*
Но в конце концов приходит и последний день года, долгожданный мною. Всё это будет же повторяться ежегодно снова и снова — так пусть поэтому этот день всегда наступает быстрее.
В этот день прихожанство особо обильное. Приходят все, кроме дядь Серёжи, который, впрочем, прекратился ещё раньше. Они то приходят, то уходят. Потом они уходят, и отец идёт с ними, а через некоторое время они все приходят опять. Пока ещё только обед.
Журнальный стол в зале оттёрт от пыли, играет телевизор и гирлянда, а на улице — солнце и снег. По телевизору идут все те отечественные фильмы, типа того, в котором песня «Остров невезения». В этом фильме есть ещё этот Никулин, и этот же Никулин есть и в других фильмах. И какой-то этот Никулин странный. Он меня привлёк изначально своей фамилией, похожей на моё имя, но потом главным образом стал не давать покоя каким-то странным миксом впечатлений от него. Он же инфантильный и весь вроде бы добрый… А обычно такие люди — это мои родственники: отец, мама, бабВаля. Ну, у мамы есть те её резкие моменты, когда вермишель, но в остальном все они — инфантильненькие, мягкие, милосердные — всё то, что я называю добрым. А тут теперь мягкий инфантил и милосердный — чужой человек. А ведь обычно чужих, считай «опасных», следует бояться. Но в этом Никулине, из-за того что он во всех сюжетах такой неудачник, не получается чувствовать опасности. А как-то надо, чтоб не получить удар в спину: из-за своих неудач он какой-то обидчивый, а в обидчивости я интуитивно вижу предпосылку к агрессии. Вот в этом и проблема с Никулиным.
Говоря о чужих и опасных — любой, хоть даже этот Никулин, мог бы очень легко превратиться в почти близкого человека, если бы стал знакомым с моими родителями. Как вот эти все, кто приходит к нам в гости и кто вообще общается с моими родителями. Ну, например, дядя Серёжа — очень близкий. В смысле, в него есть вера, что он не допустит мне вреда. Никогда, конечно, не было ситуации, чтобы я должен был быть с ним вдвоём, где бы он был за меня ответственен. Но случись она — я, глядя на его близкое знакомство с мамой, был бы спокоен. И это при том, что дядя Серёжа — даже и не инфантильный, а наоборот — молчаливый, как обычные взрослые мужики, и оттого, если бы, повторюсь, не связь с мамой — прям классический чужой и опасный.
Есть тут один знакомый отца — Дима Артошкин. Он очень инфантильный. По сравнению с Никулиным, он примерно в сто раз инфантильней. У этого нет предпосылок к агрессии вообще. Ну, он, собственно, вообще за человека не воспринимается. Он как передвижное говорящее туловище, причём неразборчиво говорящее. Он всегда шатается, угарает, и ещё родители говорят, что он рисует картины. Поэтому он больше как-то связан с отцом, потому что отец как-то тоже связан с картинами, тоже рисует. У нас тут, кстати, появляются дома картины — то на одной, то на другой стене.
Дима всегда сидит в горчичном кресле, но не потому, что он, как какой-нибудь дядя Серёжа, доминант в комнате, а скорее потому, что он инвалид в комнате. Он очень ссохшийся и весь как развалина. Ассоциируется с физической немощностью. Непонятно, сколько ему лет. Он всегда пьёт пиво.
А есть ещё Лёша Васильев. Этот с длинными волосами настолько, что они даже затянуты в резинку и хвост. Этот более внятно говорит, и когда он в горчичном кресле — это уже что-то среднее между доминантностью и инвалидством. И он тоже связан с картинами. К ним обоим мама относится хорошо, а в какой-то степени даже снисходительно — как к младшим или каким-то дуралеям.
Ближе к вечеру — когда уже стемнело — от кого-то из них мне достаётся игрушечный пистолет. Пистолет стреляет пластиковыми пульками. Выходит — и настоящие так же. То есть пули из пистолетов летят. Только, как мне объясняют, из настоящего пули летят металлические. Но мне всё равно не понятен принцип их действия. Ну, летят они, и что? Почему люди падают с закинутыми вверх руками? Всё это как-то пока непонятно. В глаза только нельзя направлять и стрелять, кстати. Но мне нравится этот предмет — пистолет. Это как часы, как зажигалка для сигарет — что-то мужское, атрибут, с которым быть по-мужски впечатляющим.
Я сижу на полу в средней комнате, свет горит и сверху, и сбоку — в этот день мы не экономим и включаем всё — и я, прицеливаясь, стреляю по мелким фигуркам и игрушкам, пока взрослые ржут в зале и открывают всякое шампанское. По трубам от батарей откуда-то доходят стуки — во всех квартирах суета, слышно веселье и музыка с других этажей. В общем с соседями тамбуре, где вечно кто-то курит на корточках, сейчас вообще ни продохнуть, ни пройти. На улице орут, периодически салютят, но пока добежишь до окна и найдёшь, где это было — уже и прошёл салют. Мои говорят: надо полночи дождаться, и тогда салюты будут повсюду.
В телевизоре поёт Пугачёва, разные по сцене люди в мишуре ходят, и все в праздничном настроении. То на одном, то на другом из девяти каналов в телевизоре попадается один и тот же фильм с инфантильным очкариком и строгой тёткой, и они тоже сидят за новогодним столом и о чём-то говорят, а у этого очкарика, кстати, точно такая же странная речь, как и у Димы Артошкина. Но этот фильм настолько скучный, что его переключают даже родители. Мама всё носит тарелки с едой по коридору в зал, у неё без конца что-то готовится и выкипает на плите.
Я весь в предвкушении ДедМорозных подарков. Я периодически подбегаю к столу, беру что-нибудь вкусное и убегаю дальше стрелять. Часто отец зовёт: «Никит, иди, икра». И я бегу, и там эта икра из воблы. А у них там пиво у взрослых.
Но в конце концов приходит и последний день года, долгожданный мною. Всё это будет же повторяться ежегодно снова и снова — так пусть поэтому этот день всегда наступает быстрее.
В этот день прихожанство особо обильное. Приходят все, кроме дядь Серёжи, который, впрочем, прекратился ещё раньше. Они то приходят, то уходят. Потом они уходят, и отец идёт с ними, а через некоторое время они все приходят опять. Пока ещё только обед.
Журнальный стол в зале оттёрт от пыли, играет телевизор и гирлянда, а на улице — солнце и снег. По телевизору идут все те отечественные фильмы, типа того, в котором песня «Остров невезения». В этом фильме есть ещё этот Никулин, и этот же Никулин есть и в других фильмах. И какой-то этот Никулин странный. Он меня привлёк изначально своей фамилией, похожей на моё имя, но потом главным образом стал не давать покоя каким-то странным миксом впечатлений от него. Он же инфантильный и весь вроде бы добрый… А обычно такие люди — это мои родственники: отец, мама, бабВаля. Ну, у мамы есть те её резкие моменты, когда вермишель, но в остальном все они — инфантильненькие, мягкие, милосердные — всё то, что я называю добрым. А тут теперь мягкий инфантил и милосердный — чужой человек. А ведь обычно чужих, считай «опасных», следует бояться. Но в этом Никулине, из-за того что он во всех сюжетах такой неудачник, не получается чувствовать опасности. А как-то надо, чтоб не получить удар в спину: из-за своих неудач он какой-то обидчивый, а в обидчивости я интуитивно вижу предпосылку к агрессии. Вот в этом и проблема с Никулиным.
