurde>. Der Akt der Zeugung ist das Geheimniß an sich in allen nicht-asketischen Religionen: eine Art Symbol der Vollendung und der geheimnißvollen Absicht, der Zukunft (Wiedergeburt, Unsterblichkeit).
5) Der Haß gegen die Leiblich- und Seelisch-Privilegirten: Aufstand der häßlichen mißrathenen Seelen gegen die schönen stolzen wohlgemuthen
ihr Mittel: Verdächtigung der Schönheit, des Stolzes, der Freude
6) Der Mensch sich immer wieder in Lagen versetzend, für die er noch keinen Instinkt hat: also zeitweilig experimentirend und auf Grund von „Schlüssen“ handelnd, nicht von Instinkten. „Rationalistische“ Ereignisse z.B. die französische Revolution.
7) Die Lust an der Lüge als die Mutter der Kunst, Furcht und Sinnlichkeit als Mutter der Religion, das Nitimur in vetitum und die Neugierde als Mutter der Wissenschaft, die Grausamkeit als Mutter der unegoistischen Moral, die Reue als Ursprung der socialen Gleichheits-Bewegung, der Wille zur Macht als Ursprung der Gerechtigkeit, der Krieg als der Vater (des guten Gewissens und der Heiterkeit) der Ehrlichkeit, das Herrenrecht als der Ursprung der Familie; das Mißtrauen als die Wurzel der Gerechtigkeit und Contemplation.
8) Zarathustra.
An diesem Werk muß Einem jedes Wort einmal wehgethan und verwundet, und wieder einmal tief entzückt haben: — was man nicht so verstanden hat, hat man gar nicht verstanden.
9) Am Seltsamsten ist Eins: man hat hinterdrein einen andren Geschmack — einen zweiten Geschmack. Aus solchen Abgründen, auch aus dem Abgrunde des grossen Verdachts kommt man neugeboren zurück, gehäutet, kitzlicher, boshafter, mit einem feineren Geschmack für die Freude, mit einer zarteren Zunge für alle guten Dinge, mit lustigeren Sinnen, mit einer zweiten gefährlicheren Unschuld in der Freude, kindlicher zugleich und hundert Mal raffinirter als man je vordem gewesen war. Moral: man ist nicht ungestraft der tiefste Geist aller Jahrtausende, — man ist es auch nicht unbelohnt… — Der Mensch, der seine Leidenschaften überwunden hat, ist in den Besitz des fruchtbarsten Erdreiches getreten: wie der Colonist, der über die Wälder und Sümpfe Herr geworden ist. Auf dem Boden der bezwungenen Leidenschaften den Samen der guten geistigen Werke säen, ist dann die dringende nächste Aufgabe. Die Ueberwindung selber ist nur ein Mittel, kein Ziel; wenn sie nicht so angesehen wird, so wächst schnell allerlei Unkraut und Teufelszeug auf dem leergewordenen fetten Boden auf, und bald geht es auf ihm voller und toller zu, als je vorher.
... Und nur euer Nachmittag ist es, ihr meine geschriebenen und gemalten Gedanken, für den allein ich Farben habe, viel Farben vielleicht, viel bunte Zärtlichkeiten und fünfzig Gelbs und Brauns und Grüns und Roths: — aber Niemand erräth mir daraus, wie ihr in eurem Morgen aussahet, ihr plötzlichen Funken und Wunder meiner Einsamkeit, ihr meine alten geliebten — — schlimmen Gedanken!
Der Rest folgt daraus.
Есть такая теория, что Ницше исходил в концепции вечного возвращения из посылок вечного времени, ограниченной силы и ограниченного пространства, и говорят что из того же исходил Пуанкаре и даже это доказал ("Теорема Пуанкаре о возвращении", 1890). Но отличительная особенность концепции Ницше в том, что он считал, что это повторение должно выглядеть как одинаковый цикл. Почему он так считал и из чего это выводил, как думаете? В полной версии приведенного ниже фрагмента есть кое-что про механицизм, для которого эта концепция вроде как называется альтернативой, но вроде как они и близки. Может он это выводил из какой-то причинно-следственной детерминированности событий, представления о "причинном ряде", как в этом не очень ясном фрагменте: «поскольку каждая из этих комбинаций обусловливает собою всю серию комбинаций в одном ряду, то это докажет круговорот абсолютно тождественных рядов».
И эта часть концепции непонятно из чего следует: «между любой комбинацией и ее следующим повторением должны быть разыграны все вообще возможные комбинации».
13, 14[188]
Если можно представить себе мир как определенное количество силы и как определенное число центров силы — а любое другое представление будет неопределенным и, значит, негодным, — то отсюда следует, что за все время великой игры в кости, то есть своего существования, он непременно пройдет через исчислимое количество комбинаций. Любая возможная комбинация когда-то в бесконечном времени будет разыграна; мало того, она будет разыграна бесконечное число раз. А поскольку между любой «комбинацией» и ее следующим «повторением» должны быть разыграны все вообще возможные комбинации, а каждая из этих комбинаций обусловливает собою всю серию комбинаций в одном ряду, то это докажет круговорот абсолютно тождественных рядов: <получится> мир как круговорот, который уже повторялся бесконечное число раз и разыгрывает свою партию in infinitum.
---
Джулиано Невес (2019) отмечает, что две гипотезы, которые Ницше выдвигает в KSA 13, 14[188] — конечность и сохранение сил, а также бесконечность времени, — позволяют Пуанкаре показать, что почти все состояния Вселенной будут повторяться. Он пишет, что «Ницше работает в том же направлении, что и Пуанкаре», и отмечает, что прозрение Ницше предшествовало теореме Пуанкаре. В своей научной биографии Пуанкаре Фердинанд Верхюльст (2012) рассматривает Ницше как предшественника и приводит цитату о демоне из «Весёлой науки» §341. Стивен Браш (1976) посвящает три страницы обсуждению Ницше в своей двухтомной истории кинетической теории газов. Он пишет: «Мысль о том, что вечное возвращение может быть доказано как теорема физики, а не как религиозная или философская доктрина, по-видимому, возникла примерно в одно и то же время у немецкого философа Фридриха Ницше и французского физика Анри Пуанкаре».
И эта часть концепции непонятно из чего следует: «между любой комбинацией и ее следующим повторением должны быть разыграны все вообще возможные комбинации».
13, 14[188]
Если можно представить себе мир как определенное количество силы и как определенное число центров силы — а любое другое представление будет неопределенным и, значит, негодным, — то отсюда следует, что за все время великой игры в кости, то есть своего существования, он непременно пройдет через исчислимое количество комбинаций. Любая возможная комбинация когда-то в бесконечном времени будет разыграна; мало того, она будет разыграна бесконечное число раз. А поскольку между любой «комбинацией» и ее следующим «повторением» должны быть разыграны все вообще возможные комбинации, а каждая из этих комбинаций обусловливает собою всю серию комбинаций в одном ряду, то это докажет круговорот абсолютно тождественных рядов: <получится> мир как круговорот, который уже повторялся бесконечное число раз и разыгрывает свою партию in infinitum.
---
Джулиано Невес (2019) отмечает, что две гипотезы, которые Ницше выдвигает в KSA 13, 14[188] — конечность и сохранение сил, а также бесконечность времени, — позволяют Пуанкаре показать, что почти все состояния Вселенной будут повторяться. Он пишет, что «Ницше работает в том же направлении, что и Пуанкаре», и отмечает, что прозрение Ницше предшествовало теореме Пуанкаре. В своей научной биографии Пуанкаре Фердинанд Верхюльст (2012) рассматривает Ницше как предшественника и приводит цитату о демоне из «Весёлой науки» §341. Стивен Браш (1976) посвящает три страницы обсуждению Ницше в своей двухтомной истории кинетической теории газов. Он пишет: «Мысль о том, что вечное возвращение может быть доказано как теорема физики, а не как религиозная или философская доктрина, по-видимому, возникла примерно в одно и то же время у немецкого философа Фридриха Ницше и французского физика Анри Пуанкаре».
Вот еще к ~механицизму
9, 11[148] (1881)
Любое состояние, которого только может достичь это мир, обязательно было им уже достигнуто, и не раз, а бесчисленное множество раз. Так и этот миг: он уже был когда-то, и не однажды, и он будет возвращаться снова и снова, и силы в нем будут распределены совершенно так же, как и сейчас, — и точно так же обстоит дело с мгновеньем, породившим этот миг, и с тем, кто отпрыск нынешнего.
Amor fati: люби необходимое.
Что означает "любить"?
Предположим, что некий человек претерпел ужасное насилие. Одной крайностью "любви" будет то, что он буквально возлюбит насилие, будет одобрять причиняемое насилие и сам начнет его причинять. Другая крайность — любовь совершенно условная, которую можно скорее назвать смирением с событием, а не любовью к этому событию, или тем более любовью к абстрактизированному этому событию (то есть одобрять всё подобное, а не только это сингулярное; а если одобрять исключительно сингулярное — что вообще из этого следует, как выглядит эта любовь; чем отличается любящий его и не любящий? Можно стремиться извлечь выгоды из трагедии — но любовь ли это, и именно к этой трагедии? Если любовь к извлеченным выгодам нечаянно реально перетекает на саму трагедию, то на это распространяется то что я описываю).
Представляется человек, который пережил какую-то катастрофу, и с этой философией любви к своей катастрофе стал несколько блаженненьким и что еще хуже стал применять эту любовь на практике, бессознательно приближать подобные катастрофы в своей жизни или в чужих жизнях (потому что их "полюбил", посчитал их ценными, превратился в какого-то стокгольмского заложника; ну самые очевидные имажинируемые примеры это насилие над детьми и насилие над женщинами, и их "любовь" к своей доле. И еще более конкретно: мне представилась бабка, которая сама когда-то претерпела насилие и стала одобрять или даже приближать к насилию других женщин).
---
О да че там далеко ходить, вот вспомнился сам Ницше:
Людям, до которых мне хоть сколько-нибудь есть дело, я желаю пройти через страдания, покинутость, болезнь, насилие, унижения — я желаю, чтобы им не остались неизвестны глубокое презрение к себе, муки неверия в себя, горечь и пустота преодолённого; я им нисколько не сочувствую, потому что желаю им единственного, что на сегодня способно доказать, имеет человек цену или не имеет: в силах ли он выстоять...
Что означает "любить"?
Предположим, что некий человек претерпел ужасное насилие. Одной крайностью "любви" будет то, что он буквально возлюбит насилие, будет одобрять причиняемое насилие и сам начнет его причинять. Другая крайность — любовь совершенно условная, которую можно скорее назвать смирением с событием, а не любовью к этому событию, или тем более любовью к абстрактизированному этому событию (то есть одобрять всё подобное, а не только это сингулярное; а если одобрять исключительно сингулярное — что вообще из этого следует, как выглядит эта любовь; чем отличается любящий его и не любящий? Можно стремиться извлечь выгоды из трагедии — но любовь ли это, и именно к этой трагедии? Если любовь к извлеченным выгодам нечаянно реально перетекает на саму трагедию, то на это распространяется то что я описываю).
Представляется человек, который пережил какую-то катастрофу, и с этой философией любви к своей катастрофе стал несколько блаженненьким и что еще хуже стал применять эту любовь на практике, бессознательно приближать подобные катастрофы в своей жизни или в чужих жизнях (потому что их "полюбил", посчитал их ценными, превратился в какого-то стокгольмского заложника; ну самые очевидные имажинируемые примеры это насилие над детьми и насилие над женщинами, и их "любовь" к своей доле. И еще более конкретно: мне представилась бабка, которая сама когда-то претерпела насилие и стала одобрять или даже приближать к насилию других женщин).
---
О да че там далеко ходить, вот вспомнился сам Ницше:
Людям, до которых мне хоть сколько-нибудь есть дело, я желаю пройти через страдания, покинутость, болезнь, насилие, унижения — я желаю, чтобы им не остались неизвестны глубокое презрение к себе, муки неверия в себя, горечь и пустота преодолённого; я им нисколько не сочувствую, потому что желаю им единственного, что на сегодня способно доказать, имеет человек цену или не имеет: в силах ли он выстоять...
>Людям, до которых мне хоть сколько-нибудь есть дело, я желаю пройти через страдания, покинутость, болезнь, насилие, унижения
Извините за ассоциацию (он по сути перечисляет то, через что сам прошел, не исключая даже болезнь. "я желаю вам пройти через болезнь". вот это виталист. обычно говорят "здравствуй")
Der europäische Nihilismus: Ибо человек предпочтёт хотеть Ничто, чем ничего не хотеть...
denn ich lie Sei klug, Ariadne!…
Du hast kleine Ohren, du hast meine Ohren:
steck ein kluges Wort hinein! —
Muss man sich nicht erst hassen, wenn man sich lieben soll?…
Ich bin dein Labyrinth…
Oh diese Griechen! sie verstanden sich darauf, zu leben! Dazu thut noth, tapfer bei der Oberfläche, der Falte, der Haut stehn zu bleiben, den Schein anzubeten, an Formen, an Töne, an Worte, an den ganzen Olymp des Scheins zu glauben! Diese Griechen waren oberflächlich — aus Tiefe… Und kommen wir nicht eben darauf zurück, wir Waghalse des Geistes, die wir die höchste und gefährlichste Spitze des gegenwärtigen Gedankens erklettert und von da aus uns umgesehn haben, die wir von da aus hinabgesehn haben? Sind wir nicht eben darin — Griechen? Anbeter der Formen, der Töne, der Worte? Eben darum — Künstler?…
Der Intellekt, als ein Mittel zur Erhaltung des Individuums, entfaltet seine Hauptkräfte in der Verstellung; denn diese ist das Mittel, durch das die schwächeren, weniger robusten Individuen sich erhalten, als welchen einen Kampf um die Existenz mit Hörnern oder scharfem Raubthier-Gebiss zu führen versagt ist. Im Menschen kommt diese Verstellungskunst auf ihren Gipfel: hier ist die Täuschung, das Schmeicheln, Lügen und Trügen, das Hinter-dem-Rücken-Reden, das Repräsentiren, das im erborgten Glanze Leben, das Maskirtsein, die verhüllende Convention, das Bühnenspiel vor Anderen und vor sich selbst, kurz das fortwährende Herumflattern um die eine Flamme Eitelkeit so sehr die Regel und das Gesetz, dass fast nichts unbegreiflicher ist, als wie unter den Menschen ein ehrlicher und reiner Trieb zur Wahrheit aufkommen konnte. Sie sind tief eingetaucht in Illusionen und Traumbilder, ihr Auge gleitet nur auf der Oberfläche der Dinge herum und sieht „Formen“, ihre Empfindung führt nirgends in die Wahrheit, sondern begnügt sich Reize zu empfangen und gleichsam ein tastendes Spiel auf dem Rücken der Dinge zu spielen. Dazu lässt sich der Mensch Nachts, ein Leben hindurch, im Traume belügen, ohne dass sein moralisches Gefühl dies je zu verhindern suchte: während es Menschen geben soll, die durch starken Willen das Schnarchen beseitigt haben. Was weiss der Mensch eigentlich von sich selbst! Ja, vermöchte er auch nur sich einmal vollständig, hingelegt wie in einen erleuchteten Glaskasten, zu percipiren? Verschweigt die Natur ihm nicht das Allermeiste, selbst über seinen Körper, um ihn, abseits von den Windungen der Gedärme, dem raschen Fluss der Blutströme, den verwickelten Fasererzitterungen, in ein stolzes gauklerisches Bewusstsein zu bannen und einzuschliessen! Sie warf den Schlüssel weg: und wehe der verhängnissvollen Neubegier, die durch eine Spalte einmal aus dem Bewusstseinszimmer heraus und hinab zu sehen vermöchte und die jetzt ahnte, dass auf dem Erbarmungslosen, dem Gierigen, dem Unersättlichen, dem Mörderischen der Mensch ruht, in der Gleichgültigkeit seines Nichtwissens, und gleichsam auf dem Rücken eines Tigers in Träumen hängend. Woher, in aller Welt, bei dieser Constellation der Trieb zur Wahrheit!
„Laßt ihn hängen“, ruft die Kunst. „Weckt ihn auf“ ruft der Philosoph, im Pathos der Wahrheit. Doch er selbst versinkt, während er den Schlafenden zu rütteln glaubt, in einen noch tieferen magischen Schlummer — vielleicht träumt er dann von den „Ideen“ oder von der Unsterblichkeit. Die Kunst ist mächtiger als die Erkenntniß, denn sie will das Leben, und jene erreicht als letztes Ziel nur — die Vernichtung.
>Вот еще к ~механицизму
Еще
11, 34[204]
Я искал противоположного идеала (...) я открыл его, доведя до конца механистическое миросозерцание: поистине, требуется самый лучший юмор этого мира, чтобы выдержать мысль о мире вечного возвращения (...) то есть вынести и самих себя в вечном da capo.
Если и вечное возвращение постулировать только как "воображаемое", как "мысленный эксперимент", который лишь "влияет на жизнь" [а доподлинно скорее всего ложен], то тогда у нас получается какой-то полный воображариум.
Define "познание", Ницше 1872 года. А не, к примеру, 1880 или 1888. Сдается, что у тебя оно совершенно не такое, как у современных физиков. Они вообще не знают что такое бытие и становление, что за "истинный мир", не поймут, о чем ты говоришь. Вы слишком закопались в философии, herr жизнелюб
... Vergiss nicht, Mensch, den Wollust ausgeloht:
du — bist der Stein, die Wüste, bist der Tod…
1. Ja-sagen
2. Nein-sagen
3. Schweigen
В великом безмолвии. — Вот и море, здесь мы можем забыть о городе. Правда, сейчас его колокола еще отзванивают вечерню — это знакомый, мрачный и глупый, но сладостный шум на перепутье дня и ночи, — но подожди еще мгновенье! И вот уже все молчит! Море лежит в бледном сиянии, оно не может говорить. Небо ведет свою вечную закатную немую игру красным, желтым и зеленым, оно не может говорить. Малые валуны и сростки скал, что вбежали в море, словно чтобы найти место, где всего одиноче, — все они не могут говорить. Эта чудовищная немота, что внезапно обрушивается на нас, прекрасна и страшна, ею переполняется сердце. — Проклятье двуличию этой немой красоты! Ведь могла бы она говорить по-доброму, да и по-злому тоже, если б только захотела! Ее окаменевший язык и страдальческое счастье на ее лице — это коварство, это тайное глумленье над твоим сочувствием! — Хорошо, пусть даже так! Мне не стыдно, что надо мною глумятся такие силы. Но я жалею тебя, Природа, потому что тебе приходится молчать, даже если тебе связывает язык только твоя злоба: да, я жалею тебя за твою злобу! — Ах, она становится еще молчаливее, и снова переполняется мое сердце: оно испугано новой истиной — оно тоже не может говорить, оно и само глумится вместе с Природой, когда уста выкрикивают что-то в эту красоту, оно и само наслаждается сладостной злобой своего молчанья. Я начинаю ненавидеть слово, даже мысль: разве я не слышу, как за спиною каждого слова смеются заблужденье, морок, призрак безумия? Не поглумиться ли мне над своим сочувствием? Над своим глумлением? — О море! О вечер! Вы плохие наставники! Вы учите человека больше не быть человеком! Быть может, он должен броситься в вас? Быть может, он должен стать таким, как вы сейчас, бледно-сияющим, немым, чудовищным, над собою лежащим в покое? Над собой вознесенным?
424 (next)
Для кого существует истина. — Заблуждения были доселе силами самыми утешительными: теперь того же действия ожидают от добытых истин, и ожидание уже несколько затянулось. А что, если как раз именно это — утешать — истины не в состоянии? — Разве это может служить доводом против истин? Что общего у них с душевными состояниями людей страдающих, искалеченных, больных, благодаря чему они могли бы принести пользу именно им? Конечно, если установлено, что какое-то растение не может служить для излечения человека, то это вовсе не аргумент против истины растения. Но прежде люди были до такой степени убеждены в том, будто человек — цель природы, что без колебаний соглашались с мыслью: и познание не может обнаружить ничего, кроме целительного и полезного для человека; мало того, никаких других вещей оно вообще не может, не должно и давать. — Может быть, из всего этого следует вывод, что истина как нечто целое и связное существует лишь для душ могущих и в то же время кротких, исполненных радости и покоя (какова была душа Аристотеля), и что точно так же, верно, лишь эти души и будут в состоянии заниматься ее поиском: ведь другие-то ищут лекарства для себя, как бы они ни гордились своим разумом и его свободой, — они ищут не истину. Получается, что эти другие обретают мало настоящей радости от науки и потому упрекают ее в холоде, сухости и бесчеловечности: так больные судят об играх здоровых. — Греческие боги тоже не умели утешать; когда наконец сделались больными все люди греческого склада души, это стало причиной гибели этого склада богов.
2. Nein-sagen
3. Schweigen
В великом безмолвии. — Вот и море, здесь мы можем забыть о городе. Правда, сейчас его колокола еще отзванивают вечерню — это знакомый, мрачный и глупый, но сладостный шум на перепутье дня и ночи, — но подожди еще мгновенье! И вот уже все молчит! Море лежит в бледном сиянии, оно не может говорить. Небо ведет свою вечную закатную немую игру красным, желтым и зеленым, оно не может говорить. Малые валуны и сростки скал, что вбежали в море, словно чтобы найти место, где всего одиноче, — все они не могут говорить. Эта чудовищная немота, что внезапно обрушивается на нас, прекрасна и страшна, ею переполняется сердце. — Проклятье двуличию этой немой красоты! Ведь могла бы она говорить по-доброму, да и по-злому тоже, если б только захотела! Ее окаменевший язык и страдальческое счастье на ее лице — это коварство, это тайное глумленье над твоим сочувствием! — Хорошо, пусть даже так! Мне не стыдно, что надо мною глумятся такие силы. Но я жалею тебя, Природа, потому что тебе приходится молчать, даже если тебе связывает язык только твоя злоба: да, я жалею тебя за твою злобу! — Ах, она становится еще молчаливее, и снова переполняется мое сердце: оно испугано новой истиной — оно тоже не может говорить, оно и само глумится вместе с Природой, когда уста выкрикивают что-то в эту красоту, оно и само наслаждается сладостной злобой своего молчанья. Я начинаю ненавидеть слово, даже мысль: разве я не слышу, как за спиною каждого слова смеются заблужденье, морок, призрак безумия? Не поглумиться ли мне над своим сочувствием? Над своим глумлением? — О море! О вечер! Вы плохие наставники! Вы учите человека больше не быть человеком! Быть может, он должен броситься в вас? Быть может, он должен стать таким, как вы сейчас, бледно-сияющим, немым, чудовищным, над собою лежащим в покое? Над собой вознесенным?
424 (next)
Для кого существует истина. — Заблуждения были доселе силами самыми утешительными: теперь того же действия ожидают от добытых истин, и ожидание уже несколько затянулось. А что, если как раз именно это — утешать — истины не в состоянии? — Разве это может служить доводом против истин? Что общего у них с душевными состояниями людей страдающих, искалеченных, больных, благодаря чему они могли бы принести пользу именно им? Конечно, если установлено, что какое-то растение не может служить для излечения человека, то это вовсе не аргумент против истины растения. Но прежде люди были до такой степени убеждены в том, будто человек — цель природы, что без колебаний соглашались с мыслью: и познание не может обнаружить ничего, кроме целительного и полезного для человека; мало того, никаких других вещей оно вообще не может, не должно и давать. — Может быть, из всего этого следует вывод, что истина как нечто целое и связное существует лишь для душ могущих и в то же время кротких, исполненных радости и покоя (какова была душа Аристотеля), и что точно так же, верно, лишь эти души и будут в состоянии заниматься ее поиском: ведь другие-то ищут лекарства для себя, как бы они ни гордились своим разумом и его свободой, — они ищут не истину. Получается, что эти другие обретают мало настоящей радости от науки и потому упрекают ее в холоде, сухости и бесчеловечности: так больные судят об играх здоровых. — Греческие боги тоже не умели утешать; когда наконец сделались больными все люди греческого склада души, это стало причиной гибели этого склада богов.
Интересное кстати слово "природа" [в контексте того насколько оно влиятельно, неизмеримо]. Оно означает конечно горы, небеса и океаны, но в еще большей степени оно связано с ростом, "родом", "набуханием" и живым. Природа это тоже слишком земное, даже в Солнечной системе "природа" это песчинка. В общем, можно точно так же написать "будто природа — цель космоса" %%=«будто воля к власти есть где-то за пределами нашей "планетки"»)
>будто человек — цель природы
Schmerz ist auch eine Lust, Fluch ist auch ein Segen, Nacht ist auch eine Sonne, — geht davon oder ihr lernt: ein Weiser ist auch ein Narr.
Der Fluch auf das Christenthum ist die Magna Carta Mahnruf an die Deutschen Glück Musik Attitüde.
Der Rest folgt daraus.
Nach Missrathenem sehnt sich alle ewige Lust.
Der Immoralist. ["Ueber Wahrheit und Lüge im aussermoralischen Sinne."]
"Ehrlichkeit, wenn nicht des Uebermuthes, eine tiefsinnige Wahnvorstellung, welche zuerst in der Person des Sokrates zur Welt kam, jener unerschütterliche Glaube, dass das Denken, an dem Leitfaden der Kausalität, bis in die tiefsten Abgründe des Seins reiche, und dass das Denken das Sein nicht nur zu erkennen, sondern sogar zu corrigiren im Stande sei. Dieser erhabene metaphysische Wahn ist als Instinkt der Wissenschaft beigegeben und führt sie immer und immer wieder zu ihren Grenzen, an denen sie in Kunst umschlagen muss: als auf welche es eigentlich, bei diesem Mechanismus, abgesehen ist.
Schauen wir jetzt mit der Fackel dieses Gedankens auf Sokrates hin: so erscheint er uns als der Erste, der an der Hand jenes Instinktes der Wissenschaft nicht nur leben, sondern — was bei weitem mehr ist — auch sterben konnte: und desshalb ist das Bild des sterbenden Sokrates als des durch Wissen und Gründe der Todesfurcht enthobenen Menschen, das Wappenschild, das über dem Eingangsthor der Wissenschaft einen Jeden an deren Bestimmung erinnert, nämlich das Dasein als begreiflich und damit als gerechtfertigt erscheinen zu machen: wozu freilich, wenn die Gründe nicht reichen, schliesslich auch der Mythus dienen muss, den ich sogar als nothwendige Consequenz, ja als Absicht der Wissenschaft soeben bezeichnete.
Wer sich einmal anschaulich macht, wie nach Sokrates, dem Mystagogen der Wissenschaft, eine Philosophenschule nach der andern, wie Welle auf Welle sich ablöst, wie eine nie geahnte Universalität der Wissensgier in dem weitesten Bereich der gebildeten Welt und als eigentliche Aufgabe für jeden höher Befähigten die Wissenschaft auf die hohe See führte, von der sie niemals seitdem wieder völlig vertrieben werden konnte, wie durch diese Universalität erst ein gemeinsames Netz des Gedankens über den gesammten Erdball, ja mit Ausblicken auf die Gesetzlichkeit eines ganzen Sonnensystems, gespannt wurde; wer dies Alles, sammt der erstaunlich hohen Wissenspyramide der Gegenwart, sich vergegenwärtigt, der kann sich nicht entbrechen, in Sokrates den einen Wendepunkt und Wirbel der sogenannten Weltgeschichte zu sehen. Denn dächte man sich einmal diese ganze unbezifferbare Summe von Kraft, die für jene Welttendenz verbraucht worden ist, nicht im Dienste des Erkennens, sondern auf die praktischen, d.h. egoistischen Ziele der Individuen und Völker verwendet, so wäre wahrscheinlich in allgemeinen Vernichtungskämpfen und fortdauernden Völkerwanderungen die instinktive Lust zum Leben so abgeschwächt, dass, bei der Gewohnheit des Selbstmordes, der Einzelne vielleicht den letzten Rest von Pflichtgefühl empfinden müsste, wenn er, wie der Bewohner der Fidschiinseln, als Sohn seine Eltern, als Freund seinen Freund erdrosselt: ein praktischer Pessimismus, der selbst eine grausenhafte Ethik des Völkermordes aus Mitleid erzeugen könnte — der übrigens überall in der Welt vorhanden ist und vorhanden war, wo nicht die Kunst in irgend welchen Formen, besonders als Religion und Wissenschaft, zum Heilmittel und zur Abwehr jenes Pesthauchs erschienen ist."
Der Fluch auf das Christenthum ist die Magna Carta Mahnruf an die Deutschen Glück Musik Attitüde.
Der Rest folgt daraus.
Nach Missrathenem sehnt sich alle ewige Lust.
Der Immoralist. ["Ueber Wahrheit und Lüge im aussermoralischen Sinne."]
"Ehrlichkeit, wenn nicht des Uebermuthes, eine tiefsinnige Wahnvorstellung, welche zuerst in der Person des Sokrates zur Welt kam, jener unerschütterliche Glaube, dass das Denken, an dem Leitfaden der Kausalität, bis in die tiefsten Abgründe des Seins reiche, und dass das Denken das Sein nicht nur zu erkennen, sondern sogar zu corrigiren im Stande sei. Dieser erhabene metaphysische Wahn ist als Instinkt der Wissenschaft beigegeben und führt sie immer und immer wieder zu ihren Grenzen, an denen sie in Kunst umschlagen muss: als auf welche es eigentlich, bei diesem Mechanismus, abgesehen ist.
Schauen wir jetzt mit der Fackel dieses Gedankens auf Sokrates hin: so erscheint er uns als der Erste, der an der Hand jenes Instinktes der Wissenschaft nicht nur leben, sondern — was bei weitem mehr ist — auch sterben konnte: und desshalb ist das Bild des sterbenden Sokrates als des durch Wissen und Gründe der Todesfurcht enthobenen Menschen, das Wappenschild, das über dem Eingangsthor der Wissenschaft einen Jeden an deren Bestimmung erinnert, nämlich das Dasein als begreiflich und damit als gerechtfertigt erscheinen zu machen: wozu freilich, wenn die Gründe nicht reichen, schliesslich auch der Mythus dienen muss, den ich sogar als nothwendige Consequenz, ja als Absicht der Wissenschaft soeben bezeichnete.
Wer sich einmal anschaulich macht, wie nach Sokrates, dem Mystagogen der Wissenschaft, eine Philosophenschule nach der andern, wie Welle auf Welle sich ablöst, wie eine nie geahnte Universalität der Wissensgier in dem weitesten Bereich der gebildeten Welt und als eigentliche Aufgabe für jeden höher Befähigten die Wissenschaft auf die hohe See führte, von der sie niemals seitdem wieder völlig vertrieben werden konnte, wie durch diese Universalität erst ein gemeinsames Netz des Gedankens über den gesammten Erdball, ja mit Ausblicken auf die Gesetzlichkeit eines ganzen Sonnensystems, gespannt wurde; wer dies Alles, sammt der erstaunlich hohen Wissenspyramide der Gegenwart, sich vergegenwärtigt, der kann sich nicht entbrechen, in Sokrates den einen Wendepunkt und Wirbel der sogenannten Weltgeschichte zu sehen. Denn dächte man sich einmal diese ganze unbezifferbare Summe von Kraft, die für jene Welttendenz verbraucht worden ist, nicht im Dienste des Erkennens, sondern auf die praktischen, d.h. egoistischen Ziele der Individuen und Völker verwendet, so wäre wahrscheinlich in allgemeinen Vernichtungskämpfen und fortdauernden Völkerwanderungen die instinktive Lust zum Leben so abgeschwächt, dass, bei der Gewohnheit des Selbstmordes, der Einzelne vielleicht den letzten Rest von Pflichtgefühl empfinden müsste, wenn er, wie der Bewohner der Fidschiinseln, als Sohn seine Eltern, als Freund seinen Freund erdrosselt: ein praktischer Pessimismus, der selbst eine grausenhafte Ethik des Völkermordes aus Mitleid erzeugen könnte — der übrigens überall in der Welt vorhanden ist und vorhanden war, wo nicht die Kunst in irgend welchen Formen, besonders als Religion und Wissenschaft, zum Heilmittel und zur Abwehr jenes Pesthauchs erschienen ist."
zur Psychologie des neuen Testaments: daß es nicht darauf ankommt, ob etwas wahr ist, sondern wie es wirkt — absoluter Mangel an intellektueller Rechtschaffenheit. Alles ist gut, die Lüge, die Verleumdung, die unverschämteste Zurechtmachung, wenn es dient, jenen Wärmegrad zu erhöhen, — bis man „glaubt“...
Среди огромного количества Ницш существует Ницше евгенический, которого я, как познающий шопенгауэрианец и фанат раннего модерна, одобряю, и существует Ницше попросту дегенеративный, натуралист ("назад к природе") и виталист ("назад к растению"). Любовь к жизни — значит любовь ко всякой всячине, ко всякому дерьму. Одобрение всего бытия — одобрение всего дерьма. Познающий (Шопенгауэр) скорее говорит: «высший закон жизни требует, чтобы уничтожалось все тормозящее, отравляющее восходящую жизнь». https://en.wikipedia.org/wiki/Arthur_Schopenhauer#Heredity_and_eugenics
Но это не идентично, а противоположно «хорошо то, что выращивает волю к власти». «Желает жить» (в том числе бесконечное количество раз) скорее отребье. Это никакой не критерий. Если кто-то хочет жить ради самой жизни — скорее это критерий посредственности и «лишней» жизни.
В глубочайшем смысле слова неморально говорить "не убий"...
И в чем тогда смысл этой проверки вечным возвращением? И зачем нужна идея вечного возвращения, если она не соответствует реальности и отбирает посредственностей, желающих обесконечить свои маленькие прижизненные счастья?
Захотел бы на самом деле Наполеон повторить свою жизнь? Или все-таки он захотел бы лучше прожить один раз, но победить, и захватить мир? При чем тут вечное возвращение, одобрение жизни, принятие судьбы и т.п.?
Зачем "сильному" идея "принятия судьбы"? Идея принятия судьбы нужна неудачнику и больному. А для больного — "мораль для врачей". Чтобы он не переносил свои "рецепты выздоровления" — на здоровых.
>Дать более четкие критерии восходящей жизни и нисходящей
Восходящая жизнь — это талантливые умные люди (с талантливым мозгом, например моторными областями). Нисходящая жизнь — это варвары, хоть с "сильными" инстинктами, хоть со "слабыми", хоть с большой волей к власти, хоть с низкой, вне зависимости от того, принимают они вечное возвращение или отклоняют. Варвар должен быть рабом, а не образцом (так же как преступник). А за одного пессимиста Шопенгауэра или диалектика Сократа я дам бесконечное число витальных первобытных людей.
>Зачем "сильному" идея "принятия судьбы"? Идея принятия судьбы нужна неудачнику и больному. А для больного — "мораль для врачей". Чтобы он не переносил свои "рецепты выздоровления" — на здоровых.
Что всегда выбирало аристократическое сословие во всех культурах вместо "Amor fati" (тараканьего приспособленчества)
UMWERTHUNG ALLER WERTHE!...
— https://files.catbox.moe/c7c57j —
— https://files.catbox.moe/c7c57j —
>Amor fati
>Bellum fati
Господин Ницше, шут in psychologicis, применил к объяснению типа Заратустры два наиболее неуместных понятия, какие только могли тут быть, — «гений» и «герой» (héros). Если есть что-то незаратустрианское, так это понятие «героя». Как раз ощущение обратное тому, что ты за что-то сражаешься, борешься, сделалось здесь инстинктом; неспособность к сопротивлению становится моралью («Amor fati» — глубочайшее слово, в известном смысле ключ к нему) — блаженство в мире, кротости, неумении враждовать. Что значит «Великий полдень»? Обретена подлинная жизнь, жизнь вечная, — она не обещана, она здесь, в вас — жизнь в любви, жизнь без изъятия и исключения, без дистанции (Liebe ohne Abzug und Ausschluss, ohne Distanz).
Ср. (13, 16[32]):
Наоборот, ей нужно прорваться сквозь толщу противоположного — к дионисийскому приятию мира, как он есть, без изъятий, исключений и отбора (Welt, wie sie ist, ohne Abzug, Ausnahme und Auswahl), — ей нужно вечное круговращение, <круговращение> тех же вещей, того же смысла и бессмыслицы проблем. Высшее состояние, какого может достичь философ, — относиться к бытию дионисийски: я выражаю это формулой amor fati.
>Bellum fati
Господин Ницше, шут in psychologicis, применил к объяснению типа Заратустры два наиболее неуместных понятия, какие только могли тут быть, — «гений» и «герой» (héros). Если есть что-то незаратустрианское, так это понятие «героя». Как раз ощущение обратное тому, что ты за что-то сражаешься, борешься, сделалось здесь инстинктом; неспособность к сопротивлению становится моралью («Amor fati» — глубочайшее слово, в известном смысле ключ к нему) — блаженство в мире, кротости, неумении враждовать. Что значит «Великий полдень»? Обретена подлинная жизнь, жизнь вечная, — она не обещана, она здесь, в вас — жизнь в любви, жизнь без изъятия и исключения, без дистанции (Liebe ohne Abzug und Ausschluss, ohne Distanz).
Ср. (13, 16[32]):
Наоборот, ей нужно прорваться сквозь толщу противоположного — к дионисийскому приятию мира, как он есть, без изъятий, исключений и отбора (Welt, wie sie ist, ohne Abzug, Ausnahme und Auswahl), — ей нужно вечное круговращение, <круговращение> тех же вещей, того же смысла и бессмыслицы проблем. Высшее состояние, какого может достичь философ, — относиться к бытию дионисийски: я выражаю это формулой amor fati.
«Любовь для мужчины — нечто совершенно иное, чем для женщины. Для большинства она, пожалуй, своего рода алчность, для некоторых же мужчин любовь — поклонение страдающему, сокрытому пеленой божеству» (die Anbetung einer leidenden und verhüllten Gottheit).
(Из письма к Саломе со странной припиской «Если бы друг Рэ это прочел, он бы мною восхитился»)
Это ранний идеал Ницше, и свойство ранних идеалов в том, что от них невозможно избавиться (не лишившись рассудка), можно только преобразовывать
В черновиках ~того же времени альтернативы:
1[43]
«Половая любовь как средство достижения идеала. (Стремление раствориться в его противоположности.) Любовь к страдающему божеству».
1[70]
«Мужской идеал — это ассимиляция и преодоление или сострадание (поклонение страдающему богу)».
5[17]
«Я люблю того, кто видит в ближнем страдающего бога, что скрыт в нем, и стыдится зверя, который был виден в нем».
Заратустра:
«Однажды и Заратустра устремил мечту свою по ту сторону человека, подобно всем потусторонникам. Актом страдающего и измученного Бога показался тогда мне мир».
Ну и собственно Рождение трагедии
– «Страдающий Дионис мистерий, на своем опыте испытывающий страдания индивидуации бог»
– Музыка выражает исконные противоречия и страдание Первоединого
– Единая основа мира – вечное изначальное страдание
– Первоединое или подлинно сущее: вечно страдающее и исполненное противоречий
– Первоединое стремится к иллюзии (видениям), чтобы забыться от своего страдания, «спасению путем иллюзии»
– Дионисийский поэт указывает на первооснову мира и ее ужасающую тайну, показывает страдания
В поздний период от этого остается непререкаемая вера в "истину мира", которая заключается в страдании (истину мира нет труда познать, надо только иметь "силу" в ней "признаться") + концепция трагического/дионисийского/классического пессимизма по-видимому "классический" пессимизм = пессимизм греческого искусства и пессимизма в искусстве, которому он придумывает немного разные обоснования и не может придумать конечное, почему все-таки высший вид искусства трагедия и почему в них должны погибать лучшие и почему всё это не упадничество а наоборот. Также (имхо) странная концепция богов, наслаждающихся жестокостью и человеческими мучениями да и другие странности Ницше, касающиеся страдания. 11, 26[368]. В контексте представления о мире со "страдающим божеством" и "страданием как первоосновной мира" (и искусством как спасением от страдания) же все это понятно почти
(Из письма к Саломе со странной припиской «Если бы друг Рэ это прочел, он бы мною восхитился»)
Это ранний идеал Ницше, и свойство ранних идеалов в том, что от них невозможно избавиться (не лишившись рассудка), можно только преобразовывать
В черновиках ~того же времени альтернативы:
1[43]
«Половая любовь как средство достижения идеала. (Стремление раствориться в его противоположности.) Любовь к страдающему божеству».