Говоря о чужих и опасных — любой, хоть даже этот Никулин, мог бы очень легко превратиться в почти близкого человека, если бы стал знакомым с моими родителями. Как вот эти все, кто приходит к нам в гости и кто вообще общается с моими родителями. Ну, например, дядя Серёжа — очень близкий. В смысле, в него есть вера, что он не допустит мне вреда. Никогда, конечно, не было ситуации, чтобы я должен был быть с ним вдвоём, где бы он был за меня ответственен. Но случись она — я, глядя на его близкое знакомство с мамой, был бы спокоен. И это при том, что дядя Серёжа — даже и не инфантильный, а наоборот — молчаливый, как обычные взрослые мужики, и оттого, если бы, повторюсь, не связь с мамой — прям классический чужой и опасный.
Есть тут один знакомый отца — Дима Артошкин. Он очень инфантильный. По сравнению с Никулиным, он примерно в сто раз инфантильней. У этого нет предпосылок к агрессии вообще. Ну, он, собственно, вообще за человека не воспринимается. Он как передвижное говорящее туловище, причём неразборчиво говорящее. Он всегда шатается, угарает, и ещё родители говорят, что он рисует картины. Поэтому он больше как-то связан с отцом, потому что отец как-то тоже связан с картинами, тоже рисует. У нас тут, кстати, появляются дома картины — то на одной, то на другой стене.
Дима всегда сидит в горчичном кресле, но не потому, что он, как какой-нибудь дядя Серёжа, доминант в комнате, а скорее потому, что он инвалид в комнате. Он очень ссохшийся и весь как развалина. Ассоциируется с физической немощностью. Непонятно, сколько ему лет. Он всегда пьёт пиво.
А есть ещё Лёша Васильев. Этот с длинными волосами настолько, что они даже затянуты в резинку и хвост. Этот более внятно говорит, и когда он в горчичном кресле — это уже что-то среднее между доминантностью и инвалидством. И он тоже связан с картинами. К ним обоим мама относится хорошо, а в какой-то степени даже снисходительно — как к младшим или каким-то дуралеям.
Ближе к вечеру — когда уже стемнело — от кого-то из них мне достаётся игрушечный пистолет. Пистолет стреляет пластиковыми пульками. Выходит — и настоящие так же. То есть пули из пистолетов летят. Только, как мне объясняют, из настоящего пули летят металлические. Но мне всё равно не понятен принцип их действия. Ну, летят они, и что? Почему люди падают с закинутыми вверх руками? Всё это как-то пока непонятно. В глаза только нельзя направлять и стрелять, кстати. Но мне нравится этот предмет — пистолет. Это как часы, как зажигалка для сигарет — что-то мужское, атрибут, с которым быть по-мужски впечатляющим.
Я сижу на полу в средней комнате, свет горит и сверху, и сбоку — в этот день мы не экономим и включаем всё — и я, прицеливаясь, стреляю по мелким фигуркам и игрушкам, пока взрослые ржут в зале и открывают всякое шампанское. По трубам от батарей откуда-то доходят стуки — во всех квартирах суета, слышно веселье и музыка с других этажей. В общем с соседями тамбуре, где вечно кто-то курит на корточках, сейчас вообще ни продохнуть, ни пройти. На улице орут, периодически салютят, но пока добежишь до окна и найдёшь, где это было — уже и прошёл салют. Мои говорят: надо полночи дождаться, и тогда салюты будут повсюду.
В телевизоре поёт Пугачёва, разные по сцене люди в мишуре ходят, и все в праздничном настроении. То на одном, то на другом из девяти каналов в телевизоре попадается один и тот же фильм с инфантильным очкариком и строгой тёткой, и они тоже сидят за новогодним столом и о чём-то говорят, а у этого очкарика, кстати, точно такая же странная речь, как и у Димы Артошкина. Но этот фильм настолько скучный, что его переключают даже родители. Мама всё носит тарелки с едой по коридору в зал, у неё без конца что-то готовится и выкипает на плите.
Я весь в предвкушении ДедМорозных подарков. Я периодически подбегаю к столу, беру что-нибудь вкусное и убегаю дальше стрелять. Часто отец зовёт: «Никит, иди, икра». И я бегу, и там эта икра из воблы. А у них там пиво у взрослых.
Но в конце концов Лёша и Дима, как Дед Мороз в метели, исчезают в соседском сигаретном дыме, и за ними закрывают дверь. И тогда я иду в зал, и мы начинаем есть втроём.
Тут курица, тут она с грибами и с картошкой-пюре, тут и какой-то бабВалин вклад в виде вкусных подпечёных бутербродов, и чёрная икра тут есть. Ею кормят в основном меня, и только мама иногда просит дать попробовать, ну или даже отец. Но я знаю, зачем они просят, и что они возьмут три икринки, и поэтому — на глазах кота Леопольда, бдящего с обложки книжки из темноты моей маленькой комнаты, — я делюсь и чувствую себя молодцом.
Пугачёва похожа на бабВалю — у бабВали тоже кудрявые волосы, тоже кудрявая чёлка, да и лицом похожа. Я всегда, когда вижу Пугачёву, сразу вспоминаю бабВалю, и наоборот. Но Пугачёва — она какая-то всё-таки лиса, и ещё тут тот же нюанс, что и с Никулиным — так что Пугачёвой мне тоже не надо. А ещё Пугачёва ходит в платье по сцене, и она похожа на какое-то привидение. В фильмах с привидениями, которые я урывками видел, они обычно изображены вот такими, как Пугачиха — в платьях до пола и блуждающими безумно в ночи с протянутыми вперёд руками.
Играет какая-то группа с песней «Земля в иллюминаторе». У неё в музыке какие-то неживые тембры — из того же ряда, что и искусственное звучание нашей гирлянды. Электронный музыкальный инструмент. Оттого в этой музыке сразу какая-то холодность — и я это не люблю. Но гирлянда — ещё нормально: она ассоциируется с Новым годом, родителями и застольем. А вот тот инструмент в той песне ассоциируется с ничем, а ничто — это всё равно что плохо.
Едим. Я более-менее наелся. Я — ссать. В туалете пахнет сигаретами — непонятно, то ли отцовы приятели заходили сюда курить, то ли так несёт с соседнего этажа через какие-нибудь щели. Сам отец в туалете вроде бы не курит. Мама пока мимо несёт с кухни главную бадью с оливье, чтоб подложить.
Дальше едим, но я уже в основном только мандарины. Мама обратно на кухню — поставить в холодильник. Возвращается и говорит: «Ой, а это что такое?». Моя голова — голова кота при шорохе. «Где? Где?». Мама показывает на люстру. Висит. Ещё мелочёвка. Я, оказывается, не заметил. Дед Мороз не перестаёт радовать. Но зато не даёт себя увидеть. Да и фиг с ним — лишь бы подарки были.
Вообще, вся эта мелочёвка — это, конечно, фигня. Ну, в смысле — ну да, шоколадка и, может, какая-то мелкая игрушка — хорошо. Но меня в этом больше увлекает само волшебство появления этих поклаж. Как и откуда? Неужели он всё-таки действительно существует?