1[70]
«Мужской идеал — это ассимиляция и преодоление или сострадание (поклонение страдающему богу)».
5[17]
«Я люблю того, кто видит в ближнем страдающего бога, что скрыт в нем, и стыдится зверя, который был виден в нем».
Заратустра:
«Однажды и Заратустра устремил мечту свою по ту сторону человека, подобно всем потусторонникам. Актом страдающего и измученного Бога показался тогда мне мир».
Ну и собственно Рождение трагедии
– «Страдающий Дионис мистерий, на своем опыте испытывающий страдания индивидуации бог»
– Музыка выражает исконные противоречия и страдание Первоединого
– Единая основа мира – вечное изначальное страдание
– Первоединое или подлинно сущее: вечно страдающее и исполненное противоречий
– Первоединое стремится к иллюзии (видениям), чтобы забыться от своего страдания, «спасению путем иллюзии»
– Дионисийский поэт указывает на первооснову мира и ее ужасающую тайну, показывает страдания
В поздний период от этого остается непререкаемая вера в "истину мира", которая заключается в страдании (истину мира нет труда познать, надо только иметь "силу" в ней "признаться") + концепция трагического/дионисийского/классического пессимизма по-видимому "классический" пессимизм = пессимизм греческого искусства и пессимизма в искусстве, которому он придумывает немного разные обоснования и не может придумать конечное, почему все-таки высший вид искусства трагедия и почему в них должны погибать лучшие и почему всё это не упадничество а наоборот. Также (имхо) странная концепция богов, наслаждающихся жестокостью и человеческими мучениями да и другие странности Ницше, касающиеся страдания. 11, 26[368]. В контексте представления о мире со "страдающим божеством" и "страданием как первоосновной мира" (и искусством как спасением от страдания) же все это понятно почти
Научиться понимать, что такое философ, трудно оттого, что этому нельзя выучить: это нужно «знать» из опыта — или нужно иметь гордость не знать этого. В наши дни все говорят о вещах, относительно которых не могут иметь никакого опыта, а это главным и удручающим образом верно в отношении философов и философских состояний: очень немногие знают их, имеют право их знать, все же ходячие мнения о них ложны. Так, например, истинно философское сочетание смелой, необузданной одухотворённости, которая мчится presto, и диалектической строгости и необходимости, не делающей ни единого ошибочного шага, большинству мыслителей и учёных по их собственному опыту не известна, отчего и кажется им чем-то невероятным, если с ними об этом заговорить. Они представляют себе всякую необходимость в виде нужды, в виде мучительного подчинения и принуждения, и само мышление считается ими за нечто медленное, томительное, почти что за тяжкий труд, и довольно часто за труд, «достойный пота благородных людей», — а вовсе не за нечто лёгкое, божественное и близко родственное танцу, резвости!
[...] Существует иерархия душевных состояний, которым соответствует иерархия проблем; и высшие проблемы беспощадно отталкивают всякого, кто осмелится приблизиться к ним, не будучи величием и мощью своих духовных сил предназначен для решения их. Какой прок от того, что ловкие всезнайки или неловкие бравые механики и эмпирики, как это часто случается нынче, приближаются к ним со своим плебейским честолюбием и как бы ломятся в эту «святая святых»! Ведь по таким коврам никогда не смеют ступать грубые ноги: об этом уже позаботился изначальный порядок вещей; для этих назойливых двери остаются закрытыми, хотя бы они бились в них головами и размозжили себе их! Для всякого высшего мира нужно быть рождённым; говоря яснее, нужно быть выращенным для него: право на философию — если брать это слово в широком смысле — можно иметь только благодаря своему происхождению: предки, «порода» имеют решающее значение также и здесь.
(ПТСДЗ 213)
>слишком мало он вообще успел нафилософствовать и слишком много публиковал книги
В писаниях отшельника нам всегда чудятся какие-то отзвуки пустыни, какой-то шорох и пугливая оглядка одиночества; даже в самых сильных его словах, в самом его крике слышится новый, более опасный вид молчания и замалчивания. Кто из года в год и день и ночь проводит время наедине со своей душой в доверительных ссорах и диалогах, кто, сидя в своей пещере — а она может быть и лабиринтом, но также и золотым рудником, — сделался пещерным медведем, или искателем сокровищ, или сторожем их и драконом, — у того и самые понятия получают в конце концов какую-то особенную мерцающую окраску, какой-то запах глубины и вместе с тем плесени, нечто невыразимое и противное, обдающее холодом всякого, кто проходит мимо.
Отшельник не верит тому, чтобы философ — если принять, что философ сперва всегда бывает отшельником, — когда-либо выражал в книгах свои подлинные и окончательные мнения: разве книги не пишутся именно для того, чтобы скрыть то, что таишь в себе? — он даже склонен сомневаться, может ли вообще философ иметь «окончательные и подлинные» мнения и не находится ли, не должна ли находиться у него за каждой пещерой ещё более глубокая пещера — более обширный, неведомый и богатый мир над каждой поверхностью, пропасть [Abgrund] за каждым основанием [Grunde], под каждым «обоснованием» [Begründung]. Всякая философия есть философия авансцены — так судит отшельник: «есть что-то произвольное в том, что он остановился именно здесь, оглянулся назад, осмотрелся вокруг, что он здесь не копнул глубже и отбросил в сторону заступ, — тут есть также что-то подозрительное». Всякая философия скрывает в свою очередь некую философию, всякое мнение — убежище, всякое слово — маску.
(ПТСДЗ 289)
В писаниях отшельника нам всегда чудятся какие-то отзвуки пустыни, какой-то шорох и пугливая оглядка одиночества; даже в самых сильных его словах, в самом его крике слышится новый, более опасный вид молчания и замалчивания. Кто из года в год и день и ночь проводит время наедине со своей душой в доверительных ссорах и диалогах, кто, сидя в своей пещере — а она может быть и лабиринтом, но также и золотым рудником, — сделался пещерным медведем, или искателем сокровищ, или сторожем их и драконом, — у того и самые понятия получают в конце концов какую-то особенную мерцающую окраску, какой-то запах глубины и вместе с тем плесени, нечто невыразимое и противное, обдающее холодом всякого, кто проходит мимо.
Отшельник не верит тому, чтобы философ — если принять, что философ сперва всегда бывает отшельником, — когда-либо выражал в книгах свои подлинные и окончательные мнения: разве книги не пишутся именно для того, чтобы скрыть то, что таишь в себе? — он даже склонен сомневаться, может ли вообще философ иметь «окончательные и подлинные» мнения и не находится ли, не должна ли находиться у него за каждой пещерой ещё более глубокая пещера — более обширный, неведомый и богатый мир над каждой поверхностью, пропасть [Abgrund] за каждым основанием [Grunde], под каждым «обоснованием» [Begründung]. Всякая философия есть философия авансцены — так судит отшельник: «есть что-то произвольное в том, что он остановился именно здесь, оглянулся назад, осмотрелся вокруг, что он здесь не копнул глубже и отбросил в сторону заступ, — тут есть также что-то подозрительное». Всякая философия скрывает в свою очередь некую философию, всякое мнение — убежище, всякое слово — маску.
(ПТСДЗ 289)
>Не станем недооценивать следующего: мы сами, мы, вольные умы,— мы воплощённое объявление войны всем прежним понятиям «истинного» и «ложного»; в нас самих — «переоценка всех ценностей». К самым ценным выводам приходят дольше всего, а здесь у нас самые ценные выводы — методы. Все методы, все предпосылки нашей сегодняшней научности тысячелетиями вызывали глубочайшее презрение: из-за них исключали из «приличного общества» — считали «врагом бога», презирающим истину, «одержимым». Научные характеры были чандалой… Весь пафос человечества, все понятия о том, чем должна быть истина, чем должно быть служение науке,— всё было против нас; произнося «ты обязан!..», всегда обращали эти слова против нас… Наши объекты, наши приёмы, наш нешумный, недоверчивый подход к вещам — всё казалось совершенно недостойным, презренным.— В конце концов, чтобы не быть несправедливым, хочется спросить, не эстетический ли вкус столь долгое время ослеплял людей; они требовали, чтобы истина была живописной; таким же образом они требовали сильного воздействия на органы чувств от познающего. Наша скромность шла вразрез с их вкусом… Ах, как хорошо они это почуяли, индюки божьи ——
https://www.youtube.com/watch?v=QtR98j55ll8
Где-то богатство превыше,
Где-то удобство чтут.
Видно, дано нам свыше
Выбрать науки труд.
Выбрать дорогу терзанья
Выбрать искателей путь,
Путь по тропинке познанья,
Нам с него не свернуть.
Счастье наше — наука,
Истина — наш идеал.
Неизъяснимая мука
Жизни взять интеграл.
О, этих тайн загадки
Вечно волнуют кровь.
К тайнам идём украдкой.
Наука — моя любовь.
Нет никакой "воли". (The predicate “wills” does not denote a single inner cause.)
логические ходы... анализируйте логические ходы...
Исходное состояние: керкирская резня нигилизм (трагическая мудрость ("дети ночи"; святотатство (Προμηθεύς Δεσμώτης как миф, противный ("брат и сестра") иудейскому мифу о первородном грехе и греховности) как установление родства между аристократией/γνώριμος и "богами", невинность бытия (не "sin", грех, а "folly", глупость)): лучше всего не быть, а (по)явившись - умереть как можно скорее (аполлоническая/созерцательная/визионерская: софокловская "святость" или сократический ("солдатский") "оптимизм" (мнение Лебедева: начинающийся с Гераклита, а не Софокла; мнение Ницше: начинающийся с Софокла))).
Результат работы Ницше: нигилизм, продуманный до конца ("Заратустра есть танцор, - каким образом тот, кто обладает самым жестоким, самым страшным познанием действительности, кто продумал “самую бездонную мысль”, не нашел, несмотря на это, возражения против существования, даже против его вечного возвращения").
1) Хайдеггер (theologia crucis, тюбингенская тройка, Гёльдерлин (впоследствии сумасшедший)): воля-к-власти как онтологический принцип и вечное возвращение как метафизическое событие в Бытии. Ошибка: вечное возвращение в подобном чтении отвергается Заратустрой в Der Genesende (Заратустра смеётся над моральными животными-добродетелями, что его окружают: их чтение - не его понимание (не "Rundgesang")). "Космология". Urs Sommer в критике-комментарию к "О пользе и вреде истории для жизни" раскритиковывает хайдеггеровское отношение к времени и истории, почерпнутое из этого эссе, не корректное технически/логически.
2) Делёз/(Башляр?)/Клоссовски: материалистическое чтение (либо спиритуализм/"волюнтаризм" бергсонистко-витального рода). Снова "ошибочное" (подобно "моральным" зверям Заратустры), т.к. Ницше отрицает всякий финальный "реализм" (позиция нигилизма).
3) Г. Абель: интерпретационизм JGB-22 (“Reality as movement” и “Interpretation as fundamental process”). Интерпретативная/аффирмационистская позиция. Проблема: "вечное возвращение" становится аффективной позой. Ницше отвергает подобный "пафос" (A-54). Не объясняет переход от нигилизма к вечному возвращению иначе как через "форсирование" ("сверхчеловек"). Нет логической связи. (Современное название мысли этого рода: функционализм.)
4) Stegmaier: умеренность как добродетель, отсутствие необходимости в non-plus-ultra (аскетическом идеале). Этическое чтение доктрин со склонностью к эпикуреизации учения Заратустры (в конечном счёте сам Штегмайер переходит к эпикурейско-буддийской позиции "orientierung").
5) P. Bornedal (натуралистический прагматизм): вечное возвращение это интерпретационная петля и теория сознания (в отличие от космологических, онтологических, этических и прочих чтений - достаточно novel). Критика Хайдеггера совместно с Müller-Lauter (у Ницше нет "бытия к смерти"). Установление связи-"мостика" между Фрейдом (психоанализом) и Ницше (философией/"онтологией"), установление основания применения психоаналитического метода к интерпретационным ситуациям. Критика "эпистемологической пустыни" Дерриды (2020) с позиции ницшеанского натурализма.
6) прочие чтения, концентрирующиеся более на "онтологизировании" чем на содержании философствования.
Аксиомы:
1) "Ничего нет вне нас!" - радикальная имманентность (кантовская критика чистого разума). There is no external standpoint (no “text” behind interpretations) that could fix meaning/value “from outside.”
2) Другой мир ("по ту сторону") есть ein himmlisches Nichts. "Безмолвствуют недра бытия, и никогда не обращаются к человеку, кроме как в образе Человека." Снова: отрицание как метод условия формирования логики мысли Заратустры.
3) В главе о "добродетельных" модель само-отношения есть кольцо: "Добродетель – это то, что вы больше всего любите в самих себе. Есть в вас жажда кольца: чтобы догнать самое себя, – для этого вертится и кружится всякое кольцо."
4) В Von der Erlösung "воля" "осознаёт" тщетность изменить события вспять - следствие - отчаяние и нигилизм ("Сущность этого мщения только в одном: в отвращении воли ко времени и к его "Было"). (Против Жан Валя: несчастность и отчаяние преодолено в третьей части Заратустры.) Externalism about value: value/meaning requires an Outside. Collapse of the Outside: there is no such Outside (or it cannot do the grounding work). Therefore (nihilism): devaluation/resentment toward becoming/time.
5) Избавление/примирение ("аффирмация": глава-обращение Заратустры к "небу") есть возвращение (Zurückwollen; в этой главе "было" есть камень (Дух Тяжести садится на "камень")): "Высшего, чем всякое примирение, должна хотеть воля, которая есть воля к власти: но как это совершается? Кто научил ее еще и хотеть вспять?"
6) Вечное возвращение как онтологическая доктрина произносится зверями-добродетелями ("моральными зверьми") Заратустры, но Заратустра смеётся над ними и, следовательно, отвергает их чтение его most abysmal thought (слишком "лёгкое", "глупая песенка" для столь "чудовищной" мысли).
Положения:
1) Внешнее/потусторонее/трансцендентное: любое «запредельное» или «ничтожное» пространство, которое обосновывает смысл/справедливость за пределами имманентной жизни (исключено вышестоящими 1 и 2).
2) Нигилизм: оценочная позиция, которая все еще требует такого Внешнего; при блокировке она превращается в обесценивание/месть против становления и времени.
3) Вечное (в данном понимании): безусловное (un-conditional) утверждение ("концепция Диониса" в EH) — утверждение, которое не зависит от Внешнего (беспредпосылочное "положение дел": инновация Ницше - нигилизм, продуманный до его окончания и завершения: "вечное" возвращение интерпретативной ситуации ("Augenblick" в "Vom Gesicht und Räthsel" ("Geschichte" созвучно (игра слов: сознательная история и "сон"/"видение": в Morgenröthe Ницше пишет что нет принципиальной разницы между сном и явью, и что сознательное есть ("фантастический"?) комментарий) и означает историю)).
4) Возвращение/бесконечность (в аналитическом понимании; структура загадки для Духа Тяжести в "О видении и загадке"): не космологическая теорема, а структурное требование вследствие отрицания отрицания (аннигилирования нигилизма; не гегелевское "отрицания отрицания" т.к. нет aufhebung и sublation в иной концепт - только переход - устранения нигилизма как предпосылки суждения). There is no sublation into a higher synthesis; rather, a change of correctness-conditions for valuation (from externalist to immanentist). ("Can you endorse the moment such that you also endorse its entire past-conditions?")
5) Космология здесь рассматривается скорее как репрезентативная ("комментарий"), чем доказанная концепция. Affirmation must withstand that indefinite re-interpretation of a Moment ("Augenblick"). ("Wo ein Mensch zu der Grundüberzeugung kommt, dass ihm befohlen werden muss, wird er „gläubig“; umgekehrt wäre eine Lust und Kraft der Selbstbestimmung, eine Freiheit des Willens denkbar, bei der ein Geist jedem Glauben, jedem Wunsch nach Gewissheit den Abschied giebt, geübt, wie er ist, auf leichten Seilen und Möglichkeiten sich halten zu können und selbst an Abgründen noch zu tanzen. Ein solcher Geist wäre der freie Geist par excellence.")
6) «Возвращение» = нормативный/логический оператор утверждения: позиция побеждает нигилизм, если она может подтвердить момент/прошлое без остатка (Zurückwollen) в мире, где нет Внешнего.
7) Всё остальное - следует из вышесказанного ("Von der Wissenschaft" в Za-IV и последующая доктринальная позиция Der Antichrist, как необходимый вывод / вывод согласно необходимостям/necessity).
логические ходы... анализируйте логические ходы...
Исходное состояние: керкирская резня нигилизм (трагическая мудрость ("дети ночи"; святотатство (Προμηθεύς Δεσμώτης как миф, противный ("брат и сестра") иудейскому мифу о первородном грехе и греховности) как установление родства между аристократией/γνώριμος и "богами", невинность бытия (не "sin", грех, а "folly", глупость)): лучше всего не быть, а (по)явившись - умереть как можно скорее (аполлоническая/созерцательная/визионерская: софокловская "святость" или сократический ("солдатский") "оптимизм" (мнение Лебедева: начинающийся с Гераклита, а не Софокла; мнение Ницше: начинающийся с Софокла))).
Результат работы Ницше: нигилизм, продуманный до конца ("Заратустра есть танцор, - каким образом тот, кто обладает самым жестоким, самым страшным познанием действительности, кто продумал “самую бездонную мысль”, не нашел, несмотря на это, возражения против существования, даже против его вечного возвращения").
1) Хайдеггер (theologia crucis, тюбингенская тройка, Гёльдерлин (впоследствии сумасшедший)): воля-к-власти как онтологический принцип и вечное возвращение как метафизическое событие в Бытии. Ошибка: вечное возвращение в подобном чтении отвергается Заратустрой в Der Genesende (Заратустра смеётся над моральными животными-добродетелями, что его окружают: их чтение - не его понимание (не "Rundgesang")). "Космология". Urs Sommer в критике-комментарию к "О пользе и вреде истории для жизни" раскритиковывает хайдеггеровское отношение к времени и истории, почерпнутое из этого эссе, не корректное технически/логически.
2) Делёз/(Башляр?)/Клоссовски: материалистическое чтение (либо спиритуализм/"волюнтаризм" бергсонистко-витального рода). Снова "ошибочное" (подобно "моральным" зверям Заратустры), т.к. Ницше отрицает всякий финальный "реализм" (позиция нигилизма).
3) Г. Абель: интерпретационизм JGB-22 (“Reality as movement” и “Interpretation as fundamental process”). Интерпретативная/аффирмационистская позиция. Проблема: "вечное возвращение" становится аффективной позой. Ницше отвергает подобный "пафос" (A-54). Не объясняет переход от нигилизма к вечному возвращению иначе как через "форсирование" ("сверхчеловек"). Нет логической связи. (Современное название мысли этого рода: функционализм.)
4) Stegmaier: умеренность как добродетель, отсутствие необходимости в non-plus-ultra (аскетическом идеале). Этическое чтение доктрин со склонностью к эпикуреизации учения Заратустры (в конечном счёте сам Штегмайер переходит к эпикурейско-буддийской позиции "orientierung").
5) P. Bornedal (натуралистический прагматизм): вечное возвращение это интерпретационная петля и теория сознания (в отличие от космологических, онтологических, этических и прочих чтений - достаточно novel). Критика Хайдеггера совместно с Müller-Lauter (у Ницше нет "бытия к смерти"). Установление связи-"мостика" между Фрейдом (психоанализом) и Ницше (философией/"онтологией"), установление основания применения психоаналитического метода к интерпретационным ситуациям. Критика "эпистемологической пустыни" Дерриды (2020) с позиции ницшеанского натурализма.
6) прочие чтения, концентрирующиеся более на "онтологизировании" чем на содержании философствования.
Аксиомы:
1) "Ничего нет вне нас!" - радикальная имманентность (кантовская критика чистого разума). There is no external standpoint (no “text” behind interpretations) that could fix meaning/value “from outside.”
2) Другой мир ("по ту сторону") есть ein himmlisches Nichts. "Безмолвствуют недра бытия, и никогда не обращаются к человеку, кроме как в образе Человека." Снова: отрицание как метод условия формирования логики мысли Заратустры.
3) В главе о "добродетельных" модель само-отношения есть кольцо: "Добродетель – это то, что вы больше всего любите в самих себе. Есть в вас жажда кольца: чтобы догнать самое себя, – для этого вертится и кружится всякое кольцо."
4) В Von der Erlösung "воля" "осознаёт" тщетность изменить события вспять - следствие - отчаяние и нигилизм ("Сущность этого мщения только в одном: в отвращении воли ко времени и к его "Было"). (Против Жан Валя: несчастность и отчаяние преодолено в третьей части Заратустры.) Externalism about value: value/meaning requires an Outside. Collapse of the Outside: there is no such Outside (or it cannot do the grounding work). Therefore (nihilism): devaluation/resentment toward becoming/time.
5) Избавление/примирение ("аффирмация": глава-обращение Заратустры к "небу") есть возвращение (Zurückwollen; в этой главе "было" есть камень (Дух Тяжести садится на "камень")): "Высшего, чем всякое примирение, должна хотеть воля, которая есть воля к власти: но как это совершается? Кто научил ее еще и хотеть вспять?"
6) Вечное возвращение как онтологическая доктрина произносится зверями-добродетелями ("моральными зверьми") Заратустры, но Заратустра смеётся над ними и, следовательно, отвергает их чтение его most abysmal thought (слишком "лёгкое", "глупая песенка" для столь "чудовищной" мысли).
Положения:
1) Внешнее/потусторонее/трансцендентное: любое «запредельное» или «ничтожное» пространство, которое обосновывает смысл/справедливость за пределами имманентной жизни (исключено вышестоящими 1 и 2).
2) Нигилизм: оценочная позиция, которая все еще требует такого Внешнего; при блокировке она превращается в обесценивание/месть против становления и времени.
3) Вечное (в данном понимании): безусловное (un-conditional) утверждение ("концепция Диониса" в EH) — утверждение, которое не зависит от Внешнего (беспредпосылочное "положение дел": инновация Ницше - нигилизм, продуманный до его окончания и завершения: "вечное" возвращение интерпретативной ситуации ("Augenblick" в "Vom Gesicht und Räthsel" ("Geschichte" созвучно (игра слов: сознательная история и "сон"/"видение": в Morgenröthe Ницше пишет что нет принципиальной разницы между сном и явью, и что сознательное есть ("фантастический"?) комментарий) и означает историю)).
4) Возвращение/бесконечность (в аналитическом понимании; структура загадки для Духа Тяжести в "О видении и загадке"): не космологическая теорема, а структурное требование вследствие отрицания отрицания (аннигилирования нигилизма; не гегелевское "отрицания отрицания" т.к. нет aufhebung и sublation в иной концепт - только переход - устранения нигилизма как предпосылки суждения). There is no sublation into a higher synthesis; rather, a change of correctness-conditions for valuation (from externalist to immanentist). ("Can you endorse the moment such that you also endorse its entire past-conditions?")
5) Космология здесь рассматривается скорее как репрезентативная ("комментарий"), чем доказанная концепция. Affirmation must withstand that indefinite re-interpretation of a Moment ("Augenblick"). ("Wo ein Mensch zu der Grundüberzeugung kommt, dass ihm befohlen werden muss, wird er „gläubig“; umgekehrt wäre eine Lust und Kraft der Selbstbestimmung, eine Freiheit des Willens denkbar, bei der ein Geist jedem Glauben, jedem Wunsch nach Gewissheit den Abschied giebt, geübt, wie er ist, auf leichten Seilen und Möglichkeiten sich halten zu können und selbst an Abgründen noch zu tanzen. Ein solcher Geist wäre der freie Geist par excellence.")
6) «Возвращение» = нормативный/логический оператор утверждения: позиция побеждает нигилизм, если она может подтвердить момент/прошлое без остатка (Zurückwollen) в мире, где нет Внешнего.
7) Всё остальное - следует из вышесказанного ("Von der Wissenschaft" в Za-IV и последующая доктринальная позиция Der Antichrist, как необходимый вывод / вывод согласно необходимостям/necessity).
>"Ничего нет вне нас!" - радикальная имманентность
>утверждение, которое не зависит от Внешнего
>нет принципиальной разницы между сном и явью
Солипсизм & Психотизм. Даю лайфхак: можно верить не только в вечное возвращение [зная, что его нет], но еще и в то, что ты Наполеон, а кроме того Будда и Александр Македонский.
>Нет никакой "воли".
Есть предположение, что когда Ницше пишет "нет никакой воли" а потом в следующем предложении что есть только воля к власти, то дело здесь в немецких особенностях словоупотребления, "Wille просто" означает свободная воля, а "Wille zu" означает абсолютно другое, желание, хотение, "ich will"; свободная воля это способность к сопротивлению и способность разумного (а не "внеразумного") выбора, а вовсе не хотение или "влечение к власти"; просто несвязанные понятия в одном слове
>«Возвращение» = нормативный/логический оператор утверждения
Все-таки мне представляется, что возвращение это возвращение, а "вечное утверждение" называлось бы "вечным утверждением" (ну хотя бы amor fati). Ницше очень много раз расшифровывает концепцию вечного возвращения в записях, с возвращением (равного), а не просто "утверждением". Она "пришла" к нему в августе 1881 и тогда же есть много записей на этот счет, с точными формулировками с повторением всех вещей (эти первые формулировки кстати очень эпикурейские).
9, 11[148]
В каждом круге человеческого бытия обязательно есть час, когда вначале одному, потом многим, а затем и всем приходит в голову могущественнейшая мысль о возвращении всех вещей, — для человечества это каждый раз час полудня.
Тж. там есть речь не только о прошлом, но и о "планируемом" (как и в случае с amor fati "состояние фаталистичной препорученности богам", "готов прыгнуть в пасть льву") и даже возможно "оцениваемом" [мнение Brobjer: вечное возвращение = мера переоценки. Только это не работает, потому что склоняет все ценности в сторону "прижизненного", к "маленьким целям"; Brobjer пишет о борьбе с "большими (grand) целями" (когда сам Ницше все время говорит о величии), не называя критерий, у него даже научный прогресс слишком большая цель, для "сверхчеловеков"].
9,11[143]
Если ты проникнешься мыслью мыслей, она изменит тебя. Вопрос, задаваемый самому себе при каждом поступке, который ты желаешь совершить: «Действительно ли я хочу делать это бесчисленное множество раз?» — величайшая из тягостей.
>Безмолвствуют недра бытия, и никогда не обращаются к человеку, кроме как в образе Человека.
Перспективизм жизни это лягушачьи перспективы (точнее просто: человеческие перспективы). Ницше "проигрывает" современной космологии (ну и всей прочей физике 20 века), в 19 веке люди не представляли, что можно выдвигать научные эмпирические гипотезы о таких вещах как возраст вселенной и начало/отсутствие начала вселенной. Еще Эйнштейн до последнего боролся за стационарную вселенную, ему это казалось само собой разумеющимся а обратное противным. Как можно говорить об отсутствии внешнего, если люди изучают объекты на таких расстояниях, которые не могут уместиться в человеческую голову?
Лучше напиши про Фуко и его антропологию vs онтологию, я не буду сам его читать
>В главе о "добродетельных" модель само-отношения есть кольцо: "Добродетель – это то, что вы больше всего любите в самих себе
Это скорее логика философа, влюбленного в свой аскетический идеал. Но Ницше пишет о господстве над добродетелями и даже отвращении к своей добродетели
>"воля" "осознаёт" тщетность изменить события вспять - следствие - отчаяние и нигилизм
>примирение есть возвращение
В общем, у тебя получилась какая-то ультраминималистичная (weak) версия вечного возвращения, неотличимая от здравого смысла современной психологии, — да и просто от стоического (эллинистического) "не нужно думать об изменении того, что нельзя изменить". Как-то мелко для величайшей мысли и "Великого полудня человечества".
Очень много стоического кстати у Ницше (его понимаение Гераклита, amor fati, само вечное возвращение, мб отношение к страстям и др.), также как и у позднего Хайдеггера (опять же его понимание Гераклита = "Weltanschauungdenken досократиков", а на самом деле стоики)
>чем доказанная концепция
>Ницше пишет о господстве над добродетелями и даже отвращении к своей добродетели
Я могу это назвать сильной точкой опоры для критики аскетического идеала у философов (как оптимума их условий, по сути вещей, споспешествующих их таланту), но не совсем ясно, зачем (ради сверхчеловека, как "самопожертвование" [это вполне легальное слово в период написания предисловия Заратустры]? Но какая тут вообще связь между сверхчеловеком, который в начале книги, и вечным возвращением, которое задает пафос во второй половине книги — не противоречащие, не борящиеся ли вообще друг с другом эти два идеала?), и сама концепция звучит недостаточно убедительно, полезно ли вообще (хоть даже для сверхчеловека) пытаться "господствовать" над своими добродетелями, способен ли человек на такую операцию с точки зрения доступа субъекта к самому себе, и не убивает ли она например волю? Анализируя инстинкт, мы его ослабляем, а что же тогда будет с анализом своего доминирующего инстинкта? Не есть ли это еще более жизнеубивающая практика, чем у христиан? Впрочем, это не довод против нее. (Для Mann des Jenseits, для философа)
## ПТСДЗ 41
Не привязываться к нашим собственным добродетелям и не становиться всецело жертвою какого-нибудь одного из наших качеств
## ПТСДЗ 212
Философ выдаст кое-что из собственного идеала... человек, стоящий по ту сторону добра и зла, господин своих добродетелей, наделённый огромным запасом воли...
## ПТСДЗ 227
Всякая добродетель тяготеет к глупости
## ТГЗ
В чём то самое высокое, что можете вы пережить? Это — час великого презрения. Час, когда ваше счастье становится для вас отвратительным, так же как ваш разум и ваша добродетель. (...) Час, когда вы говорите: «В чём моя добродетель! Она ещё не заставила меня безумствовать. Как устал я от добра моего и от зла моего! Всё это бедность и грязь и жалкое довольство собою!»
## 10, 5[1]
Что толку в вашей добродетели, если вы не пережили момент глубочайшего презрения к человеку в вас — из любви к сверхчеловеку? И не презирали заодно и вашу добродетель?
## 11, 31[36]
Он позволил добродетели преодолеть себя, и теперь все худшее в нем мстит ему за это.
Я могу это назвать сильной точкой опоры для критики аскетического идеала у философов (как оптимума их условий, по сути вещей, споспешествующих их таланту), но не совсем ясно, зачем (ради сверхчеловека, как "самопожертвование" [это вполне легальное слово в период написания предисловия Заратустры]? Но какая тут вообще связь между сверхчеловеком, который в начале книги, и вечным возвращением, которое задает пафос во второй половине книги — не противоречащие, не борящиеся ли вообще друг с другом эти два идеала?), и сама концепция звучит недостаточно убедительно, полезно ли вообще (хоть даже для сверхчеловека) пытаться "господствовать" над своими добродетелями, способен ли человек на такую операцию с точки зрения доступа субъекта к самому себе, и не убивает ли она например волю? Анализируя инстинкт, мы его ослабляем, а что же тогда будет с анализом своего доминирующего инстинкта? Не есть ли это еще более жизнеубивающая практика, чем у христиан? Впрочем, это не довод против нее. (Для Mann des Jenseits, для философа)
## ПТСДЗ 41
Не привязываться к нашим собственным добродетелям и не становиться всецело жертвою какого-нибудь одного из наших качеств
## ПТСДЗ 212
Философ выдаст кое-что из собственного идеала... человек, стоящий по ту сторону добра и зла, господин своих добродетелей, наделённый огромным запасом воли...
## ПТСДЗ 227
Всякая добродетель тяготеет к глупости
## ТГЗ
В чём то самое высокое, что можете вы пережить? Это — час великого презрения. Час, когда ваше счастье становится для вас отвратительным, так же как ваш разум и ваша добродетель. (...) Час, когда вы говорите: «В чём моя добродетель! Она ещё не заставила меня безумствовать. Как устал я от добра моего и от зла моего! Всё это бедность и грязь и жалкое довольство собою!»
## 10, 5[1]
Что толку в вашей добродетели, если вы не пережили момент глубочайшего презрения к человеку в вас — из любви к сверхчеловеку? И не презирали заодно и вашу добродетель?
## 11, 31[36]
Он позволил добродетели преодолеть себя, и теперь все худшее в нем мстит ему за это.
Какой насыщенный пост получился. Так много ссылок туда и сюда, что можно несколько лет в этом копаться
Вот тут в Nietzscheforschung про нигилизм по-человечески написано (а также почему Хайдеггер говорил kaputt gemacht про Ницше своим ученикам; диссертация Herbert Frey должна быть найдена своими силами, если нужен полный и подробный генезис/история понятия "нигилизм" в философии Ницше): https://files.catbox.moe/yr7mh5.pdf
Ich kenne nur Einen Psychologen, der in der Welt gelebt hat, wo das Christenthum möglich ist, wo ein Christus jeden Augenblick entstehen kann… Das ist Dostoiewsky. Er hat Christus errathen: — und instinktiv ist er vor allem behütet geblieben diesen Typus sich mit der Vulgarität Renans vorzustellen… Und in Paris glaubt man, daß Renan an zu vielen finesses leidet!… Aber kann man ärger fehlgreifen, als wenn man aus Christus, der ein Idiot war, ein Genie macht? Wenn man aus Christus, der den Gegensatz eines heroischen Gefühls darstellt, einen Helden herauslügt?...
NB."Пушкинская речь", "Бесы", "Идиот".
NB."Пушкинская речь", "Бесы", "Идиот".
... Hier redet kein Fanatiker, hier wird nicht „gepredigt“, hier wird nicht Glauben verlangt: aus einer unendlichen Lichtfülle und Glückstiefe fällt Tropfen für Tropfen, Wort für Wort, — eine zärtliche Langsamkeit ist das tempo dieser Reden. Dergleichen gelangt nur zu den Auserwähltesten; es ist ein Vorrecht ohne Gleichen hier Hörer zu sein; es steht Niemandem frei, für Zarathustra Ohren zu haben… Ist Zarathustra mit Alledem nicht ein Verführer?… Aber was sagt er doch selbst, als er zum ersten Male wieder in seine Einsamkeit zurückkehrt? Genau das Gegentheil von dem, was irgend ein „Weiser“, „Heiliger“, „Welt-Erlöser“ und andrer décadent in einem solchen Falle sagen würde… Er redet nicht nur anders, er ist auch anders…
Allein gehe ich nun, meine Jünger! Auch ihr geht nun davon und allein! So will ich es.
Geht fort von mir und wehrt euch gegen Zarathustra! Und besser noch: schämt euch seiner! Vielleicht betrog er euch.
Der Mensch der Erkenntniss muss nicht nur seine Feinde lieben, er muss auch seine Freunde hassen können.
Man vergilt einem Lehrer schlecht, wenn man immer nur der Schüler bleibt. Und warum wollt ihr nicht an meinem Kranze rupfen?
Ihr verehrt mich: aber wie, wenn eure Verehrung eines Tages umfällt? Hütet euch, dass euch nicht eine Bildsäule erschlage!
Ihr sagt, ihr glaubt an Zarathustra? Aber was liegt an Zarathustra! Ihr seid meine Gläubigen, aber was liegt an allen Gläubigen!
Ihr hattet euch noch nicht gesucht: da fandet ihr mich. So thun alle Gläubigen; darum ist es so wenig mit allem Glauben.
Nun heisse ich euch, mich verlieren und euch finden; und erst, wenn ihr mich Alle verleugnet habt, will ich euch wiederkehren…
>Бесы
«Когда мне было десять лет, я зимой закрывал глаза нарочно и представлял лист — зеленый, яркий с жилками, и солнце блестит. Я открывал глаза и не верил, потому что очень хорошо, и опять закрывал (…) Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому...»
12, 10[21]
«Этот пессимизм силы тоже заканчивает теодицеей, то есть абсолютным приятием мира, однако ради тех соображений, по которым прежде его отвергали, — а это значит, пониманием этого мира в качестве на деле достигнутого наивысшего идеала».
Кириллов по сюжету был не нейротипичный, и в конце (перед самоубийством) сошел с ума думаю "восковое лицо", кусание, рожицу, рев, французскую революцию следует понимать как то что в нем бес мол в этот момент был, одержимость
>Verwerfung, Psychosis
«Когда мне было десять лет, я зимой закрывал глаза нарочно и представлял лист — зеленый, яркий с жилками, и солнце блестит. Я открывал глаза и не верил, потому что очень хорошо, и опять закрывал (…) Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому...»
12, 10[21]
«Этот пессимизм силы тоже заканчивает теодицеей, то есть абсолютным приятием мира, однако ради тех соображений, по которым прежде его отвергали, — а это значит, пониманием этого мира в качестве на деле достигнутого наивысшего идеала».
Кириллов по сюжету был не нейротипичный, и в конце (перед самоубийством) сошел с ума думаю "восковое лицо", кусание, рожицу, рев, французскую революцию следует понимать как то что в нем бес мол в этот момент был, одержимость
>Verwerfung, Psychosis
История разделится на две части: от гориллы до уничтожения бога, и от уничтожения бога до перемены земли и человека физически. И мир переменится, и дела, и мысли, и все чувства
Как вы думаете, переменится тогда человек физически?
Будет новый человек, счастливый и гордый. Победивший боль и страх. Он сам будет бог. А прежнего бога не будет. В камне боли нет, но в страхе от камня есть боль. Бог есть боль страха смерти.
В теперешнем физическом виде нельзя быть человеку без прежнего бога никак. Мой поступок всех людей спасет и в следующем поколении переродит физически.
Я самый первый докажу, начну, и кончу, и дверь отворю. И спасу. Я стану богом вместо прежнего. Кончится ложь.
Потом люди не будут обязаны себя убивать. Будут царями, в самой главной славе, гордые и свободные.
Бог необходим, а потому должен быть. Но я знаю, что его нет и не может быть. Человеку с такими двумя мыслями нельзя оставаться в живых. [Европейский нигилизм]
Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою. Уверую в свое своеволие.
Все несчастны потому, что все боятся заявлять своеволие. Человек боится заявить самый главный пункт своеволия, и своевольничает с краю, как школьник.
Атрибут божества моего — Своеволие.
Если бог есть, то вся воля его. Если бога нет, то вся воля моя (и я бог).
https://apoliteia.ru/fragments/nietzsche-ewige-wiederkunft
Как вы думаете, переменится тогда человек физически?
Будет новый человек, счастливый и гордый. Победивший боль и страх. Он сам будет бог. А прежнего бога не будет. В камне боли нет, но в страхе от камня есть боль. Бог есть боль страха смерти.
В теперешнем физическом виде нельзя быть человеку без прежнего бога никак. Мой поступок всех людей спасет и в следующем поколении переродит физически.
Я самый первый докажу, начну, и кончу, и дверь отворю. И спасу. Я стану богом вместо прежнего. Кончится ложь.
Потом люди не будут обязаны себя убивать. Будут царями, в самой главной славе, гордые и свободные.
Бог необходим, а потому должен быть. Но я знаю, что его нет и не может быть. Человеку с такими двумя мыслями нельзя оставаться в живых. [Европейский нигилизм]
Я убиваю себя, чтобы показать непокорность и новую страшную свободу мою. Уверую в свое своеволие.
Все несчастны потому, что все боятся заявлять своеволие. Человек боится заявить самый главный пункт своеволия, и своевольничает с краю, как школьник.
Атрибут божества моего — Своеволие.
Если бог есть, то вся воля его. Если бога нет, то вся воля моя (и я бог).
https://apoliteia.ru/fragments/nietzsche-ewige-wiederkunft
>"Ничего нет вне нас!" - радикальная имманентность
>утверждение, которое не зависит от Внешнего
>нет принципиальной разницы между сном и явью
Оценочное суждение, принятие/непринятие до сегодняшнего дня всегда измеряло Волю к власти. Ты предлагаешь отвязать суждение от воли к власти и привязать его к мистическому ощущению / самоподдуву / коупингу.
---
По-видимому, адекватная "переоценка", едиственная переоценка, которая была бы возможна, это просто отклонение некоторых способов ценить, — просто ошибочных и поломанных способов, вроде этого (тж. аффекты рессентимента, суждения, исходящие из загробной веры и др.).
Когда человеку плохо, он должен ценить это как "плохо", когда ему хорошо, он должен ценить это как "хорошо", иное, в том числе "суждение, не зависящее от внешнего", приведет к вырождению.