В телевизоре неуёмные тамады вываливают целый год накопленных шуток, песен и номеров — они так и будут весь вечер и всю ночь развлекать. Мы ничего не потеряем, если оторвёмся, и поэтому мы собираемся на улицу — дойти до площади и посмотреть, что там делается.
Одеваемся. Меня — в шарфы, конечно, и кучи шуб, всё равно, но не так строго, как когда идём к дедам и куда-то надолго. Всё-таки тут всего до площади и обратно. Да и поели мы — от этого тепло. Но мы ещё поедим, как придём — полно ещё еды. Еды припасено на все последующие праздничные дни, особенно картошки.
И вот мы вышли, спускаемся на лифте, но только вышли из подъезда, как отец говорит: «Ну ёлки-палки», — и поясняет, что он что-то забыл в квартире. Мама говорит: «Ну ты даёшь». Отец виновато возвращается в тьму подъезда, а мы пока ждём.
Осенняя лужа под тополями застыла — тут ещё на коньках катаются, когда я днём смотрю сверху. Пока ждём отца, я иду покататься там с разбегу. Отталкиваюсь от дерева к дереву, изображая, будто я на коньках. В нашем и во всех остальных домах по сторонам в окнах — так же Новый год у всех. Сейчас вообще весь дом горит окнами — так много окон сразу не горит ни в один другой день в году. И так, наверное, везде. Бабе Вале там сейчас, наверное, непросто найти Ларисино окно, чтобы перемигнуться.
Вышел отец. Пошли.
Почти безлюдная Театральная — одни фонари везде только. На площади тоже не так уж много людей. Когда тут ярмарка и мясорубка под Лениным — тут людей намного больше. Смотри-ка, а ледяные глыбы и впрямь превратились в персонажей сказок. Гуляющие подходят, рассматривают. Но горка пока не пригодная для катаний.
Необычное ощущение — так поздно вечером на улице, зимой. Но главное сейчас — другое: неприятная одинокость. Сейчас тут много гуляющих — прям гуляния. Но в отличие от дневного времени, когда деловые взрослые ходят в этом районе зданий администрации, и мама часто с кем-то здоровается, сейчас она не встречает и не здоровается ни с кем. И я сейчас особенно явно узреваю это различие времени — формальное и неформальное — а вместе с этим и разоблачение моей иллюзии. Все те мамины знакомые, с кем она здоровается, как и те знакомые, с которыми бабВаля там здоровается на каждом шагу в её районе, — это всё «формальные» знакомые. Это не близкие. Мне думается, что если бы сейчас маму встретили какие-то знакомые, с которыми она здоровается и даже останавливается пообщаться днём, они бы максимум кивнули. И вот это — истинное то, чем эти люди являются нам. Это видно только сейчас, вечером, в неформальности. Никаких близких среди всех тех людей у нас нет. Мы втроём — я, мама и отец. Ну и ещё бабКлава с дедом, бабВаля с Ларисой и может ещё дядя Ваня — это все мои близкие люди.
И основную неприятность создаёт то, что вот эти все люди вокруг нас идут, улыбаются, и мы вроде как тоже улыбаемся, мы с ними все следуем одним и тем же нормам поведения: идущих навстречу обходим справа, вежливо отвечаем, сколько время, если спросят, и так далее. Мы не настороже, не предполагаем подвоха ни от кого. Если кому-то на улице будет какое-нибудь бо-бо, попадёт кто-то в какую-то проблему — кто-нибудь из прохожих ему поможет. Но вот, несмотря на это всё, — все, блять, всё равно остаются друг другу чужими. Стоит возникнуть выбору — спасать своего близкого, свою бабВалю, или бабВалю чужого, — чужие выберут спасение своей бабВали. И вот я не могу это выносить, это долбаное притворство близости. Мне не нужна помощь чужого сейчас, если через минуту, когда помощь понадобится его близкому, он меня бросит и понесётся спасать его. Такой спасатель сразу станет врагом. И поэтому он враг уже заранее.
Отец возвращает в беспечность: «Вон Дед Мороз пролетел!». Я оборачиваюсь — а уже поздно. Опять я не успел. Не везёт мне его увидеть.
Посмотрев на ледяные фигуры и обойдя главную ёлку, мы уходим с площади. Ещё не полночь и ещё не салюты, но пора, наверное, ему уже положить объём, если он, конечно, на утро не собирался перенести, как в прошлый раз, когда я не дотерпел и уснул.
Ну и вот обратно — по Театральной, потом налево, по Халтурина. Впереди — предновогодне затаившийся девятиэтажный Лев Кассиль на фоне ночного, но светлого от светящегося внизу города неба.
Заходим — в чёрную тьму подъезда, в сумерки лифта. Мои улыбаются. Из лифта — в сумерки нашего этажа, в кутёжный дым предбанника, и из него — в квартиру. Быстро руки мою — и в зал. Дверь в зал почему-то закрыта, хотя мы не закрывали её, когда уходили, да и вообще не закрываем.
Включаем свет — и вот он, объём. Пара тканевых мешков, как две сумки. Родители вздыхают: вот это да, заскочил-таки, дедуля. Я подлетаю к мешкам — они как-то перевязаны, — зову моих. Сам про себя благодарю ДедМороза, и даже если сейчас подарки там стрёмные — надо всё равно будет не показать этого, а то непорядочно. Но я уверен, что там всё как надо.
Тут курица, тут она с грибами и с картошкой-пюре, тут и какой-то бабВалин вклад в виде вкусных подпечёных бутербродов, и чёрная икра тут есть. Ею кормят в основном меня, и только мама иногда просит дать попробовать, ну или даже отец. Но я знаю, зачем они просят, и что они возьмут три икринки, и поэтому — на глазах кота Леопольда, бдящего с обложки книжки из темноты моей маленькой комнаты, — я делюсь и чувствую себя молодцом.
Пугачёва похожа на бабВалю — у бабВали тоже кудрявые волосы, тоже кудрявая чёлка, да и лицом похожа. Я всегда, когда вижу Пугачёву, сразу вспоминаю бабВалю, и наоборот. Но Пугачёва — она какая-то всё-таки лиса, и ещё тут тот же нюанс, что и с Никулиным — так что Пугачёвой мне тоже не надо. А ещё Пугачёва ходит в платье по сцене, и она похожа на какое-то привидение. В фильмах с привидениями, которые я урывками видел, они обычно изображены вот такими, как Пугачиха — в платьях до пола и блуждающими безумно в ночи с протянутыми вперёд руками.
Играет какая-то группа с песней «Земля в иллюминаторе». У неё в музыке какие-то неживые тембры — из того же ряда, что и искусственное звучание нашей гирлянды. Электронный музыкальный инструмент. Оттого в этой музыке сразу какая-то холодность — и я это не люблю. Но гирлянда — ещё нормально: она ассоциируется с Новым годом, родителями и застольем. А вот тот инструмент в той песне ассоциируется с ничем, а ничто — это всё равно что плохо.
Едим. Я более-менее наелся. Я — ссать. В туалете пахнет сигаретами — непонятно, то ли отцовы приятели заходили сюда курить, то ли так несёт с соседнего этажа через какие-нибудь щели. Сам отец в туалете вроде бы не курит. Мама пока мимо несёт с кухни главную бадью с оливье, чтоб подложить.