Человеку положено страдать. Тут — ощущай боль. «И вот оно страдает и думает о том, как бы больше не страдать, — и для этого именно должно оно думать».
Vorausgesetzt, dass die Wahrheit ein Weib ist...
... Ach, was seid ihr doch, ihr meine geschriebenen und gemalten Gedanken! Es ist nicht lange her, da wart ihr noch so bunt, jung und boshaft, voller Stacheln und geheimer Würzen, dass ihr mich niesen und lachen machtet — und jetzt? Schon habt ihr eure Neuheit ausgezogen, und einige von euch sind, ich fürchte es, bereit, zu Wahrheiten zu werden: so unsterblich sehn sie bereits aus, so herzbrechend rechtschaffen, so langweilig! Und war es jemals anders?...
... [FW, "Vita femina" / Za-III, Das andere Tanzlied] Nur wer sich wandelt, bleibt mit mir verwandt.
[к Ларюэлю и подобным (Ницше не антиплатоник в понимании Греле, Ницше выходит за рамки платонического):] (Wer es umgekehrt versteht, wer zum Beispiel sich anschickt, die Philosophie „auf streng wissenschaftliche Grundlage“ zu stellen, der hat dazu erst nöthig, nicht nur die Philosophie, sondern auch die Wahrheit selber auf den Kopf zu stellen: die ärgste Anstands-Verletzung, die es in Hinsicht auf zwei so ehrwürdige Frauenzimmer geben kann!)
Стоит иметь в виду (статья выше) что "нигилизм" это не шпенглеровское и не юнгеровское "закат Европы", - в случае Ницше анализ не является локальным и универсалистским для (только) Европы, - он имеет вневременной, как будто бы "оторванный" от естественного времени (физического), характер.
И это "оторванный" имеет как минимум два определения:
1) Статус высказываний и их логики (аналитическо-философская ситуация, полностью прояснено в деконструкции Дерриды (Дерриду критикует Борнедаль (2024) с позиций натурализма, и Ларюэль с позиций логической структуры и философского Решения (а Ларюэля "критикует"/дополняет Греле, в свою очередь, а сам Ницше критикует Ларюэля мельком в ZGM-III (цитата выше про "научную философию"))), имеет выражение как понятие "хронотоп" (не тождественен естественному времени) Бахтина), внешне будто бы не связан с естественным временем, фактически этот подход к эпистемологии вполне оспариваемый (хотя бы омегами Хайтина) и сводим к физическим данным (т.е. к естественному времени, как идиосинкразия антропоморфизации φύσις/natura).
2) "Бессознательное" восприятие в состоянии бодрствования: в снах, т.е. в бессознательном состоянии мысли/чувства (что есть одно и то же), все времена (настоящее/прошлое/будущее) существуют одновременно/одномоментно (это есть суть психоаналитический факт (Barratt, 2020); "Мгновение", а не бесконечность; этот аргумент только усиливает вышестоящий как о идиосинкразии человеческого ума). Как человек обладает "дневным остатком" (буквально, снова сугубо профессиональный/психоаналитический термин - означает сознание внутри сна, когда человек видит сон (dreams) когда спит) во время сна, так он обладает и "ночным остатком" во время бодрствования (как философский "Nachtwandler"). Этот "ночной" остаток называют то "творчеством", то "инстинктами", то "интуицией", то ещё как-нибудь, но конкретность мысли в данном случае что существует технически-медицински-логическая связка между "безвременным" состоянием, которое будто бы анализируют в литературных изысканиях (исследователи), и сугубо физическим, естественным/natura.
Следовательно, логические (и не только: смотрите феномен cute/acc и влияние суперстимулов (а также mirror neurons, миметического поведения) на людей (проблему суперстимулов Ницше неявно подымает в MA как сквозную, сугубо психологическую); кратко: символы/знаки - "символическое" у Лакана (neurosemiotics для не-психоаналитического анализа)) высказывания формулируют структуры бессознательного ("субъекта"). Следовательно, не только они, но и "физиологические" (lisez: квазинейробиологические в смысле философского высказывания) принципы структурируют "картину мира".
Следовательно?...
Моя проблема не в том, как завершает собою человечество последовательный ряд сменяющихся существ (человек - это конец), но какой тип человека следует взрастить, какой тип желателен, как более ценный, более достойный жизни, будущности.
Что вреднее всякого порока? - Деятельное сострадание ко всем неудачникам и слабым - христианство.
"Но тогда кого же отрицает христианство? что называет оно “миром”? Солдата, судью, патриота, всё, что защищается, что держится за свою честь, что ищет своей выгоды, что имеет гордость... Всякая практика каждого момента, всякий инстинкт, всякая оценка, переходящая в дело, - всё это теперь антихристианское: каким выродком фальшивости должен быть [modern human] человек, если он, несмотря на это, не стыдится ещё называться христианином!.."
... Ach, was seid ihr doch, ihr meine geschriebenen und gemalten Gedanken! Es ist nicht lange her, da wart ihr noch so bunt, jung und boshaft, voller Stacheln und geheimer Würzen, dass ihr mich niesen und lachen machtet — und jetzt? Schon habt ihr eure Neuheit ausgezogen, und einige von euch sind, ich fürchte es, bereit, zu Wahrheiten zu werden: so unsterblich sehn sie bereits aus, so herzbrechend rechtschaffen, so langweilig! Und war es jemals anders?...
... [FW, "Vita femina" / Za-III, Das andere Tanzlied] Nur wer sich wandelt, bleibt mit mir verwandt.
[к Ларюэлю и подобным (Ницше не антиплатоник в понимании Греле, Ницше выходит за рамки платонического):] (Wer es umgekehrt versteht, wer zum Beispiel sich anschickt, die Philosophie „auf streng wissenschaftliche Grundlage“ zu stellen, der hat dazu erst nöthig, nicht nur die Philosophie, sondern auch die Wahrheit selber auf den Kopf zu stellen: die ärgste Anstands-Verletzung, die es in Hinsicht auf zwei so ehrwürdige Frauenzimmer geben kann!)
Стоит иметь в виду (статья выше) что "нигилизм" это не шпенглеровское и не юнгеровское "закат Европы", - в случае Ницше анализ не является локальным и универсалистским для (только) Европы, - он имеет вневременной, как будто бы "оторванный" от естественного времени (физического), характер.
И это "оторванный" имеет как минимум два определения:
1) Статус высказываний и их логики (аналитическо-философская ситуация, полностью прояснено в деконструкции Дерриды (Дерриду критикует Борнедаль (2024) с позиций натурализма, и Ларюэль с позиций логической структуры и философского Решения (а Ларюэля "критикует"/дополняет Греле, в свою очередь, а сам Ницше критикует Ларюэля мельком в ZGM-III (цитата выше про "научную философию"))), имеет выражение как понятие "хронотоп" (не тождественен естественному времени) Бахтина), внешне будто бы не связан с естественным временем, фактически этот подход к эпистемологии вполне оспариваемый (хотя бы омегами Хайтина) и сводим к физическим данным (т.е. к естественному времени, как идиосинкразия антропоморфизации φύσις/natura).
2) "Бессознательное" восприятие в состоянии бодрствования: в снах, т.е. в бессознательном состоянии мысли/чувства (что есть одно и то же), все времена (настоящее/прошлое/будущее) существуют одновременно/одномоментно (это есть суть психоаналитический факт (Barratt, 2020); "Мгновение", а не бесконечность; этот аргумент только усиливает вышестоящий как о идиосинкразии человеческого ума). Как человек обладает "дневным остатком" (буквально, снова сугубо профессиональный/психоаналитический термин - означает сознание внутри сна, когда человек видит сон (dreams) когда спит) во время сна, так он обладает и "ночным остатком" во время бодрствования (как философский "Nachtwandler"). Этот "ночной" остаток называют то "творчеством", то "инстинктами", то "интуицией", то ещё как-нибудь, но конкретность мысли в данном случае что существует технически-медицински-логическая связка между "безвременным" состоянием, которое будто бы анализируют в литературных изысканиях (исследователи), и сугубо физическим, естественным/natura.
Следовательно, логические (и не только: смотрите феномен cute/acc и влияние суперстимулов (а также mirror neurons, миметического поведения) на людей (проблему суперстимулов Ницше неявно подымает в MA как сквозную, сугубо психологическую); кратко: символы/знаки - "символическое" у Лакана (neurosemiotics для не-психоаналитического анализа)) высказывания формулируют структуры бессознательного ("субъекта"). Следовательно, не только они, но и "физиологические" (lisez: квазинейробиологические в смысле философского высказывания) принципы структурируют "картину мира".
Следовательно?...
Моя проблема не в том, как завершает собою человечество последовательный ряд сменяющихся существ (человек - это конец), но какой тип человека следует взрастить, какой тип желателен, как более ценный, более достойный жизни, будущности.
Что вреднее всякого порока? - Деятельное сострадание ко всем неудачникам и слабым - христианство.
"Но тогда кого же отрицает христианство? что называет оно “миром”? Солдата, судью, патриота, всё, что защищается, что держится за свою честь, что ищет своей выгоды, что имеет гордость... Всякая практика каждого момента, всякий инстинкт, всякая оценка, переходящая в дело, - всё это теперь антихристианское: каким выродком фальшивости должен быть [modern human] человек, если он, несмотря на это, не стыдится ещё называться христианином!.."
Разве полночь не светлее [дня]?
... теория Lust/Weh в Rundgesang/Mitternachstlied, соответственно, раскрывает как связь и динамику сознания/"дня" и бессознательного/"ночи", так и связь-динамику познания ("дня") и незнания ("ночи"). Ницше в СИ, "Проблема Сократа" (а ещё ранее в сравнении в UWL) конкретным образом обозначает, что существование только при "свете дня" есть суть decadence (т.к. в decadence этого "дня" было само "основание", "ночь", т.е. бессознательное тело). Следовательно, "мужество": "полуночные души" как имморалисты (а не нигилисты), умеющие и способные/могущие жить на основании не только знания, но и в ситуации незнания. "Белокурая бестия." "Дитя ночи." ("Ночь – это и солнце.") "Homo natura."
(Но это всё я уже тысячу раз проговаривал. Dictum sapienti sat est.)
— Man muss der Menschheit überlegen sein durch Kraft, durch Höhe der Seele, — durch Verachtung…
Тут один шизофреник срет или их несколько?
>Отвязать суждение от воли к власти... Вырождение
>Одобрение всего бытия — одобрение всего дерьма
>Сверхчеловек vs Вечное возвращение
>Bellum fati... подлинная жизнь, жизнь вечная, — она не обещана, она здесь, в вас — жизнь в любви, жизнь без изъятия и исключения, без дистанции... дионисийскому приятию мира, как он есть, без изъятий, исключений и отбора
Эти предписания довольно поучительны: в них мы имеем собственно арийскую гуманность в совершенно чистом, в совершенно первоначальном виде, — мы узнаём, что понятие «чистая кровь» является антиподом какой бы то ни было безобидности. С другой стороны, становится ясным, в каком народе увековечилась ненависть, чандальная ненависть к этой «гуманности», где она стала религией, где она стала гением... С этой точки зрения свидетельством первостепенной важности являются Евангелия; а ещё более — книга Еноха. — Христианство, имеющее иудейский корень и постижимое лишь как растение этой почвы, представляет собою противоход всякой морали отбора, расы, привилегии: это антиарийская религия par excellence; христианство — переоценка всех арийских ценностей, победа ценностей чандалы, проповедь Евангелия нищим и низкородным, всеобщее восстание всех попираемых, униженных, неудавшихся, пострадавших против «расы», — бессмертная месть чандалы как религия любви...
---
11, 34[204]
Поэтому я приветствую христианство и буддизм, обе самые распространенные существующие формы нынешнего отрицания мира, и, чтобы нанести смертельный удар вырождающимся и отмирающим расам, например индусам и нынешним европейцам, я сам взял бы под защиту изобретение еще более строгой, поистине нигилистической религии или метафизики.
Я насчитал не менее трех
Заратустра избавляется от отвращения = Падение Заратустры?
"Откуси себе голову". И выплюнь (Verwerfung)
---
Ибо теперь маленькие люди стали господами: они все проповедуют покорность, скромность, благоразумие, старание, осторожность и нескончаемое «и так далее» маленьких добродетелей.
Всё женское, всё рабское, и особенно вся чернь: это хочет теперь стать господином всей человеческой судьбы — о отвращение! отвращение! отвращение!
Они неустанно спрашивают: «как лучше, дольше и приятнее сохраниться человеку?» И потому — они господа сегодняшнего дня.
Этих господ сегодняшнего дня превзойдите мне, о братья мои, — этих маленьких людей: они величайшая опасность для сверхчеловека!
[...]
Вечное возвращение даже самого маленького человека! — Это было неприязнью моей ко всякому существованию! Ах, отвращение! отвращение! отвращение!
---
Но никакого вечного возвращения нет, маленьких людей не будет, они превратятся в плесень и липовый мед! А арийцы продолжат существовать в потомках. Зиг Хайль!
---
Элизабет против Лу...
(немецкое vs цыганское)
---
«in opio veritas»
«Ich will nicht mehr einsam sein und wieder lernen, Mensch zu werden. Ah, an diesem Pensum habe ich fast Alles noch zu lernen!»
«Geist? Was ist mir Geist! Was ist mir Erkenntniß! Ich schätze nichts als Antriebe»
"Откуси себе голову". И выплюнь (Verwerfung)
---
Ибо теперь маленькие люди стали господами: они все проповедуют покорность, скромность, благоразумие, старание, осторожность и нескончаемое «и так далее» маленьких добродетелей.
Всё женское, всё рабское, и особенно вся чернь: это хочет теперь стать господином всей человеческой судьбы — о отвращение! отвращение! отвращение!
Они неустанно спрашивают: «как лучше, дольше и приятнее сохраниться человеку?» И потому — они господа сегодняшнего дня.
Этих господ сегодняшнего дня превзойдите мне, о братья мои, — этих маленьких людей: они величайшая опасность для сверхчеловека!
[...]
Вечное возвращение даже самого маленького человека! — Это было неприязнью моей ко всякому существованию! Ах, отвращение! отвращение! отвращение!
---
Но никакого вечного возвращения нет, маленьких людей не будет, они превратятся в плесень и липовый мед! А арийцы продолжат существовать в потомках. Зиг Хайль!
---
Элизабет против Лу...
(немецкое vs цыганское)
---
«in opio veritas»
«Ich will nicht mehr einsam sein und wieder lernen, Mensch zu werden. Ah, an diesem Pensum habe ich fast Alles noch zu lernen!»
«Geist? Was ist mir Geist! Was ist mir Erkenntniß! Ich schätze nichts als Antriebe»
Ещё дальше идёт З. Голомб, обнаруживающий в имени Велес наличие понятия власти, господства, при этом он «исходит из праформы местного названия Velolyn'i, которое он прямо связывает с корнем глагола слав. velěti, русск. велеть, и.-е u̯еl- „хотеть“, куда также слав. velьjъ, velikъ „большой, великий“ (первоначально „мощный“)» [Трубачев 1994: 13]. Интересно что эта логика приводит его к другому русскому понятию «подвластной земли» – волости [там же], (вер., через лит: val̃sčius [Иванов Топоров 1974: 74]) хотя русскую форму можно свести и к производному от «власть», по тому же закону что и влас/волос (см. ниже). ср. рязан: велес (=повелитель) [Иванов Топоров 1974: 74]
---
Velesъ too, like Varuṇa, is associated with poetry and wisdom. In the Old Russian epic Slovo о plъku Igorevě, (“The Lay of Igor”) the legendary seer Bojan is called “the grandson of Veles” (Jakobson, ibid: 36). Though some other Vedic god may have been, like Varuṇ̣a, considered kavítama “the best poet” (Rig-Veda V 85.6), Varuṇa alone is exclusively described as yásmin víśvāni kā́vyā cakré nā́bhiriva śritā́ viz. “the one in whom all Poetry is focused like a nave within a wheel” (Rig-Veda VIII 41.6). Varuṇa with his power made Vasistha a r̥ṣi viz. “seer” (Rig-Veda VII 88.4). In South Slavic folk-tales, Velesъ appears as a wise old man named Velimir, a compound meaning “great, famous (–mir < mēros, cf. Skok 1972: 446) in speech (Veli- < velěti to speak) and counselling”. Varuṇa likewise is designated vidva̅́n “one who knows” (Rig-Veda I 24.13), prácetas “attentive, observant, mindful, clever” (ibid. verse 14), and medhira “wise” (Rig-Veda I 25.20) and is explicitly associated with medhā “wisdom” (Atharva-Veda V 11.4).
---
Velesъ too, like Varuṇa, is associated with poetry and wisdom. In the Old Russian epic Slovo о plъku Igorevě, (“The Lay of Igor”) the legendary seer Bojan is called “the grandson of Veles” (Jakobson, ibid: 36). Though some other Vedic god may have been, like Varuṇ̣a, considered kavítama “the best poet” (Rig-Veda V 85.6), Varuṇa alone is exclusively described as yásmin víśvāni kā́vyā cakré nā́bhiriva śritā́ viz. “the one in whom all Poetry is focused like a nave within a wheel” (Rig-Veda VIII 41.6). Varuṇa with his power made Vasistha a r̥ṣi viz. “seer” (Rig-Veda VII 88.4). In South Slavic folk-tales, Velesъ appears as a wise old man named Velimir, a compound meaning “great, famous (–mir < mēros, cf. Skok 1972: 446) in speech (Veli- < velěti to speak) and counselling”. Varuṇa likewise is designated vidva̅́n “one who knows” (Rig-Veda I 24.13), prácetas “attentive, observant, mindful, clever” (ibid. verse 14), and medhira “wise” (Rig-Veda I 25.20) and is explicitly associated with medhā “wisdom” (Atharva-Veda V 11.4).
Задавайте какие-нибудь вопросы про Ницше
Как правильно понимать sieben Einsamkeiten?
Вам не кажется что популяризация Ницше это ... диверсия против немецкой философии и Германии в целом? Созданная конечно же англичанами. По-моему мы наблюдаем, и уже достаточного давно, определённый пиар этого довольно заурядного и посредственного мыслителя, половина идей которого была слово-в-слово позаимствована у его предшественников, а над другой половиной его идей потешалсь вся Европа ещё тогда, французы крутили пальцем у виска, читая ахинею о Übermensch.
Представте что например в России, в школах, вузах, в медиа пространстве постоянно говорили о писательнице Дарье Донцовой, как о фантастическом образчике русской мысли и литературы. Разбирали бы цитаты её писулек, обсуждали бы лубынные смысле её ''гениальных'' торений итд. Бред же, верно? Это выглядело бы как диверсия пртив России, целенапрвленное вредительство.
Представте что например в России, в школах, вузах, в медиа пространстве постоянно говорили о писательнице Дарье Донцовой, как о фантастическом образчике русской мысли и литературы. Разбирали бы цитаты её писулек, обсуждали бы лубынные смысле её ''гениальных'' торений итд. Бред же, верно? Это выглядело бы как диверсия пртив России, целенапрвленное вредительство.
Благодарю неиронично за интересный вопрос.
Просмотрев возможно все употребления словосочетаний "седьмое одиночество" и "семь одиночеств" в корпусе, я пришел к выводу, что скорее всего верна та интерпретация, которая связывает эту фразу с "семью небесами" и не пытается разбирать детально семь каких-то "типов" одиночеств. Хотя и подобие этого есть в черновиках времен написания Заратустры, пикр (но скорее всего это спонтанно возникло по поводу фразы "мои семь одиночеств").
Эта фраза встречается в Предисловии Антихриста, в Ecce Homo о Заратустре, два раза в Веселой науке, очень много где в черновиках, двух стихотворениях 1888 и в письме:
Obwohl es viele Gründe gäbe, mir „gute Gesellschaft“ zu wünschen. Ah, wer kennt meine „sieben Einsamkeiten“!
Либо у Ницше была неписанная доктрина семи одиночеств, о которой никто никогда не узнает (но штраусианцы могут попытаться реконструировать), либо это просто такое ироничное выражение. "На седьмом одиночестве" значит в высочайшем или глубочайшем одиночестве.
«Согласно средневековому видению Альбериха, Альберих путешествовал по всем семи небесам (см. «Странник» в FW 309); на седьмом находится трон Бога, охраняемый херувимами»
Небеса и одиночество может быть для Ницше имеют стойкую связь, и в главе "Vom Gesindel" Заратустра мб "спасается в выси" помимо прочего именно одиночеством. Тж. в черновиках
«Я ушел в одиночество, потому что всегда хотел любить человека, но должен был его ненавидеть. Наконец я полюбил сверхчеловека — с тех пор я выношу людей» (Заратустра).
[Тж. в стихотворении (как в Vom Gesindel) будущее&небеса "Ihr Meere der Zukunft! Unausgeforschte Himmel <...> meine siebente letzte Einsamkeit!"]
И в конце третьей части есть слова
«Некогда простирал я тихие небеса над собою и летал на собственных крыльях в собственные небеса»
«Неистовые ангелы с голодными глазами / Штурмуют свои небеса / Своих одиночных пространств / Своих безоглядных глубин»
Часто эти семь одиночеств и последнее "крайнее одиночество" связаны со страданиями и иногда даже почему-то (почему бы) болезнью (2 пик).
«Мы будем жить одиноко и, возможно, пройдем через муки всех семи одиночеств» (16[17]).
Вечная весна в одиночной камере
Подробные интерпретации семи "типов" одиночеств есть у Штегмайера https://www.stegmaier-orientierung.de/files/dokumente/(2016)%20Kunst%20der%20Kommunikation%20als%20Lebenskunst%20des%20Einsamen.odt
Они на мой взгляд не очень интересные (правдоподобные), но сама статья очень интересная.
Правда он кстати почему-то не упоминает, что в Черновиках есть еще место с детальными описаниями одиночеств и "преодолевающими мыслями" (3 пик), а он пользуется только 2 и сетует что мы остались без преодолевающих мыслей.
P.S. Оба стихотворения кстати очень красивые советую заценить, Die Sonne sinkt и Das Feuerzeichen http://www.thenietzschechannel.com/works-pub/dd/ddg.htm
P.P.S. Еще типов бывает не семь, а три: «Есть три одиночества — одиночество созидающего, одиночество ожидающего и одиночество стыда» (10[44], 16[2])
Лично мне — нет. А почему так может казаться?
Забавно кстати что Ницше пишет, что увлечение Шопенгауэром испортило немцев, потому что отвратило их от Гегеля:
«Чаще же всего у молодых учёных за их высокомерным неуважением к философии я находил дурное влияние какого-нибудь философа, которого они, правда, в общем-то и не признавали, но тем не менее не избежали воздействия его презрительных оценок в адрес других философов, — следствием же явилось общее отрицательное отношение ко всей философии. (Таковым кажется мне, например, влияние Шопенгауэра на современную Германию: проявлением своей неинтеллигентной ярости по отношению к Гегелю он довёл дело до того, что всё последнее поколение немцев оторвалось от немецкой культуры, которая была вершиной и провидческой тонкостью исторического чувства; но именно в этом сам Шопенгауэр оказался до гениальности бедным, невосприимчивым, не немецким.)»
Хайдеггер кстати тоже считает, что немецкий идеализм был вершиной духа, которую современники и наследники просто не вытянули.
("Не немецкий идеализм рухнул, а эпоха была недостаточно сильной, чтобы и впредь соответствовать величию, широте и изначальности присущего ему духовного мира, т.е. реально осуществлять его")
Кто что думает
9, 12[52] (1881)
Когда я говорю о Платоне, Паскале, Спинозе и Гёте, то знаю, что в моих жилах течёт их кровь, и горжусь, что говорю правду о них — семья хороша тем, что ей не требуется выдумывать и скрывать; и так я отношусь ко всем минувшим, я горжусь человечностью — а именно безусловной правдивостью.
Когда я говорю о Платоне, Паскале, Спинозе и Гёте, то знаю, что в моих жилах течёт их кровь, и горжусь, что говорю правду о них — семья хороша тем, что ей не требуется выдумывать и скрывать; и так я отношусь ко всем минувшим, я горжусь человечностью — а именно безусловной правдивостью.
Hinaus, hinaus, meine Angel! Hinein, hinab, Köder meines Glücks! Träufle deinen süssesten Thau, mein Herzens-Honig! Beisse, meine Angel, in den Bauch aller schwarzen Trübsal!
Hinaus, hinaus, mein Auge! Oh welche vielen Meere rings um mich, welch dämmernde Menschen-Zukünfte! Und über mir — welch rosenrothe Stille! Welch entwölktes Schweigen!
0] до-историческое ... ? ("Семь Мудрецов", Гомер, Гесиод, Архилох, Симонид ... Солон ... Гиппий ("Synagoge"; доксография и попытка систематизации различных "мудростей" (также - риторика) и ответа на вопрос "что такое философия?" - ещё до Фалеса (против только Аристотелевской аппроприации истории "Бытия" - постулируя Фалеса как первого философа - возможны и другие (например, в пользу софистов, либо repudiating и сократических-философов, и софистов, без антагонизации, подобно рассмотрениям Фукидида, без "размалёвывания в идеал": устранение аппроприации Философии Аристотелем, Платоном, Хайдеггером или ...))) ... Фалес и т.д. (стандартно) ... параллельно всему этому: Египет, Иудеи, Индийская культура (Веды, Джаинизм, Буддизм), Шумеро-Аккадская, Вавилон и т.п.
1] Пифагор: прото-философ как систематизатор; математика; геометрия и т.д.
1] Парменид: ограничения на квантор "is"/существует/estin (B-2): Mourelatos - "is" как сугубо предикативное ("copula"), далее "is" как веридикальное значение (только затем), затем как модальное (деонтическое/необходимость), и только затем как "метафизическое"/"онтологическое" (проблема: глагол "быть" в B-2 - от разрешения проблемы зависит всё понимание Парменида (в данном чтении Парменид не структурирует заведомо экзистенциальные высказывания "быть", но структурирует ограничения на то, что может быть высказано)) [Парменид - протестует против Гераклита]
1] Гераклит (ограничения-пределы-limits-"меты"/справедливость/дике): динамический порядок [ordering/Ordnung] = противоречия/противопоставления [measured opposition / lawfulness without stasis; palinthropos ("туда и обратно") и "Демиург" (Арбитр)]
2] Эмпедокл (соотношения смесей; "воля к власти" различных сил; зоогония и биологизм; разрешает конфликт Парменида и Гераклита: вечное возвращение (первая постановка доктрины внутри греческой культуры: ничего не исчезает и не появляется - всё есть всегда, необходимо, вечно)): динамический порядок реализуемый (не механистическим, "механицизм" как понятие субординированно хотя бы идее "машинности", т.е. логических связей (например, диалетеизм, или строго причинно-следственные, или force-effect)) как смесь/расщепление постоянно присутствующих факторов ["корни", "rhizomata", lawfulness with a causal story (либо эмоционально-детерминированной в форме Фукидида как : "Страх" (семейное сходство: "Ненависть") и "Надежда" (семейное сходство: "Любовь") как а-каузальные драйверы политических решений)]
3] Платон (Тимей: математические пропорции + модель-как-копия-феноменов): динамический порядок (либо "поток" в Кратиле, либо "хора" в Тимее) становится репрезентируемым/познаваемым/осознанным/сформулированным/овладеваемым благодаря включению инвариантов, т.е. моделей детерминации/детерминирования ("lawfulness" как интеллегибельная структура)
4] ...
5] [... и т.п. ...] Фома (индивидуальная душа/разум), Аверроэс (коллективная душа/разум), Декарт (рационализм), Спиноза (пантеизм/субстанциональность/имманентный "Демиург" ("Демиург"-sive-"хора")/борьба с контингентностью), Лейбниц и т.д. как развитие платонического/математического "порядка" (но не самого подхода Платона как того кто расширяет тематику и развивает общую тенденцию (вместо фиксации внутри конкретного подхода)) [вероятная проблема: "избегание в идеальный мир", "decadence"]
6] ...
7] Ницше (экстаморальность/имморализм/дионисийский-нигилизм-миросозидания ["трагический художник" против "святости" Эдипа: анти-Эдип]: смерть Бога как "седьмое одиночество" (FW-109; FW-285; FW-341; FW-125)): критика Платона, комбинирование Гераклита, Эмпедокла и Платона (гипотеза/мысль о вечном возвращении и гипотетическая мысль о "воле к власти", установление способов постулирования экстра-моральных методика), Grundsätzliche Nihilismus, 7-я песнь "Семь печатей ("Да и Аминь")", обнаружение нигилизма как фундаментального элемента структуры т.н. Хайдеггером "Бытия" (также: преодоление кьеркегоровских "Angst" и "sickness unto death" благодаря аффирмации; "Lichtung" и "Gelassenheit" критикуются как возможно аскетические идеалы; "Lichtung" как подчинённое проблеме decadence (контингентное не отвергается "Заратустрой": "Das Zeichen")), инновация: нигилизм, будучи продуманным до конца: вечное возвращение как аффирмация (а не логическая структура, форсируемая мыслью ("насилие над истиной [женщиной ["сексуация" по Бадью]]"), как "Grund": континент философии и "номадизма", "установления палатки" (Делёз), анти-decadence и созидание как окончательное разрешение проблемы нигилизма ("Der Anti-Christ"); экстраморальная позиция ("Семь печатей"): "Die Einsamkeit in der Ewigkeit, jenseits der Moral: der Schöpferische und die Güte. Es giebt keine Lösung als ein anderes Wesen zu schaffen, das nicht so leidet wie wir. Determinism: „Ich bin für alles Kommende ein fatum!“ — ist meine Antwort auf Determinismus!" [Хайдеггер: неудавшаяся аппроприация Канта, Кьеркегора, Ницше: последний "уничтожил" Хайдеггера: „Er hat mich kaputt gemacht...”]
8] Лакан: анти-философия в смысле анти-реификации, анти-субстанционализма, анти-эссенциализма: означающие как сохраняющие парадоксальность смыслов (диалетеизм и сверх логического), разрушение необходимой связи между означающими [символическое], означаемыми [реальное] и моделируемыми [воображаемое], внесение элемента бессознательного в сознательную мысль (начиная с Фрейда), развитие моделей Соссюра по применению к internal cognition и проблеме "сознания" (отличие "синдерезис" от картезианского сознания-когито на фундаментальном уровне; почерпнуто у Хайдеггера), "свободомыслие" [благодаря Ницше: полная логическая связь между бессознательным-внутри-сознательного (P. Bornedal, 2010); Делёз: субстанционализм/спиритуализм как реакция на проблемы 68-го года, внутрифранцузская полемика, пре-ницшевское видение (внутри-ницшевское, не "преодолевает" Ницше либо не развивает), проблема капитализма и акселерации (влияния бессознательных [гипер]стимулов на мнения/политику/поведение, машинность репродукции субъекта внутри экономики потребления)]
9] Нейросемиотика, нейрокогнитивный анализ: сциентистский подход к проблеме понимания, развитие идей Ницше в области "машинных" представлений о разуме; развитие и утонченный взгляд на проблему "физиологии" и "decadence" (биоинформатика и др.; проблема "множественного тела"), смешанные виды ("биоморфные": человек + алгокогнитивные виды sentience: комбинированный тип), континуальность как проблема логического высказывания [проблема: снова "побег" в "идеальное": "методологию", "паттерны", "габитусы", забвение либо незнание ранее преодолённых проблем (например, нигилизма) ("предел забвения"), "побег" в математику, машинные методы (ML/DL/LLM/etc), проблема "слепого разума" (BBT, "mirror neurons: нигилизм - уже преодолено у Ницше (как "воля к власти": Талеб - "антифражильность" - уже предвосхищено у Ницше (многие идеи Талеба - опровергнуты т.н. "квантами"))), и пр.]
10] Weh spricht: Vergeh!
[Энактивно-байесовское объединение (активный вывод / active inference / «закономерность» в стиле свободной энергии [FEP, Friston]). Попытка написать единый формализм ограничений для познания/субъектности: организмы (и, по аналогии, искусственные агенты) как системы, которые поддерживают себя, минимизируя «неожиданность» посредством изученных генеративных моделей и действий (активный вывод расширяет ранний мотив «динамический порядок становится понятным только при наличии ограничений» до полномасштабной процессной теории восприятия-действия-обучения). [Риск: (учитывая анти-«избегание») новый вид тотализирующего платонизма: один объяснительный инвариант для всего; критикуемо по основаниям проверяемости/фальсифицируемости (байесовский мозг / глобальные оптимизационные модели).]
Hinaus, hinaus, mein Auge! Oh welche vielen Meere rings um mich, welch dämmernde Menschen-Zukünfte! Und über mir — welch rosenrothe Stille! Welch entwölktes Schweigen!
0] до-историческое ... ? ("Семь Мудрецов", Гомер, Гесиод, Архилох, Симонид ... Солон ... Гиппий ("Synagoge"; доксография и попытка систематизации различных "мудростей" (также - риторика) и ответа на вопрос "что такое философия?" - ещё до Фалеса (против только Аристотелевской аппроприации истории "Бытия" - постулируя Фалеса как первого философа - возможны и другие (например, в пользу софистов, либо repudiating и сократических-философов, и софистов, без антагонизации, подобно рассмотрениям Фукидида, без "размалёвывания в идеал": устранение аппроприации Философии Аристотелем, Платоном, Хайдеггером или ...))) ... Фалес и т.д. (стандартно) ... параллельно всему этому: Египет, Иудеи, Индийская культура (Веды, Джаинизм, Буддизм), Шумеро-Аккадская, Вавилон и т.п.
1] Пифагор: прото-философ как систематизатор; математика; геометрия и т.д.
1] Парменид: ограничения на квантор "is"/существует/estin (B-2): Mourelatos - "is" как сугубо предикативное ("copula"), далее "is" как веридикальное значение (только затем), затем как модальное (деонтическое/необходимость), и только затем как "метафизическое"/"онтологическое" (проблема: глагол "быть" в B-2 - от разрешения проблемы зависит всё понимание Парменида (в данном чтении Парменид не структурирует заведомо экзистенциальные высказывания "быть", но структурирует ограничения на то, что может быть высказано)) [Парменид - протестует против Гераклита]
1] Гераклит (ограничения-пределы-limits-"меты"/справедливость/дике): динамический порядок [ordering/Ordnung] = противоречия/противопоставления [measured opposition / lawfulness without stasis; palinthropos ("туда и обратно") и "Демиург" (Арбитр)]
2] Эмпедокл (соотношения смесей; "воля к власти" различных сил; зоогония и биологизм; разрешает конфликт Парменида и Гераклита: вечное возвращение (первая постановка доктрины внутри греческой культуры: ничего не исчезает и не появляется - всё есть всегда, необходимо, вечно)): динамический порядок реализуемый (не механистическим, "механицизм" как понятие субординированно хотя бы идее "машинности", т.е. логических связей (например, диалетеизм, или строго причинно-следственные, или force-effect)) как смесь/расщепление постоянно присутствующих факторов ["корни", "rhizomata", lawfulness with a causal story (либо эмоционально-детерминированной в форме Фукидида как : "Страх" (семейное сходство: "Ненависть") и "Надежда" (семейное сходство: "Любовь") как а-каузальные драйверы политических решений)]
3] Платон (Тимей: математические пропорции + модель-как-копия-феноменов): динамический порядок (либо "поток" в Кратиле, либо "хора" в Тимее) становится репрезентируемым/познаваемым/осознанным/сформулированным/овладеваемым благодаря включению инвариантов, т.е. моделей детерминации/детерминирования ("lawfulness" как интеллегибельная структура)
4] ...
5] [... и т.п. ...] Фома (индивидуальная душа/разум), Аверроэс (коллективная душа/разум), Декарт (рационализм), Спиноза (пантеизм/субстанциональность/имманентный "Демиург" ("Демиург"-sive-"хора")/борьба с контингентностью), Лейбниц и т.д. как развитие платонического/математического "порядка" (но не самого подхода Платона как того кто расширяет тематику и развивает общую тенденцию (вместо фиксации внутри конкретного подхода)) [вероятная проблема: "избегание в идеальный мир", "decadence"]
6] ...
7] Ницше (экстаморальность/имморализм/дионисийский-нигилизм-миросозидания ["трагический художник" против "святости" Эдипа: анти-Эдип]: смерть Бога как "седьмое одиночество" (FW-109; FW-285; FW-341; FW-125)): критика Платона, комбинирование Гераклита, Эмпедокла и Платона (гипотеза/мысль о вечном возвращении и гипотетическая мысль о "воле к власти", установление способов постулирования экстра-моральных методика), Grundsätzliche Nihilismus, 7-я песнь "Семь печатей ("Да и Аминь")", обнаружение нигилизма как фундаментального элемента структуры т.н. Хайдеггером "Бытия" (также: преодоление кьеркегоровских "Angst" и "sickness unto death" благодаря аффирмации; "Lichtung" и "Gelassenheit" критикуются как возможно аскетические идеалы; "Lichtung" как подчинённое проблеме decadence (контингентное не отвергается "Заратустрой": "Das Zeichen")), инновация: нигилизм, будучи продуманным до конца: вечное возвращение как аффирмация (а не логическая структура, форсируемая мыслью ("насилие над истиной [женщиной ["сексуация" по Бадью]]"), как "Grund": континент философии и "номадизма", "установления палатки" (Делёз), анти-decadence и созидание как окончательное разрешение проблемы нигилизма ("Der Anti-Christ"); экстраморальная позиция ("Семь печатей"): "Die Einsamkeit in der Ewigkeit, jenseits der Moral: der Schöpferische und die Güte. Es giebt keine Lösung als ein anderes Wesen zu schaffen, das nicht so leidet wie wir. Determinism: „Ich bin für alles Kommende ein fatum!“ — ist meine Antwort auf Determinismus!" [Хайдеггер: неудавшаяся аппроприация Канта, Кьеркегора, Ницше: последний "уничтожил" Хайдеггера: „Er hat mich kaputt gemacht...”]
8] Лакан: анти-философия в смысле анти-реификации, анти-субстанционализма, анти-эссенциализма: означающие как сохраняющие парадоксальность смыслов (диалетеизм и сверх логического), разрушение необходимой связи между означающими [символическое], означаемыми [реальное] и моделируемыми [воображаемое], внесение элемента бессознательного в сознательную мысль (начиная с Фрейда), развитие моделей Соссюра по применению к internal cognition и проблеме "сознания" (отличие "синдерезис" от картезианского сознания-когито на фундаментальном уровне; почерпнуто у Хайдеггера), "свободомыслие" [благодаря Ницше: полная логическая связь между бессознательным-внутри-сознательного (P. Bornedal, 2010); Делёз: субстанционализм/спиритуализм как реакция на проблемы 68-го года, внутрифранцузская полемика, пре-ницшевское видение (внутри-ницшевское, не "преодолевает" Ницше либо не развивает), проблема капитализма и акселерации (влияния бессознательных [гипер]стимулов на мнения/политику/поведение, машинность репродукции субъекта внутри экономики потребления)]
9] Нейросемиотика, нейрокогнитивный анализ: сциентистский подход к проблеме понимания, развитие идей Ницше в области "машинных" представлений о разуме; развитие и утонченный взгляд на проблему "физиологии" и "decadence" (биоинформатика и др.; проблема "множественного тела"), смешанные виды ("биоморфные": человек + алгокогнитивные виды sentience: комбинированный тип), континуальность как проблема логического высказывания [проблема: снова "побег" в "идеальное": "методологию", "паттерны", "габитусы", забвение либо незнание ранее преодолённых проблем (например, нигилизма) ("предел забвения"), "побег" в математику, машинные методы (ML/DL/LLM/etc), проблема "слепого разума" (BBT, "mirror neurons: нигилизм - уже преодолено у Ницше (как "воля к власти": Талеб - "антифражильность" - уже предвосхищено у Ницше (многие идеи Талеба - опровергнуты т.н. "квантами"))), и пр.]
10] Weh spricht: Vergeh!
[Энактивно-байесовское объединение (активный вывод / active inference / «закономерность» в стиле свободной энергии [FEP, Friston]). Попытка написать единый формализм ограничений для познания/субъектности: организмы (и, по аналогии, искусственные агенты) как системы, которые поддерживают себя, минимизируя «неожиданность» посредством изученных генеративных моделей и действий (активный вывод расширяет ранний мотив «динамический порядок становится понятным только при наличии ограничений» до полномасштабной процессной теории восприятия-действия-обучения). [Риск: (учитывая анти-«избегание») новый вид тотализирующего платонизма: один объяснительный инвариант для всего; критикуемо по основаниям проверяемости/фальсифицируемости (байесовский мозг / глобальные оптимизационные модели).]