Дальше едим, но я уже в основном только мандарины. Мама обратно на кухню — поставить в холодильник. Возвращается и говорит: «Ой, а это что такое?». Моя голова — голова кота при шорохе. «Где? Где?». Мама показывает на люстру. Висит. Ещё мелочёвка. Я, оказывается, не заметил. Дед Мороз не перестаёт радовать. Но зато не даёт себя увидеть. Да и фиг с ним — лишь бы подарки были.
Вообще, вся эта мелочёвка — это, конечно, фигня. Ну, в смысле — ну да, шоколадка и, может, какая-то мелкая игрушка — хорошо. Но меня в этом больше увлекает само волшебство появления этих поклаж. Как и откуда? Неужели он всё-таки действительно существует?
В телевизоре неуёмные тамады вываливают целый год накопленных шуток, песен и номеров — они так и будут весь вечер и всю ночь развлекать. Мы ничего не потеряем, если оторвёмся, и поэтому мы собираемся на улицу — дойти до площади и посмотреть, что там делается.
Одеваемся. Меня — в шарфы, конечно, и кучи шуб, всё равно, но не так строго, как когда идём к дедам и куда-то надолго. Всё-таки тут всего до площади и обратно. Да и поели мы — от этого тепло. Но мы ещё поедим, как придём — полно ещё еды. Еды припасено на все последующие праздничные дни, особенно картошки.
И вот мы вышли, спускаемся на лифте, но только вышли из подъезда, как отец говорит: «Ну ёлки-палки», — и поясняет, что он что-то забыл в квартире. Мама говорит: «Ну ты даёшь». Отец виновато возвращается в тьму подъезда, а мы пока ждём.
Осенняя лужа под тополями застыла — тут ещё на коньках катаются, когда я днём смотрю сверху. Пока ждём отца, я иду покататься там с разбегу. Отталкиваюсь от дерева к дереву, изображая, будто я на коньках. В нашем и во всех остальных домах по сторонам в окнах — так же Новый год у всех. Сейчас вообще весь дом горит окнами — так много окон сразу не горит ни в один другой день в году. И так, наверное, везде. Бабе Вале там сейчас, наверное, непросто найти Ларисино окно, чтобы перемигнуться.
Вышел отец. Пошли.
Почти безлюдная Театральная — одни фонари везде только. На площади тоже не так уж много людей. Когда тут ярмарка и мясорубка под Лениным — тут людей намного больше. Смотри-ка, а ледяные глыбы и впрямь превратились в персонажей сказок. Гуляющие подходят, рассматривают. Но горка пока не пригодная для катаний.
Необычное ощущение — так поздно вечером на улице, зимой. Но главное сейчас — другое: неприятная одинокость. Сейчас тут много гуляющих — прям гуляния. Но в отличие от дневного времени, когда деловые взрослые ходят в этом районе зданий администрации, и мама часто с кем-то здоровается, сейчас она не встречает и не здоровается ни с кем. И я сейчас особенно явно узреваю это различие времени — формальное и неформальное — а вместе с этим и разоблачение моей иллюзии. Все те мамины знакомые, с кем она здоровается, как и те знакомые, с которыми бабВаля там здоровается на каждом шагу в её районе, — это всё «формальные» знакомые. Это не близкие. Мне думается, что если бы сейчас маму встретили какие-то знакомые, с которыми она здоровается и даже останавливается пообщаться днём, они бы максимум кивнули. И вот это — истинное то, чем эти люди являются нам. Это видно только сейчас, вечером, в неформальности. Никаких близких среди всех тех людей у нас нет. Мы втроём — я, мама и отец. Ну и ещё бабКлава с дедом, бабВаля с Ларисой и может ещё дядя Ваня — это все мои близкие люди.
И основную неприятность создаёт то, что вот эти все люди вокруг нас идут, улыбаются, и мы вроде как тоже улыбаемся, мы с ними все следуем одним и тем же нормам поведения: идущих навстречу обходим справа, вежливо отвечаем, сколько время, если спросят, и так далее. Мы не настороже, не предполагаем подвоха ни от кого. Если кому-то на улице будет какое-нибудь бо-бо, попадёт кто-то в какую-то проблему — кто-нибудь из прохожих ему поможет. Но вот, несмотря на это всё, — все, блять, всё равно остаются друг другу чужими. Стоит возникнуть выбору — спасать своего близкого, свою бабВалю, или бабВалю чужого, — чужие выберут спасение своей бабВали. И вот я не могу это выносить, это долбаное притворство близости. Мне не нужна помощь чужого сейчас, если через минуту, когда помощь понадобится его близкому, он меня бросит и понесётся спасать его. Такой спасатель сразу станет врагом. И поэтому он враг уже заранее.
Отец возвращает в беспечность: «Вон Дед Мороз пролетел!». Я оборачиваюсь — а уже поздно. Опять я не успел. Не везёт мне его увидеть.
Посмотрев на ледяные фигуры и обойдя главную ёлку, мы уходим с площади. Ещё не полночь и ещё не салюты, но пора, наверное, ему уже положить объём, если он, конечно, на утро не собирался перенести, как в прошлый раз, когда я не дотерпел и уснул.
Ну и вот обратно — по Театральной, потом налево, по Халтурина. Впереди — предновогодне затаившийся девятиэтажный Лев Кассиль на фоне ночного, но светлого от светящегося внизу города неба.
Заходим — в чёрную тьму подъезда, в сумерки лифта. Мои улыбаются. Из лифта — в сумерки нашего этажа, в кутёжный дым предбанника, и из него — в квартиру. Быстро руки мою — и в зал. Дверь в зал почему-то закрыта, хотя мы не закрывали её, когда уходили, да и вообще не закрываем.
Включаем свет — и вот он, объём. Пара тканевых мешков, как две сумки. Родители вздыхают: вот это да, заскочил-таки, дедуля. Я подлетаю к мешкам — они как-то перевязаны, — зову моих. Сам про себя благодарю ДедМороза, и даже если сейчас подарки там стрёмные — надо всё равно будет не показать этого, а то непорядочно. Но я уверен, что там всё как надо.
И там всё как надо. Там эти игрушки — какие-то почти, а некоторые прямо в точности как я хотел. И тогда я весь в эйфории — и это даже не от самих игрушек, а от чувства обретения на сто процентов именно того, что я хотел, удовлетворения чётко тем, что было надо. Вот это — жизнь. Там и игрушки, и книжки, и одежда, и даже какая-то фигня. Я за один вечер это всё не переварю и поэтому делаю лишь беглую инвентаризацию, концентрируюсь пока на каком-то главном для себя подарке, а с остальными начну знакомиться ближе уже завтра.
Второй мешок больше едовой — пахнет шоколадными конфетами с мороза. Но и тут есть игрушки, и ещё тут какая-то записка. И родители читают, и в ней Дед Мороз поздравляет меня и их, всего там нам желает и намёками сообщает, что будет залетать ещё. На обратной стороне — постскриптум, и там он говорит глянуть ещё в таком-то месте, мол, пока я к вам в окно в темноте залезал, я там обронил кое-что, а уже не нашёл. И я бегу, мы ищем — и точно, там пакетик с небольшим объёмом. Я резвлюсь, и я веселюсь.