11] Doch alle Lust will Ewigkeit —,
[Генеративная семиотика (LLM как семиотическая инфраструктура; масштабирование производства знаков). Новинка заключается не в «улучшенной когнитивной теории», а в том, что модели начинают производить и распространять дискурс в больших масштабах. Соответствует лакановской/антиреификации: символический порядок частично автоматизируется — LLM как «семиотические машины» (структуралистская/постструктуралистская рамка), а не как разумы. Эпистемологическая точка давления: истина, референция и ответственность становятся проблемами проектирования и институциональными проблемами (галлюцинации/дезинформация, предвзятость, эпистемологический вред).]
12] — will tiefe, tiefe Ewigkeit!
[Явная нормативность и институциональные ограничения (алгоритмическое управление + человекоцентрированное управление). Если схема остается последовательной: переход от «описания ограничений» к «навязыванию/проектированию ограничений» на социальном уровне: алгоритмическое управление и нормативные режимы, которые пытаются связать созданный моделями порядок с нормами (прозрачность, возможность аудита, безопасность, запрещенные практики, обязанности в отношении GPAI). Если нереифицированно: позитивная программа — это «совместное осмысление», переведенное в управление/проектирование: сохранение людей в качестве соавторов смысла и ответственности, в то время как результаты работы ИИ рассматриваются как мощный, но ограниченный вклад в символическо-телесный порядок.]
Formel unsres Glücks: ein Ja, ein Nein, eine gerade Linie, ein Ziel…
— und wiederkommen und in jener anderen Gasse laufen, hinaus, vor uns, in dieser langen schaurigen Gasse — müssen wir nicht ewig wiederkommen?... —
Siebenter Satz. — Der Rest folgt daraus.
"Der Antichrist"
Was liegt am Rest? — Der Rest ist bloss die Idioten Menschheit. — Man muss der Menschheit überlegen sein durch Kraft, durch Höhe der Seele, — durch Verachtung…
Семь это может быть не только типы (или еще где-то видел "причины"), но "уровни", стадии одиночества, или в Ecce Homo "у одиночества семь шкур":
«…ужасная тишина, которую слышишь вокруг. У одиночества семь шкур; ничто не проникает сквозь них. Приходишь к людям, приветствуешь друзей: новая пустыня, ни одного приветного взора. В лучшем случае нечто вроде возмущения».
[Ср. в письме (1887, 863):
«Выдержать эти последние годы — это, быть может, было самым тяжёлым из всего, что когда-либо требовала от меня судьба. После такого призыва, каким был мой Заратустра, из самой глубины души — не услышать ни единого звука ответа, ничего, ничего, всегда только молчаливое, теперь уже тысячекратное одиночество — в котором есть что-то ужасное, непостижимое, от него могут погибнуть самые сильные — о, и я не «самый сильный»! С тех пор я чувствую себя так, словно меня смертельно ранили; меня удивляет, что я еще жив. Но в том, что я жив, нет никаких сомнений: кто знает, что мне еще предстоит пережить!»]
---
Какой-то конкретный особый смысл наверное можно искать если только у "последнего" одиночества. Оно фигурирует например в ВН 309 (страдания и колебания героически-познающего) и в обоих стихотворениях.
Feuerzeichen — Заратустра знает шесть одиночеств и ищет седьмого.
Die Sonne sinkt — Первой моей догадкой было, что седьмое одиночество есть возможно собственно смерть. Она там прямо фигурирует
"Heiterkeit, güldene, komm!
du des Todes
heimlichster süssester Vorgenuss!"
(ужасно напоминает Тракля, вернее такое ощущение что Тракль на основании этого стихотворения писал все свои; а он находился действительно под влиянием Ницше, а также Рембо)
Еще интерпретаторы Дифирамбов соединяют числа с шестью днями творения и седьмым днем отдыха.
Логичный ход и в Feuerzeichen интерпретировать седьмое одиночество как смерть или хотя бы со схожим настроением усталости (в Заратустре "одиночество больного").
Groddeck связывает это стихотворение со смертью Эмпедокла, но меня это не очень убеждает. Интерпретирует имхо он очень странно, типично литературно-филологически безумно (видя "знаки").
Очень интересная статья Del Caro "The Immolation of Zarathustra", где он происходящее интерпретирует как самосожжение, и связывает с судьбой Ницше. Я даже всерьез задумался, не сошел ли он с ума "специально" в качестве суицида (в эпизоде с Саломе он например напивался опиума; еще в письме к Саломе он рассказывает, как выпил коньяк и размышлял о том, нет ли у него склонности к сумасшествию; и об "опасности сумасшествия" он говорит в другом месте по поводу "травли" из-за "Рождения трагедии").
Также Del Caro приводит интерпретацию шести одиночеств как неудачных попыток Заратустры найти "спутников". И это стихотворение тоже про сигнальный огонь для хитрых (или заблудившихся) мореплавателей.
По факту в нем нет ни самосожжения, ни вулкана, поэтому это просто интерпретации (да и в Die Sonne sinkt не факт что речь о смерти), но в принципе интерпретация интересная. Седьмое одиночество как "терминальное"
---
Тж. еще употребление "седьмого одиночества" / "семи одиночеств" по отношению к стихам:
"Это песни Заратустры, которые пел он самому себе, чтобы вынести свое последнее одиночество" (1884-85)
"Песни Заратустры
Из семи одиночеств" (конец 1888)
>тысячекратное одиночество
>об "опасности сумасшествия" он говорит в другом месте по поводу "травли" из-за "Рождения трагедии" (пикр 1883)
Кстати, еще до этого я задумывался о том, что на Ницше могла сильно но незаметно для внешнего взора повлиять ситуация с критикой его критики Вагнера (и другая критика 1888), и именно это могло быть основной причиной краха (на Ницше пишут рецензии, он ЛИЧНО отвечает письмами публичным рецензентам (?), ситуация с издателем, письмо Фуксу по сути о помощи публичной поддержке etc).
- 16 сентября опубликован Der Fall Wagner
- 15 октября - 4 ноября неожиданно решает написать новое сочинение Ecce Homo, вместо работы над Переоценкой (там тоже упоминаются эти рецензенты Шпиттелер и Видеманн, и Поль, написавший в ответ "Казус Ницше")
- 15 декабря внезапно отправлена в типографию "Ницше contra Wagner"
Письмо Шпиттелеру 987 (Февраль 1888) например очень странное
«Вот в чем абсурд моей ситуации: в течение 10 лет я не создавал ничего, кроме шедевров, а люди хотят, чтобы я за них извинился.
Я высказал свою чудовищную мысль так смело, так четко, с такими сильными жестами, как никогда раньше. В ней есть акценты гнева, ненависти, которые для меня немыслимы.
Но я возмущен тем, как легкомысленно обошлись с моей последней работой. Вы хоть понимаете, чего я добился? - Но вы не имеете представления обо мне».
Его антинемецкий манифест и (мегаломанически-) политические планы явно тоже в значительной степени с этой ситуаций, мб "новой травлей"? связаны
А по лору Ницше новиопы и им подобные это кто ?
Очевидный ответ "мы, безродные" — доброевропейцы и есть примерно новиопы (новая европейская общность, скрепленная культурой и идеей, а не кровью, только вместо шестидесятников Вольтер, Гете, Фридрих II Гогенштауфен и Наполеон).
Вн 377 Безродные (без родины) прямо расшифровывается как "слишком разнообразные и смешанные по расе и происхождению" ("как современные люди"), отстраняется от национализма и "расовой ненависти", "из-за которых народы в Европе нынче отделены и отгорожены друг от друга, как карантинами".
С другой стороны, Ницше иногда не очень позитивно отзывается об азиатах и тем более прочих. Есть высказывания типа таких:
«В латинском языке malus… могло бы характеризовать простолюдина как темнокожего, прежде всего как темноволосого, как доарийского обитателя италийской почвы, который явственно отличался по цвету от возобладавшей белокурой, именно арийской расы завоевателей (…) Аналогичное сохраняет силу почти для всей Европы: главным образом покоренная раса именно здесь окончательно возобладала по цвету, укороченности черепа, быть может, даже по интеллектуальным и социальным инстинктам: кто поручился бы за то, что современная демократия, еще более современный анархизм и в особенности эта тяга к "commune", к примитивнейшей форме общества, свойственная теперь всем социалистам Европы, не означает, в сущности, чудовищного рецидива — и что раса господ и завоевателей, раса арийцев, не потерпела крах даже физиологически?»
«Европейский метис — в общем довольно безобразный плебей» (Der europäische Mischmensch—ein leidlich hässlicher Plebejer)
С третьей стороны, на самом деле по-честному любая аристократия (исторически известная, не знаю про "арийцев" — где они сейчас в Индии, почему брахманы там так выглядят?) во все времена была новиопской. Необязательно "господа" всегда воспринимают "господ" другой страны как "своих", а подчиненный народ как чужих, и сообща пьют кровь у порабощенных народов, которые должны поднять национальные революции и т.п.; у аристократии и неаристократии все же может быть какое-то представление об общности, общей лодке. Но факт остается фактом, что как в греции (Кимон), так в риме, и в киевской руси и московской и петербургской и советской аристократия часто состояла из смешанных людей, или просто пришлой династии
---
С норманнами прикольная ситуация. Это изначально скандинавы, которые захватили там и сям приморские земли, в том числе кусок Италии (там провел детство Фридрих II и происходил от норманнов по матери) и Северную Францию (Нормандию)
И во Франции они переняли французский язык вспомнился еще один скандинав. И потом захватили всю Англию, и английская элита в 11-14 вв. говорила по-французски, на романском языке. Потому что их захватили норманны. Но норманны это скандинавы!
Еще Китаем с 17 по начало 20 века правила некитайская, манчжурская династия, которые непонятно кто но письменность у них монгольская
А чем это отличается от апокалиптизма Хайдеггера? У него философия/мышление заменяется кибернетикой ("теория управления планированием и налаживанием человеческой работы")
11, 39[3] (1885)
Заратустра счастлив, ибо борьба сословий миновала и, наконец, пришло время для рангового порядка индивидов.
Ненависть к демократической нивелирующей системе лишь на переднем плане, на самом деле он рад, что дошло до этого. Теперь он может решать свои задачи. —
Его учение было до сих пор адресовано только будущей касте правителей. Эти властители земли должны заменить бога и добиться глубокого и безусловного уважения к себе со стороны подвластных. Прежде всего: их новая святость, их отказ от счастья и удовольствий. Они позволяют претендовать на счастье тем, кто ниже их, но не себе. Они избавляют неудавшихся посредством учения о «скорой смерти», они предлагают религии и системы в зависимости от рангового порядка.
10, 24[4] (1883-84)
Основание олигархии над народами и их интересами: воспитание для общечеловеческой политики.
Заратустра счастлив, ибо борьба сословий миновала и, наконец, пришло время для рангового порядка индивидов.
Ненависть к демократической нивелирующей системе лишь на переднем плане, на самом деле он рад, что дошло до этого. Теперь он может решать свои задачи. —
Его учение было до сих пор адресовано только будущей касте правителей. Эти властители земли должны заменить бога и добиться глубокого и безусловного уважения к себе со стороны подвластных. Прежде всего: их новая святость, их отказ от счастья и удовольствий. Они позволяют претендовать на счастье тем, кто ниже их, но не себе. Они избавляют неудавшихся посредством учения о «скорой смерти», они предлагают религии и системы в зависимости от рангового порядка.
10, 24[4] (1883-84)
Основание олигархии над народами и их интересами: воспитание для общечеловеческой политики.
Nietzsche gegen die analytische Philosophie. [mailto:sage] Аноним 26/12/25 Птн 13:55:13 #173 №181247
Seven little maxims about women.
Deepest boredom too takes flight, once a man crawls to our side!
Age, alas! and science give weaker virtue strength to live.
Dress in black and say no word makes a woman seem - assured.
Whom to thank for my success? God!-and tailoring finesse.
Young: a blossom-covered lair. Old: you'll find a dragon there.
Noble name, upright carriage, man as well: there's my marriage!
Where meaning's rich, words are poor-she-mule walks a slippery floor!
BGE-227/TI: "Become [honest and] hard!"
I will have to be forgiven for discovering that all moral philosophy so far has been boring and belongs among the soporifics- and that "virtue" for me has been hampered by nothing so much as by this boringness of its advocates; although I do not mean to deny their general utility. It matters much that as few people as possible think about morality-consequently it matters very much that morality not become interesting someday! But no need to worry! Today things are still the same as always: I see no one in Europe who would have (or give) the sense that thinking about morality could be done in a way that is dangerous, tricky, and seductive- that disaster could be involved! Just look, for example, at the indefatigable, unavoidable English utilitarians as they clumsily and honorably wander around here and there in the footsteps of Bentham (a Homeric simile says it more clearly), even as he himself had wandered in the footsteps of the honorable Helvetius (no, this was not a dangerous man, this Helvetius!). No new thought, nothing by way of a subtle version and wrinkle of an old thought, not even a real history of what had been thought before: an impossible literature on the whole, unless one knew how to sour the dough with a bit of malice. You see, that old English vice called cant, which is moral tartuffery, crept into these moralists as well (they simply have to be read with ulterior thoughts, if they even have to be read- ), this time in the new form of scientism; nor is there any lack of secret resistance to bites of conscience, from which, as is only fair, a race of former Puritans will suffer whenever it engages scientifically with morality. (Is a moralist not the opposite of a Puritan? That is, a thinker who treats morality as questionable, as worthy of question marks, in short as a problem? Shouldn't moralizing be-immoral?) In the end they all want English morality to be right: insofar as then humanity, or "the general utility" or "the happiness of the majority," no! the happiness of England is best served; they want to prove to themselves with all their might that the striving for English happiness, I mean for comfort and fashion (and in the highest instance a seat in Parliament) is simultaneously also the right path of virtue, indeed that whatever virtue has existed in the world so far, it has consisted in precisely such a striving. None of all these ponderous herd animals with their upset consciences (who undertake to champion the cause of egoism as the cause of the general welfare-) wants to know or smell anything of the fact that the "general welfare" is no ideal, no goal, no in any way graspable concept, but only an emetic- that what is fair for one absolutely cannot be fair for another, that the demand for one morality for everyone is an impairment of precisely the higher human beings, that there is a rank order between human beings and consequently between moralities as well. This is a modest and thoroughly mediocre kind of human being, this Englishman, and as I said: insofar as they are boring we cannot think highly enough of their utility. We should even encourage them: as has been attempted in part by the following rhymes.
Hail you sturdy push-cart drivers,
"Give us more, we like it" strivers,
Ever stiff in mind and knee,
Uninspired, all humor lacking,
Mediocre beyond tracking,
Sans genie et sans esprit!
Deepest boredom too takes flight, once a man crawls to our side!
Age, alas! and science give weaker virtue strength to live.
Dress in black and say no word makes a woman seem - assured.
Whom to thank for my success? God!-and tailoring finesse.
Young: a blossom-covered lair. Old: you'll find a dragon there.
Noble name, upright carriage, man as well: there's my marriage!
Where meaning's rich, words are poor-she-mule walks a slippery floor!
BGE-227/TI: "Become [honest and] hard!"
I will have to be forgiven for discovering that all moral philosophy so far has been boring and belongs among the soporifics- and that "virtue" for me has been hampered by nothing so much as by this boringness of its advocates; although I do not mean to deny their general utility. It matters much that as few people as possible think about morality-consequently it matters very much that morality not become interesting someday! But no need to worry! Today things are still the same as always: I see no one in Europe who would have (or give) the sense that thinking about morality could be done in a way that is dangerous, tricky, and seductive- that disaster could be involved! Just look, for example, at the indefatigable, unavoidable English utilitarians as they clumsily and honorably wander around here and there in the footsteps of Bentham (a Homeric simile says it more clearly), even as he himself had wandered in the footsteps of the honorable Helvetius (no, this was not a dangerous man, this Helvetius!). No new thought, nothing by way of a subtle version and wrinkle of an old thought, not even a real history of what had been thought before: an impossible literature on the whole, unless one knew how to sour the dough with a bit of malice. You see, that old English vice called cant, which is moral tartuffery, crept into these moralists as well (they simply have to be read with ulterior thoughts, if they even have to be read- ), this time in the new form of scientism; nor is there any lack of secret resistance to bites of conscience, from which, as is only fair, a race of former Puritans will suffer whenever it engages scientifically with morality. (Is a moralist not the opposite of a Puritan? That is, a thinker who treats morality as questionable, as worthy of question marks, in short as a problem? Shouldn't moralizing be-immoral?) In the end they all want English morality to be right: insofar as then humanity, or "the general utility" or "the happiness of the majority," no! the happiness of England is best served; they want to prove to themselves with all their might that the striving for English happiness, I mean for comfort and fashion (and in the highest instance a seat in Parliament) is simultaneously also the right path of virtue, indeed that whatever virtue has existed in the world so far, it has consisted in precisely such a striving. None of all these ponderous herd animals with their upset consciences (who undertake to champion the cause of egoism as the cause of the general welfare-) wants to know or smell anything of the fact that the "general welfare" is no ideal, no goal, no in any way graspable concept, but only an emetic- that what is fair for one absolutely cannot be fair for another, that the demand for one morality for everyone is an impairment of precisely the higher human beings, that there is a rank order between human beings and consequently between moralities as well. This is a modest and thoroughly mediocre kind of human being, this Englishman, and as I said: insofar as they are boring we cannot think highly enough of their utility. We should even encourage them: as has been attempted in part by the following rhymes.
Hail you sturdy push-cart drivers,
"Give us more, we like it" strivers,
Ever stiff in mind and knee,
Uninspired, all humor lacking,
Mediocre beyond tracking,
Sans genie et sans esprit!
They will hear nothing of it that someone strolls over their heads; and so they placed wood and earth and filth between me and their heads.
Thus they muffled the sound of my steps; and up till now the ones to hear me least have been the most scholarly.
All that is substandard and weakness in humans they laid between themselves and me – “sub-floor” they call it in their houses.
But despite this I stroll with my thoughts over their heads; and even if I wanted to stroll atop my own mistakes, I would still be over them and their heads.
For human beings are not equal: thus speaks justice. And what I want, they would not be permitted to want!
Thus spoke Zarathustra.
... Fragezeichen für Solche, die Antwort haben …
... Eine [!] Umwerthung aller Werthe, dies Fragezeichen so schwarz ...
.... — die Stunde, wo mich fröstelt und friert, die fragt und fragt und fragt: „wer hat Herz genug dazu? — wer soll der Erde Herr sein? Wer will sagen: so sollt ihr laufen, ihr grossen und kleinen Ströme!“ ...
.... Lerntet ihr nun mein Lied? Erriethet ihr, was es will? ...
... fangt mir, dem Fischer auf hohen Bergen, meine siebente letzte Einsamkeit! — —
[Q:] Where and how the plant "human being" has so far grown most robustly?....
... Eine [!] Umwerthung aller Werthe, dies Fragezeichen so schwarz ...
.... — die Stunde, wo mich fröstelt und friert, die fragt und fragt und fragt: „wer hat Herz genug dazu? — wer soll der Erde Herr sein? Wer will sagen: so sollt ihr laufen, ihr grossen und kleinen Ströme!“ ...
.... Lerntet ihr nun mein Lied? Erriethet ihr, was es will? ...
... fangt mir, dem Fischer auf hohen Bergen, meine siebente letzte Einsamkeit! — —
[Q:] Where and how the plant "human being" has so far grown most robustly?....
NB. "The question has been raised as to where and how the plant "human being" has so far grown most strongly upwards." [Za, "Vom Baum am Berge", "Von der Nächstenliebe", "Von den Erhabenen", and everything else including "Das Zeichen".]
— "What they want to strive for with all their might is the universal green pasture happiness of the herd, with security, freedom from danger, comfort, and easy living for everyone; the two songs and doctrines they sing most often are called "equal rights" and "sympathy for all that suffers" - and suffering itself is construed by them as something that must be [completely/absolutely/ultimately] abolished."
ER HAT MICH KAPUTT GEMACHT... schon wieder!
Nietzsche: there is nothing outside the valuation recursion (Za-II, "
Von der Selbst-Ueberwindung"; Pm to JGB-257: "All of this always only up to that point in time where such a slave race has become powerful enough — "barbarian" enough! — to make itself the master: immediately then the reverse principles and moralities are there. For being master has its instinct, just as being slave: "nature" is in both — and "morality" too is a piece of nature." and the whole of his "critique" (exposition) of "Jews"): immanence = becoming/agon, valuation and rank are constitutive, there is no non-agonal "last instance" to which valuation is merely secondary.
Laruelle: immanence = the One/Real foreclosed to decisional reciprocity, philosophy as datum/material under that constraint.
Both positions are incompatible.
Due to JGB-4 and JGB-36 conflict is:
1) Nietzsche: selection/rank/sorting/"Authority" is constitutive of life and any discourse, attempts to neutralize it tend towards decadence.
2) Laruelle: selection continues, but do not let philosophical discourse crown itself as the sovereign adjudicator of the One/Real.
Follows: even if Laruelle only targets "philosophical sovereignity", his own constraint ("suspend PSP/sufficiency") is a sorting rule. Hence from a strict nietzschean lens that means it is already participating in the very economy it claims to neutralize. It can never be "outside" selection ["life"/"discourse"], because nothing is. Hence no suspension can be total, because the act of suspension is itself a selective act within the agon.
Hence:
1) Laruelle is just an another selection strategy that disguises itself as neutral, potentially priestly/theological/decadent for Nietzsche/Anti-Christ, inside of the dynamics described hereinabove.
2) "Non-philosophy" survives only as local discipline: not an escape from agon, but a way of limiting a particular kind of claim (a [specific] philosophy's sufficiency) while acknowledging that selection is everywhere.
Nietzsche supplies strictly non-philosophical-hypothetical-possibly-untrue-anti-decadent (JGB-36/JGB-4) non-ontology of selection (perspectival agon is unavoidable). Laruelle supplies, at best, a caution and a discipline: don't let one's selection/valuation apparatus (philosophy) pretend it is The selection apparatus of the Real.
Hence, Laruelle can't resolve the perspectival- and/or circularity- problem. He can only try and attempt to prevent one of its recurring pathologies (a philosophy's self-crowning).
Nietzsche: there is nothing outside the valuation recursion (Za-II, "
Von der Selbst-Ueberwindung"; Pm to JGB-257: "All of this always only up to that point in time where such a slave race has become powerful enough — "barbarian" enough! — to make itself the master: immediately then the reverse principles and moralities are there. For being master has its instinct, just as being slave: "nature" is in both — and "morality" too is a piece of nature." and the whole of his "critique" (exposition) of "Jews"): immanence = becoming/agon, valuation and rank are constitutive, there is no non-agonal "last instance" to which valuation is merely secondary.
Laruelle: immanence = the One/Real foreclosed to decisional reciprocity, philosophy as datum/material under that constraint.
Both positions are incompatible.
Due to JGB-4 and JGB-36 conflict is:
1) Nietzsche: selection/rank/sorting/"Authority" is constitutive of life and any discourse, attempts to neutralize it tend towards decadence.
2) Laruelle: selection continues, but do not let philosophical discourse crown itself as the sovereign adjudicator of the One/Real.
Follows: even if Laruelle only targets "philosophical sovereignity", his own constraint ("suspend PSP/sufficiency") is a sorting rule. Hence from a strict nietzschean lens that means it is already participating in the very economy it claims to neutralize. It can never be "outside" selection ["life"/"discourse"], because nothing is. Hence no suspension can be total, because the act of suspension is itself a selective act within the agon.
Hence:
1) Laruelle is just an another selection strategy that disguises itself as neutral, potentially priestly/theological/decadent for Nietzsche/Anti-Christ, inside of the dynamics described hereinabove.
2) "Non-philosophy" survives only as local discipline: not an escape from agon, but a way of limiting a particular kind of claim (a [specific] philosophy's sufficiency) while acknowledging that selection is everywhere.
Nietzsche supplies strictly non-philosophical-hypothetical-possibly-untrue-anti-decadent (JGB-36/JGB-4) non-ontology of selection (perspectival agon is unavoidable). Laruelle supplies, at best, a caution and a discipline: don't let one's selection/valuation apparatus (philosophy) pretend it is The selection apparatus of the Real.
Hence, Laruelle can't resolve the perspectival- and/or circularity- problem. He can only try and attempt to prevent one of its recurring pathologies (a philosophy's self-crowning).
«Правильная мера для суждения о каждом человеке дается тем, что он совсем не должен был бы существовать и платиться за свое бытие многообразными страданиями и смертью: — чего же можно ожидать от него? Разве не все мы — грешники, приговоренные к смерти? Мы платим пеню за наше рождение, во-первых — жизнью, во-вторых — смертью»
Уже присутствует у Гераклита (Лебедев, 2014): стоические ἐκπύρωσις и διακόσμησις выражены через "меты" (поворотные пункты), метафоры "стадиона" ("бега"; "бег" имеет приоритет над метафорой воды в реке-"душе" (не "нельзя войти дважды в одну реку", а (неточная цитата) "когда человек входит в одну и ту же реку, его каждый раз омывают разные воды")), "дня и ночи" ("человек - день ночь"), богатства и нищеты (долговая модель; ср. с ZGM-II и Von der Armut des Reichsten - типически гераклитовский анти-пифагорейский/анти-парменидовский (против метафоры "двуглавости") диалетеизм: "богатый" одновременно и - "бедный"). (Вывод Лебедева: эти понятия есть заимствования у Гераклита, а не изобретение стоиков. Также: против Гераклита-релятивиста у Платона, и против Гераклита-физикалиста у Аристотеля (Ницше в своих ранних произведениях, во время работы филологом, читает Гераклита так же, т.е. не сводя его к метафизически-натуралистскому казусу, а делая вывод о том, что Гераклит решает проблему морали, этики, теологии, логики, политики и искусства).)
"Заратустра": "здесь в каждом мгновении преодолевается человек, понятие [der Begriff] “сверхчеловека” становится здесь высшей реальностью" и сразу же - "der Begriff des Dionysos". Текстуально-логический вывод, последовательный: [понятие] Дионис = [ставшое высшей реальностью понятие] сверхчеловек. "Сверхчеловек" есть "концепция Диониса".
— die Seele, welche die längste Leiter hat und am tiefsten hinunter kann,
die umfänglichste Seele, welche am weitesten in sich laufen und irren und schweifen kann,
die nothwendigste, welche sich mit Lust in den Zufall stürzt,
die seiende Seele, welche ins Werden, die habende, welche ins Wollen und Verlangen will —
die sich selber fliehende, welche sich selber in weitesten Kreisen einholt,
die weiseste Seele, welcher die Narrheit am süssesten zuredet,
die sich selber liebendste, in der alle Dinge ihr Strömen und Wiederströmen und Ebbe und Fluth haben — —
Aber das ist der Begriff des Dionysos selbst.
"Золото и смех – берет он из сердца земли: ибо, узнай же и ты, наконец: сердце земли – из золота."
Далее, "нетрудно показать" (в смысле математических и/или физических доказательств), что "последний человек" также является понятием/der-Begriff (не "доктриной", а "контр-доктриной" доктрине о сверхчеловеке). Согласно Ницше, христианство есть одно из высших проявлений и реализаций ("ставший реальностью") этого понятия.
Согласно JGB-225, в человеке оба понятия соединены в единую противоположность ("воля против воли", "сострадание против сострадания"). Также, понимая что оригинальный Заратуштра привнёс новшество в виде противоборства добра и зла, и так как "поистине, трудно доказать всякое бытие и трудно заставить его говорить" и "надежно спрятан от людей "мир иной" – нечеловеческое, полностью лишенное всех человеческих черт, небесное Ничто; и безмолвствуют недра бытия, и никогда не обращаются к человеку, кроме как в образе Человека", нетрудно показать, что "добро и зло" Ницше-Заратустрой сменяются "плохим и хорошим": противоборством "последнего человека и сверхчеловека". (Где "сверхчеловек" есть die Reichsten, после достижения которого происходит "мета" и "поворот" (не в смысле Kehre, а в смысле экпирозы): Ein Volk ist der Umschweif der Natur, um zu sechs, sieben grossen Männern zu kommen. — Ja: und um dann um sie herum zu kommen.)
Что соответствует идее Гераклита о (диалетеизме, чем "единстве и борьбе противоположностей" в смысле удовлетворения требованиям Парменида: в худшем случае это разрешается в виде модели, предложенной Эмпедоклом: проблема логики) долговой модели космоса и движении от ("высших проявлений") "богатства" (проявлению "сверхчеловека": "понятие" становится "высшей реальностью": "... сам Заратустра, как тип: точнее, он снизошел на меня ...") к "нищете" (проявлению "последнего человека") и обратно (согласно модели "стадиона", либо диалетеизму (одновременности и антиномии), либо модели Эмпедокла (от высших проявлений и через антиномию к обратному, циклы)). (Очевидно: "сверхчеловек" есть "гений", реализованный в человеке/высшем-человеке, как тип: "является своего рода сверхчеловеком" (т.е. совершает "сверхчеловеческие" поступки). Свобода "гения" от морали, и критика понятия "гений" как в GD, так и в MA, и в M).)
Проблема "добра" и "зла" становится проблемой "экпирозы/диакосмезы": акцент смещается (в силу антропоморфности способности к суждению (Кант)) с категорического императива на самое существо/понятие "Человек". Следствие: доктрина о единстве и борьбе противоположностей "сверхчеловека" (Πόλεμος) и "последнего человека" (христианский стазис) в человеке/human-being (der Mensch). (Также: о проблеме "пути" (der Weg: "Von Gesicht und Räthsel" - мучение Заратустры - "неужели последний человек будет возвращаться снова и снова?" (возможны ли "высшие люди" - или нет? "Благой" - значит, моральный - значит, не прекрасный: Благо и Красота суть несовместимые вещи)) - "поворотных пунктов": от градаций "последнего человека" к устройству вещей, более подходящему для становления реальностью понятия "сверхчеловека", и обратно.)
Πόλεμος πάντων μὲν πατήρ ἐστι, πάντων δὲ βασιλεύς, καὶ τοὺς μὲν θεοὺς ἔδειξε τοὺς δὲ ἀνθρώπους, τοὺς μὲν δούλους ἐποίησε τοὺς δὲ ἐλευθέρους.
Уже присутствует у Гераклита (Лебедев, 2014): стоические ἐκπύρωσις и διακόσμησις выражены через "меты" (поворотные пункты), метафоры "стадиона" ("бега"; "бег" имеет приоритет над метафорой воды в реке-"душе" (не "нельзя войти дважды в одну реку", а (неточная цитата) "когда человек входит в одну и ту же реку, его каждый раз омывают разные воды")), "дня и ночи" ("человек - день ночь"), богатства и нищеты (долговая модель; ср. с ZGM-II и Von der Armut des Reichsten - типически гераклитовский анти-пифагорейский/анти-парменидовский (против метафоры "двуглавости") диалетеизм: "богатый" одновременно и - "бедный"). (Вывод Лебедева: эти понятия есть заимствования у Гераклита, а не изобретение стоиков. Также: против Гераклита-релятивиста у Платона, и против Гераклита-физикалиста у Аристотеля (Ницше в своих ранних произведениях, во время работы филологом, читает Гераклита так же, т.е. не сводя его к метафизически-натуралистскому казусу, а делая вывод о том, что Гераклит решает проблему морали, этики, теологии, логики, политики и искусства).)
"Заратустра": "здесь в каждом мгновении преодолевается человек, понятие [der Begriff] “сверхчеловека” становится здесь высшей реальностью" и сразу же - "der Begriff des Dionysos". Текстуально-логический вывод, последовательный: [понятие] Дионис = [ставшое высшей реальностью понятие] сверхчеловек. "Сверхчеловек" есть "концепция Диониса".
— die Seele, welche die längste Leiter hat und am tiefsten hinunter kann,
die umfänglichste Seele, welche am weitesten in sich laufen und irren und schweifen kann,
die nothwendigste, welche sich mit Lust in den Zufall stürzt,
die seiende Seele, welche ins Werden, die habende, welche ins Wollen und Verlangen will —
die sich selber fliehende, welche sich selber in weitesten Kreisen einholt,
die weiseste Seele, welcher die Narrheit am süssesten zuredet,
die sich selber liebendste, in der alle Dinge ihr Strömen und Wiederströmen und Ebbe und Fluth haben — —
Aber das ist der Begriff des Dionysos selbst.
"Золото и смех – берет он из сердца земли: ибо, узнай же и ты, наконец: сердце земли – из золота."
Далее, "нетрудно показать" (в смысле математических и/или физических доказательств), что "последний человек" также является понятием/der-Begriff (не "доктриной", а "контр-доктриной" доктрине о сверхчеловеке). Согласно Ницше, христианство есть одно из высших проявлений и реализаций ("ставший реальностью") этого понятия.
Согласно JGB-225, в человеке оба понятия соединены в единую противоположность ("воля против воли", "сострадание против сострадания"). Также, понимая что оригинальный Заратуштра привнёс новшество в виде противоборства добра и зла, и так как "поистине, трудно доказать всякое бытие и трудно заставить его говорить" и "надежно спрятан от людей "мир иной" – нечеловеческое, полностью лишенное всех человеческих черт, небесное Ничто; и безмолвствуют недра бытия, и никогда не обращаются к человеку, кроме как в образе Человека", нетрудно показать, что "добро и зло" Ницше-Заратустрой сменяются "плохим и хорошим": противоборством "последнего человека и сверхчеловека". (Где "сверхчеловек" есть die Reichsten, после достижения которого происходит "мета" и "поворот" (не в смысле Kehre, а в смысле экпирозы): Ein Volk ist der Umschweif der Natur, um zu sechs, sieben grossen Männern zu kommen. — Ja: und um dann um sie herum zu kommen.)
Что соответствует идее Гераклита о (диалетеизме, чем "единстве и борьбе противоположностей" в смысле удовлетворения требованиям Парменида: в худшем случае это разрешается в виде модели, предложенной Эмпедоклом: проблема логики) долговой модели космоса и движении от ("высших проявлений") "богатства" (проявлению "сверхчеловека": "понятие" становится "высшей реальностью": "... сам Заратустра, как тип: точнее, он снизошел на меня ...") к "нищете" (проявлению "последнего человека") и обратно (согласно модели "стадиона", либо диалетеизму (одновременности и антиномии), либо модели Эмпедокла (от высших проявлений и через антиномию к обратному, циклы)). (Очевидно: "сверхчеловек" есть "гений", реализованный в человеке/высшем-человеке, как тип: "является своего рода сверхчеловеком" (т.е. совершает "сверхчеловеческие" поступки). Свобода "гения" от морали, и критика понятия "гений" как в GD, так и в MA, и в M).)
Проблема "добра" и "зла" становится проблемой "экпирозы/диакосмезы": акцент смещается (в силу антропоморфности способности к суждению (Кант)) с категорического императива на самое существо/понятие "Человек". Следствие: доктрина о единстве и борьбе противоположностей "сверхчеловека" (Πόλεμος) и "последнего человека" (христианский стазис) в человеке/human-being (der Mensch). (Также: о проблеме "пути" (der Weg: "Von Gesicht und Räthsel" - мучение Заратустры - "неужели последний человек будет возвращаться снова и снова?" (возможны ли "высшие люди" - или нет? "Благой" - значит, моральный - значит, не прекрасный: Благо и Красота суть несовместимые вещи)) - "поворотных пунктов": от градаций "последнего человека" к устройству вещей, более подходящему для становления реальностью понятия "сверхчеловека", и обратно.)
Πόλεμος πάντων μὲν πατήρ ἐστι, πάντων δὲ βασιλεύς, καὶ τοὺς μὲν θεοὺς ἔδειξε τοὺς δὲ ἀνθρώπους, τοὺς μὲν δούλους ἐποίησε τοὺς δὲ ἐλευθέρους.
Стандартное возражение: "человек есть канат между зверем [Thier] и сверхчеловеком", следовательно, "противоположность" есть не "последний человек", а зверь [Thier]. Однако ранее говорится явно: der Mensch ist Etwas (не "Ichts"?) что должно быть преодолено (и далее строки о возврате к состоянию животного/зверя [Thier] ("... for until now man has been the "undetermined animal" ...")). Формула "каната" однозначна. Следовательно, "последний человек" сводится либо к животному существованию (в худшем случае - к звериному: восприятие отсутствия страдания и несчастий не означает их фактического отсутствия (для установления коего необходимо преступить право лгать дабы узреть правду)), либо к Etwas что должно быть преодолено. Следовательно, что в случае "зверя", что в случае текущего идеала человека, что в случае идеала т.н. "прогресса" человек есть то, что должно быть преодолено - есть то, что противодействует доктрине о сверхчеловеке. (Говоря проще: для установления блага нужна ложь. "Сверхчеловек" тогда будет в том числе тот, кто говорит правду. В царстве злых "сверхчеловеком" является гипотетически-исторический Шиндлер (вне зависимости от его намерений). Что означает: понятие "сверхчеловека" не сводимо ни к "хорошему", ни к "злому", - оно имморалистично.)
Das Uebersehen des Individuellen und Wirklichen giebt uns den Begriff, wie es uns auch die Form giebt, wohingegen die Natur keine Formen und Begriffe, also auch keine Gattungen kennt, sondern nur ein für uns unzugängliches und undefinirbares X. Denn auch unser Gegensatz von Individuum und Gattung ist anthropomorphisch und entstammt nicht dem Wesen der Dinge, wenn wir auch nicht zu sagen wagen, dass er ihm nicht entspricht: das wäre nämlich eine dogmatische Behauptung und als solche ebenso unerweislich wie ihr Gegentheil.
... Es gieng im Volke die Sage, dass Midas den Silenus, den Begleiter des Dionysos, nachdem er lange nach ihm gejagt und ihn endlich gefangen hatte, von ihm zu wissen verlangte, was wohl für den Menschen das Bessere und was das Allervorzüglichste sei. Zuerst habe Silen — so erzählt Aristoteles — gar nicht reden wollen; erst auf alle Art gequält habe er unter Hohnlachen den Mund zu solcher Rede aufgethan: „Elende Eintagsbrut der Mühsal und der Noth, was thut ihr mir Gewalt an, dass ich sage, was nicht zu erfahren, euch dienlicher ist. Denn in Unkenntniss des eignen Elends verstreicht euer Leben am leidlosesten. Wer einmal ein Mensch ist, der kann überhaupt nicht das Allervortrefflichste werden, und er kann gar keinen Antheil haben am Wesen des Besten. Das Allervorzüglichste wäre also für euch sammt und sonders, Männer wie Weiber, gar nicht geboren zu werden. Das Nächstbeste jedoch — nachdem ihr geboren worden, möglichst bald zu sterben.“
"Dieses Nebeneinander kennzeichnet den Höhepunct der griechischen Kunst. Ursprünglich ist nur Apollo der allein herrschende Kunstgott, und seine Macht war es, die den aus Asien heranstürmenden Dionysos so weit mässigte, dass zwischen beiden der schönste Bruderbund, eben jenes Nebeneinander entstehen konnte. Hier bewundern wir den unglaublichen Idealismus des hellenischen Wesens am höchsten; aus einem Naturkult, der bei den Asiaten die wildeste Entfesselung aller rohen und niederen Triebe bedeutet, ein panhetärisches Thierleben, das für eine bestimmte Zeit alle Schranken der Menschlichkeit übersprang, wurde bei ihnen ein Welterlösungsfest." [GD, "Moral als Widernatur", 6; FW, 341]
Der Immoralist.
der Herkunft nach ist Moral: Summe der Erhaltungs-Bedingungen einer armen, halb oder ganz mißrathnen Art Mensch: diese kann die „große Zahl“ sein: — daher ihre Gefahr.
Kritik der „Verbesserer“
ihrer Benutzung nach ist sie das Hauptmittel des Priester-Parasitismus im Kampf mit den Starken, den Lebensbejahenden — sie gewinnen „die große Zahl“ (die Niedrigen, die Leidenden, in allen Ständen — die Verunglückten aller Art — eine Art Gesammt-Aufstand gegen die kleine Zahl der Gutgearteten…
Kritik der „Guten“
ihren Folgen nach die radikale Falschheit und Verderbniß selbst jener Ausnahme-Schichten: welche schließlich, um sich nur auszuhalten, in keinem Punkte mehr wahr gegen sich sein dürfen: die vollkommene psychologische Corruption mit dem, was daraus folgt: — — —
Also wurde der Wille, der Befreier, ein Wehethäter: und an Allem, was leiden kann, nimmt er Rache dafür, dass er nicht zurück kann.
"Dieses Nebeneinander kennzeichnet den Höhepunct der griechischen Kunst. Ursprünglich ist nur Apollo der allein herrschende Kunstgott, und seine Macht war es, die den aus Asien heranstürmenden Dionysos so weit mässigte, dass zwischen beiden der schönste Bruderbund, eben jenes Nebeneinander entstehen konnte. Hier bewundern wir den unglaublichen Idealismus des hellenischen Wesens am höchsten; aus einem Naturkult, der bei den Asiaten die wildeste Entfesselung aller rohen und niederen Triebe bedeutet, ein panhetärisches Thierleben, das für eine bestimmte Zeit alle Schranken der Menschlichkeit übersprang, wurde bei ihnen ein Welterlösungsfest." [GD, "Moral als Widernatur", 6; FW, 341]
Der Immoralist.
der Herkunft nach ist Moral: Summe der Erhaltungs-Bedingungen einer armen, halb oder ganz mißrathnen Art Mensch: diese kann die „große Zahl“ sein: — daher ihre Gefahr.
Kritik der „Verbesserer“
ihrer Benutzung nach ist sie das Hauptmittel des Priester-Parasitismus im Kampf mit den Starken, den Lebensbejahenden — sie gewinnen „die große Zahl“ (die Niedrigen, die Leidenden, in allen Ständen — die Verunglückten aller Art — eine Art Gesammt-Aufstand gegen die kleine Zahl der Gutgearteten…
Kritik der „Guten“
ihren Folgen nach die radikale Falschheit und Verderbniß selbst jener Ausnahme-Schichten: welche schließlich, um sich nur auszuhalten, in keinem Punkte mehr wahr gegen sich sein dürfen: die vollkommene psychologische Corruption mit dem, was daraus folgt: — — —
Also wurde der Wille, der Befreier, ein Wehethäter: und an Allem, was leiden kann, nimmt er Rache dafür, dass er nicht zurück kann.
1. Я не хочу вести никакой войны против безобразного. Я не хочу обвинять, я не хочу даже обвинителей. Отводить взор — таково да будет мое единственное отрицание!
2.1. Кого можно уничтожить фразой «не существует никакого спасения», те должны вымереть. Я хочу войн, в которых те, у кого есть смелость жить, изгонят остальных; этот вопрос должен снять все оковы и изгнать уставших от жизни: вы должны вытолкнуть их, осыпать презрением или заключить в сумасшедшие дома, подтолкнуть их к отчаянию и т.д. (11, 25[290])
2.2. Пусть гибнут слабые и уродливые — первая заповедь нашего человеколюбия. Надо ещё помогать им гибнуть.
2.3. В понятии доброго человека взята сторона всего слабого, больного, неудавшегося, страдающего-по-себе, — всего, что должно погибнуть; закон селекции перечёркнут…
2.4. Больные члены необходимо ампутировать: первейшая мораль общества… Презираю тех, которые требуют от общества, чтобы оно обезопасило себя от своих вредителей. Этого далеко не достаточно. Общество — это тело, ни одному члену которого нельзя болеть, если оно не хочет вообще попасть в беду: больной, гниющий член необходимо ампутировать, и я назову своими именами подлежащие ампутации типы в обществе… (13, 15[13])
Как совместить
Да и просто:
Я учу говорить Нет всему, от чего человек слабеет, что обессиливает его.
2.1. Кого можно уничтожить фразой «не существует никакого спасения», те должны вымереть. Я хочу войн, в которых те, у кого есть смелость жить, изгонят остальных; этот вопрос должен снять все оковы и изгнать уставших от жизни: вы должны вытолкнуть их, осыпать презрением или заключить в сумасшедшие дома, подтолкнуть их к отчаянию и т.д. (11, 25[290])
2.2. Пусть гибнут слабые и уродливые — первая заповедь нашего человеколюбия. Надо ещё помогать им гибнуть.
2.3. В понятии доброго человека взята сторона всего слабого, больного, неудавшегося, страдающего-по-себе, — всего, что должно погибнуть; закон селекции перечёркнут…
2.4. Больные члены необходимо ампутировать: первейшая мораль общества… Презираю тех, которые требуют от общества, чтобы оно обезопасило себя от своих вредителей. Этого далеко не достаточно. Общество — это тело, ни одному члену которого нельзя болеть, если оно не хочет вообще попасть в беду: больной, гниющий член необходимо ампутировать, и я назову своими именами подлежащие ампутации типы в обществе… (13, 15[13])
Как совместить
Да и просто:
Я учу говорить Нет всему, от чего человек слабеет, что обессиливает его.
Не хватает: "Критика вечного возвращения и Amor fati"
NB. Der "wille" zur potentia/Macht [Arendt: против Gewalt (Лютер)] либо "der Wille zur Macht" (ирония; также: ZGM-I-7/8/910/11/12/13, ZGM-II-11/12/13 (в совокупности описывают политико-теологическую (псевдо-космическую) доктрину Za-II, "О самопреодолении"), Za-IV "О науке"). Третьего не дано (онтологизирование либо гипостазирование-реификация: ошибка Хайдеггера ("... kaputt gemacht...")). ("Decadence" как философский notion (Делёз) / Begriff имеет смысл только в рамках JGB-4 (либо предшествующих выкладках, начинающихся как минимум с FW-1) и не иначе. "Семь печатей" как отражение высшей разновидности противоположности ("сверхчеловек") указанного понятия decadence ("последний человек").)
NB. Деколонизация тропической Африки как событие. ("Der 'ewige' Wiederkunft" - как это Ereignis выдерживает критику молотом [исторического познания]?...)
Du grosses Gestirn, sprach er, wie er einstmals gesprochen hatte, du tiefes Glücks-Auge, was wäre all dein Glück, wenn du nicht Die hättest, welchen du leuchtest!
Und wenn sie in ihren Kammern blieben, während du schon wach bist und kommst und schenkst und austheilst: wie würde darob deine stolze Scham zürnen!
Wohlan! sie schlafen noch, diese höheren Menschen, während ich wach bin: das sind nicht meine rechten Gefährten! Nicht auf sie warte ich hier in meinen Bergen.
[(ср. с незаходящим солнцем Гераклита - в противопоставлении "солнцу" из мифа Платона о "пещере")]
"Чего требует философ от себя прежде всего и в конце концов? Победить в себе своё время, стать «безвременным». С чем, стало быть, приходится ему вести самую упорную борьбу? С тем, в чём именно он является сыном своего времени."
— Заблуждение (вера в идеал) не есть слепота, заблуждение есть трусость… Всякое завоевание, всякий шаг вперед в познании вытекает из мужества, из строгости к себе, из чистоплотности в отношении себя… Я не отвергаю идеалов, я только надеваю в их присутствии перчатки… Nitimur in vetitum: этим знамением некогда победит моя философия, ибо до сих пор основательно запрещалась только истина.
Und wenn sie in ihren Kammern blieben, während du schon wach bist und kommst und schenkst und austheilst: wie würde darob deine stolze Scham zürnen!
Wohlan! sie schlafen noch, diese höheren Menschen, während ich wach bin: das sind nicht meine rechten Gefährten! Nicht auf sie warte ich hier in meinen Bergen.
[(ср. с незаходящим солнцем Гераклита - в противопоставлении "солнцу" из мифа Платона о "пещере")]
"Чего требует философ от себя прежде всего и в конце концов? Победить в себе своё время, стать «безвременным». С чем, стало быть, приходится ему вести самую упорную борьбу? С тем, в чём именно он является сыном своего времени."
— Заблуждение (вера в идеал) не есть слепота, заблуждение есть трусость… Всякое завоевание, всякий шаг вперед в познании вытекает из мужества, из строгости к себе, из чистоплотности в отношении себя… Я не отвергаю идеалов, я только надеваю в их присутствии перчатки… Nitimur in vetitum: этим знамением некогда победит моя философия, ибо до сих пор основательно запрещалась только истина.
Prometheus has still not gotten rid of his vulture!
My dears, Lou and Rée:
… Consider me, the two of you, as a semilunatic with a sore head who has been totally bewildered by long solitude. To this, I think, sensible insight into the state of things I have come after taking a huge dose of opium – in desperation. But instead of losing my reason as a result, I seem at last to have come to reason. …
(dec 1882)
---
Above all I regard two sleeping draughts, chloral and Javanese narcotic, as responsible for his paralytic stroke … [In] 1884, so far as I remember, he got to know a Dutchman, who recommended him a Javanese narcotic, and presented him with a fairly large bottle … The stuff tasted like rather strong alcohol and had an outlandish smell … The Dutchman impressed us with the fact that only a few drops should be taken at a time in a glass of water. I tried it, and observed a somewhat exhilarating effect. … Later, in the autumn of 1885, he confessed to me that on one occasion he had taken a few drops too much, with the result that he suddenly threw himself to the ground in a fit of convulsive laughter. … During the early days of his insanity he used often to say in confidence to our mother that he “had taken twenty drops” (he did not mention of what), and that his brain had then “gone off the track.” … Perhaps the worst of it all was that he used both chloral and the Javanese drug at the same time.
Элизабет, кстати, скорее всего самый благородный и умный человек в его окружении (еще бы она была не "благородной")
---
Zehn Jahre dahin—,
kein Tropfen erreichte mich,
kein feuchter Wind, kein Thau der Liebe
— ein regenloses Land ...
Nun bitte ich meine Weisheit,
nicht geizig zu werden in dieser Dürre:
ströme selber über, träufle selber Thau
sei selber Regen der vergilbten Wildniss!
Einst hiess ich die Wolken
fortgehn von meinen Bergen,—
einst sprach ich "mehr Licht, ihr Dunklen!"
Heut locke ich sie, dass sie kommen:
macht dunkel um mich mit euren Eutern!
— ich will euch melken,
ihr Kühe der Höhe!
Milchwarme Weisheit, süssen Thau der Liebe
ströme ich über das Land.
Fort, fort, ihr Wahrheiten,
die ihr düster blickt!
Nicht will ich auf meinen Bergen
herbe ungeduldige Wahrheiten sehn.
Vom Lächeln vergüldet
nahe mir heut die Wahrheit,
von der Sonne gesüsst, von der Liebe gebräunt,—
eine reife Wahrheit breche ich allein vom Baum.
Heut strecke ich die Hand aus
nach den Locken des Zufalls,
klug genug, den Zufall
einem Kinde gleich zu führen, zu überlisten.
Heut will ich gastfreundlich sein
gegen Unwillkommnes,
gegen das Schicksal selbst will ich nicht stachlicht sein
— Zarathustra ist kein Igel.
Meine Seele,
unersättlich mit ihrer Zunge,
an alle guten und schlimmen Dinge hat sie schon geleckt,
in jede Tiefe tauchte sie hinab.
Aber immer gleich dem Korke,
immer schwimmt sie wieder obenauf,
sie gaukelt wie öl über braune Meere:
dieser Seele halber heisst man mich den Glücklichen.
Wer sind mir Vater und Mutter?
Ist nicht mir Vater Prinz Überfluss
und Mutter das stille Lachen?
Erzeugte nicht dieser Beiden Ehebund
mich Räthselthier,
mich Lichtunhold,
mich Verschwender aller Weisheit Zarathustra?
Krank heute vor Zärtlichkeit,
ein Thauwind,
sitzt Zarathustra wartend, wartend auf seinen Bergen,—
im eignen Safte
süss geworden und gekocht,
unterhalb seines Gipfels,
unterhalb seines Eises,
müde und selig,
ein Schaffender an seinem siebenten Tag.
— Still!
Eine Wahrheit wandelt über mir
einer Wolke gleich,—
mit unsichtbaren Blitzen trifft sie mich.
Auf breiten langsamen Treppen
steigt ihr Glück zu mir:
komm, komm, geliebte Wahrheit!
— Still!
Meine Wahrheit ists!
Aus zögernden Augen,
aus sammtenen Schaudern
trifft mich ihr Blick,
lieblich, bös, ein Mädchenblick ...
Sie errieth meines Glückes Grund,
sie errieth mich—ha! was sinnt sie aus? —
Purpurn lauert ein Drache
im Abgrunde ihres Mädchenblicks.
— Still! Meine Wahrheit redet! —
Wehe dir, Zarathustra!
Du siehst aus, wie Einer,
der Gold verschluckt hat:
man wird dir noch den Bauch aufschlitzen! ...
Zu reich bist du,
du Verderber Vieler!
Zu Viele machst du neidisch,
zu Viele machst du arm ...
Mir selber wirft dein Licht Schatten—,
es fröstelt mich: geh weg, du Reicher,
geh, Zarathustra, weg aus deiner Sonne! ...
Du möchtest schenken, wegschenken deinen Überfluss,
aber du selber bist der überflüssigste.
Sei klug, du Reicher!
Verschenke dich selber erst, oh Zarathustra!
Zehn Jahre dahin—,
und kein Tropfen erreichte dich?
Kein feuchter Wind? kein Thau der Liebe?
Aber wer sollte dich auch lieben,
du überreicher?
Dein Glück macht rings trocken,
macht arm an Liebe
— ein regenloses Land ...
Niemand dankt dir mehr,
du aber dankst jedem,
der von dir nimmt:
daran erkenne ich dich,
du überreicher,
du Ärmster aller Reichen!
Du opferst dich, dich quält dein Reichthum—,
du giebst dich ab,
du schonst dich nicht, du liebst dich nicht:
die grosse Qual zwingt dich allezeit,
die Qual übervoller Scheuern, übervollen Herzens —
aber Niemand dankt dir mehr ...
Du musst ärmer werden,
weiser Unweiser!
willst du geliebt sein.
Man liebt nur die Leidenden,
man giebt Liebe nur dem Hungernden:
verschenke dich selber erst, oh Zarathustra!
— Ich bin deine Wahrheit ...
… Consider me, the two of you, as a semilunatic with a sore head who has been totally bewildered by long solitude. To this, I think, sensible insight into the state of things I have come after taking a huge dose of opium – in desperation. But instead of losing my reason as a result, I seem at last to have come to reason. …
(dec 1882)
---
Above all I regard two sleeping draughts, chloral and Javanese narcotic, as responsible for his paralytic stroke … [In] 1884, so far as I remember, he got to know a Dutchman, who recommended him a Javanese narcotic, and presented him with a fairly large bottle … The stuff tasted like rather strong alcohol and had an outlandish smell … The Dutchman impressed us with the fact that only a few drops should be taken at a time in a glass of water. I tried it, and observed a somewhat exhilarating effect. … Later, in the autumn of 1885, he confessed to me that on one occasion he had taken a few drops too much, with the result that he suddenly threw himself to the ground in a fit of convulsive laughter. … During the early days of his insanity he used often to say in confidence to our mother that he “had taken twenty drops” (he did not mention of what), and that his brain had then “gone off the track.” … Perhaps the worst of it all was that he used both chloral and the Javanese drug at the same time.
Элизабет, кстати, скорее всего самый благородный и умный человек в его окружении (еще бы она была не "благородной")
---
Zehn Jahre dahin—,
kein Tropfen erreichte mich,
kein feuchter Wind, kein Thau der Liebe
— ein regenloses Land ...
Nun bitte ich meine Weisheit,
nicht geizig zu werden in dieser Dürre:
ströme selber über, träufle selber Thau
sei selber Regen der vergilbten Wildniss!
Einst hiess ich die Wolken
fortgehn von meinen Bergen,—
einst sprach ich "mehr Licht, ihr Dunklen!"
Heut locke ich sie, dass sie kommen:
macht dunkel um mich mit euren Eutern!
— ich will euch melken,
ihr Kühe der Höhe!
Milchwarme Weisheit, süssen Thau der Liebe
ströme ich über das Land.
Fort, fort, ihr Wahrheiten,
die ihr düster blickt!
Nicht will ich auf meinen Bergen
herbe ungeduldige Wahrheiten sehn.
Vom Lächeln vergüldet
nahe mir heut die Wahrheit,
von der Sonne gesüsst, von der Liebe gebräunt,—
eine reife Wahrheit breche ich allein vom Baum.
Heut strecke ich die Hand aus
nach den Locken des Zufalls,
klug genug, den Zufall
einem Kinde gleich zu führen, zu überlisten.
Heut will ich gastfreundlich sein
gegen Unwillkommnes,
gegen das Schicksal selbst will ich nicht stachlicht sein
— Zarathustra ist kein Igel.
Meine Seele,
unersättlich mit ihrer Zunge,
an alle guten und schlimmen Dinge hat sie schon geleckt,
in jede Tiefe tauchte sie hinab.
Aber immer gleich dem Korke,
immer schwimmt sie wieder obenauf,
sie gaukelt wie öl über braune Meere:
dieser Seele halber heisst man mich den Glücklichen.
Wer sind mir Vater und Mutter?
Ist nicht mir Vater Prinz Überfluss
und Mutter das stille Lachen?
Erzeugte nicht dieser Beiden Ehebund
mich Räthselthier,
mich Lichtunhold,
mich Verschwender aller Weisheit Zarathustra?
Krank heute vor Zärtlichkeit,
ein Thauwind,
sitzt Zarathustra wartend, wartend auf seinen Bergen,—
im eignen Safte
süss geworden und gekocht,
unterhalb seines Gipfels,
unterhalb seines Eises,
müde und selig,
ein Schaffender an seinem siebenten Tag.
— Still!
Eine Wahrheit wandelt über mir
einer Wolke gleich,—
mit unsichtbaren Blitzen trifft sie mich.
Auf breiten langsamen Treppen
steigt ihr Glück zu mir:
komm, komm, geliebte Wahrheit!
— Still!
Meine Wahrheit ists!
Aus zögernden Augen,
aus sammtenen Schaudern
trifft mich ihr Blick,
lieblich, bös, ein Mädchenblick ...
Sie errieth meines Glückes Grund,
sie errieth mich—ha! was sinnt sie aus? —
Purpurn lauert ein Drache
im Abgrunde ihres Mädchenblicks.
— Still! Meine Wahrheit redet! —
Wehe dir, Zarathustra!
Du siehst aus, wie Einer,
der Gold verschluckt hat:
man wird dir noch den Bauch aufschlitzen! ...
Zu reich bist du,
du Verderber Vieler!
Zu Viele machst du neidisch,
zu Viele machst du arm ...
Mir selber wirft dein Licht Schatten—,
es fröstelt mich: geh weg, du Reicher,
geh, Zarathustra, weg aus deiner Sonne! ...
Du möchtest schenken, wegschenken deinen Überfluss,
aber du selber bist der überflüssigste.
Sei klug, du Reicher!
Verschenke dich selber erst, oh Zarathustra!
Zehn Jahre dahin—,
und kein Tropfen erreichte dich?
Kein feuchter Wind? kein Thau der Liebe?
Aber wer sollte dich auch lieben,
du überreicher?
Dein Glück macht rings trocken,
macht arm an Liebe
— ein regenloses Land ...
Niemand dankt dir mehr,
du aber dankst jedem,
der von dir nimmt:
daran erkenne ich dich,
du überreicher,
du Ärmster aller Reichen!
Du opferst dich, dich quält dein Reichthum—,
du giebst dich ab,
du schonst dich nicht, du liebst dich nicht:
die grosse Qual zwingt dich allezeit,
die Qual übervoller Scheuern, übervollen Herzens —
aber Niemand dankt dir mehr ...
Du musst ärmer werden,
weiser Unweiser!
willst du geliebt sein.
Man liebt nur die Leidenden,
man giebt Liebe nur dem Hungernden:
verschenke dich selber erst, oh Zarathustra!
— Ich bin deine Wahrheit ...
Забыл сослаться
>Я даже всерьез задумался, не сошел ли он с ума "специально" в качестве суицида (в эпизоде с Саломе он например напивался опиума; еще в письме к Саломе он рассказывает, как выпил коньяк и размышлял о том, нет ли у него склонности к сумасшествию; и об "опасности сумасшествия" он говорит в другом месте по поводу "травли" из-за "Рождения трагедии").
>diese ad hominem en masse
— Meine geduldigen Freunde, dies Buch wünscht sich nur vollkommene Leser und Philologen: lernt mich gut lesen!
— Meine geduldigen Freunde, dies Buch wünscht sich nur vollkommene Leser und Philologen: lernt mich gut lesen!
The strongest are always the singular ones [for they stand in opposition to the law of the species].
>без Гегеля нет Дарвина
Шопенгауэр, как философ, был первым сознавшимся и непреклонным атеистом, какой только был у нас, немцев: его вражда к Гегелю имела здесь свою скрытую причину. Небожественность бытия считалась им чем-то данным, непосредственным, непререкаемым; он всякий раз терял свою рассудительность философа и впадал в гнев, когда замечал в ком-либо колебания и изворотливость в этом пункте. Здесь лежит вся его правдивость: безусловно честный атеизм оказывается как раз предпосылкой его постановки проблемы, как некая окончательно и тяжко достигнутая победа европейской совести, как чреватый последствиями акт двухтысячелетнего приучения к истине, которая в завершение запрещает себе ложь в вере в Бога… Очевидно, что, собственно, одержало победу над христианским Богом: сама христианская мораль, все с большей строгостью принимаемое понятие правдивости, утонченность исповедников христианской совести, переведенная и сублимированная в научную совесть, в интеллектуальную чистоплотность любой ценой. Рассматривать природу, как если бы она была доказательством Божьего блага и попечения; интерпретировать историю к чести божественного разума, как вечное свидетельство нравственного миропорядка и нравственных конечных целей; толковать собственные переживания, как их достаточно долгое время толковали набожные люди, словно бы всякое стечение обстоятельств, всякий намек, все было измышлено и послано ради спасения души: со всем этим отныне покончено, против этого восстала совесть, это кажется всякой более утонченной совести неприличным, бесчестным, ложью, феминизмом, слабостью, трусостью, - с этой строгостью, и с чем бы еще ни было, мы есмы добрые европейцы и наследники продолжительнейшего и отважнейшего самопреодоления Европы. Отталкивая от себя таким образом христианскую интерпретацию и осуждая ее “смысл”. Как фабрикацию фальшивых монет, мы тотчас же со страшной силой сталкиваемся с шопенгауэровским вопросом: имеет ли существование вообще смысл? – вопрос, который нуждается в двух-трех столетиях, чтобы быть полностью и во всей глубине услышанным. То, что Шопенгауэр ответил на этот вопрос сам, было – мне простят это – чем-то скороспелым, юношеским, неким примирением, остановкой и погрязанием в христианско-аскетических моральных перспективах, которым вместе с верой в Бога была заказана вера вообще… Но он поставил вопрос – как [(имморалист (в т.ч.: "как международный/всемирный мыслитель"))] добрый европеец, повторяю, а не как немец.
>без Гегеля нет Дарвина
Шопенгауэр, как философ, был первым сознавшимся и непреклонным атеистом, какой только был у нас, немцев: его вражда к Гегелю имела здесь свою скрытую причину. Небожественность бытия считалась им чем-то данным, непосредственным, непререкаемым; он всякий раз терял свою рассудительность философа и впадал в гнев, когда замечал в ком-либо колебания и изворотливость в этом пункте. Здесь лежит вся его правдивость: безусловно честный атеизм оказывается как раз предпосылкой его постановки проблемы, как некая окончательно и тяжко достигнутая победа европейской совести, как чреватый последствиями акт двухтысячелетнего приучения к истине, которая в завершение запрещает себе ложь в вере в Бога… Очевидно, что, собственно, одержало победу над христианским Богом: сама христианская мораль, все с большей строгостью принимаемое понятие правдивости, утонченность исповедников христианской совести, переведенная и сублимированная в научную совесть, в интеллектуальную чистоплотность любой ценой. Рассматривать природу, как если бы она была доказательством Божьего блага и попечения; интерпретировать историю к чести божественного разума, как вечное свидетельство нравственного миропорядка и нравственных конечных целей; толковать собственные переживания, как их достаточно долгое время толковали набожные люди, словно бы всякое стечение обстоятельств, всякий намек, все было измышлено и послано ради спасения души: со всем этим отныне покончено, против этого восстала совесть, это кажется всякой более утонченной совести неприличным, бесчестным, ложью, феминизмом, слабостью, трусостью, - с этой строгостью, и с чем бы еще ни было, мы есмы добрые европейцы и наследники продолжительнейшего и отважнейшего самопреодоления Европы. Отталкивая от себя таким образом христианскую интерпретацию и осуждая ее “смысл”. Как фабрикацию фальшивых монет, мы тотчас же со страшной силой сталкиваемся с шопенгауэровским вопросом: имеет ли существование вообще смысл? – вопрос, который нуждается в двух-трех столетиях, чтобы быть полностью и во всей глубине услышанным. То, что Шопенгауэр ответил на этот вопрос сам, было – мне простят это – чем-то скороспелым, юношеским, неким примирением, остановкой и погрязанием в христианско-аскетических моральных перспективах, которым вместе с верой в Бога была заказана вера вообще… Но он поставил вопрос – как [(имморалист (в т.ч.: "как международный/всемирный мыслитель"))] добрый европеец, повторяю, а не как немец.
>в Pm/тетрадях афоризмов из FW Ницше время от времени прямо пишет "Заратустра" внутри афоризмов - что объясняет кто созерцает Заратустру, а кто есть Заратустра (один и тот же афоризм (а не Ницше) и есть сам "Заратустра"; пример: "Генуя")
– нет инстинкта/Trieb/драйва/"процесса"/стремления/органа самосохранения!
– нет инстинкта/Trieb/драйва/"процесса"/стремления/органа познания!
– "самосохранение" есть ламаркизм/дарвинизм - отражение т.н. milieu/environment автора, который ведёт речь о "самосохранении" ["диком психоанализе"]
– есть аффекты (Фукидид (более актуальный перевод см. у Mynott): "Большая часть людей охотнее предоставляет называть себя ловкими злодеями, нежели добродетельными простаками: последнего названия они стыдятся, первым гордятся. Источником всего этого является жажда власти, которой добиваются люди, и корыстолюбия и честолюбия. Отсюда и проистекает та страстность, с какою люди соперничают между собою.")
– есть наслаждение и страдание (указывающие на т.н. "процесс" именуемый "воля к власти")
– нет ничего кроме феноменологически данного ("для нас"; частный случай: эпифеномены).
– нет инстинкта/Trieb/драйва/"процесса"/стремления/органа самосохранения!
– нет инстинкта/Trieb/драйва/"процесса"/стремления/органа познания!
– "самосохранение" есть ламаркизм/дарвинизм - отражение т.н. milieu/environment автора, который ведёт речь о "самосохранении" ["диком психоанализе"]
– есть аффекты (Фукидид (более актуальный перевод см. у Mynott): "Большая часть людей охотнее предоставляет называть себя ловкими злодеями, нежели добродетельными простаками: последнего названия они стыдятся, первым гордятся. Источником всего этого является жажда власти, которой добиваются люди, и корыстолюбия и честолюбия. Отсюда и проистекает та страстность, с какою люди соперничают между собою.")
– есть наслаждение и страдание (указывающие на т.н. "процесс" именуемый "воля к власти")
– нет ничего кроме феноменологически данного ("для нас"; частный случай: эпифеномены).
So now we must either find something even more frightening than death or at least accept that death is no deterrent. The things that drive men on to take risks are: poverty, which makes them bold from necessity; affluence, which fuels their greed with arrogance and pride; and those other conditions of high emotion when we are overcome by irresistible impulses. In every case it is desire and hope that do the greatest damage: desire leading and hope following; the one conceiving the project, the other suggesting that good fortune will smooth the way; and so these invisible forces count for more than the threats we can actually see. Fortune too plays an equal part in the motivation. She can present herself unexpectedly and so tempt individuals (and cities too) to take risks even beyond their means when the stakes are highest – freedom versus the rule of others – and when the individual as one of a crowd is deceived into overestimating his own powers. In a word, it is a fact of human nature – and it is very na¨ıve of anyone to believe otherwise – that when people are really committed in their hearts to doing something they cannot be deterred by force of law or by any other threat.
Hornblower и др. – для комментариев.
Neue Kämpfe. — Nachdem Buddha todt war, zeigte man noch Jahrhunderte lang seinen Schatten in einer Höhle, — einen ungeheuren schauerlichen Schatten. Gott ist todt: aber so wie die Art der Menschen ist, wird es vielleicht noch Jahrtausende lang Höhlen geben, in denen man seinen Schatten zeigt. — Und wir — wir müssen auch noch seinen Schatten besiegen!
[Heidegger: Being is not an entity. ["Бытие [Seiende] не есть сущее [Sein]." [Но: именно эта "isness" есть остаток веры в "комок"/"Я" (TI, "Reason" in philosophy).]]]
Die Unwahrheit muß aus dem „eigenen wahren Wesen“ der Dinge ableitbar sein: das Zerfallen in Subjekt und Objekt muß dem wirklichen Sachverhalt entsprechen. Nicht die Erkenntniß gehört zum Wesen der Dinge, sondern der Irrthum. Der Glaube an das Unbedingte muß ableitbar aus dem Wesen des esse, aus dem allgemeinen Bedingtsein sein! Das Übel und der Schmerz gehören zu dem, was wirklich ist: aber nicht als dauernde Eigenschaften des esse. Denn Übel und Schmerz sind nur Folgen des Vorstellens, und daß das Vorstellen eine ewige und allgemeine Eigenschaft alles Seins ist, ob es überhaupt dauernde Eigenschaften geben kann, ob nicht das Werden alles Gleiche und Bleibende ausschließt, außer in der Form des Irrthums und Scheins, während das Vorstellen selber ein Vorgang ohne Gleiches und Dauerndes ist? — Ist der Irrthum entstanden als Eigenschaft des Seins? Irren ist dann ein fortwährendes Werden und Wechseln?..
[предисловие к FW в Pm: "свободные духи" не верят более в "бытие", - и "метафизика", и метод Делёза, и метод Хайдеггера, есть т.н. Spirit of Gravity (который "тянет вниз" этих "свободных духов", отчего они нуждаются в "танце")]
>в "танце"
„Lust — tiefer noch als Herzeleid:
Neun!
„Weh spricht: Vergeh!
Zehn!
„Doch alle Lust will Ewigkeit —,
Elf!
„— will tiefe, tiefe Ewigkeit!
Zwölf!
... Oh wie sollte ich nicht nach der Ewigkeit brünstig sein und nach dem hochzeitlichen Ring der Ringe, — dem Ring der Wiederkunft?
Nie noch fand ich das Weib, von dem ich Kinder mochte, es sei denn dieses Weib, das ich liebe: denn ich liebe dich, oh Ewigkeit!
Denn ich liebe dich, oh Ewigkeit!
В пользу критики. — Теперь что-то представляется вам ошибкой, которую вы прежде считали истиной или вероятностью: вы отвергаете её и воображаете, что ваш разум одержал над ней победу. Но, возможно, эта ошибка, когда вы ещё были кем-то другим — вы всегда кто-то другой — была для вас так же необходима, как и все ваши нынешние «истины», подобно оболочке, скрывавшей и завуалировавшей многое, что вам ещё не было позволено увидеть. Ваша новая жизнь убила для вас это мнение, а не ваш разум: оно вам больше не нужно, и теперь оно сжимается само в себя, и из него, как червь, выползает на свет. Когда мы практикуем критику, это не что-то произвольное и безличное — это, по крайней мере очень часто, доказательство того, что внутри нас есть живые, движущие силы, которые сбрасывают свою оболочку. Мы отрицаем и должны отрицать, потому что что-то внутри нас хочет жить и утверждать себя, что-то, чего мы, возможно, ещё не знаем, ещё не видим! — Это в пользу критики.
„Lust — tiefer noch als Herzeleid:
Neun!
„Weh spricht: Vergeh!
Zehn!
„Doch alle Lust will Ewigkeit —,
Elf!
„— will tiefe, tiefe Ewigkeit!
Zwölf!
... Oh wie sollte ich nicht nach der Ewigkeit brünstig sein und nach dem hochzeitlichen Ring der Ringe, — dem Ring der Wiederkunft?
Nie noch fand ich das Weib, von dem ich Kinder mochte, es sei denn dieses Weib, das ich liebe: denn ich liebe dich, oh Ewigkeit!
Denn ich liebe dich, oh Ewigkeit!
В пользу критики. — Теперь что-то представляется вам ошибкой, которую вы прежде считали истиной или вероятностью: вы отвергаете её и воображаете, что ваш разум одержал над ней победу. Но, возможно, эта ошибка, когда вы ещё были кем-то другим — вы всегда кто-то другой — была для вас так же необходима, как и все ваши нынешние «истины», подобно оболочке, скрывавшей и завуалировавшей многое, что вам ещё не было позволено увидеть. Ваша новая жизнь убила для вас это мнение, а не ваш разум: оно вам больше не нужно, и теперь оно сжимается само в себя, и из него, как червь, выползает на свет. Когда мы практикуем критику, это не что-то произвольное и безличное — это, по крайней мере очень часто, доказательство того, что внутри нас есть живые, движущие силы, которые сбрасывают свою оболочку. Мы отрицаем и должны отрицать, потому что что-то внутри нас хочет жить и утверждать себя, что-то, чего мы, возможно, ещё не знаем, ещё не видим! — Это в пользу критики.
Поздравьте нас с Новым годом от лица Ницше пожалуйста
1876 покинули друзья, "давление общества" -> свободный дух
«Мой новый способ мыслить и чувствовать, который я на протяжении шести лет выражал в том числе в сочинениях, спас мне жизнь и сделал меня почти здоровым»
«Какое мне дело до того, что мои друзья утверждают, будто эта моё нынешнее "вольнодумство" — эксцентричное, зубами удерживаемое решение, вырванное у моей собственной склонности или навязанное ей?»
«Пусть это вторая природа, но я хочу доказать, что с этой второй природой я только вступил в подлинное обладание своей первой природой»
(Письмо 1882 344)
1882-87 отказ от свободного духа
«Позднее в предисловиях к Человеческому, слишком человеческому и Смешанным мнениям и изречениям 1886 г. Ницше в подробностях рассказывал о своём периоде свободного духа как о болезни, о том, что он был «не у себя», и о своём возвращении к здоровью в 1882–1883 годах. К моменту публикации Весёлой науки летом 1882 г. Ницше вступил в новую фазу, и был настолько в этом уверен, чтобы написать на обороте книги: «Эта книга знаменует завершение серии сочинений ФРИДРИХА НИЦШЕ, общая цель которых — возведение нового образа и идеала свободного духа. К этой серии принадлежат [Человеческое, слишком человеческое; Утренняя заря; Весёлая наука]»
1888 новое давление общества, новое одиночество пуще прежнего -> новый свободный дух? как бы он не назывался (отношение к науке и истине в Антихристе , в Ecce Homo тоже скорее свободнодушно чем видимостелюбно
>сколько силы имеет человек, настолько он может осмелиться в продвижении к истине
>До этого не знали, что такое высота, что такое глубина, ещё меньше знали, что такое истина
>моими устами глаголет истина. — Но моя истина страшна: потому что до сих пор истиной называлась ложь
>прежде всего он воспринимает их как самую вредоносную разновидность людей, ибо они отстаивают своё существование за счёт истины, равно как и за счёт будущего
и в черновиках; по Brobjer следующая книга Freigeist)
«Мой новый способ мыслить и чувствовать, который я на протяжении шести лет выражал в том числе в сочинениях, спас мне жизнь и сделал меня почти здоровым»
«Какое мне дело до того, что мои друзья утверждают, будто эта моё нынешнее "вольнодумство" — эксцентричное, зубами удерживаемое решение, вырванное у моей собственной склонности или навязанное ей?»
«Пусть это вторая природа, но я хочу доказать, что с этой второй природой я только вступил в подлинное обладание своей первой природой»
(Письмо 1882 344)
1882-87 отказ от свободного духа
«Позднее в предисловиях к Человеческому, слишком человеческому и Смешанным мнениям и изречениям 1886 г. Ницше в подробностях рассказывал о своём периоде свободного духа как о болезни, о том, что он был «не у себя», и о своём возвращении к здоровью в 1882–1883 годах. К моменту публикации Весёлой науки летом 1882 г. Ницше вступил в новую фазу, и был настолько в этом уверен, чтобы написать на обороте книги: «Эта книга знаменует завершение серии сочинений ФРИДРИХА НИЦШЕ, общая цель которых — возведение нового образа и идеала свободного духа. К этой серии принадлежат [Человеческое, слишком человеческое; Утренняя заря; Весёлая наука]»
1888 новое давление общества, новое одиночество пуще прежнего -> новый свободный дух? как бы он не назывался (отношение к науке и истине в Антихристе , в Ecce Homo тоже скорее свободнодушно чем видимостелюбно
>сколько силы имеет человек, настолько он может осмелиться в продвижении к истине
>До этого не знали, что такое высота, что такое глубина, ещё меньше знали, что такое истина
>моими устами глаголет истина. — Но моя истина страшна: потому что до сих пор истиной называлась ложь
>прежде всего он воспринимает их как самую вредоносную разновидность людей, ибо они отстаивают своё существование за счёт истины, равно как и за счёт будущего
и в черновиках; по Brobjer следующая книга Freigeist)
С днем рожденья Митры
Мы до тех пор не узнаем греков, пока будет засыпан тайный подземный ход, ведущий к ним. Назойливые глаза ученых никогда и ничего не увидят в этих вещах, сколько бы учености они ни использовали на службе своих раскопок... Ждать и готовиться; дождаться, когда забьют новые ключи; в одиночестве готовиться к чужим лицам и чужим голосам; все сильнее очищать душу от ярмарочной пыли и шума этого столетия; преодолевать все христианское с помощью сверххристианского, а не просто отмахиваться от него, ибо христианское учение было направлено против учения дионисийского; заново открывать в себе Юг и простирать над собой светлое, блестящее, таинственное южное небо; заново обретать южное здоровье и скрытую мощь души; шаг за шагом становиться всеохватнее, наднациональнее, все более европейцами, сверхевропейцами и людьми Востока и, наконец, все более становиться греками, ибо греческое начало было первой великой связью и синтезом всего восточного и тем самым началом европейской души, открытием нашего «нового мира». Кто живет, руководствуясь этими императивами, — кто знает, что встретится ему однажды? Быть может, именно — новый день!
посвещается ИТТ шизойдам. für Alle und Keinen. [mailto:sage] Аноним 30/12/25 Втр 09:52:00 #199 №181306
Ницше заблуждался (пусть по неведению), называя себя - в цитированном письме к Овербеку от 30 апреля 1884 года - самым независимым человеком в Европе. Ибо уже тогда он лишь вкушал плоды этой на скорую руку приписанной себе независимости, не подозревая даже, что, во-первых, рождение ее датируется 1845 годом и что, во-вторых, она лишь с начала восьмидесятых годов - стало быть одновременно с возникновением "Веселой науки" и 'Так говорил Заратустра" - вступила в пору совершеннолетия. Два имени должны быть названы здесь: Макс Штирнер и Рудольф Штейнер. На фоне этих имен независимость Ницше со всем ее пафосом и внушительностью оказывается, строго говоря, независимостью некоего действующего лица, вообразившего себя в самом разгаре драмы ее автором и постановщиком. Не подлежит сомнению, что ранние труды Штейнера (введения и примечания к естественнонаучным трудам Гете, выходящим в Кюршнеровском издании с 1882 года, и датированный 1886 годом "Очерк теории познания гётевского мировоззрения") остались ему неизвестными, чего, впрочем, нельзя столь же уверенно сказать и об одиозном авторе "Единственного и его достояния". В штейнеровской книге о Ницше (1895) параллель эта впервые подчеркивается со всей силой: "Нельзя говорить о развитии Ницше, - формулирует Штейнер, - не упомянув самого свободного мыслителя, которого породило современное человечество, Макса Штирнера. Печально сознавать, что этот мыслитель, который в полном смысле соответствует тому, что Ницше требует от сверхчеловека, лишь немногими был узнан и оценен по достоинству. Уже в сороковых годах этого столетия он высказал мировоззрение Ницше, пусть не в столь насыщенных сердечных тонах, как Ницше, зато в кристально ясных мыслях, рядом с которыми ницшевские афоризмы часто производят впечатление какого-то лепета" (R. Steiner, Friedrich Nietzsche. Ein Kampfergegen seine Zeit, op. cit, S. 122). Отсюда вытекает поистине судьбоносный вопрос, можно было бы сказать - решающий для всей судьбы Ницше конъюнктив: "Как сложились бы пути Ницше, если бы его воспитателем стал не Шопенгауэр, а Макс Штирнер!" (Ibid). Если бы мы таким образом вместо третьего "Несвоевременного размышления", "Шопенгауэр как воспитатель", имели некое на сей раз вполне своевременное размышление, "Штирнер как воспитатель"?....