Снова мама встаёт и несёт бенгальские огни из кухни — из того ящика, в котором куча всего, — в который я в течение года залезал, и от этого у меня был какашечный движ. Снова выключаем свет и поджигаем эти огни — и снова пахнет Новым годом. Ну, главный Новый год, конечно, — в запахе ёлки и мандаринов, — и он тут всегда.
Снова телевизор: там сейчас только ещё больше певцов и мишуры. Мы снова по-новогоднему едим, снова — звук открывающейся бутылки пива и его шипение в бокалах, а мне тут и сок, и шоколадки, и орехи, и мандарины из едового мешка.
На время новогоднего празднества, из сейчас необычно пустующей кухни, мы с вечера ещё перенесли телефон в зал, подключив в телефонную розетку в моей маленькой комнате. Ну и вот сейчас этот телефон звонит. Отец говорит: «БабВаля, наверное». Но нет — не БабВаля. БабКлава. БабКлава нас всех поздравляет, и мне даётся трубка, и я поздравляю дедов, а она поздравляет меня. Потом отец набирает БабВалю нежирным пальцем. Он с ней говорит и поздравляет, он называет её «мама» — что на мой слух звучит странно, от взрослого мужика. Говорит мне: «Никит, иди поговори». Я говорю — и там, на том конце, вся та девятиэтажная история, и там даже Лариса берёт трубку и поздравляет, ну и потом опять БабВаля. Она говорит, что надо нам всем приехать к ней в эти дни. Говорит, Дед Мороз и к ней там залетел, и что-то оставил, и она уж, мол, не стала заглядывать, потому что дедок сказал, что это Никите.
Потом мама ставит бокал с пивом на стол и тоже берёт трубку и поздравляет БабВалю — что редко, потому что они никогда и не созваниваются. Та, видимо, ей тоже про приезд — и мама обещает, что приедем.
Уже очень поздно, но ещё не салюты.
Я весь в мыслях о подарках и о новогоднем волшебстве. Жалко только — сил нет, и уже хочется прилечь, но удерживаюсь и снова перемещаюсь к ёлке, к игрушкам, и представляю, как эти новые игрушки будут взаимодействовать с теми, которые у меня уже есть. Но у меня всё меньше и меньше сил, и я пойду ненадолго прилягу на кровать.
Второй мешок больше едовой — пахнет шоколадными конфетами с мороза. Но и тут есть игрушки, и ещё тут какая-то записка. И родители читают, и в ней Дед Мороз поздравляет меня и их, всего там нам желает и намёками сообщает, что будет залетать ещё. На обратной стороне — постскриптум, и там он говорит глянуть ещё в таком-то месте, мол, пока я к вам в окно в темноте залезал, я там обронил кое-что, а уже не нашёл. И я бегу, мы ищем — и точно, там пакетик с небольшим объёмом. Я резвлюсь, и я веселюсь.
Снова мама встаёт и несёт бенгальские огни из кухни — из того ящика, в котором куча всего, — в который я в течение года залезал, и от этого у меня был какашечный движ. Снова выключаем свет и поджигаем эти огни — и снова пахнет Новым годом. Ну, главный Новый год, конечно, — в запахе ёлки и мандаринов, — и он тут всегда.
Снова телевизор: там сейчас только ещё больше певцов и мишуры. Мы снова по-новогоднему едим, снова — звук открывающейся бутылки пива и его шипение в бокалах, а мне тут и сок, и шоколадки, и орехи, и мандарины из едового мешка.
На время новогоднего празднества, из сейчас необычно пустующей кухни, мы с вечера ещё перенесли телефон в зал, подключив в телефонную розетку в моей маленькой комнате. Ну и вот сейчас этот телефон звонит. Отец говорит: «БабВаля, наверное». Но нет — не БабВаля. БабКлава. БабКлава нас всех поздравляет, и мне даётся трубка, и я поздравляю дедов, а она поздравляет меня. Потом отец набирает БабВалю нежирным пальцем. Он с ней говорит и поздравляет, он называет её «мама» — что на мой слух звучит странно, от взрослого мужика. Говорит мне: «Никит, иди поговори». Я говорю — и там, на том конце, вся та девятиэтажная история, и там даже Лариса берёт трубку и поздравляет, ну и потом опять БабВаля. Она говорит, что надо нам всем приехать к ней в эти дни. Говорит, Дед Мороз и к ней там залетел, и что-то оставил, и она уж, мол, не стала заглядывать, потому что дедок сказал, что это Никите.
Потом мама ставит бокал с пивом на стол и тоже берёт трубку и поздравляет БабВалю — что редко, потому что они никогда и не созваниваются. Та, видимо, ей тоже про приезд — и мама обещает, что приедем.
Уже очень поздно, но ещё не салюты.
Я весь в мыслях о подарках и о новогоднем волшебстве. Жалко только — сил нет, и уже хочется прилечь, но удерживаюсь и снова перемещаюсь к ёлке, к игрушкам, и представляю, как эти новые игрушки будут взаимодействовать с теми, которые у меня уже есть. Но у меня всё меньше и меньше сил, и я пойду ненадолго прилягу на кровать.
чо, никто не решится вслизиться в тред?
Как-то мимо меня прошел этот персонаж. Сочно писал, талантливо
он ещё и дрочил в говне от отчаяния. усерался, просил девушку. но хуй ему кто дался. суициднулся в марте.
Вот, правильно делаешь, долбоёб. Открывай в себе транс наклонности далее, может ещё кому пригодишься на хорнете
ничик классика гетеро был, а долбаём эт ты.
Такой гетеро, что готов был сосать гомосекам за пятьсот рублей? Никитка, не позорься хотя бы на праздники. Спасибо хоть токсичить меньше стал
Почитал в интернете, что это была вниманиеблядская имитация
Всё его творчество исключительно вниманиеблядство и есть
на какашках ещё почитай. там иногда прожилки в буквы складываются
ну чо, не получилось затравить? а потому что травите никиту, а меня даж не знаете, а никите давно пох
заценим как ничика забили перед любашей
1998
>>> Часть 20 текст 13. Поездка в филармонию,,, Человек-паук и драка.
.::::.
В подготовительном лицее вроде никто ни с кем не корешился, потому что и времени не было: всего на пару часов же туда приходили, и нужно было заниматься хернёй, а не корешиться. Да и вообще текучка учеников была, вроде бы.
И вот был уже декабрь, и там была тема, что весь наш подготовительный класс должен был ехать в филармонию в Саратов на концерт. Я ещё не бывал в филармонии, и это вот будет один из двух единственных раз, когда я там был (ещё раз я точно был в пятом классе с классом, но тогда ничего не произошло, и я не запомнил). Мы, все дети с родителями, ехали туда своим путём и собирались уже у входа.
Так получилось, что в этот день была серия «Человека-паука», и причём та самая серия, где он превращается в шестирукого — моя самая долгожданная, я ей бредил и хотел посмотреть уже полтора года. «Человека-паука» показывали утром и повторение вечером. Но с утра произошла херь: на канале, по которому его показывали, были помехи — ничего было не видно. А вечером нужно было ехать. И вот был пиздец, как я лютовал. Это, наверное, впервые в жизни, настолько поганое совпадение и неудача произошла. Мы разругались с мамой, в дерьмовой атмосфере ехали в филармонию.