Когда мы говорим о человечестве, мы исходим из представления о том, что именно оно отделяет и отличает человечество от природы. Но такого разделения на самом деле не существует: «естественные» качества и те, которые действительно называются «человеческими», неразрывно связаны. Люди в своих высших и благороднейших качествах — это целиком и полностью природа, несущая в себе её поразительную двойственность. Их ужасающие и, казалось бы, нечеловеческие способности, возможно, являются даже той плодородной почвой, из которой единственно может возникнуть всё человечество в своих импульсах, поступках и делах.
Это стремление к метафоре, это фундаментальное человеческое стремление, которое нельзя игнорировать ни на мгновение, потому что это означало бы игнорирование самого человечества, на самом деле не побеждено и едва ли укрощено построением правильного и жёсткого нового мира — крепости — из его мимолетных продуктов, понятий. Люди ищут новую сферу деятельности и другое русло, находя его в мифе и, действительно, в искусстве. Они постоянно разрушают категории и ячейки понятий, вводя новые переносы, метафоры и метонимии; Он постоянно демонстрирует стремление преобразовать существующий мир бодрствующего человека в красочно нерегулярный, бессмысленно бессвязный, захватывающий и вечно новый, подобно миру снов. Действительно, бодрствующий человек осознает свое бодрствование только через жесткую и упорядоченную сеть понятий, и именно по этой причине иногда начинает верить, что он видит сон, когда эта сеть понятий разрушается искусством. Паскаль прав, утверждая, что если бы нам каждую ночь снился один и тот же сон, мы были бы так же озабочены им, как и тем, что видим каждый день: «Если бы ремесленник был уверен, что каждую ночь в течение двенадцати часов ему снится, что он король, я думаю, — говорит Паскаль, — что он был бы так же счастлив, как король, которому каждую ночь в течение двенадцати часов снится, что он ремесленник». День бодрствования мифически возбужденного народа, такого как древние греки, действительно больше похож на сон, чем день научно разочарованного мыслителя, из-за постоянно активного чувства удивления, как это подразумевает миф. Если каждое дерево может говорить, как нимфа, или если бог может похищать дев под плащом быка, если сама богиня Афина внезапно предстает перед нами, проезжающей по рынкам Афин в прекрасной колеснице в сопровождении Писистрата — и честные афиняне верили в это, — тогда в каждый момент, как во сне, возможно всё, и вся природа окружает человечество, словно это всего лишь маскарад богов, которые просто играют в игру, обманывая человечество во всех его проявлениях...
Hört mich! [du, шизойды!] denn ich bin der und der. Verwechselt mich vor Allem nicht!.....
EH: Fluch auf das Christenthum. Dionysos [βῐ́ος und Ζωή] gegen den [Θάνατος-]Gekreuzigten... Der Rest folgt daraus.
Когда мы говорим о человечестве, мы исходим из представления о том, что именно оно отделяет и отличает человечество от природы. Но такого разделения на самом деле не существует: «естественные» качества и те, которые действительно называются «человеческими», неразрывно связаны. Люди в своих высших и благороднейших качествах — это целиком и полностью природа, несущая в себе её поразительную двойственность. Их ужасающие и, казалось бы, нечеловеческие способности, возможно, являются даже той плодородной почвой, из которой единственно может возникнуть всё человечество в своих импульсах, поступках и делах.
Это стремление к метафоре, это фундаментальное человеческое стремление, которое нельзя игнорировать ни на мгновение, потому что это означало бы игнорирование самого человечества, на самом деле не побеждено и едва ли укрощено построением правильного и жёсткого нового мира — крепости — из его мимолетных продуктов, понятий. Люди ищут новую сферу деятельности и другое русло, находя его в мифе и, действительно, в искусстве. Они постоянно разрушают категории и ячейки понятий, вводя новые переносы, метафоры и метонимии; Он постоянно демонстрирует стремление преобразовать существующий мир бодрствующего человека в красочно нерегулярный, бессмысленно бессвязный, захватывающий и вечно новый, подобно миру снов. Действительно, бодрствующий человек осознает свое бодрствование только через жесткую и упорядоченную сеть понятий, и именно по этой причине иногда начинает верить, что он видит сон, когда эта сеть понятий разрушается искусством. Паскаль прав, утверждая, что если бы нам каждую ночь снился один и тот же сон, мы были бы так же озабочены им, как и тем, что видим каждый день: «Если бы ремесленник был уверен, что каждую ночь в течение двенадцати часов ему снится, что он король, я думаю, — говорит Паскаль, — что он был бы так же счастлив, как король, которому каждую ночь в течение двенадцати часов снится, что он ремесленник». День бодрствования мифически возбужденного народа, такого как древние греки, действительно больше похож на сон, чем день научно разочарованного мыслителя, из-за постоянно активного чувства удивления, как это подразумевает миф. Если каждое дерево может говорить, как нимфа, или если бог может похищать дев под плащом быка, если сама богиня Афина внезапно предстает перед нами, проезжающей по рынкам Афин в прекрасной колеснице в сопровождении Писистрата — и честные афиняне верили в это, — тогда в каждый момент, как во сне, возможно всё, и вся природа окружает человечество, словно это всего лишь маскарад богов, которые просто играют в игру, обманывая человечество во всех его проявлениях...
Hört mich! [du, шизойды!] denn ich bin der und der. Verwechselt mich vor Allem nicht!.....
EH: Fluch auf das Christenthum. Dionysos [βῐ́ος und Ζωή] gegen den [Θάνατος-]Gekreuzigten... Der Rest folgt daraus.
Здешний шизойдный типограф тоже принимает по 20 капель?..
Niemeyer, Nietzsche New School (2023) — Забавная книга, в которой автор постулирует некую "Новую школу", "свободную от комплекса Гитлер/Ницше". Ее самый скандальный для сего дня постулат — что Ницше был болен сифилисом и знал это (хотя еще во времена Янца, в книге Янца сифилис основная гипотеза). Исходя из этого "знания" они (иногда очень придурочно) интерпретируют некоторые моменты в книгах, в т.ч. Заратустре. Также они обесценивают все раннее творчество, т.е. и Рождение трагедии, как несобственное, клевретское вагнеровское. Утверждают, что нужно больше внимания уделять Nachlass и особенно письмам. Делают упор на добрых европейцев. Не любят сестру, конечно.
Несмотря на левачество и неправильность почти всего, что они утверждают, нетрудно заметить сходство их и методологии нашего треда (весёлое ницшеведение).
Моя новая школа сегодня строится на таких постулатах (завтра что-нибудь изменю):
- Ницше следует рассматривать или как Freigeist, или как колебателя Freigeist/Konterfreigeist. Но Freigeist здесь основной момент ("любовь к видимости" вторична; это может быть обосновано и из раннего творчества: "О пафосе истины" — это спор с философом-радикалом, опять философ-радикал первичен, с ним спорят, его пытаются побороть [и так за 20 лет и не побарывают]); Ницше хотел изучать органическую химию и "посылал филологию" в 1969 г. Нефрайгайстерство вообще является неотъемлемой чертвой фрайгайстерства. Современный приблизительный (эпатажный) синоним Freigeist — квир. Также Freigeist следует понимать крепко связанным с одиночеством (седьмым и обязательно восьмым).
- Смысл вечного возвращения прежде всего негативный — оно отклоняет все мировоззрения, которые постулируют 1) другой мир 2) возможность ускользнуть из единственного мира (пикр). То есть:
--- Христианство (другой мир)
--- Буддизм (ниббана, угасание пламени)
--- МЕХАНИЦИЗМ (чтобы достичь ниббаны, достаточно умереть). Отклонить это — важно для Ницше, потому что это (вообще механицизм) позволяет очень легко обесценить жизнь, относиться к ней несерьезно (мб даже невозможно относиться серьезно)
- Евгеника — одна из центральных концепций Ницше как раннего (от Шопенгауэра), так и естественно позднего. Ницше был скорее антисемит, чем семитофил (он не любил семитизм, "семитский дух" и не любил гопников-антисемитов). Сестра Ницше — хороший человек, красивая женщина, похожая на брата шизоидным взглядом, и права почти во всём. Резкая нелюбовь к ней — признак духовного семита или декадента (=антиевгениста). Сегодня нужно говорить не о комплексе Гитлер/Ницше, а просто "комплексе Гитлер". Гитлер не был каким-то чудовищем, просто был гопником-антисемитом. Ницше бы всё сделал лучше (будучи тем более поляком)
- Воля к власти — достойная концепция, поддерживающая евгенику
- Freigeist, Vogelfrei, Ritter der Erkenntnis, Mann des Jenseits способен выходить (по-настоящему) "по ту сторону" воли к власти. Евгеника нужна ему для общечеловеческого проекта познания фундаментальных основ мира (которые в данный момент неизвестны, о которых всю историю только религиозно бредят).
- "Добрые европейцы" — продолжатели раннего додемократического Нового времени (Декарт, Бэкон и учёные, Ньютон и т.п.). Возможно, также Гёте относится к таким продолжателям. Предтеча именно этого — чудо мира Фридрих II Гогенштауфен. Наполеон ценен если только как попытка уклонить просвещение в правильное недемократическое русло. Сократ/Платон — греческий модерн, Упанишады и шраманы — индийский модерн
- Исключительно для местных экзальтированных шизиков: Преуменьшение философской важности концепций Amor fati (это просто стоицизм) и "дионисийского мировоззрения" в целом (в знач. степени это влияние Вагнера, любовь к поверхности, к иллюзии = романтизм который в конечном итоге возможно сводится к мечтам о рае; вообще идея "всё — хорошо" неестественная, неницшеанская (оптимистичная), слабо-вольная и дисгеническая). Они могут быть любимы Ницше, но не являются центральными философскими концепциями, возможно они даже никакими нитками не связаны с центральными. Еще все что связано с Эмпедоклом это по-моему долбоебизм
- Гипотеза, интересующая меня в данный момент — что Ницше сошел с ума, зохавав каких-то веществ (он много что хавал — снотворные, "яванское успокоительное", опиум, и еще мог неизвестно что), специально или неспециально. Этому предшествовало крайнее нервное истощение 1888 года, и то что он был не нейротипик. Симптомы Ницше действительно напоминают нейросифилис (в т.ч. то что связано со зрачками), но нет свидетельств, когда и где он мог заразиться; этому противоречит то, что он постоянно делал всем предложения; если он заразился рано, то коллапсировал слишком поздно (и где другие симптомы). Если он мог заразиться, то где-то после 1884 г., но как раз об этом 0 сведений а значит голословно. Трудно отделаться от ощущения, что у Ницше в 1888 было (хотя бы) предчувствие краха
Несмотря на левачество и неправильность почти всего, что они утверждают, нетрудно заметить сходство их и методологии нашего треда (весёлое ницшеведение).
Моя новая школа сегодня строится на таких постулатах (завтра что-нибудь изменю):
- Ницше следует рассматривать или как Freigeist, или как колебателя Freigeist/Konterfreigeist. Но Freigeist здесь основной момент ("любовь к видимости" вторична; это может быть обосновано и из раннего творчества: "О пафосе истины" — это спор с философом-радикалом, опять философ-радикал первичен, с ним спорят, его пытаются побороть [и так за 20 лет и не побарывают]); Ницше хотел изучать органическую химию и "посылал филологию" в 1969 г. Нефрайгайстерство вообще является неотъемлемой чертвой фрайгайстерства. Современный приблизительный (эпатажный) синоним Freigeist — квир. Также Freigeist следует понимать крепко связанным с одиночеством (седьмым и обязательно восьмым).
- Смысл вечного возвращения прежде всего негативный — оно отклоняет все мировоззрения, которые постулируют 1) другой мир 2) возможность ускользнуть из единственного мира (пикр). То есть:
--- Христианство (другой мир)
--- Буддизм (ниббана, угасание пламени)
--- МЕХАНИЦИЗМ (чтобы достичь ниббаны, достаточно умереть). Отклонить это — важно для Ницше, потому что это (вообще механицизм) позволяет очень легко обесценить жизнь, относиться к ней несерьезно (мб даже невозможно относиться серьезно)
- Евгеника — одна из центральных концепций Ницше как раннего (от Шопенгауэра), так и естественно позднего. Ницше был скорее антисемит, чем семитофил (он не любил семитизм, "семитский дух" и не любил гопников-антисемитов). Сестра Ницше — хороший человек, красивая женщина, похожая на брата шизоидным взглядом, и права почти во всём. Резкая нелюбовь к ней — признак духовного семита или декадента (=антиевгениста). Сегодня нужно говорить не о комплексе Гитлер/Ницше, а просто "комплексе Гитлер". Гитлер не был каким-то чудовищем, просто был гопником-антисемитом. Ницше бы всё сделал лучше (будучи тем более поляком)
- Воля к власти — достойная концепция, поддерживающая евгенику
- Freigeist, Vogelfrei, Ritter der Erkenntnis, Mann des Jenseits способен выходить (по-настоящему) "по ту сторону" воли к власти. Евгеника нужна ему для общечеловеческого проекта познания фундаментальных основ мира (которые в данный момент неизвестны, о которых всю историю только религиозно бредят).
- "Добрые европейцы" — продолжатели раннего додемократического Нового времени (Декарт, Бэкон и учёные, Ньютон и т.п.). Возможно, также Гёте относится к таким продолжателям. Предтеча именно этого — чудо мира Фридрих II Гогенштауфен. Наполеон ценен если только как попытка уклонить просвещение в правильное недемократическое русло. Сократ/Платон — греческий модерн, Упанишады и шраманы — индийский модерн
- Исключительно для местных экзальтированных шизиков: Преуменьшение философской важности концепций Amor fati (это просто стоицизм) и "дионисийского мировоззрения" в целом (в знач. степени это влияние Вагнера, любовь к поверхности, к иллюзии = романтизм который в конечном итоге возможно сводится к мечтам о рае; вообще идея "всё — хорошо" неестественная, неницшеанская (оптимистичная), слабо-вольная и дисгеническая). Они могут быть любимы Ницше, но не являются центральными философскими концепциями, возможно они даже никакими нитками не связаны с центральными. Еще все что связано с Эмпедоклом это по-моему долбоебизм
- Гипотеза, интересующая меня в данный момент — что Ницше сошел с ума, зохавав каких-то веществ (он много что хавал — снотворные, "яванское успокоительное", опиум, и еще мог неизвестно что), специально или неспециально. Этому предшествовало крайнее нервное истощение 1888 года, и то что он был не нейротипик. Симптомы Ницше действительно напоминают нейросифилис (в т.ч. то что связано со зрачками), но нет свидетельств, когда и где он мог заразиться; этому противоречит то, что он постоянно делал всем предложения; если он заразился рано, то коллапсировал слишком поздно (и где другие симптомы). Если он мог заразиться, то где-то после 1884 г., но как раз об этом 0 сведений а значит голословно. Трудно отделаться от ощущения, что у Ницше в 1888 было (хотя бы) предчувствие краха
О восьмом, "обсидиановом" (как бы очень твердом) одиночестве:
«Моя старая Зильс-Мария, как я с неохотой признаюсь себе, должна быть отложена, как и Ницца: теперь мне не хватает в обоих местах того первого и самого существенного условия — одиночества, глубокой отчуждённости, отстранения и бестревожности, без которых я не могу спуститься к своим проблемам (ибо, между нами говоря, я прямо-таки в ужасающем смысле человек глубины; и без этой подземной работы (unterirdische Arbeit) я больше не выношу жизни)».
«Моя старая Зильс-Мария, как я с неохотой признаюсь себе, должна быть отложена, как и Ницца: теперь мне не хватает в обоих местах того первого и самого существенного условия — одиночества, глубокой отчуждённости, отстранения и бестревожности, без которых я не могу спуститься к своим проблемам (ибо, между нами говоря, я прямо-таки в ужасающем смысле человек глубины; и без этой подземной работы (unterirdische Arbeit) я больше не выношу жизни)».
Лично я рекомендую всем яванский чифирь
Светлейшим полякам
Я принадлежу к вашему числу, я ещё больше поляк, чем Бог, я хочу воздать вам честь, как только могу её воздать... Я живу среди вас как Матейко...
Распятый
(Послание из Базеля узникам концлагеря Треблинка, 1944)
Я принадлежу к вашему числу, я ещё больше поляк, чем Бог, я хочу воздать вам честь, как только могу её воздать... Я живу среди вас как Матейко...
Распятый
(Послание из Базеля узникам концлагеря Треблинка, 1944)
12, 2[13] (1885-86)
Благодаря оттеснению иных и противоположных, дающих начало новому, высшему и более сильному, господскому виду, развивают в человеке именно только стадное животное, а может быть, тем самым и окончательно определяют человека как животное, — ибо до сей поры человек был «животным, не определенным окончательно»…
Я думаю, великое и неудержимо несущееся вперед демократическое движение Европы — то, что называет себя «прогрессом», — а равным образом и его подготовление и моральное предзнаменование, христианство, — означает, в сущности, лишь чудовищный инстинктивный всеобщий заговор стада против всех пастырей, хищников, отшельников и цезарей и в пользу сохранения и продвижения всего немощного, угнетенного, обойденного жизнью, посредственного, наполовину неудавшегося; это затянувшееся, сперва инстинктивное, а после все более сознательное восстание рабов против любого рода господ, а в конце концов даже против самого понятия «господин», это война не на жизнь, а на смерть против всякой морали, порождаемой душевными глубинами и сознанием высшей, более сильной и, как сказано, господской породы людей — такой, которая нуждается в рабстве, в какой бы форме и под каким бы именем оно ни выступало, как в своей почве и условии своего существования…
Я думаю, наконец, что прежде всякое возвышение человеческого типа было делом аристократического общества, полагавшего свой идеал в длинной иерархической лестнице и в неравной ценности людей и нуждавшегося в рабстве: я думаю даже, что без пафоса дистанции, складывающегося из вошедших в плоть и кровь сословных различий, из постоянной оглядки господствующих каст на подчиненных и на имеющиеся в распоряжении средства, а также из их столь же постоянных упражнений в командовании, подавлении и оттеснении вообще не может возникнуть тот другой, более сокровенный пафос, то стремление ко все новому увеличению дистанций в самой душе, выработка все более высоких, необычных, отстраненных, шире простирающихся, емких состояний, короче говоря, «преодоление человеком самого себя», если дозволено будет воспользоваться моральною формулой в смысле надморальном.
На ум мне все вновь приходит один вопрос, вопрос, быть может, искусительный и скверный — да услышат его те, кто имеет право на подобные сомнительные вопросы, люди наиболее сильные душою из нынешних, наилучшим образом властвующие и над собою: не пришла ли пора — теперь, по мере все большего развития в Европе типа стадного животного, — попытать удачи в принципиальном, намеренном и сознательном выведении противоположного типа и его добродетелей? И разве не было ли бы это даже своего рода целью, спасением и оправданием демократического движения, если появится кто-то, кто им воспользуется, — дополнив, наконец, его новое и утонченное оформление в качестве рабства — а таковым некогда и предстанет венец европейской демократии, — тем высшим типом людей-господ, людей-цезарей, которые ведь тоже нуждаются в этом новом рабстве? Для новых, доселе несбыточных, для своих дальних замыслов? Для своих задач?
https://apoliteia.ru/fragments/nietzsche-die-herren-der-erde
Благодаря оттеснению иных и противоположных, дающих начало новому, высшему и более сильному, господскому виду, развивают в человеке именно только стадное животное, а может быть, тем самым и окончательно определяют человека как животное, — ибо до сей поры человек был «животным, не определенным окончательно»…
Я думаю, великое и неудержимо несущееся вперед демократическое движение Европы — то, что называет себя «прогрессом», — а равным образом и его подготовление и моральное предзнаменование, христианство, — означает, в сущности, лишь чудовищный инстинктивный всеобщий заговор стада против всех пастырей, хищников, отшельников и цезарей и в пользу сохранения и продвижения всего немощного, угнетенного, обойденного жизнью, посредственного, наполовину неудавшегося; это затянувшееся, сперва инстинктивное, а после все более сознательное восстание рабов против любого рода господ, а в конце концов даже против самого понятия «господин», это война не на жизнь, а на смерть против всякой морали, порождаемой душевными глубинами и сознанием высшей, более сильной и, как сказано, господской породы людей — такой, которая нуждается в рабстве, в какой бы форме и под каким бы именем оно ни выступало, как в своей почве и условии своего существования…
Я думаю, наконец, что прежде всякое возвышение человеческого типа было делом аристократического общества, полагавшего свой идеал в длинной иерархической лестнице и в неравной ценности людей и нуждавшегося в рабстве: я думаю даже, что без пафоса дистанции, складывающегося из вошедших в плоть и кровь сословных различий, из постоянной оглядки господствующих каст на подчиненных и на имеющиеся в распоряжении средства, а также из их столь же постоянных упражнений в командовании, подавлении и оттеснении вообще не может возникнуть тот другой, более сокровенный пафос, то стремление ко все новому увеличению дистанций в самой душе, выработка все более высоких, необычных, отстраненных, шире простирающихся, емких состояний, короче говоря, «преодоление человеком самого себя», если дозволено будет воспользоваться моральною формулой в смысле надморальном.
На ум мне все вновь приходит один вопрос, вопрос, быть может, искусительный и скверный — да услышат его те, кто имеет право на подобные сомнительные вопросы, люди наиболее сильные душою из нынешних, наилучшим образом властвующие и над собою: не пришла ли пора — теперь, по мере все большего развития в Европе типа стадного животного, — попытать удачи в принципиальном, намеренном и сознательном выведении противоположного типа и его добродетелей? И разве не было ли бы это даже своего рода целью, спасением и оправданием демократического движения, если появится кто-то, кто им воспользуется, — дополнив, наконец, его новое и утонченное оформление в качестве рабства — а таковым некогда и предстанет венец европейской демократии, — тем высшим типом людей-господ, людей-цезарей, которые ведь тоже нуждаются в этом новом рабстве? Для новых, доселе несбыточных, для своих дальних замыслов? Для своих задач?
https://apoliteia.ru/fragments/nietzsche-die-herren-der-erde
Эра анархии.
1) Знание устраняет веру в абсолют (абсолютная власть (как инстанция, институт, диспозиция и т.д.), "Geist" Гегеля, "воля" Шопенгауэра, "Стоя", и т.п.)
2) Знание позволяет сделать вывод объективизируемого die Welt / die Ur-Umwelt (частный случай Ur-Welt в конкретное время) как необходимое (по)следствие (1)
3) "Следствие" как consequence есть (необходимо) видимость "discharge"/"высвобождение силы" (BGE-13)
4) Cause и effect как связь предшествуют (3)
5) (4) прозрачным образом проводит связь между MA -> M (исследование причины-следствия в морали) -> GS (теоретизация вечного возвращения, новый взгляд на мир) -> TSZ (философия вечного возвращения) -> BGE (философия воли к власти) -> ZGM (новая наука: генеалогия (а не "объективность") как метод (взят на вооружение Фуко и пр.)) -> поздний период (CW/TI -> EH/DD -> A)
6) Unfashionables и предшествующее строит основные теоретические модели будущей философии Ницше
7) Всё остальное следует из вышесказанного (логическая связь между трудами восстановлена вплоть до "Как «истинный мир» наконец стал басней" (СИ) и устранения логического противоречия между JGB-13/"волей к власти", критикой cause и effect и понятием связи между cause и effect (которое поощряется в M; мы видим/наблюдаем (Beobachtung (Luhmann)) только следствия/consequences, которые есть "discharge" ("force"), и никогда - оригиналы)).
I wouldn't miss me!
Вы чего-то? Если уходите, то скажите куда - я хочу с вами
Кстати у Янца вычитал формулу, которую Дойссен деликатно прилагал к Ницше — mulierem nunquam attigit. Берите на вооружение
Von fröhlichen Dingen—ich sehe Fröhliches! —
soll man schweigen
oder fröhlich reden:
rede fröhlich, meine wilde Narrheit!
(Wie? Weisheit ein Versteck des Philosophen vor—dem Geiste? —
Das Tiefste,—und tiefer als die Weisheit glaubt!
— ἐν βυθῷ γὰρ ἡ ἀλήθεια)
soll man schweigen
oder fröhlich reden:
rede fröhlich, meine wilde Narrheit!
(Wie? Weisheit ein Versteck des Philosophen vor—dem Geiste? —
Das Tiefste,—und tiefer als die Weisheit glaubt!
— ἐν βυθῷ γὰρ ἡ ἀλήθεια)
>ἐν βυθῷ
ὥσπερ καὶ Θαλῆν ἀστρονομοῦντα καὶ ἄνω βλέποντα, πεσόντα εἰς φρέαρ
(Unter uns gesagt, ich bin in einem geradezu erschrecklichen Sinn ein Mensch der Tiefe; und ohne diese unterirdische Arbeit halte ich das Leben nicht mehr aus)
Reine TorheitDocta Ignorantia
На самом деле Ницше был "веруном". Он просто отбросив лапы верил в то, что греки что-то знали, особенно трагики и Гомер или участники мистерий (он просто не мог, не хотел допустить, что Гомер был древней племенной обезьяной, а Софокл чуть по культуре отличался от Вагнера, а народ был таким же тупым народом в любых своих "мистериях"), также вероятно он думал, что Наполеон и другие власть придержащие что-то "знали" ("власть, право и широта перспективы растут друг с другом ввысь"). В отличие от Гегеля он его даже не видал, что уж говорить о выдуманных греках
---
Вершиной поэзии, как по силе впечатления, так и по трудности осуществления, надо считать трагедию, да ее и признают таковой. Важно и знаменательно для общей мысли всего нашего исследования, что целью трагедии, этой вершины поэтического творчества, является изображение страшной стороны жизни — здесь показывают нам несказанное горе, скорбь человечества, торжество злобы, насмешливое господство случая и неотвратимую гибель праведного и невинного: это — знаменательное указание на характер мира и бытия.
[...] Истинный смысл трагедии заключается в более глубоком взгляде: то, что искупает герой, — это не его личные грехи, а первородный грех, т.е. вина самого существования:
«Ведь худшая в мире вина
Это на свет родиться», —
как это прямо говорит Кальдерон.
Рождение трагедии иОй то есть Мир как воля и представление
---
Вершиной поэзии, как по силе впечатления, так и по трудности осуществления, надо считать трагедию, да ее и признают таковой. Важно и знаменательно для общей мысли всего нашего исследования, что целью трагедии, этой вершины поэтического творчества, является изображение страшной стороны жизни — здесь показывают нам несказанное горе, скорбь человечества, торжество злобы, насмешливое господство случая и неотвратимую гибель праведного и невинного: это — знаменательное указание на характер мира и бытия.
[...] Истинный смысл трагедии заключается в более глубоком взгляде: то, что искупает герой, — это не его личные грехи, а первородный грех, т.е. вина самого существования:
«Ведь худшая в мире вина
Это на свет родиться», —
как это прямо говорит Кальдерон.
Рождение трагедии иОй то есть Мир как воля и представление
В контексте 1888
«Остерегайтесь даже собственной защиты! Это лишает вашу совесть всякой невинности и тонкого нейтралитета, это делает вас твердолобыми перед лицом возражений и красными тряпками, это отупляет, озверяет, уподобляет вас быкам, когда в борьбе с опасностью, поруганием, подозрениями, изгнанием и ещё более грубыми последствиями вражды вам приходится в конце концов разыгрывать из себя защитников истины на земле, — будто «истина» такая простодушная и нерасторопная особа, которая нуждается в защитниках! И именно в вас, о рыцари печального образа, господа зеваки и пауки-ткачи духа! В конце концов вы довольно хорошо знаете, что нет решительно никакой разницы, окажетесь ли именно вы правыми, так же как знаете, что до сих пор ещё ни один философ не оказывался правым и что в каждом маленьком вопросительном знаке, который вы ставите после ваших излюбленных слов и любимых учений (а при случае и после самих себя), может заключаться более достохвальная правдивость, чем во всех торжественных жестах, которыми вы козыряете перед обвинителями и судилищами! Отойдите лучше в сторону! Скройтесь! И наденьте свою маску и хитрость, чтобы вас путали с другими! Или хоть немного боялись! И не забудьте только о саде, о саде с золотой решёткой! И окружите себя людьми, подобными саду, — или подобными музыке над водами в вечерний час, когда день становится уже воспоминанием, — изберите себе доброе одиночество, свободное, весёлое, лёгкое одиночество, которое даст и вам право хоть в каком-нибудь смысле оставаться добрыми!»
ПТСДЗ 25
«Остерегайтесь даже собственной защиты! Это лишает вашу совесть всякой невинности и тонкого нейтралитета, это делает вас твердолобыми перед лицом возражений и красными тряпками, это отупляет, озверяет, уподобляет вас быкам, когда в борьбе с опасностью, поруганием, подозрениями, изгнанием и ещё более грубыми последствиями вражды вам приходится в конце концов разыгрывать из себя защитников истины на земле, — будто «истина» такая простодушная и нерасторопная особа, которая нуждается в защитниках! И именно в вас, о рыцари печального образа, господа зеваки и пауки-ткачи духа! В конце концов вы довольно хорошо знаете, что нет решительно никакой разницы, окажетесь ли именно вы правыми, так же как знаете, что до сих пор ещё ни один философ не оказывался правым и что в каждом маленьком вопросительном знаке, который вы ставите после ваших излюбленных слов и любимых учений (а при случае и после самих себя), может заключаться более достохвальная правдивость, чем во всех торжественных жестах, которыми вы козыряете перед обвинителями и судилищами! Отойдите лучше в сторону! Скройтесь! И наденьте свою маску и хитрость, чтобы вас путали с другими! Или хоть немного боялись! И не забудьте только о саде, о саде с золотой решёткой! И окружите себя людьми, подобными саду, — или подобными музыке над водами в вечерний час, когда день становится уже воспоминанием, — изберите себе доброе одиночество, свободное, весёлое, лёгкое одиночество, которое даст и вам право хоть в каком-нибудь смысле оставаться добрыми!»
ПТСДЗ 25
В треде о Ницше нет обсуждения Ницше. Только какой-то шиз (или, скорее, бот) хуярит копипасты.
- что не убивает меня, делает меня сильнее
- в антананариву сейчас 1:14
- этот факт сделал меня сильнее
>Ницше
Ницше, в присущей ему вычурной манере, сказал банальность: испытания закаляют.
Любопытно, что в восточных традициях духовного развития зачастую говорят не о тренировке духа, а обнаружении в себе изначально непоколебимого духа. Если тренируешься, то значит душа неустойчива по природе своей.
>Что не убивает
И в этом смысле, странно, что сам Ницше(!!!) признает поражение перед смертью. Я слабее смерти, дух человека не превосходит смерть. В том же дзен-буддизме человек приходит к тому, что в нем есть нечто такое, что возвышается над всем. Над всеми категориями, чистое сознание, которое в огне не горит.
Это настолько странно, что кажется надо понимать эту фразу не как стоическую практику, а вот буквально как-то натянуть волю к жизни и власти да так, чтобы и это выглядело неиронично по делу:
>Ницше, в присущей ему вычурной манере, сказал банальность: испытания закаляют
я тебя поправлю:
>Ницше... сказал: «Что не убивает меня, делает меня сильнее»
он сказал ровно то, что сказал. мог бы сказать другие слова. а философ, который на ровном месте спотыкается и несет хуйню это не философ. бывает такое, пожалуй, даже у философов, но не в хедлайнере.
>а вот буквально как-то натянуть волю к жизни и власти да так
ты имеешь ввиду, что он не хотел эти слова писать? был вынужден, проспорил, пал жертвой обстоятельств?
Ницше не "несёт хуйню", он же не ты. Просто манера выражаться у него такая, специфическая.
>Ницше не "несёт хуйню", он же не ты
тогда почему поправляешь и меня, и его?
Ты неправильно по правилам русского языка интерпретировал текст. "Что не убивает меня" не включает в этом контексте "в антананариву сейчас 1:14", ты банально не умеешь по-русски говорить. У "что не убивает меня" есть оттенки "что меня ранит/атакует/etc но не до смерти", и даже если у тебя не хватает iq для распознания в обычной человечьей речи таких оттенков, то в любом случае "рандомный факт" сюда не подходит, потому что речь о каком-то "что", которое может "убивать", какой нахуй антананариву
Вот настоящая "тяжелая мысль" и базовейшая база, то, за что все знают и любят Ницше (а вечное возвращение не что иное как псиоп для рабов или "фантазии психолога"):
Странствуя по многим областям утончённых и грубых моралей, какие до сих пор господствовали или доныне господствуют на земле, я постоянно наталкивался на некоторые черты, закономерно повторяющиеся в их совместности и взаимосвязи — пока наконец мне не открылись два основных типа и одно основное различие между ними. Есть мораль господ и мораль рабов; — спешу прибавить, что во всех высших и смешанных культурах мы видим также попытки согласовать обе морали, ещё чаще видим, что они переплетаются одна с другою, взаимно не понимая друг друга, иногда же упорно существуют бок о бок — даже в одном и том же человеке, в одной душе.
[...] Люди знатной породы чувствуют себя мерилом ценностей, они не нуждаются в одобрении, они говорят: «что вредно для меня, то вредно само по себе», они сознают себя тем, что вообще только и придаёт достоинство вещам, они созидают ценности. Они чтут всё, что знают в себе, — такая мораль есть самопрославление.
[..] Но более всего мораль людей властвующих чужда и тягостна современному вкусу из-за строгости своего принципа, что обязанности существуют только по отношению к себе подобным, а по отношению к существам более низкого ранга, по отношению ко всему чуждому можно поступать по благоусмотрению или «по влечению сердца», во всяком случае, находясь «по ту сторону добра и зла».
[...] Нет, не творения, а вера — вот что решает здесь, вот что устанавливает ранги, — если взять старую религиозную формулу в новом и более глубоком смысле: какая-то глубокая уверенность благородной души в самой себе, нечто такое, чего нельзя искать, нельзя найти и, быть может, также нельзя потерять. — Благородная душа чтит сама себя.
(Последнее коренное различие: стремление к свободе, инстинктивная жажда счастья и наслаждений, порождаемых чувством свободы, столь же необходимо связана с рабской моралью и моральностью, как искусство и энтузиазм в благоговении и преданности являются закономерным симптомом аристократического образа мыслей и аристократической оценки вещей.)
Странствуя по многим областям утончённых и грубых моралей, какие до сих пор господствовали или доныне господствуют на земле, я постоянно наталкивался на некоторые черты, закономерно повторяющиеся в их совместности и взаимосвязи — пока наконец мне не открылись два основных типа и одно основное различие между ними. Есть мораль господ и мораль рабов; — спешу прибавить, что во всех высших и смешанных культурах мы видим также попытки согласовать обе морали, ещё чаще видим, что они переплетаются одна с другою, взаимно не понимая друг друга, иногда же упорно существуют бок о бок — даже в одном и том же человеке, в одной душе.
[...] Люди знатной породы чувствуют себя мерилом ценностей, они не нуждаются в одобрении, они говорят: «что вредно для меня, то вредно само по себе», они сознают себя тем, что вообще только и придаёт достоинство вещам, они созидают ценности. Они чтут всё, что знают в себе, — такая мораль есть самопрославление.
[..] Но более всего мораль людей властвующих чужда и тягостна современному вкусу из-за строгости своего принципа, что обязанности существуют только по отношению к себе подобным, а по отношению к существам более низкого ранга, по отношению ко всему чуждому можно поступать по благоусмотрению или «по влечению сердца», во всяком случае, находясь «по ту сторону добра и зла».
[...] Нет, не творения, а вера — вот что решает здесь, вот что устанавливает ранги, — если взять старую религиозную формулу в новом и более глубоком смысле: какая-то глубокая уверенность благородной души в самой себе, нечто такое, чего нельзя искать, нельзя найти и, быть может, также нельзя потерять. — Благородная душа чтит сама себя.
(Последнее коренное различие: стремление к свободе, инстинктивная жажда счастья и наслаждений, порождаемых чувством свободы, столь же необходимо связана с рабской моралью и моральностью, как искусство и энтузиазм в благоговении и преданности являются закономерным симптомом аристократического образа мыслей и аристократической оценки вещей.)
>Первый философ-демократ Нового Времени, по-видимому, Спиноза (он возвеличивает демократию в политическом трактате); демократизация "европейского идеала" ("демократизация модерна") произошла где-то во второй половине 17 века.
>"Добрые европейцы" — продолжатели раннего додемократического Нового времени (Декарт, Бэкон и учёные, Ньютон и т.п.). Возможно, также Гёте относится к таким продолжателям. Предтеча именно этого — чудо мира Фридрих II Гогенштауфен. Наполеон ценен если только как попытка уклонить просвещение в правильное недемократическое русло.
Борьба с Платоном, или, говоря понятнее и для «народа», борьба с христианско-церковным гнётом тысячелетий — ибо христианство есть платонизм для «народа», — породила в Европе роскошное напряжение духа, какого ещё не было на земле: из такого туго натянутого лука можно стрелять теперь по самым далёким целям. Конечно, европеец ощущает это напряжение как бедственное состояние; и уже дважды делались грандиозные по стилю попытки ослабить тетиву, в первый раз — посредством иезуитизма, во второй — посредством демократического просвещения. Последнее при помощи свободы прессы и чтения газет в самом деле может достигнуть того, что духу впредь не так уж легко будет почувствовать себя «бедствующим»! (Немцы изобрели порох — хвала им и честь! но они снова расквитались за это — изобрели прессу.) Мы же, не будучи ни иезуитами, ни демократами, ни даже в достаточной степени немцами, мы, добрые европейцы и свободные, очень свободные умы, — мы ощущаем ещё и всё бедственное положение духа и всё напряжение его лука! а может быть, и стрелу, задачу, кто знает? цель...
>"Добрые европейцы" — продолжатели раннего додемократического Нового времени (Декарт, Бэкон и учёные, Ньютон и т.п.). Возможно, также Гёте относится к таким продолжателям. Предтеча именно этого — чудо мира Фридрих II Гогенштауфен. Наполеон ценен если только как попытка уклонить просвещение в правильное недемократическое русло.
Борьба с Платоном, или, говоря понятнее и для «народа», борьба с христианско-церковным гнётом тысячелетий — ибо христианство есть платонизм для «народа», — породила в Европе роскошное напряжение духа, какого ещё не было на земле: из такого туго натянутого лука можно стрелять теперь по самым далёким целям. Конечно, европеец ощущает это напряжение как бедственное состояние; и уже дважды делались грандиозные по стилю попытки ослабить тетиву, в первый раз — посредством иезуитизма, во второй — посредством демократического просвещения. Последнее при помощи свободы прессы и чтения газет в самом деле может достигнуть того, что духу впредь не так уж легко будет почувствовать себя «бедствующим»! (Немцы изобрели порох — хвала им и честь! но они снова расквитались за это — изобрели прессу.) Мы же, не будучи ни иезуитами, ни демократами, ни даже в достаточной степени немцами, мы, добрые европейцы и свободные, очень свободные умы, — мы ощущаем ещё и всё бедственное положение духа и всё напряжение его лука! а может быть, и стрелу, задачу, кто знает? цель...
>"Дионисийское познание" это именно идеал холодного и страдающего и благородного 17 века, и трагическая констатация "мыслящего тростника", и зарождение "добрых европейцев" (которые не имеют никакого отношения к грекам и римлянам, как и к ренессансным полоумным магам).
Что если европейский романтизм это ставка прежде всего на ренессанс возрождение ренессанса вместо возрождениямодернизации модерна?
>ни иезуитами, ни демократами… попытки ослабить тетиву
В лексиконе Ницше иезуитизм означает предпочтение видимости, сознательное сотворение для себя видимости.
7, 19[35] (1872-73)
Философ трагического познания. Он укрощает отпущенный на свободу познавательный инстинкт… Он не может удовлетвориться пестрым хороводом наук… Он возвращает искусство его права.
(…) Познание на службе лучшей жизни. Ты сам должен желать иллюзии — в этом трагическое.
10, 16[23]
Из моего первого периода выглядывает ухмыляющаяся физиономия иезуитства; я имею в виду — сознательную иллюзию и ее насильственное внедрение в качестве основания культуры.
10, 16[14]
На место философа я ставлю свободный ум, который превосходит ученого, исследователя, критика и остается жить поверх множества идеалов, который исследует алогичные свойства бытия, не становясь иезуитом: освободителя от морали.
---
Ну, наверное не всякого Ренессанса. Кажется, у Доддса точно такой же пафос против эллинистического и римского мистицизма (который "возрождался" прежде всего), как у Ницше против романтизма
«Экстаз Плотина, в отличие от Филонова, достигается длительным интеллектуальным усилием изнутри, а не путем отрицания рационального или посредством магического вмешательства извне... То, что делает его незаурядным мыслителем третьего века, – это его непоколебимое неприятие всякого быстрого пути к мудрости, предлагаемого гностиками или теургами, митраистами или христианами – его решительная защита разума как инструмента философии и ключа к структуре мира... Плотина в его истиной исторической перспективе, – как человека, который все еще знал, что значит мыслить ясно в эпоху, когда многие почти утратили представление о том, что вообще значит мыслить».
Что если европейский романтизм это ставка прежде всего на ренессанс возрождение ренессанса вместо возрождениямодернизации модерна?
>ни иезуитами, ни демократами… попытки ослабить тетиву
В лексиконе Ницше иезуитизм означает предпочтение видимости, сознательное сотворение для себя видимости.
7, 19[35] (1872-73)
Философ трагического познания. Он укрощает отпущенный на свободу познавательный инстинкт… Он не может удовлетвориться пестрым хороводом наук… Он возвращает искусство его права.
(…) Познание на службе лучшей жизни. Ты сам должен желать иллюзии — в этом трагическое.
10, 16[23]
Из моего первого периода выглядывает ухмыляющаяся физиономия иезуитства; я имею в виду — сознательную иллюзию и ее насильственное внедрение в качестве основания культуры.
10, 16[14]
На место философа я ставлю свободный ум, который превосходит ученого, исследователя, критика и остается жить поверх множества идеалов, который исследует алогичные свойства бытия, не становясь иезуитом: освободителя от морали.
---
Ну, наверное не всякого Ренессанса. Кажется, у Доддса точно такой же пафос против эллинистического и римского мистицизма (который "возрождался" прежде всего), как у Ницше против романтизма
«Экстаз Плотина, в отличие от Филонова, достигается длительным интеллектуальным усилием изнутри, а не путем отрицания рационального или посредством магического вмешательства извне... То, что делает его незаурядным мыслителем третьего века, – это его непоколебимое неприятие всякого быстрого пути к мудрости, предлагаемого гностиками или теургами, митраистами или христианами – его решительная защита разума как инструмента философии и ключа к структуре мира... Плотина в его истиной исторической перспективе, – как человека, который все еще знал, что значит мыслить ясно в эпоху, когда многие почти утратили представление о том, что вообще значит мыслить».
>алогичные свойства бытия
>"мир вовсе не организм, но хаос"
Лично я не могу разглядеть никаких причин объявлять бытие алогичным, наоборот я вижу его крайнюю чрезмерную логичность, он логичен "до тупости". Я вижу тоталитарную рациональность животных (из-за чего Декарт их объявил автоматами; а даже Лейбниц кстати писал о "машине универсума" в М.), и вижу человека самым "нелогичным" (наименее всего действующего "по законам") объектом во вселенной. "Этим он и интересен"
>"мир вовсе не организм, но хаос"
Лично я не могу разглядеть никаких причин объявлять бытие алогичным, наоборот я вижу его крайнюю чрезмерную логичность, он логичен "до тупости". Я вижу тоталитарную рациональность животных (из-за чего Декарт их объявил автоматами; а даже Лейбниц кстати писал о "машине универсума" в М.), и вижу человека самым "нелогичным" (наименее всего действующего "по законам") объектом во вселенной. "Этим он и интересен"
Русские недочеловеки обсуждают тему сверхчеловека. Ну-ну.
>181079
Про вечное творение новых форм и Спинозу (и Гегеля/Шеллинга, ну и Делеза конечно)
11, 36[15] (1885)
Если бы у мира была цель, он должен был бы её уже достичь. Если бы для него существовало непреднамеренное конечное состояние, оно тоже уже было бы достигнуто. Если бы он вообще был способен на застывание и неподвижность, на «бытие» — хоть на одно мгновение своего становления, — то опять-таки всё становление давно пришло бы к концу, а значит, и всякое мышление, всякий «дух». Факт «духа» как становления доказывает, что мир не имеет цели и конечного состояния и не способен на бытие. — Но старая привычка думать о целях во всех событиях и о направляющем творческом Боге столь сильна, что мыслителю трудно не думать снова о бесцельности мира как о намерении.
Во власти этой идеи — что мир намеренно избегает цели и даже умеет искусно избегать своего впадения в цикл — обязательно оказываются все те, кто хотел бы навязать миру способность к вечной новизне, то есть конечной определённой и неизменной силе, какой является «мир», — чудесную способность к бесконечному преобразованию своих форм и положений.
Мир, хоть он больше и не Бог, тем не менее должен обладать божественной творческой силой, бесконечной силой преобразования; он должен намеренно избегать возвращения к старым формам, он должен иметь не только намерение, но и средства для предохранения себя от любого повторения; тем самым он должен в любое мгновение контролировать каждое свое движение, чтобы избежать достижения целей, конечных состояний, повторений — и всего того, к чему мог бы привести такой непростительно-безумный образ мыслей и подобные желания. Это всё тот же старый религиозный образ мыслей и всё то же желание, своего рода стремление поверить, что в чём-то мир все-таки равен старому, любимому, бесконечному, неограниченно-творящему Богу, что каким-то образом «старый Бог ещё жив», — та самая тоска Спинозы, выраженная в словах «deus sive natura» (он даже чувствовал «natura sive deus»).
Но как определеннее всего сформулировать тезис и веру, в которых бы точно отразился решительный поворот, достигнутый теперь перевес научного духа над духом религиозным, сочиняющим богов? Не будет ли он звучать так: мир, как силу, недопустимо мыслить безграничным, ибо таким его невозможно мыслить; мы запрещаем себе понятие бесконечной силы, так как это несовместимо с понятием «силы». Стало быть, мир не обладает и способностью к вечной новизне.
Про вечное творение новых форм и Спинозу (и Гегеля/Шеллинга, ну и Делеза конечно)
11, 36[15] (1885)
Если бы у мира была цель, он должен был бы её уже достичь. Если бы для него существовало непреднамеренное конечное состояние, оно тоже уже было бы достигнуто. Если бы он вообще был способен на застывание и неподвижность, на «бытие» — хоть на одно мгновение своего становления, — то опять-таки всё становление давно пришло бы к концу, а значит, и всякое мышление, всякий «дух». Факт «духа» как становления доказывает, что мир не имеет цели и конечного состояния и не способен на бытие. — Но старая привычка думать о целях во всех событиях и о направляющем творческом Боге столь сильна, что мыслителю трудно не думать снова о бесцельности мира как о намерении.
Во власти этой идеи — что мир намеренно избегает цели и даже умеет искусно избегать своего впадения в цикл — обязательно оказываются все те, кто хотел бы навязать миру способность к вечной новизне, то есть конечной определённой и неизменной силе, какой является «мир», — чудесную способность к бесконечному преобразованию своих форм и положений.
Мир, хоть он больше и не Бог, тем не менее должен обладать божественной творческой силой, бесконечной силой преобразования; он должен намеренно избегать возвращения к старым формам, он должен иметь не только намерение, но и средства для предохранения себя от любого повторения; тем самым он должен в любое мгновение контролировать каждое свое движение, чтобы избежать достижения целей, конечных состояний, повторений — и всего того, к чему мог бы привести такой непростительно-безумный образ мыслей и подобные желания. Это всё тот же старый религиозный образ мыслей и всё то же желание, своего рода стремление поверить, что в чём-то мир все-таки равен старому, любимому, бесконечному, неограниченно-творящему Богу, что каким-то образом «старый Бог ещё жив», — та самая тоска Спинозы, выраженная в словах «deus sive natura» (он даже чувствовал «natura sive deus»).
Но как определеннее всего сформулировать тезис и веру, в которых бы точно отразился решительный поворот, достигнутый теперь перевес научного духа над духом религиозным, сочиняющим богов? Не будет ли он звучать так: мир, как силу, недопустимо мыслить безграничным, ибо таким его невозможно мыслить; мы запрещаем себе понятие бесконечной силы, так как это несовместимо с понятием «силы». Стало быть, мир не обладает и способностью к вечной новизне.
Шопенгаур лучше.
Факт
->
Если думать глубоко и честно, пессимизм всегда имеет личные биографические основания. Невозможно при помощи разума оценить бытие "негативно", можно только при помощи какого-то общего фонового чувства своей жизни.
"В мире больше страданий, чем удовольствий" не является разумным основанием для негативной оценки. Страдание не есть зло, удовольствие не есть благо, читай "божественного" Платона.
"В мире нет смысла" — более серьезная проблема. Но из этого не следует автоматически негативная оценка. А еще даже «"Бессмысленность происходящего": вера в это — следствие уразумения неправильности прежних интерпретаций, обобщение уныния и немощи — не необходимая вера. Как неучтив человек: где не видит смысла, давай его отрицать!» (Ницкий)
9, 15[2] (1881)
Я признаю, что мир, каким он представляется мне после самых тщательных размышлений, этот растущий фантом человеческих умов, над которым мы все трудимся совершенно вслепую, творя, любя и созидая, — всё это результат, собственно говоря, противный моему мужскому инстинкту. Этим результатом должны наслаждаться женщины и художники в соответствии со своими инстинктами и в силу родства со всем фантомным. При виде его я опасаюсь за мужские добродетели и не знаю, как могут обрести силу мужество, справедливость, жёсткая и терпеливая рассудочность, если всё находится в процессе становления, всё так фантастично, так неопределенно, так беспочвенно. По крайней мере, нам остаётся одно: будучи мужчинами, мы хотим высказать эту истину, если она, конечно, является истиной, и не утаивать её от себя! Ведь зачастую труп противен даже анатому — но мужественность последнего проявляется в его упорстве. Я хочу познавать.
>Если думать глубоко и честно, пессимизм всегда имеет личные биографические основания. >Невозможно при помощи разума оценить бытие "негативно", можно только при помощи какого-то общего фонового чувства своей жизни.
Не совсем. Я например приуныл не до, а после воззрения в сторону того, что основа жизни это страдание, после чего мне стало жаль живых существ. Щас к слову мне скорее угарно с этого мира, нежели грустно.
>"В мире больше страданий, чем удовольствий" не является разумным основанием для негативной оценки. Страдание не есть зло, удовольствие не есть благо, читай "божественного" Платона.
Ага, вот только это не оценка, а наша до-рефлексивная интуиция: мы всегда отталкиваемся от страданий, и всегда стремимся в сторону удовольствий. К тому же здесь дело ощущения, а не логики. Любой, кто испытывал боль или кайф поймет, почему интеллект одно относит в категорию негативного, а другое в категорию позитивного. Это невозможно объяснить или доказать, но оно и не нуждается в этом. Эмпирически можно установить, хотя бы по поведению, что люди избегают страданий и тянутся к удовольствиям, что дает основания для того, чтобы считать, что это неспроста.
>"В мире нет смысла" — более серьезная проблема. Но из этого не следует автоматически негативная оценка. А еще даже «"Бессмысленность происходящего": вера в это — следствие уразумения неправильности прежних интерпретаций, обобщение уныния и немощи — не необходимая вера. Как неучтив человек: где не видит смысла, давай его отрицать!»
Ну да. Абсолютного смысла ни в чем нет. В том числе и в том, чтобы его отрицать, поэтому нигилисты на самом деле посасывают в этом моменте, ибо гараздо лучше найти то, что тебе близко по духу, нежели мариноваться в собственном дерьме. Ну да ладно, не претендую на то, что то, что я сказал имеет хоть какой-то смысл, ибо как некой монады его нет.
>Эмпирически можно установить, хотя бы по поведению, что люди избегают страданий и тянутся к удовольствиям, что дает основания для того, чтобы считать, что это неспроста.
Люди не всегда стремятся к удовольствию и не всегда избегают страданий. Даже животные не всегда. Детеныши или бактерии — может быть
>Люди не всегда стремятся к удовольствию и не всегда избегают страданий. Даже животные не всегда. Детеныши или бактерии — может быть
Это правда. Они это делают скорее часто, нежели всегда.
>Они это делают скорее часто, нежели всегда.
Ну да, и можно даже установить закономерности: обычно стремятся существа с примитивной (насекомые) или неразвитой (дети) или ненужной (работяги) нервной системой.
11[71] Страдание и удовольствие суть глупейшие мыслимые средства выражения суждения... удовольствие и страдание — всегда заключительные феномены, не «причины» (…)
Все ощущения удовольствия и страдания изначально предполагают замер совокупной пользы и совокупного вреда, а следовательно — некую сферу, где имеет место хотение такой-то цели (состояния) и происходит выбор средств для этого. Удовольствие и страдание —не «первичные факты»
Ощущения удовольствия и страдания — волевые реакции (аффекты), в которых интеллектуальный центр фиксирует ценность наступивших изменений в отношении совокупной ценности.
---
Вы хотите, пожалуй,— и нет более безумного «пожалуй» — устранить страдание; а мы?— по-видимому, мы хотим, чтобы оно стало еще выше и еще хуже, чем когда-либо! Благоденствие, как вы его понимаете,— ведь это не цель, нам кажется, что это конец! Состояние, делающее человека тотчас же смешным и презренным,— заставляющее желать его гибели!
Воспитание страдания, великого страдания,— разве вы не знаете, что только это воспитание возвышало до сих пор человека? То напряжение души в несчастье, которое прививает ей крепость, её содрогание при виде великой гибели, её изобретательность и храбрость в перенесении, претерпении, истолковании, использовании несчастья, и всё, что даровало ей глубину, тайну, личину, ум, хитрость, величие,— разве не было даровано ей это под оболочкой страдания, под воспитанием великого страдания?
В человеке тварь и творец соединены воедино: в человеке есть материал, обломок, глина, грязь, бессмыслица, хаос; но в человеке есть также и творец, ваятель, твёрдость молота, божественный зритель и седьмой день — понимаете ли вы это противоречие? И понимаете ли вы, что ваше сострадание относится к «твари в человеке», к тому, что должно быть сформовано, сломано, выковано, разорвано, обожжено, закалено, очищено, — к тому, что страдает по необходимости и должно страдать?
Т.е хочешь сказать, что страдание это черная краска, которую можно нанести на холст, а не враг?
Страдание это такой механизм у живых существ, которые известны тем, что они сохраняются (передают гены) или не сохраняются (не передают гены) в естественном отборе на протяжении миллионов лет. Этот механизм по-видимому не универсальный, у растений (если судить по отсутствию нервной системы) его нет, обходятся другими механизмами.
>до-рефлексивная интуиция
>это неспроста
Функций у страдания на самом деле наверное может быть очень много, они зависят от конкретных видов и обстоятельств
>Страдание это такой механизм у живых существ, которые известны тем, что они сохраняются (передают гены) или не сохраняются (не передают гены) в естественном отборе на протяжении миллионов лет. Этот механизм по-видимому не универсальный, у растений (если судить по отсутствию нервной системы) его нет, обходятся другими механизмами.
Ну да, грубо говоря трение в механизме. А вообще как-то абстрактно очень объяснено. По мне так страдание это закалка, т.е чувственный урон, который если не убивает, то делает сильнее. Иногда бывает перебор и человек умирает или становится инвалидом, а иногда у типа случается посттравматический рост или укрепляется иммунитет. Контекстуальная штука, зависящая от того достаточно ли сильная конфигурация Воли к власти и насколько сильный дамаг был нанесен.
>Функций у страдания на самом деле наверное может быть очень много, они зависят от конкретных видов и обстоятельств
У страдания функция по сути лишь одна, а именно - усиление, чтобы ты лучше властвовал (в широком смысле этого слова). Без этого ты тупо в снежинку превращаешься во всех смыслах: и слабый дух, и слабое тело крч. Именно поэтому в развитых странах много хлюпиков, которые рвутся когда ты говоришь им, что о них думаешь и также именно поэтому там больше депру диагностируют и тревожку. Вот наш русский народ закален путинизмом 3-го мира, нам уже ничто не страшно, а у них тряска начинается когда ты говоришь без лицемерной улыбки и эвфимизмов.
1. Истина и ценность разведены. Заблуждение порой ценнее истины
2. Мы строго по ту сторону добра и зла, то есть по ту сторону ценности
ВН 110
На протяжении чудовищных отрезков времени интеллект не производил ничего, кроме заблуждений; некоторые из них оказывались полезными и поддерживающими род: кто наталкивался на них или наследовал их, тот вел более удачную борьбу за себя и свое потомство. Подобные ложные верования, передававшиеся все дальше и дальше по наследству и, наконец, ставшие почти родовой основой человека…
Лишь гораздо позже выступили отрицатели и скептики таких положений, — лишь гораздо позже выступила истина, как бессильнейшая форма познания. Казалось, что с нею жить невозможно, наш организм был устроен в противоположность ей (…)
Где жизнь и познание казались противоречащими друг другу, там никогда ничто не оспаривалось всерьез; там отрицание и сомнение считались безумием (…)
Мыслитель: нынче это есть существо, в котором влечение к истине и те жизнеохранительные заблуждения бьются своим первым боем, коль скоро и стремление к истине доказало себя как некую жизнеохранительную власть. По сравнению с важностью этой борьбы все прочее безразлично: здесь поставлен последний вопрос об условии жизни и сделана первая попытка ответить на этот вопрос с помощью эксперимента. В какой мере истина поддается органическому усвоению (Einverleibung)? — вот в чем вопрос, вот в чем эксперимент.
ПТСДЗ 4
«Признать неправду как условие жизни…»
ПТСДЗ 3
После того, как я довольно долго приглядывался к философам и читал у них между строк, я говорю себе: большую часть сознательного мышления нужно ещё отнести к деятельности инстинкта, и это даже в случае философского мышления (…) большею частью сознательного мышления философа тайно руководят его инстинкты, принудительно направляющие движение этого мышления по определённым путям. Да и позади всей логики, кажущейся самодержавной в своём движении, стоят оценки ценностей, точнее говоря, физиологические требования, направленные на поддержание определённого вида жизни. (…) такого рода оценки, при всём их важном регулятивном значении для нас, всё же могут быть только оценками переднего плана картины, известным родом niaiserie, который может быть нужен как раз для поддержки существования таких созданий, как мы. При условии, что вовсе не человек есть «мера вещей»...
ПТСДЗ 39
Никто не станет так легко считать какое-нибудь учение за истинное только потому, что оно делает счастливым или добродетельным, — исключая разве милых «идеалистов», страстно влюблённых в доброе, истинное, прекрасное и позволяющих сновать в своём пруду всем родам пёстрых, неуклюжих и добродушных желательностей. Счастье и добродетель вовсе не аргументы. Но даже и осмотрительные умы охотно забывают, что если учение делает несчастным и злым — это в столь же малой степени является контраргументом. Нечто может быть истинным, хотя бы оно было в высшей степени вредным и опасным: быть может, даже одно из основных свойств существования заключается в том, что полное его познание влечёт за собою гибель, — так что сила ума измеряется, пожалуй, той дозой «истины», какую он может вынести, говоря точнее, до какой степени ему понадобилось её разбавить, завуалировать, подсластить, притупить, исказить.
EH
Ведь сколько силы имеет человек, настолько он может осмелиться в продвижении к истине. Познавать, говорить «да» реальности — это такая же необходимость для сильного, как для слабого, подстрекаемого слабостью, — трусить и бежать от реальности: в «идеал»... Слабые не вольны познавать: décadents нужна ложь — она составляет одно из условий их существования.
ПТСДЗ 44, 227
ГМ II.16
Этот дурень (Narr), этот тоскующий и отчаявшийся пленник стал изобретателем «нечистой совести». Но с этого и началось величайшее и тревожнейшее заболевание, от которого человечество не оправилось и по сей день, страдание человека человеком, самим собою, как следствие насильственного отпарывания от животного прошлого, как бы некоего прыжка и падения в новую обстановку и условия существования, объявления войны старым инстинктам, на которых зиждились доныне его сила, радость и внушаемый им страх.
Добавим сразу же, что, с другой стороны, самим фактом обернувшейся на себя, выступающей против себя души животного на земле появилось нечто столь новое, глубокое, неслыханное, загадочное, противоречивое и перспективное, что благодаря этому сама конфигурация земли претерпела существенное изменение. Действительно, понадобились божественные зрители, чтобы отдать должное завязавшейся таким образом комедии, чей исход остаётся ещё совершенно непредвиденным, — слишком утончённой, слишком чудесной, слишком парадоксальной комедии, чтобы позволительно было разыгрывать её бестолково неприметным образом на каком-нибудь забавном созвездии! С тех пор человек поставлен на кон и предоставлен самым неожиданным и самым волнующим выбросам игральных костей, которыми мечет «великое дитя» Гераклита, называйся оно Зевсом или Случаем, — он приковывает к себе интерес, напряжение, надежду, почти уверенность, словно бы с ним возвещалось нечто, приуготавливалось нечто, словно бы человек был не целью, но лишь путем, инцидентом, мостом, великим обещанием…
Антихрист про истину и бескомпромиссное "по ту сторону"
2. Мы строго по ту сторону добра и зла, то есть по ту сторону ценности
ВН 110
На протяжении чудовищных отрезков времени интеллект не производил ничего, кроме заблуждений; некоторые из них оказывались полезными и поддерживающими род: кто наталкивался на них или наследовал их, тот вел более удачную борьбу за себя и свое потомство. Подобные ложные верования, передававшиеся все дальше и дальше по наследству и, наконец, ставшие почти родовой основой человека…
Лишь гораздо позже выступили отрицатели и скептики таких положений, — лишь гораздо позже выступила истина, как бессильнейшая форма познания. Казалось, что с нею жить невозможно, наш организм был устроен в противоположность ей (…)
Где жизнь и познание казались противоречащими друг другу, там никогда ничто не оспаривалось всерьез; там отрицание и сомнение считались безумием (…)
Мыслитель: нынче это есть существо, в котором влечение к истине и те жизнеохранительные заблуждения бьются своим первым боем, коль скоро и стремление к истине доказало себя как некую жизнеохранительную власть. По сравнению с важностью этой борьбы все прочее безразлично: здесь поставлен последний вопрос об условии жизни и сделана первая попытка ответить на этот вопрос с помощью эксперимента. В какой мере истина поддается органическому усвоению (Einverleibung)? — вот в чем вопрос, вот в чем эксперимент.
ПТСДЗ 4
«Признать неправду как условие жизни…»
ПТСДЗ 3
После того, как я довольно долго приглядывался к философам и читал у них между строк, я говорю себе: большую часть сознательного мышления нужно ещё отнести к деятельности инстинкта, и это даже в случае философского мышления (…) большею частью сознательного мышления философа тайно руководят его инстинкты, принудительно направляющие движение этого мышления по определённым путям. Да и позади всей логики, кажущейся самодержавной в своём движении, стоят оценки ценностей, точнее говоря, физиологические требования, направленные на поддержание определённого вида жизни. (…) такого рода оценки, при всём их важном регулятивном значении для нас, всё же могут быть только оценками переднего плана картины, известным родом niaiserie, который может быть нужен как раз для поддержки существования таких созданий, как мы. При условии, что вовсе не человек есть «мера вещей»...
ПТСДЗ 39
Никто не станет так легко считать какое-нибудь учение за истинное только потому, что оно делает счастливым или добродетельным, — исключая разве милых «идеалистов», страстно влюблённых в доброе, истинное, прекрасное и позволяющих сновать в своём пруду всем родам пёстрых, неуклюжих и добродушных желательностей. Счастье и добродетель вовсе не аргументы. Но даже и осмотрительные умы охотно забывают, что если учение делает несчастным и злым — это в столь же малой степени является контраргументом. Нечто может быть истинным, хотя бы оно было в высшей степени вредным и опасным: быть может, даже одно из основных свойств существования заключается в том, что полное его познание влечёт за собою гибель, — так что сила ума измеряется, пожалуй, той дозой «истины», какую он может вынести, говоря точнее, до какой степени ему понадобилось её разбавить, завуалировать, подсластить, притупить, исказить.
EH
Ведь сколько силы имеет человек, настолько он может осмелиться в продвижении к истине. Познавать, говорить «да» реальности — это такая же необходимость для сильного, как для слабого, подстрекаемого слабостью, — трусить и бежать от реальности: в «идеал»... Слабые не вольны познавать: décadents нужна ложь — она составляет одно из условий их существования.
ПТСДЗ 44, 227
ГМ II.16
Этот дурень (Narr), этот тоскующий и отчаявшийся пленник стал изобретателем «нечистой совести». Но с этого и началось величайшее и тревожнейшее заболевание, от которого человечество не оправилось и по сей день, страдание человека человеком, самим собою, как следствие насильственного отпарывания от животного прошлого, как бы некоего прыжка и падения в новую обстановку и условия существования, объявления войны старым инстинктам, на которых зиждились доныне его сила, радость и внушаемый им страх.
Добавим сразу же, что, с другой стороны, самим фактом обернувшейся на себя, выступающей против себя души животного на земле появилось нечто столь новое, глубокое, неслыханное, загадочное, противоречивое и перспективное, что благодаря этому сама конфигурация земли претерпела существенное изменение. Действительно, понадобились божественные зрители, чтобы отдать должное завязавшейся таким образом комедии, чей исход остаётся ещё совершенно непредвиденным, — слишком утончённой, слишком чудесной, слишком парадоксальной комедии, чтобы позволительно было разыгрывать её бестолково неприметным образом на каком-нибудь забавном созвездии! С тех пор человек поставлен на кон и предоставлен самым неожиданным и самым волнующим выбросам игральных костей, которыми мечет «великое дитя» Гераклита, называйся оно Зевсом или Случаем, — он приковывает к себе интерес, напряжение, надежду, почти уверенность, словно бы с ним возвещалось нечто, приуготавливалось нечто, словно бы человек был не целью, но лишь путем, инцидентом, мостом, великим обещанием…
Антихрист про истину и бескомпромиссное "по ту сторону"
Можно даже говорить "ценность определяется только волей к власти" или "ценность это восходящая жизнь" (и "что хорошо? – …"). Добавляя: "но мне эта ценность до лампочки".
"По ту сторону блага".
Воистину шизофреническийбожественный образ мысли
По сути и правда ведь только обесценив истину, мы можем стремиться к истине как таковой, а не к ценности маскирующейся как истина (или истине только поскольку она ценна).
Оценщик ценностей = Тот, кто по ту сторону ценностей => Тот, кто по ту сторону воли к власти (возможно ли это - спрашивать не у меня, а у Ницше. и у Заратустры, художественного и реального)
11, 44[2] (1885)
Со времени Паскаля ничего не произошло, немецкие философы не идут с ним ни в какое сравнение.
#17_век #мыслящий_тростник #freigeist
По сути, переход от фрайгайста к фрайгайсту генерал-губернатору это переход от Декарта (назад) к Бэкону.
А Хайдеггер (не любящий в целом модерн; будто бы), во многом протестует именно против этого ницшевского перехода, от более чистого и может даже экзистенциального (Паскаль) фрайгайста к махенштафтеру.
Я лично здесь ни на стороне первого (радикального и местами циничного махеншафтера, "Властители земли" etc, возможно упрощенного, ибо так и не опубликованного, присутствующего только в черновиках), ни на стороне второго (личная позиция Хайдеггера т.е.)
А Хайдеггер (не любящий в целом модерн; будто бы), во многом протестует именно против этого ницшевского перехода, от более чистого и может даже экзистенциального (Паскаль) фрайгайста к махенштафтеру.
Я лично здесь ни на стороне первого (радикального и местами циничного махеншафтера, "Властители земли" etc, возможно упрощенного, ибо так и не опубликованного, присутствующего только в черновиках), ни на стороне второго (личная позиция Хайдеггера т.е.)
A common view of the relationship between Nietzsche’s middle and later works is that in the latter he abandons the commitments to scientific objectivity, empirical knowledge, and Enlightenment rationality that are evident in the former and celebrates radical subjectivity and the unfettered exercise of the will to power instead. This is clearly an inadequate view. As I will show in this chapter, Nietzsche does not abandon in his post-Zarathustra writings the commitments to intellectual honesty and the free-spirited quest for knowledge that animate his middle works, though he certainly places these commitments in a larger context that deprives them of their ultimacy. What leads him to subordinate his ideal of the free spirit to the Übermensch and later the new philosopher is a deeper understanding of what is necessary to address the civilizational crisis of nihilism. Though he dramatically evoked this crisis in his reflections on the death of God in The Gay Science, he did not offer a solution to it that went beyond the personal happiness of the free spirit. Something more than the quest for knowledge was needed to bring about the regeneration of modern culture that he had long dreamed of: nothing less than the complete revaluation of the values that have hitherto governed humanity. It is around this grand, and in a peculiar way political, project that the other themes of the late works—eternal recurrence, the Übermensch, the new philosophers, and the order of rank—organize themselves.
Nietzsche's Enlightenment: The Free-Spirit Trilogy of the Middle Period, Paul Franco (2011)
Nietzsche's Enlightenment: The Free-Spirit Trilogy of the Middle Period, Paul Franco (2011)
>махенштафтеру
*махеншафтеру
- Кем был Ницше до Вагнера? Можно оспаривать, что он первоначально был филологом-культуролюбом
- Потом под влиянием Вагнера Ницше был иезуитом и "философом, который отбирает права у науки и возвращает искусству". Философом-романтиком (РТ: "лишенный мифа человек", "современность как результат сократизма, направленного на уничтожение мифа")
- Потом Ницше переворачивается на 180 градусов и начинает жить под знаком "страсти к познанию" и "фрайгайста" с 1876 до 1882 г. ("Человеческое, слишком человеческое", "Утренняя заря", "Веселая наука"). Особенно см. ВН 324
- Ницше натыкается на 1) мысль о том, что воля к истине и страсть к познанию могут вредить жизни [и в конечном счете познанию тоже, что вначале единственно ценно]; что заблуждения могут быть условием жизни; или просто что "страсть к познанию" губительна [мысли о подчинении своих добродетелей] 2) мысль о том, что истина, которой можно "обладать", это метафизическая идеалистическая фантазия 3) мысль о том, что страсть к познанию имеет внепознавательные причины, и фрайгайст это тип, который может быть "деконструирован" 4) etc
- Ницше де-конструирует фрайгайста в соответствии с этой критикой, при этом не возвращается снова к иезуитству и даже не избавляется от "страсти" и не отрекается полностью от фрайгайстерства
- Дополнительно к этому [или в качестве первопричины перехода вообще??] у него появляется идея вечного возвращения (в 1881), отношение к которой описать очень трудно: иногда он смотрит на нее как на мысленный эксперимент, иногда как на "полдень человечества" (идею, которая делит человеческую историю, а то и историю возвращающегося мира, на до и после), иногда вовсе будто бы рассматривает ее как нигилистическую идею, созданную чтобы приводить к вымиранию "слабых".
- Параллельно с этим формируются другие идеи
>Кем был Ницше до Вагнера?
Есть предположение, что настоящий и самособственный Ницше это "воспитатель". У него много мыслей об идеальном воспитателе, он с большим энтузиазмом относился к преподаванию (оно закончилось из-за болезни). "Моя родина будущего, страна детей". Уже в 1878 году говорит о каком-то "монастыре воспитателей" (Kloster / die Schule der Erzieher). Ну и сам переход, который ему хотелось совершить ("Переход от свободного духа и отшельничества к необходимости властвовать" 10,16[51]).
Воспитателем у него иногда выступает некий художник, воспринимающий мир и людей как материал произведения, в черновиках Заратустры много про "друзей как материал".
Schaffende в Заратустре возможно тоже скорее не художник (Гете), а именно "творящий ценности" это абсолютно не то же самое что обычное творчество, обычный художник скорее не "творит ценности", а творят ценности может и натуры совсем не художественные, Моисеи или Платоны или хоть Наполеоны/Трампы
Важная рубрика ВН 301 где он говорит о vita activa / vita contemplativa, и что второе на самом деле есть creativa
Еще он даже Лу Саломе описывает как "ученицу"
Эта девушка теперь связана со мной крепкой дружбой (настолько крепкой, насколько это вообще возможно на земле); лучшего достижения я не добивался уже давно… Я желаю иметь в ней ученицу, а если моя жизнь не продлится, то наследницу и мыслительницу.
На этой картинке изображен фрайгайст (как я его вижу)
>1. Истина и ценность разведены. Заблуждение порой ценнее истины
>2. Мы строго по ту сторону добра и зла, то есть по ту сторону ценности
Итак, если мы предположим, что какая-нибудь черта в образе философов будущего даёт возможность угадать, не должны ли они быть скептиками в только что указанном смысле слова, то этим будет, однако, охарактеризовано лишь нечто в них, — а не они сами. С таким же правом они могут называться критиками; и конечно, это будут сторонники экспериментов. Именем, которым я отважился окрестить их [Versucher, испытатели пробователи], я особенно подчеркнул склонность производить опыты и удовольствие, ими доставляемое: не потому ли, что они, будучи критиками душой и телом, любят пользоваться экспериментами в новом, быть может более обширном, быть может более опасном смысле слова? Не должны ли они при своей страсти к познанию пойти в отважных и мучительных опытах дальше, чем это может допустить мягкий и изнеженный вкус демократического века? (…) да, они признают, что им нравится отрицание и членение и известная трезвая жестокость, умеющая верно и искусно владеть ножом даже тогда, когда сердце истекает кровью. Они будут суровее (и, быть может, не всегда лишь по отношению к себе), чем хотелось бы гуманным людям, они не будут якшаться с «истиной» для того, чтобы она «доставляла им удовольствие» или «возвышала» и «воодушевляла» их: наоборот, они едва ли будут верить в то, что именно истина доставляет такие приятности чувству. Они усмехнутся, эти строгие умы, если кто-нибудь скажет им: «эта мысль возвышает меня: как может она не быть истиной?» Или: «это произведение восхищает меня: как может оно не быть прекрасным?» Или: «этот художник возвышает мой дух: как может он не быть великим?»…
ПТСДЗ 210
Был ли вообще в истории какой-то философ, так религиозно (бескомпромиссно) влюбленный в истину? В философии всегда больше ценили конструирование (личных, подписанных) картин мира, а тут откуда-то стремление к истине — не в науке, а в философии??
Модифицирующееся
С одной стороны в этом аниме нет ничего, что было бы мне как взрослому близко, ибо в жизни я не тряпка и с работой у меня никогда проблем не будет. С другой стороны это японское аниме и я знаю как у них в Японии обстоят дела с работой, поиском и удержанием на ней. Смело могу сказать что только японцам это аниме и откликнется, но не более. Юмор местами забавный, но забавнее того отрезка с детьми который везде форсится, я не увидел. Аниме в целом не более чем на четвëрочку. Оно ниочемное, юмор средний или ниже, сюжет относительно посредственный. В общем, аниме нечем зацепить толком зрителя, поэтому оно мааааксимум на любителя
Новиопы как нация рабов по Ницше. Это как?
Новиопы = господа, нация = рабы. Смотри на современную Британию например, обычные кривозубые бледные англичане валяются на улице пьяные, управляют всем богатые и знатные индусы-пакистанцы-евреи скрещенные с местными дворянами. Так всегда было и всегда будет (если пролы-нация убьют аристократию, вскоре вырастут новые новиопы, чтобы править).
>роскошное напряжение духа, какого ещё не было на земле
Англичане с их глубокой посредственностью уже однажды были причиной общего понижения уровня европейского духа: то, что называют «новейшими идеями», или «идеями восемнадцатого века», или также «французскими идеями», — то, следовательно, против чего с глубоким отвращением восстал _немецкий_ дух, — было английского происхождения, в этом не может быть сомнения. Французы были только обезьянами и актёрами этих идей, вместе с тем их лучшими солдатами и, к сожалению, равным образом их первой и самой значительной _жертвой_: ибо от проклятой англомании «новейших идей» l’âme francaise сделалась в конце концов такой истончённой и истощённой, что мы теперь вспоминаем о её шестнадцатом и семнадцатом столетиях, о её глубокой страстной силе, о её изобретательном аристократизме, почти не веря, что это было когда-то. Но нужно крепко держаться этого исторически верного положения и защищать его от мгновения и видимости: европейская noblesse — чувства, вкуса, обычаев, словом, noblesse во всяком высшем смысле — есть дело и изобретение _Франции_, а европейская пошлость, плебейство новейших идей — дело _Англии_.
#17_век #англичане #демократизация_модерна #голландия
Мы же, люди иной веры, — мы, которые видим в демократическом движении не только форму упадка политической организации, но и форму упадка, точнее, измельчания человека, низведение его на степень посредственности и понижение его ценности, — на что должны мы возложить свои надежды? — На новых философов — иного выбора нет; на людей, обладающих достаточно сильным и самобытным умом для того, чтобы положить начало противоположной оценке вещей и переоценить, перевернуть «вечные ценности»; на предтеч новой эры, на людей будущего, закрепляющих в настоящем тот аркан, который увлечёт волю тысячелетий на новые пути. Чтобы научить человека смотреть на будущность человека как на свою волю, как на нечто зависящее от человеческой воли, чтобы подготовить великие риски и совокупные опыты в деле воспитания и дисциплинирования с целью положить конец тому ужасающему господству абсурда и случайности, которое до сих пор называлось историей.
Gewöhnlicher Faschismus
Проект "властвующих познавателей" из ПТСДЗ:
1) очевидно напоминает Конта
2) очевидно восходит к Бэкону
3) к чему восходят сами Бэкон и Конт? У Конта просто масонская философия. А Бэкон — розенкрейцеры? Или все к кому восходят сами розенкрейцеры, предшествующие (и соседние) сочетания 1) наука_гетеродоксальная-теология 2) революционный политический проект (алхимики-герметисты, Бруно, Кампанелла).
4) Всё это вместе конечно не обходится без Платона, "греческого модерниста"
11, 25 [270] (1884)
властвовать должны самые мужественные мужи, а не полубабы, не священники и ученые; против католической мечтательности Конта
по ту сторону господствующих, свободные от всех уз, живут высшие люди: господствующие служат им инструментом.
ПТСДЗ 61
Для сильных, независимых, подготовленных и предназначенных повелевать, тех, в ком воплотился разум и искусство господствующей расы, религия является лишним средством к преодолению сопротивления, к возможности господствовать; это узы, связующие властелина с подданными и предающие, вверяющие ему их совесть, то их скрытое и сокровенное, что охотно уклонилось бы от повиновения; и если отдельные натуры такого знатного происхождения вследствие своей высокой духовности склонны к более уединённой и созерцательной жизни и оставляют за собой только самый утончённый вид властвования (над избранными учениками или членами ордена), тогда и сама религия может послужить средством того, как оградить свой покой от шума и тягот более грубого правления, а свою чистоту — от необходимой грязи всякого политиканства. Так смотрели на дело, в частности, брахманы: с помощью религиозной организации они присвоили себе власть назначать народу его царей, меж тем как сами держались и чувствовали себя в стороне от правления, вне его, как люди высших, сверхцарственных задач.
Есть также запись, в которой он называет "неудачами" все виды управляющих и творящих ценности, ругает "неудавшихся" "скульпторов стада", которые "принимают себя за оценивающих", и говорит что "только когда появится правительство Земли, начнут появляться такие люди, и, вероятно, еще долго будут в высшей степени нe удаваться" (11, 26[243])
В этом контексте логична мысль, что самого себя Ницше "новым философом" не считал, равно как Заратустра себя не считал сверхчеловеком, и здесь снова речь о собственной воспитательной предуготовительной роли
---
[Тобиас] Гесс был убеждён, что приближается «золотой век» — эпоха всеобщего просвещения, предсказанная Иоахимом Флорским.
Гесс считал, что человечество находится на пороге великого преображения, а знание каббалы, алхимии и астрономии поможет подготовить к приход «львиного века» (эра Льва).