В филармонии был, как бы, не такой уж большой зал, как когда по телевизору показывают оркестры, но всё равно оркестр, а исполнялись известные классические мелодии, и мне одна даже прикольнула, в смысле услышать её наконец вживую (а так я, конечно, знал и мычал её и раньше). Я никогда не интересовался классикой и не знал её названия, а спросить сначала было вообще не у кого — да и я забывал — а когда несколько лет у меня были собеседники в интернете, я тоже забывал. А теперь, при правке орфографии, мне опять абсолютно не у кого спросить. А я решил всё-таки установить, потому что перфекционист. В итоге я потратил сейчас час ради этой ёбаной мелодии, чтобы наконец найти возможность намычать и установить её название. Какая-то ебучая «Болеро». Я несколько часов до этого выкинул на безуспешные попытки установить по телепрограммам день показа мультика про динозавров.
После концерта мы с мамой возвращались обратно к Московской, и с нами были ещё какие-то родители и их дети. Несколько. Была и та ботаничка-тихоня Люба Седнева. Вечер, самый центр Саратова, цивилизация, везде гирлянды и предновогодняя атмосфера. Тогда декабри были другие, не квашня, как сейчас, а уже лютая зима, с ледовыми горками на площади. Мы, дети, пошли на эти горки и прокатились пару раз. А потом все пошли на остановку на Радищева и Московской. В сторону Энгельса она примерно до две тысячи седьмого года была не там, где сейчас — на краю площади — а дальше по Московской, напротив зелёного лицея номер четыре.
И вот один из тех детей, с кем мы шли, был какой-то нерусский пацан, не пиздец злобный, но злобный. И когда мы стояли на остановке, у меня с ним произошла какая-то стычка и драка, и мы ещё подскальзывались на льду, когда боролись. Это всё было рядом с ходом там в небольшой обувной магазин. Вот я помню, что я проиграл, он меня как-то завалил. И я расплакался опять. Было мега-дерьмово — там же были девочки. Оставило позорный шрам на всю жизнь.
Тогда, кстати, был уже конец «Человека-паука», и с этим годом он кончится и по телеку, и для меня навсегда.
*
.:::.
1998
>>> Часть 20 текст 13. Поездка в филармонию,,, Человек-паук и драка.
.::::.
В подготовительном лицее вроде никто ни с кем не корешился, потому что и времени не было: всего на пару часов же туда приходили, и нужно было заниматься хернёй, а не корешиться. Да и вообще текучка учеников была, вроде бы.
И вот был уже декабрь, и там была тема, что весь наш подготовительный класс должен был ехать в филармонию в Саратов на концерт. Я ещё не бывал в филармонии, и это вот будет один из двух единственных раз, когда я там был (ещё раз я точно был в пятом классе с классом, но тогда ничего не произошло, и я не запомнил). Мы, все дети с родителями, ехали туда своим путём и собирались уже у входа.
Так получилось, что в этот день была серия «Человека-паука», и причём та самая серия, где он превращается в шестирукого — моя самая долгожданная, я ей бредил и хотел посмотреть уже полтора года. «Человека-паука» показывали утром и повторение вечером. Но с утра произошла херь: на канале, по которому его показывали, были помехи — ничего было не видно. А вечером нужно было ехать. И вот был пиздец, как я лютовал. Это, наверное, впервые в жизни, настолько поганое совпадение и неудача произошла. Мы разругались с мамой, в дерьмовой атмосфере ехали в филармонию.
В филармонии был, как бы, не такой уж большой зал, как когда по телевизору показывают оркестры, но всё равно оркестр, а исполнялись известные классические мелодии, и мне одна даже прикольнула, в смысле услышать её наконец вживую (а так я, конечно, знал и мычал её и раньше). Я никогда не интересовался классикой и не знал её названия, а спросить сначала было вообще не у кого — да и я забывал — а когда несколько лет у меня были собеседники в интернете, я тоже забывал. А теперь, при правке орфографии, мне опять абсолютно не у кого спросить. А я решил всё-таки установить, потому что перфекционист. В итоге я потратил сейчас час ради этой ёбаной мелодии, чтобы наконец найти возможность намычать и установить её название. Какая-то ебучая «Болеро». Я несколько часов до этого выкинул на безуспешные попытки установить по телепрограммам день показа мультика про динозавров.
После концерта мы с мамой возвращались обратно к Московской, и с нами были ещё какие-то родители и их дети. Несколько. Была и та ботаничка-тихоня Люба Седнева. Вечер, самый центр Саратова, цивилизация, везде гирлянды и предновогодняя атмосфера. Тогда декабри были другие, не квашня, как сейчас, а уже лютая зима, с ледовыми горками на площади. Мы, дети, пошли на эти горки и прокатились пару раз. А потом все пошли на остановку на Радищева и Московской. В сторону Энгельса она примерно до две тысячи седьмого года была не там, где сейчас — на краю площади — а дальше по Московской, напротив зелёного лицея номер четыре.
И вот один из тех детей, с кем мы шли, был какой-то нерусский пацан, не пиздец злобный, но злобный. И когда мы стояли на остановке, у меня с ним произошла какая-то стычка и драка, и мы ещё подскальзывались на льду, когда боролись. Это всё было рядом с ходом там в небольшой обувной магазин. Вот я помню, что я проиграл, он меня как-то завалил. И я расплакался опять. Было мега-дерьмово — там же были девочки. Оставило позорный шрам на всю жизнь.
Тогда, кстати, был уже конец «Человека-паука», и с этим годом он кончится и по телеку, и для меня навсегда.
*
.:::.
>рядом с ходом
опа, ашибочка.
про утрату агентности зачтём? прикиньте это бы в школе всем классом на литературе читали.
1999
>>> Часть 21 текст 5. В детсаду первый и последний раз поспал и посрал,,, потеря контроля,,, обосрался.
.::::.
Была уже солнечная весна, и в какой-то день в детсаду я первый и последний раз уснул. Меня разбудила воспитатель. Вокруг другие уже проснулись и вставали. Это был такой пиздец, такое унижение, что я сейчас помню, будто это было вчера. В психологическом плане пиздец тут заключался лишь в осознании, что я потерял контроль над собой, понаходился в бессознательном состоянии. Но основной пиздец был в другом — в психическом — в том самом психо-неврологическом состоянии, с которым просыпаешься после дневного сна. Я снова это поясняю, чтобы показать, что бывают проблемы, которые кажутся нерешёнными только потому, что они не «проработаны», как говорят психологи, и скрывающиеся в них травмы не пережиты — но это не так. Даже если бы меня вылечили от стыда за сон, за потерю контроля над собой, то психо-неврологическое — а считай физическое — состояние не ушло бы никуда всё равно.
Я не знаю, чувствуют ли другие люди это состояние после дневного сна. Я во взрослом возрасте видел людей, спавших днём в поездах. Они, проснувшись, вообще не выглядели униженными. Они сразу разговаривали, смеялись. Было вообще не сказать, чтоб в них, как и во мне (когда бывал на их месте, когда тоже спал в поезде в взрослом возрасте), даже под маской улыбок вскипала обида и внутренняя маньячная агрессия — желание отыграться, компенсировать то физически ощущаемое состояние уязвимости причинением вреда другим.
Что, у людей тоже есть то же после-сонное состояние, но у них оно просто не связано с унижением, стыдом и какой-либо травмой? Что, у меня, в отличие от них, с этим состоянием просто связана какая-то травма? У меня не было никакой травмы. Я помню ассоциацию состояния после дневного сна со стыдом и компенсирующей агрессией уже с самых пелёнок — с того засыпания в профилактории у бабВали в девяносто пятом, а то и раньше — в своей колыбельке, где, по рассказам, меня тоже часто бесило и я капризничал.
Если у меня травма и связь и произошли, то они произошли в предельно раннем возрасте, и я не знаю, как это можно вылечить, если это нельзя вспомнить и переосмыслить правильно. Я понимаю, что это глупо — считать то психо-неврологическое состояние после дневного сна ущербностью и тем более хотеть причинять вред другим, чтобы это компенсировать, стать тем, кому лучше по сравнению хоть с кем-нибудь (тем, кому будет причинён вред). Но в то же время это и не глупо, потому что это не ощущается логическим. Это в том же ряде вещей, где инстинктивные потребности. Это там же, где инстинкты, связанные с безопасностью. Лечить практикой, делать назло то, где это испытываешь, чтобы перевоспитать психические реакции?
Я жил четыре месяца в психушках, где спал, пока другие бодрствовали. И четыре раза за жизнь я спал рядом с девушкой, которую чувствовал близкой. Ни капли не поменялось в том, что касается сна среди чужих людей, а с близкими людьми, с родителями — никаких проблем. Я не думаю, что что-то надо лечить. Я не хочу это лечить. Всё так, как и нужно. А среди чужих людей просто ненужно спать, особенно днём.
А как быть со сраньём — нужно ли развязывать ассоциацию психологического стыда, психоневрологического генитального ощущения и сранья? И как отвязать только психологическую часть? Со сраньём-то в психологическом плане была та же история — про стыд: мало того что производишь на свет позорную вонь, так ещё и сидишь на корточках и не можешь прервать — теряешь контроль над организмом. И следом — неконтролируемая кайфная дрожь, когда личинка выходит. Этого не должен видеть никто. Это самое стыдное. Это то, почему я через двадцать лет обсерался на камеру перед всем интернетом — чтоб застыдить себя до предела. Я бы так же унизительно себя чувствовал, снимая и транслируя себя спящим (но я выбрал именно срать, потому что был смысл ещё и привлечь внимание, а для этого важен не стыд, а позор). Или умирающим, или блюющим. Всё это про одно и то же — про стыдную потерю контроля над собой. Это психологическая сторона сранья. А есть ещё и психоневрологическое состояние, связанное с гениталиумом и дофаминовыми ощущениями. О нём у меня будет ближе ко второму классу. И конкретно оно, в отличие от состояния после дневного сна, — не деструктивное, а наоборот, и от него точно ненужно избавляться.
Я невротически хотел быть взрослым — не хотеть и не спать по ночам, быть самостоятельным. Я хотел быть Джеком Доусоном без всяких херовых родителей. Но без родителей я не то что не мог — я без них ревел. До сих пор в этом детсаду я мог разреветься, пока никто не видел. Это не психика, а пиздец — и я это понимал. С каждым месяцем всё хуже, как говорил. Причём с виду этого было незаметно, и даже мне в практическом жизненном плане никак не мешало. Это не будет мешать никогда. Просто это обуславливало, формировало определённые тенденции, ценности и в конечном итоге образ жизни — в которой не будет того, ради чего она.
И кстати, если у меня со сном и сраньём такие заморочки — представьте, что начнётся, когда придёт время главной функции гениталиума.
Один раз я обосрался. Я терпел из детсада до дома и уже, выйдя из лифта на нашем этаже, выпустил чуть-чуть в трусы. В тот день было уже по-летнему тепло, балконная дверь у нас была открыта, доносились голоса детей снизу, зал был в вечернем солнце, а по телевизору шли «Приключения Синбада».
Но я всё-таки посрал в ту весну в первый и последний раз в детсаду в тихий час, пока никого не было в сортире. Там была длинная канавка с текущей по ней водой. Какашку унесло в бок.
В эти месяцы часто спать уже и не приходилось — я был там каким-то исключением. Всех ложили, а я сидел на диване в безлюдной игровой комнате и ждал маму. Она знала, что я ненавижу там лежать два часа, вот и забирала, чтобы мне это не терпеть. Но ждать приходилось всё равно подолгу, и я развлекался тем, что опускал голову глазами на кулаки, и так сидел, смотрел, как вырисовываются всякие калейдоскопы в черноте — я воспринимал это космосом и планетами. А потом приходила мама — и это было самое лучшее ощущение, как всегда.
Не знал я, что в жизни по всем этим линиям всё будет только усугубляться. Что когда-то я буду не только не контролировать своё тело, а вообще лежать привязанным к кровати за решёткой, а что ещё хуже — обколотым до состояния ничего не соображающего овоща. Что я буду ждать маму, а она уже будет не в праве меня забрать. Что все давно будут спать, кончать, блевать на глазах друг у друга, умирать, лежать позорно в гробах — а я так и буду сидеть в своей комнате и невротично, ковыряя до крови пальцы, думать об этом всём с осознанием, что я так и остался ссыклом. Потому что психику не изменить.
1999
>>> Часть 21 текст 5. В детсаду первый и последний раз поспал и посрал,,, потеря контроля,,, обосрался.
.::::.
Была уже солнечная весна, и в какой-то день в детсаду я первый и последний раз уснул. Меня разбудила воспитатель. Вокруг другие уже проснулись и вставали. Это был такой пиздец, такое унижение, что я сейчас помню, будто это было вчера. В психологическом плане пиздец тут заключался лишь в осознании, что я потерял контроль над собой, понаходился в бессознательном состоянии. Но основной пиздец был в другом — в психическом — в том самом психо-неврологическом состоянии, с которым просыпаешься после дневного сна. Я снова это поясняю, чтобы показать, что бывают проблемы, которые кажутся нерешёнными только потому, что они не «проработаны», как говорят психологи, и скрывающиеся в них травмы не пережиты — но это не так. Даже если бы меня вылечили от стыда за сон, за потерю контроля над собой, то психо-неврологическое — а считай физическое — состояние не ушло бы никуда всё равно.
Я не знаю, чувствуют ли другие люди это состояние после дневного сна. Я во взрослом возрасте видел людей, спавших днём в поездах. Они, проснувшись, вообще не выглядели униженными. Они сразу разговаривали, смеялись. Было вообще не сказать, чтоб в них, как и во мне (когда бывал на их месте, когда тоже спал в поезде в взрослом возрасте), даже под маской улыбок вскипала обида и внутренняя маньячная агрессия — желание отыграться, компенсировать то физически ощущаемое состояние уязвимости причинением вреда другим.
Что, у людей тоже есть то же после-сонное состояние, но у них оно просто не связано с унижением, стыдом и какой-либо травмой? Что, у меня, в отличие от них, с этим состоянием просто связана какая-то травма? У меня не было никакой травмы. Я помню ассоциацию состояния после дневного сна со стыдом и компенсирующей агрессией уже с самых пелёнок — с того засыпания в профилактории у бабВали в девяносто пятом, а то и раньше — в своей колыбельке, где, по рассказам, меня тоже часто бесило и я капризничал.