В ряду того, что должно свершиться — уничтожение Папы Римского: «он будет разодран когтями, и новый глас положит конец его ослиному реву».
Гесс разработал собственную эсхатологическую концепцию, основанную на изучении Библии. Он разделил историю человечества на три эпохи: Эру Отца, Эру Сына и Эру Святого Духа. По его мнению, третья эпоха должна была начаться в 1620 году и стать золотым веком, достижимым через радикальную духовную революцию.
там главный герой рассказа (Христиан Розенкрейц) пишет свое имя и свой девиз: Summa Scientia nihil Scire (Высшее знание не знать ничего)
>мистический агностицизм
В 1614 году печатник немецкий Вильгельм Вессел из Касселя выпустил в свет книжечку с заголовком Универсальная и всеобщая реформация всего обширного мира; вместе с Fama Fraternitatis высокодостохвального Ордена Розового Креста. Всем ученым и правителям Европы…
1) очевидно напоминает Конта
2) очевидно восходит к Бэкону
3) к чему восходят сами Бэкон и Конт? У Конта просто масонская философия. А Бэкон — розенкрейцеры? Или все к кому восходят сами розенкрейцеры, предшествующие (и соседние) сочетания 1) наука_гетеродоксальная-теология 2) революционный политический проект (алхимики-герметисты, Бруно, Кампанелла).
4) Всё это вместе конечно не обходится без Платона, "греческого модерниста"
11, 25 [270] (1884)
властвовать должны самые мужественные мужи, а не полубабы, не священники и ученые; против католической мечтательности Конта
по ту сторону господствующих, свободные от всех уз, живут высшие люди: господствующие служат им инструментом.
ПТСДЗ 61
Для сильных, независимых, подготовленных и предназначенных повелевать, тех, в ком воплотился разум и искусство господствующей расы, религия является лишним средством к преодолению сопротивления, к возможности господствовать; это узы, связующие властелина с подданными и предающие, вверяющие ему их совесть, то их скрытое и сокровенное, что охотно уклонилось бы от повиновения; и если отдельные натуры такого знатного происхождения вследствие своей высокой духовности склонны к более уединённой и созерцательной жизни и оставляют за собой только самый утончённый вид властвования (над избранными учениками или членами ордена), тогда и сама религия может послужить средством того, как оградить свой покой от шума и тягот более грубого правления, а свою чистоту — от необходимой грязи всякого политиканства. Так смотрели на дело, в частности, брахманы: с помощью религиозной организации они присвоили себе власть назначать народу его царей, меж тем как сами держались и чувствовали себя в стороне от правления, вне его, как люди высших, сверхцарственных задач.
Есть также запись, в которой он называет "неудачами" все виды управляющих и творящих ценности, ругает "неудавшихся" "скульпторов стада", которые "принимают себя за оценивающих", и говорит что "только когда появится правительство Земли, начнут появляться такие люди, и, вероятно, еще долго будут в высшей степени нe удаваться" (11, 26[243])
В этом контексте логична мысль, что самого себя Ницше "новым философом" не считал, равно как Заратустра себя не считал сверхчеловеком, и здесь снова речь о собственной воспитательной предуготовительной роли
---
[Тобиас] Гесс был убеждён, что приближается «золотой век» — эпоха всеобщего просвещения, предсказанная Иоахимом Флорским.
Гесс считал, что человечество находится на пороге великого преображения, а знание каббалы, алхимии и астрономии поможет подготовить к приход «львиного века» (эра Льва).
В ряду того, что должно свершиться — уничтожение Папы Римского: «он будет разодран когтями, и новый глас положит конец его ослиному реву».
Гесс разработал собственную эсхатологическую концепцию, основанную на изучении Библии. Он разделил историю человечества на три эпохи: Эру Отца, Эру Сына и Эру Святого Духа. По его мнению, третья эпоха должна была начаться в 1620 году и стать золотым веком, достижимым через радикальную духовную революцию.
там главный герой рассказа (Христиан Розенкрейц) пишет свое имя и свой девиз: Summa Scientia nihil Scire (Высшее знание не знать ничего)
>мистический агностицизм
В 1614 году печатник немецкий Вильгельм Вессел из Касселя выпустил в свет книжечку с заголовком Универсальная и всеобщая реформация всего обширного мира; вместе с Fama Fraternitatis высокодостохвального Ордена Розового Креста. Всем ученым и правителям Европы…
Всё это (розенкрейцеры, Бруно) учитывая конечно это:
ВН 319
Всем основателям религий и им подобным остался чужд один род честности: они никогда не делали из своих переживаний предмета познания. “Что я собственно пережил? Что происходило тогда во мне и вокруг меня? Был ли мой разум достаточно светел? Сопротивлялась ли моя воля всяческим обманам чувств и храбро ли она защищалась от всего фантастического?” — так не спрашивал никто из них, так и сейчас еще не спрашивают все славные благочестивцы: они, скорее, жаждут вещей, свидетельствующих против разума, и не слишком утруждают себя утолением этой жажды — таким путем переживают они “чудеса” и “возрождения” и внемлют голосам ангелочков! Но мы, другие, жаждущие разума, хотим смотреть в глаза нашим переживаниям столь же строго, как на научный опыт, час за часом, день за днем! Мы сами хотим быть собственными экспериментами и подопытными животными!
ВН 319
Всем основателям религий и им подобным остался чужд один род честности: они никогда не делали из своих переживаний предмета познания. “Что я собственно пережил? Что происходило тогда во мне и вокруг меня? Был ли мой разум достаточно светел? Сопротивлялась ли моя воля всяческим обманам чувств и храбро ли она защищалась от всего фантастического?” — так не спрашивал никто из них, так и сейчас еще не спрашивают все славные благочестивцы: они, скорее, жаждут вещей, свидетельствующих против разума, и не слишком утруждают себя утолением этой жажды — таким путем переживают они “чудеса” и “возрождения” и внемлют голосам ангелочков! Но мы, другие, жаждущие разума, хотим смотреть в глаза нашим переживаниям столь же строго, как на научный опыт, час за часом, день за днем! Мы сами хотим быть собственными экспериментами и подопытными животными!
Die Philosophie im tragischen Zeitalter der Griechen. [mailto:sage] Аноним 12/01/26 Пнд 13:52:58 #261 №181518
Was ist gut? „Γνῶθι σεαυτόν“: — Я создал [die Selbst] самого себя.
Такой порядок завел Гаргантюа. Их ["телемитов"] устав состоял только из одного правила:
ДЕЛАЙ ЧТО ХОЧЕШЬ,
ибо люди свободные, доброго рода, доброго воспитания, общающиеся в честном обществе (compaignies honnestes) от природы обладают инстинктом и побудительной силой, которые постоянно ведут их к добродетели и отклоняют от порока, и сила эта зовется у них честью (honneur).
ДЕЛАЙ ЧТО ХОЧЕШЬ,
ибо люди свободные, доброго рода, доброго воспитания, общающиеся в честном обществе (compaignies honnestes) от природы обладают инстинктом и побудительной силой, которые постоянно ведут их к добродетели и отклоняют от порока, и сила эта зовется у них честью (honneur).
«по ту сторону господствующих, свободные от всех уз, живут высшие люди: господствующие служат им инструментом»
«и если отдельные натуры такого знатного происхождения вследствие своей высокой духовности склонны к более уединённой и созерцательной жизни и оставляют за собой только самый утончённый вид властвования (над избранными учениками или членами ордена)»
В общем, оказалось, что Ницше не занимал в общем-то ту позицию, с которой я тут "боролся", и он делал высказывания, которые соответствуют позиции, с которой я с ним "боролся"
>Я не верю, что философ-активист стоит выше; напротив, перейти на уровень философа-активиста — значит сделать шаг вниз по лестнице. И пускай кто-то его делает, борется с христианством и социализмом и т.п., я могу даже это одобрить, но то, что Freigeist ниже в иерархии перспектив, — это ложь.
>Может он хочет снарядить человечество для целей познания?
Об этом он тоже 100% задумывался по крайней мере в период свободного духа, думал о "целях человечества" а вернее почему-то даже искал "цели, ради которых человечество могло бы погибнуть" (неоднократно такое).
Хотя я по прежнему считаю что он познание понимал слишком по-гуманитарному, то есть антропоцентрично. В физике не так много субъективного, чтобы там можно было хоть куда-то применить понятия бытие/становление, и перспективизм в физике (и наверное в математике) это тривиальность. Ученые вообще не изучают мир голыми глазами, изучают инструментами познания (и двигают прогресс на 99% за счет новых инструментов) и не просто изучают, а алгоритмизируют в качестве знания повторяемые действия. В математике тоже кажется только и занимаются что сдвиганиями перспектив. Они только перспективы и их перспективиста и изучают наверное
Как известно, судить о нем следует по его мыслям и чувствам, которые он теперь выражает в своих книгах. Если бы только эти самые книги недавно не породили еще больше сомнений в том, действительно ли та знаменитая внутренняя жизнь все еще обитает в своем недоступном маленьком храме: ужасной была бы мысль, что однажды она могла бы исчезнуть, оставив лишь внешние проявления — эти надменно неуклюжие и смиренно праздные, небрежные внешние проявления — как отличительную черту немецкого характера. Почти так же ужасно, как если бы эта внутренняя жизнь, не будучи видимой, была фальсифицирована, окрашена, закрашена и стала актрисой, если не чем-то худшим: как, кажется, предполагает Грильпарцер, стоя в стороне и молча наблюдая, исходя из своего драматического театрального опыта. «Мы чувствуем абстракцией, — говорит он, — мы почти не знаем, как чувство проявляется у наших современников; мы заставляем его совершать скачки, которые оно сегодня уже не совершает. Шекспир испортил нас, современных людей».
„Lust — tiefer noch als Herzeleid:
Neun!
„Weh spricht: Vergeh!
Zehn!
„Doch alle Lust will Ewigkeit —,
Elf!
„— will tiefe, tiefe Ewigkeit!
Zwölf!
[ Der griechische Staat. ]
"Все художественные принципы, обсуждавшиеся до сих пор, теперь должны быть применены, чтобы помочь нам найти путь через лабиринт, который мы должны назвать истоком греческой трагедии. Думаю, я не делаю необоснованного заявления, когда говорю, что проблема этого происхождения даже не была серьезно поставлена, не говоря уже о решении, как бы часто ни комбинаторно сшивались и снова разрывались разрозненные фрагменты древней традиции. Эта традиция с абсолютной уверенностью говорит нам, что трагедия возникла из трагического хора и изначально была только хором и ничем иным, как хором: из чего мы выводим обязанность заглянуть в сердце этого трагического хора как истинной первоначальной драмы, не позволяя себе каким-либо образом довольствоваться распространенными художественными фразами — что это идеальный зритель или что он призван представлять народ на фоне княжеского царства сцены. Упомянутая выше пояснительная идея, которая некоторым политикам кажется возвышенной — как если бы неизменный моральный закон был представлен демократическими афинянами в народном хоре, всегда преобладающем над страстными излишествами и развратом царей, — может быть навеяна словами Аристотеля, но она не оказывает влияния на первоначальную форму трагедии, поскольку вся оппозиция между народом и князем, да и вообще любая политико-социальная сфера, исключается из этих чисто религиозных истоков. Более того, в свете классической формы хора, известной нам у Эсхила и Софокла, мы сочли бы кощунством говорить здесь о предположении о «конституционном народном представительстве», кощунстве, от которого другие не уклонялись. Древние государственные конституции на практике не признавали конституционного народного представительства, и, будем надеяться, они даже не «предполагали» его в своих трагедиях."
— Может показаться странным, но не противоречивым, если я припишу эпохе, которая так громко и навязчиво разражается безудержной радостью по поводу своей исторической эрудиции, своего рода ироническое самосознание, витающее предчувствие, что здесь нет причин для радости, страх, что, возможно, все удовольствие от исторического знания скоро закончится. Гёте представляет нам подобную загадку, касающуюся отдельных личностей, через свою замечательную характеристику Ньютона: он находит в ядре (или, скорее, на самой вершине) его бытия «мутное предчувствие его несправедливости», так сказать, мимолетное проявление высшего, оценивающего сознания, которое достигло определенного иронического обзора своей необходимой внутренней природы. Таким образом, даже среди более развитых и исторически развитых людей часто встречается повышенное осознание, граничащее с общим скептицизмом, того, насколько абсурдны и суеверны убеждения в том, что образование народа должно быть столь преимущественно историческим, как сейчас; ибо самые энергичные народы, энергичные в делах и поступках, жили иначе, воспитывали свою молодежь иначе. Но эта нелепость, это суеверие, — так звучит скептическое возражение, — подходит нам, пришельцам, последним увядшим потомкам могущественных и радостных родов, нам, на которых намекает пророчество Гесиода о том, что однажды люди родятся с седыми волосами, и что Зевс уничтожит этот род, как только появится этот знак. Историческое воспитание действительно является своего рода врожденной сединой, и те, кто носит ее отпечаток с детства, непременно должны прийти к инстинктивной вере в век человечества: но старость теперь заслуживает старческого занятия, а именно — оглядываться назад, подсчитывать, делать выводы, искать утешение в прошлом, через воспоминания, короче говоря, ["]историческое["] воспитание...
История философии еще коротка: это начало; она еще не вела войн и не объединяла нации. Высшей стадией ее предшественницы были церковные войны, и эпоха религии еще далека от завершения. Позже философские взгляды будут восприниматься как вопросы жизни и существования, подобно тому как сейчас иногда воспринимаются религиозные и политические взгляды — вкус и отвращение, связанные с мнениями, станут настолько сильными, что люди больше не захотят жить, пока существует иное мнение. Вся философия будет познана на этом форуме массового вкуса и массового отвращения — вероятно, еще до эпохи религий существовали предшествовавшие религиозные личности, совершенно безразличные, соответствующие предшествовавшим и безразличным отдельным философам. Всегда будет преобладать «истина», то, что соответствует необходимым условиям жизни времени и группы: в конечном итоге, сумма мнений человечества будет включать в себя то, в чем она имеет наибольшую пользу, то есть возможность наибольшей продолжительности. Самые фундаментальные из этих мнений, на которых зиждется преемственность человечества, давно уже вошли в него, например, вера в равенство, численность, пространство и т. д. Борьба не будет вращаться вокруг них — она может быть лишь развитием этих ошибочных основ нашего животного существования. Китайский образ мышления важен как самый значительный памятник непреходящего духа. Таким образом, это будет вряд ли история «истины», а скорее история органического построения заблуждений, которое пронизывает тело и душу и в конечном итоге доминирует над ощущениями и инстинктами. Будет практиковаться непрерывный отбор того, что принадлежит жизни. Требование сохранения жизни будет все более тиранически вытеснять «чувство истины» — то есть, оно возьмет свое имя от нее и сохранит его. Если мы, как индивиды, живем своим предшествующим существованием, оставляя войны будущим, чтобы они отстаивали наши мнения, — мы живем посреди человеческого времени: величайшее счастье!
Меня [с детства] учили, что происхождение моей крови и фамилии восходит к польским дворянам по фамилии Ницки [Niëtzky], которые около ста лет назад покинули свою родину и дворянство, спасаясь от невыносимых религиозных притеснений: они были протестантами. Не буду отрицать, что в детстве я испытывал немалую гордость за свои польские корни: та небольшая немецкая кровь, которая осталась во мне, поступает исключительно от моей матери, из семьи Олер, и от бабушки по отцовской линии, из семьи Краузе, и мне казалось, что я, тем не менее, остался поляком во всех существенных отношениях. То, что моя внешность до сих пор носит польский характер, мне неоднократно подтверждали; за границей, как в Швейцарии и Италии, меня часто называли поляком; в Сорренто, где я провел зиму, местные жители называли меня il Polacco (Поляк). Особенно во время летней поездки в Мариенбад я неоднократно и поразительно ощущал свою польскую природу: поляки подходили ко мне, приветствуя по-польски и принимая меня за одного из своих знакомых, а один, перед которым я отрицал всякую польскую принадлежность и представился швейцарцем, долго смотрел на меня с грустью и наконец сказал: «Это всё ещё старая раса, но сердце повернулось, Бог знает куда». На небольшой тетради мазурок, которую я сочинял ещё мальчиком, была надпись «Помним о наших предках!» — и я помнил о них во многих своих суждениях и предрассудках. Поляки, на мой взгляд, были самыми одарёнными и благородными из славянских народов; и одарённость славян казалась мне больше, чем у немцев; более того, я думал, что немцы вошли в ряды одарённых народов лишь благодаря сильному смешению со славянской кровью. Мне нравилось думать о праве польского дворянина отменить решение собрания простым вето; И поляк Коперник, как мне казалось, наиболее полно и достойно воспользовался этим правом вопреки воле и взору всех остальных людей. Политическая импульсивность и слабость поляков, а также их разврат, были для меня скорее свидетельством их таланта, чем его отрицанием. Я особенно восхищался Шопеном за то, что он освободил музыку от немецкого влияния, от склонности к безобразному, скучному, мелкобуржуазному, неуклюжему, претенциозному: красота и благородство духа, и особенно утонченная жизнерадостность, ликование и великолепие души, а также южный пыл и серьезность чувств, не находили до него никакого выражения в музыке. По сравнению с ним даже Бетховен казался мне полуварварским существом, чья великая душа была плохо воспитана, так что она так и не научилась по-настоящему отличать возвышенное от авантюрного, простое от мелкого и безвкусного. (К сожалению, должен добавить, Шопен жил слишком близко к опасному течению французского духа, и нет ни одной его композиции, которая бы воспринималась как бледная, безжизненная, сдержанная, и в то же время богато украшенная и элегантная — более крепкий славянин не мог устоять перед наркотиками чрезмерно утонченной культуры.)
[ ASZ, "Von den Freuden- und Leidenschaften." ]
Добродетель должна быть нашим собственным изобретением, нашей самой личной защитой и необходимостью: в любом другом смысле она лишь опасность. То, что не обуславливает нашу жизнь, вредит ей: добродетель, возникающая исключительно из чувства уважения к понятию «добродетель», как это понимал Кант, вредна. «Добродетель», «долг», «благо само по себе», благо, обладающее характером безличности и универсальности — плоды воображения, в которых выражается упадок, окончательное ослабление жизни, кёнигсбергская китайскость. Противоположное предписано глубочайшими законами сохранения и роста: каждый должен изобрести свою собственную добродетель, свой собственный категорический императив. Народ погибает, когда смешивает свой долг с понятием долга вообще. Ничто не губит глубже, внутренне сильнее, чем любой «безличный» долг, любая жертва перед Молохом абстракции. — Что категорический императив Канта не воспринимался как угроза жизни!… Его защищал лишь инстинкт богослова! — Действие, к которому влечет инстинкт жизни, находит доказательство своей правильности в удовольствии: а этот нигилист с христианско-догматическими внутренностями понимал удовольствие как возражение… Что разрушает быстрее, чем работа, мышление, чувства, без внутренней необходимости, без глубоко личного выбора, без удовольствия? Как автомат «долга»? Это практически рецепт упадка, даже идиотизма… Кант стал [crétin] идиотом. — А ведь он был современником Гёте! Этот несчастный паук считался немецким философом — и до сих пор считается!… Я воздержусь от высказывания своего мнения о немцах… Разве Кант не видел во Французской революции переход от неорганической формы государства к органической? Разве он не задавался вопросом, существует ли событие, которое можно объяснить только моральным расположением человечества, так что с его помощью раз и навсегда доказывается «тенденция человечества к добру»? Ответ Канта: «Это и есть революция». Ошибочный инстинкт во всём и во всех, противоестественное как инстинкт, немецкий декаданс как философия — вот что такое Кант!....
>Виталистический фундаментализм это лягушачьи перспективы
>Живое это плевочек в огромном загадочном и загадочно упорядоченном космосе. Философствовать сподручнее из "глаз" неживой материи
9, 11 [70] (1881)
В корне ложная ценностная оценка ощущающего мира по отношению к мертвому. Потому что мы являемся им! Принадлежим ему! И все же с ощущениями приходит поверхностность, обман: какое отношение имеют боль и удовольствие к действительным процессам! — это побочное явление, которое не проникает в глубину. Но мы называем это внутренним, а мертвый мир рассматриваем как внешний — в корне неверно! «Мертвый» мир! вечно подвижный и без ошибок, сила против силы! А в ощущающем мире все ложно, самонадеянно! Это праздник — перейти из этого мира в «мертвый мир». И величайшая жажда познания устремлена на то, чтобы противопоставить ложному и самодовольному миру вечные законы, где нет ни удовольствия, ни боли, ни обмана. Это самоотрицание ощущения, в интеллекте? Смысл истины таков: понять ощущения как внешнюю сторону бытия, как огрехи бытия, как авантюру. Оно длится так недолго! Давайте проникнемся этой комедией и насладимся ею! Давайте не будем воспринимать возврат к бесчувственному как регресс! Мы станем абсолютно истинными, мы достигнем совершенства. Смерть нужно переосмыслить! Так мы примиримся с настоящим, т.е. с мертвым миром.
9, 11 [150]
Живое – не противоположность мертвого, а скорее частный случай.
9, 11 [2O7]
С какой отчужденностью и высокомерием мы относимся к мертвому, неорганическому, а между тем мы на три четверти водяной столб, содержащий неорганические соли, от которых наши радости и горечи зависят, вероятно, в большей степени, чем от всего живого общества!
— Ist das noch deutsch?
Erwägt! Noch steht ihr an der Pforte…
Denn was ihr hört, ist Rom, — Roms Glaube ohne Worte!
Erwägt! Noch steht ihr an der Pforte…
Denn was ihr hört, ist Rom, — Roms Glaube ohne Worte!
Высшие люди, уж не думаете ли вы, что пришел я исправлять дурное, сделанное вами?
Или устроить вам, страждущим, удобный ночлег? Или вам, скитальцам, блуждающим и сбившимся с пути, указать легкие тропинки?
Нет! Нет! Трижды нет! Надо, чтобы больше погибало вас и чтобы гибли самые лучшие, ибо должно становиться вам все хуже и хуже. Только так,
– только так вырастает человек до той высоты, где молния поражает его, до высоты, достаточно высокой для молнии!
К немногому, к продолжительному, к далекому стремятся мысль и тоска моя: что мне до вашей маленькой, короткой, многообразной нищеты!
Вы мало страдаете! Ибо страдаете за себя; вы еще не страдали за человека. Вы солжете, если станете утверждать обратное! Никто из вас не страдал еще за то, за что страдал я.
Lasterhaft ist jede Art Widernatur.
Todkrieg gegen das Laster: das Laster ist das Christenthum.
Предположительно, суть критики и причина такового Kehre: "христианство", чем бы оно ни было, делает мир хуже. Сострадание устраняет страдание, которое должно накапливаться, и за которым, в естественном порядке вещей, должен следовать т.н. "взрыв" (или "молния"), – "гений", – "сверхчеловек".
Говоря в терминах восстания: сострадание повторяет тиранический режим, тем, что оно устраняет причины воздействия на тиранов [потворствует тиранам]. Поэтому все тираны поощряют христианство - потому, что оно ....
Или устроить вам, страждущим, удобный ночлег? Или вам, скитальцам, блуждающим и сбившимся с пути, указать легкие тропинки?
Нет! Нет! Трижды нет! Надо, чтобы больше погибало вас и чтобы гибли самые лучшие, ибо должно становиться вам все хуже и хуже. Только так,
– только так вырастает человек до той высоты, где молния поражает его, до высоты, достаточно высокой для молнии!
К немногому, к продолжительному, к далекому стремятся мысль и тоска моя: что мне до вашей маленькой, короткой, многообразной нищеты!
Вы мало страдаете! Ибо страдаете за себя; вы еще не страдали за человека. Вы солжете, если станете утверждать обратное! Никто из вас не страдал еще за то, за что страдал я.
Lasterhaft ist jede Art Widernatur.
Todkrieg gegen das Laster: das Laster ist das Christenthum.
Предположительно, суть критики и причина такового Kehre: "христианство", чем бы оно ни было, делает мир хуже. Сострадание устраняет страдание, которое должно накапливаться, и за которым, в естественном порядке вещей, должен следовать т.н. "взрыв" (или "молния"), – "гений", – "сверхчеловек".
Говоря в терминах восстания: сострадание повторяет тиранический режим, тем, что оно устраняет причины воздействия на тиранов [потворствует тиранам]. Поэтому все тираны поощряют христианство - потому, что оно ....
"Так это была жизнь? – скажу я смерти. – Ну что ж! Еще раз!".
Друзья мои, что происходит в душах у вас? Готовы ли вы, как и я, сказать смерти: "Так это была жизнь? Ну что ж! Еще раз!"
И если не удалось вам великое, значит ли это. что вы сами не удались? А если вы сами не удались, значит ли это, что не удался Человек? Но если не удался Человек: что ж! Вперед!
Der heroische Mensch der Erkenntniß vergöttert seinen Teufel: und auf dem Wege dazu macht er den Zustand des Ketzers der Hexe des Wahrsagers, des Skeptikers, des Weisen Inspirirten und Überwältigten durch, und ertrinkt zuletzt in seinem eignen Meere.
Homo natura. Der „Wille zur Macht“.
Страна рабов, страна господ
О причине отшельничества и семи одиночеств
11, 37[14]
Я называл тех, кто неосознанно работал, подготавливая меня. Но где должен был я с некоторой надеждой на успех искать философов моего склада, по крайней мере, тех новых философов, в которых я нуждался? Только там, где царит благородный образ мыслей, такой, который верит в рабство и во множество уровней подчинения как в предпосылку всякой высшей культуры (…)
Но есть ли шансы у того, кто ищет сегодня философов, найти искомое? Не случится ли так, что он напрасно будет искать днем и ночью, с самым лучшим фонарем Диогена в руке? У нашего века превратные инстинкты: он стремится прежде всего к удобствам; во-вторых, он желает публичности и того великого шума актеров, той великой шумихи, которая соответствует его ярмарочному вкусу; в-третьих, он хочет, чтобы каждый с глубочайшим верноподданничеством ползал на брюхе перед величайшей ложью, называемой «равенством людей», и ценил только те добродетели, которые уравнивают, ставят в один ряд. Но именно это стоит на пути появления философа, как я его понимаю, вопреки наивной вере в благотворность такого образа мыслей. В самом деле, сегодня весь мир причитает, как плохо жилось раньше философам, зажатым между кострами для еретиков, нечистой совестью и самонадеянной мудростью отцов церкви; однако истина в том, что именно так создавались более благоприятные условия для воспитания мощной, обширной, хитроумной и отчаянно смелой духовности, нежели условия современной жизни. Сегодня для появления философа благоприятные условия создает другой дух — демагогический, лицедейский, свойственный бобрам и муравьям. Но тем хуже обстоит сегодня дело с высшими художниками: разве почти все они не гибнут от отсутствия внутренней дисциплины? Они больше не испытывают тиранического воздействия извне, посредством скрижалей абсолютных ценностей церкви или двора, и уже не учатся воспитывать в себе «внутреннего тирана», свою волю (…)
То, что я сказал о художниках, в еще более высоком и роковом смысле относится к философам. Где сегодня есть свободные духом? — Но не будем говорить слишком громко! Одиночество сегодня полно тайн и больше, чем когда бы то ни было, одиночество ——— В самом деле, я тем временем понял, что свободный духом должен быть отшельником.
11, 36[17]
Но кому говорю я все это? Где эти «свободные духом»? Есть ли такие «среди нас»? —
Я оглядываюсь вокруг себя: кто мыслит, кто чувствует, как я? Кто стремится к тому же, что и я в моих заветных желаниях? Но до сих пор я никого не нашел. Быть может, я лишь плохо искал? Быть может, те, что на мой лад страдают от новой беды и нового счастья, скрываются, как это делаю я? И надевают маски, как это делал я? И, следовательно, не очень годятся для поисков себе подобных?
Мы, новые философы, мы, пробующие, думаем по-иному — и не хотим довольствоваться лишь мыслями. Мы мыслим свободнее — быть может, настанет день, когда люди увидят, что и действуем мы свободнее. Пока нас трудно узнать; нас поневоле путают. Не «вольнодумцы» ли мы?
Сегодня «вольнодумцы» есть во всех странах Европы, а также в Северной Америке; не относимся ли к ним и мы? Нет, господа, вы хотите примерно противоположного тому, что намерены делать философы, которых я называю искусителями. Они почти не испытывают соблазна обмениваться с вами лживыми любезностями. Более того, если бы вы, «свободные мыслители», имели хоть малейшее представление о том, от чего можно освободиться и к чему это может привести! Мне кажется, вы стали бы самыми яростными противниками того, что я называю своей «свободой духа», своим «миром по ту сторону добра и зла».
(…) Меня от них отличают оценки ценностей, ведь все они принадлежат демократическому движению и хотят равных прав для всех, а в существующих доныне формах старого общества видят причину человеческих недостатков и вырождения, с восторгом думая о разрушении этих форм; временами им кажется, будто самое человечное, что они могут сделать, — это помочь людям в повышении уровня духовной «свободы». Короче говоря, они относятся к «нивелировщикам», к той породе людей, которая в любом отношении резко противоречит моему вкусу и еще больше моему разуму. Я и в делах духа хочу войны и противоречий, и притом больше войны и больше, чем когда-либо; я скорее одобрил бы жесточайший деспотизм (как школу, воспитывающую гибкость духа), чем тепловато-влажный воздух века «свободной прессы», в котором всякий дух становится ленивым и глупым и потягивается. В этом я по-прежнему остаюсь тем, кем был, — «несвоевременным».
Но мы, новые философы, начинаем не только с описания действительного рангового порядка людей и ценностных различий между ними, — мы стремимся к противоположности уподобления, выравнивания, мы проповедуем отчуждение в любом смысле, мы разверзаем пропасти, каких еще не существовало, мы хотим, чтобы человек стал злее, чем был до сих пор. Пока еще мы сами живем скрытно, в отчуждении друг от друга. По многим причинам нам необходимо быть отшельниками и носить маски — вот почему мы мало пригодны для поиска единомышленников. Мы будем жить одиноко и, возможно, пройдем через муки всех семи одиночеств. Если же наши пути случайно пересекутся, то могу поспорить, что мы не узнаем или обманем друг друга.
Chemistry ef concepts and feelings about value. - At almost every point, philosophical problems are once again assuming the same form for their questions as they did two thousand years ago: how can something arise from its opposite, for example, something rational from something irrational, something sentient from something dead, logic from illogic, disinterested contemplation from willful desire, living for others from selfishness, truth from error? Metaphysical philosophy has up to now helped itself get past this difficulty by simply denying that one emerged from the other and assuming that more highly valued things had their own origin, immediately out of the in-itself of things. A contrary philosophy, on the other hand, the youngest and most radical that has yet existed, [the] a genuine philosophy of becoming that simply does not believe in any "in-itself" and consequently denies any civil rights to the concept "being" as well as to the concept "appearance": this sort of antimetaphysical philosophy has made it apparent to me in individual cases (- and this will presumably be its result in every case) that this formulation of the question is false, that those opposites [from which previous philosophy, led astray by the folk metaphysics of language] in which previous philosophy has believed, led astray by language and by the peremptory utility of its [crude falsifications] crudeness and simplifications, do not even exist, in short, that we first of all require a chemistry of the fundamental concepts, that we presuppose that they have come into being and are still becoming. In order to be finished once and for all with such crude [and boorish concepts as "egotistical action," as "disinterested contemplation," as "pure reason," as] and geometrically {NB: "spatially"} squared oppositions as "egotistical" and "unegotistical," desire and spirituality, "living" and "dead," "truth" and "error;' a microscopic psychology is just as necessary as a skill in all forms of historical perspectivist optics such as has never yet existed and was not even permitted. Philosophy, as I want it and understand it, has previously had conscience against it: the moral, religious, and aesthetic imperatives said No to the methodology of investigation that is demanded here. We must first of all have freed ourselves from these imperatives: we must, against our own conscience, have dissected our own conscience... The history of concepts and of their transformation under the tyranny of the feelings about value - do you understand that? Who has enough desire and courage to pursue such investigations? [It may perhaps be part of] Now, when it may perhaps even be part of being at the pinnacle of the humanization that has been attained for a human being to feel resistance against the history of his beginnings and to want not to turn his eyes toward any sort of pudenda origo: wouldn't we have to be almost inhuman to want to [turn our eyes in] look, seek, discover in the opposite direction? -
The original failing of philosophers. - Up until now, all philosophers have suffered from the same malady - they thought unhistorically, antihistorically. They started with the human beings that [chance] their time and surroundings offered them, [above all with themselves] preferably even with themselves and with themselves alone; they believed that they could already reach their [a] goal, a knowledge of "human beings," through self-analysis. Their own feelings about value (or those of their caste, race, religion, health) counted for them as an unconditional measure of value; nothing was more alien and more offensive to them than that self-renunciation of the genuinely scientific conscience: which, as such, enjoys its freedom in a benevolent contempt for the person, for every person, for every personal perspective. These philosophers were above all persons; each of them even felt in himself, "I am the person himself," the aeterna veritas of human beings, as it were, the "human being in itself" [; as I know from myself]. From this unhistorical optic that they used against one another, the greatest number of their errors can be derived-above all, the fundamental error of everywhere seeking what endures, everywhere presupposing something enduring, everywhere treating alteration, change, contradiction with contempt. [The philosopher as the goal of things, teleology] Even under the pressure of a culture dominated by [in the middle of] history (- as German culture was at the turn of the century), the typical philosopher will still present [presents] himself at least as the goal of all becoming, toward which all things from the beginning have been directed: this [is] was the spectacle that Hegel offered to the astonished Europe of his time.
It is the characteristic sign of a stronger and prouder taste, no matter how easily it may seem the opposite of that, to esteem the small, unpretentious, cautious truths found by rigorous methods more highly than those [blissful, intoxicating untruths in which the faith of artistic ages seeks its happiness and its intoxication] remote, shimmering, enshrouding generalities toward which the need of religious or artistic ages gropes. People whose intellectual training has either remained backward or, for good reasons, must be held back (- [that is] the case with women) have something like scorn for those small certainties on their lips; a physiological discovery says nothing to an artist, for instance: reason enough for him to think little of it. Such backward people, who occasionally presume to play the part of judges (- the three [artistactors] backward individuals in the great style whom our age can exhibit have all three done this: Victor Hugo for France, Carlyle for England, Wagner for Germany) point with irony toward - - -
... My philosophy turns into tragedy. Truth becomes hostile to life, to better things. The question remains: whether we could consciously remain in untruth? For there is no longer any Thou Shalt. Morality is as thoroughly destroyed as religion. Knowledge can allow only pleasure and displeasure to persist as motives: how will they come to terms with truth? They, too, rest upon errors (at least as attraction and aversion). All of human life is sunk deeply into untruth: we cannot pull it forth; we would take away not only our past, but also our present motives (honor, being good, etc.). Preparation for a tragic philosophy would be its name; in truth, there would remain a much simpler life, more purified of affects (the old motives would continue to be active due only to habit, which is hard to overcome, and gradually grow weaker and weaker). We would live among human beings and with ourselves as in nature, without praise or reproaches, rejoicing in everything as soon as we no longer fear it - a play!
The original failing of philosophers. - Up until now, all philosophers have suffered from the same malady - they thought unhistorically, antihistorically. They started with the human beings that [chance] their time and surroundings offered them, [above all with themselves] preferably even with themselves and with themselves alone; they believed that they could already reach their [a] goal, a knowledge of "human beings," through self-analysis. Their own feelings about value (or those of their caste, race, religion, health) counted for them as an unconditional measure of value; nothing was more alien and more offensive to them than that self-renunciation of the genuinely scientific conscience: which, as such, enjoys its freedom in a benevolent contempt for the person, for every person, for every personal perspective. These philosophers were above all persons; each of them even felt in himself, "I am the person himself," the aeterna veritas of human beings, as it were, the "human being in itself" [; as I know from myself]. From this unhistorical optic that they used against one another, the greatest number of their errors can be derived-above all, the fundamental error of everywhere seeking what endures, everywhere presupposing something enduring, everywhere treating alteration, change, contradiction with contempt. [The philosopher as the goal of things, teleology] Even under the pressure of a culture dominated by [in the middle of] history (- as German culture was at the turn of the century), the typical philosopher will still present [presents] himself at least as the goal of all becoming, toward which all things from the beginning have been directed: this [is] was the spectacle that Hegel offered to the astonished Europe of his time.
It is the characteristic sign of a stronger and prouder taste, no matter how easily it may seem the opposite of that, to esteem the small, unpretentious, cautious truths found by rigorous methods more highly than those [blissful, intoxicating untruths in which the faith of artistic ages seeks its happiness and its intoxication] remote, shimmering, enshrouding generalities toward which the need of religious or artistic ages gropes. People whose intellectual training has either remained backward or, for good reasons, must be held back (- [that is] the case with women) have something like scorn for those small certainties on their lips; a physiological discovery says nothing to an artist, for instance: reason enough for him to think little of it. Such backward people, who occasionally presume to play the part of judges (- the three [artistactors] backward individuals in the great style whom our age can exhibit have all three done this: Victor Hugo for France, Carlyle for England, Wagner for Germany) point with irony toward - - -
... My philosophy turns into tragedy. Truth becomes hostile to life, to better things. The question remains: whether we could consciously remain in untruth? For there is no longer any Thou Shalt. Morality is as thoroughly destroyed as religion. Knowledge can allow only pleasure and displeasure to persist as motives: how will they come to terms with truth? They, too, rest upon errors (at least as attraction and aversion). All of human life is sunk deeply into untruth: we cannot pull it forth; we would take away not only our past, but also our present motives (honor, being good, etc.). Preparation for a tragic philosophy would be its name; in truth, there would remain a much simpler life, more purified of affects (the old motives would continue to be active due only to habit, which is hard to overcome, and gradually grow weaker and weaker). We would live among human beings and with ourselves as in nature, without praise or reproaches, rejoicing in everything as soon as we no longer fear it - a play!
УЗ 440
Не отрекаться! — Сказать миру прости, не зная его, подобно монашенке, — значит, оказаться в одиночестве бесплодном, а может быть, и унылом. Тут нет ничего общего с одиночеством мыслителя, избравшего vita contemplativa, выбирая ее, он отнюдь не хочет отрекаться; скорее, отречением, унынием, потерей себя для него была бы необходимость терпеливо переносить vita practica: но он отрекается от нее потому, что знает ее, потому, что знает себя. Так он прыгает в свою воду, так он обретает свое веселье.
Не отрекаться! — Сказать миру прости, не зная его, подобно монашенке, — значит, оказаться в одиночестве бесплодном, а может быть, и унылом. Тут нет ничего общего с одиночеством мыслителя, избравшего vita contemplativa, выбирая ее, он отнюдь не хочет отрекаться; скорее, отречением, унынием, потерей себя для него была бы необходимость терпеливо переносить vita practica: но он отрекается от нее потому, что знает ее, потому, что знает себя. Так он прыгает в свою воду, так он обретает свое веселье.
- Филологические сочинения
- 1872 Пять предисловий к пяти ненаписанным книгам
- 1872 Рождение трагедии
- 1873 Философия в трагическую эпоху Греции
- 1873 Об истине и лжи во внеморальном смысле
- 1873-1876 Несвоевременные размышления
- 1878 Человеческое, слишком человеческое
- 1879 Смешанные мнения и изречения
- 1880 Странник и его тень
- 1881 Утренняя заря
- 1882 Весёлая наука
- 1883–1885: Так говорил Заратустра
- 1886 По ту сторону добра и зла
- 1886 Предисловия к РТ, ЧСЧ, УЗ, ВН
- 1886-87 Весёлая наука 5 книга
- 1887 К генеалогии морали
- 1888 Казус Вагнер
- 1888 Дионисовы Дифирамбы
- 1888 Сумерки идолов
- 1888 Антихрист (1895)
- 1888 Ecce Homo (1908)
- 1888 (компиляция) Ницше contra Вагнер
В качестве дани уважения отдельно рекомендуется очень полезный и качественный текст "Хроника жизни Ницше" К.А. Свасьяна
Тред №1 https://2ch.su/ph/arch/2023-10-04/res/124037.html
Тред №2 https://2ch.su/ph/arch/2024-02-25/res/134698.html
Тред №3 https://2ch.su/ph/arch/2025-03-13/res/152275.html
Тред №4 https://2ch.su/ph/res/167630.html
Тред №5 https://2ch.su/ph/res/176568.html