Если у меня травма и связь и произошли, то они произошли в предельно раннем возрасте, и я не знаю, как это можно вылечить, если это нельзя вспомнить и переосмыслить правильно. Я понимаю, что это глупо — считать то психо-неврологическое состояние после дневного сна ущербностью и тем более хотеть причинять вред другим, чтобы это компенсировать, стать тем, кому лучше по сравнению хоть с кем-нибудь (тем, кому будет причинён вред). Но в то же время это и не глупо, потому что это не ощущается логическим. Это в том же ряде вещей, где инстинктивные потребности. Это там же, где инстинкты, связанные с безопасностью. Лечить практикой, делать назло то, где это испытываешь, чтобы перевоспитать психические реакции?
Я жил четыре месяца в психушках, где спал, пока другие бодрствовали. И четыре раза за жизнь я спал рядом с девушкой, которую чувствовал близкой. Ни капли не поменялось в том, что касается сна среди чужих людей, а с близкими людьми, с родителями — никаких проблем. Я не думаю, что что-то надо лечить. Я не хочу это лечить. Всё так, как и нужно. А среди чужих людей просто ненужно спать, особенно днём.
А как быть со сраньём — нужно ли развязывать ассоциацию психологического стыда, психоневрологического генитального ощущения и сранья? И как отвязать только психологическую часть? Со сраньём-то в психологическом плане была та же история — про стыд: мало того что производишь на свет позорную вонь, так ещё и сидишь на корточках и не можешь прервать — теряешь контроль над организмом. И следом — неконтролируемая кайфная дрожь, когда личинка выходит. Этого не должен видеть никто. Это самое стыдное. Это то, почему я через двадцать лет обсерался на камеру перед всем интернетом — чтоб застыдить себя до предела. Я бы так же унизительно себя чувствовал, снимая и транслируя себя спящим (но я выбрал именно срать, потому что был смысл ещё и привлечь внимание, а для этого важен не стыд, а позор). Или умирающим, или блюющим. Всё это про одно и то же — про стыдную потерю контроля над собой. Это психологическая сторона сранья. А есть ещё и психоневрологическое состояние, связанное с гениталиумом и дофаминовыми ощущениями. О нём у меня будет ближе ко второму классу. И конкретно оно, в отличие от состояния после дневного сна, — не деструктивное, а наоборот, и от него точно ненужно избавляться.
Я невротически хотел быть взрослым — не хотеть и не спать по ночам, быть самостоятельным. Я хотел быть Джеком Доусоном без всяких херовых родителей. Но без родителей я не то что не мог — я без них ревел. До сих пор в этом детсаду я мог разреветься, пока никто не видел. Это не психика, а пиздец — и я это понимал. С каждым месяцем всё хуже, как говорил. Причём с виду этого было незаметно, и даже мне в практическом жизненном плане никак не мешало. Это не будет мешать никогда. Просто это обуславливало, формировало определённые тенденции, ценности и в конечном итоге образ жизни — в которой не будет того, ради чего она.
И кстати, если у меня со сном и сраньём такие заморочки — представьте, что начнётся, когда придёт время главной функции гениталиума.
Один раз я обосрался. Я терпел из детсада до дома и уже, выйдя из лифта на нашем этаже, выпустил чуть-чуть в трусы. В тот день было уже по-летнему тепло, балконная дверь у нас была открыта, доносились голоса детей снизу, зал был в вечернем солнце, а по телевизору шли «Приключения Синбада».
Но я всё-таки посрал в ту весну в первый и последний раз в детсаду в тихий час, пока никого не было в сортире. Там была длинная канавка с текущей по ней водой. Какашку унесло в бок.
В эти месяцы часто спать уже и не приходилось — я был там каким-то исключением. Всех ложили, а я сидел на диване в безлюдной игровой комнате и ждал маму. Она знала, что я ненавижу там лежать два часа, вот и забирала, чтобы мне это не терпеть. Но ждать приходилось всё равно подолгу, и я развлекался тем, что опускал голову глазами на кулаки, и так сидел, смотрел, как вырисовываются всякие калейдоскопы в черноте — я воспринимал это космосом и планетами. А потом приходила мама — и это было самое лучшее ощущение, как всегда.
Не знал я, что в жизни по всем этим линиям всё будет только усугубляться. Что когда-то я буду не только не контролировать своё тело, а вообще лежать привязанным к кровати за решёткой, а что ещё хуже — обколотым до состояния ничего не соображающего овоща. Что я буду ждать маму, а она уже будет не в праве меня забрать. Что все давно будут спать, кончать, блевать на глазах друг у друга, умирать, лежать позорно в гробах — а я так и буду сидеть в своей комнате и невротично, ковыряя до крови пальцы, думать об этом всём с осознанием, что я так и остался ссыклом. Потому что психику не изменить.
Дилдаки и Фалосы для пидоров. Все кто ебёт себя игрушками для девочек зашкварены.
>лежать позорно в гробах
на это есть в бие коментарий у ничика
Сука, очередной Новый год подошёл и тут, пока я это пишу. Я целый месяц уже пишу концовку две тысячи четвёртого. Я в аду. Дрочу большую часть дня, лижу чьи-то трусы, измучиваю себя разными извращениями, весь то в слюнях, то в дерьме, только и моюсь, а потом сижу без сил у монитора, обезвоженный и как после физической работы, не в состоянии ничего писать. Не хочу ничего, кроме реальной половой близости или разрядки агрессивного аффекта. Вот и приходится, из-за невозможности ни того, ни пока другого, разряжаться самыми развратными и взбудораживающими методами. Огромные усилия прилагаю, чтобы не сорваться и доделать эту ёбаную автобиографию. Я уже больше года без остановки пишу текст, начиная с первого класса, и редактирую раннее.
несправедливость восторжествует)
Чьи трусы лизал? Мамкины?
осень 2003
.::::.
И снова в основном мы с мамой одни, и ЛьваКассильщина. Солнца мало, вторая смена, много вечера в жизни. Ни с какими Артёмами и Козловыми контакта с лета нет. В какой-то солнечный выходной я снова играюсь из окна солнечным зайчиком от зеркала с девочками во дворе. В зале — аккуратная прыготня на подушках в два слоя, тягание гантелей и эМ Ти Ви с сексуализированными рекламами всяких бритвенных станков с красотками, рекламой презервативов «Дюрекс», постельными сценами в каждом втором и девками — в каждом первом музыкальном клипе.
Вечером, когда есть свобода от домашних заданий, на своих подушках-матах посреди зала, которые я уже и не убираю, я сижу, смотрю передачи. «Профессия — репортёр» по эН-Тэ-Вэ. Выпуск про проституток на обочинах трасс — как им какие-то волонтёры развозят презервативы и делают тесты на ВИЧ в полевых условиях, как их увозят менты, а потом они снова там стоят. Другой выпуск — про девочек-моделей в одежде, но с эротическим уклоном. Лицо девочки, дающей интервью, не показывают. Ей — как мне. Рассказывает, что фотограф платит щедро, родители в курсе — он, собственно, им и платит, — и она тратит деньги «на покемонов и телепузиков». От образа такой девочки, спокойной и имеющей карманные деньги в достатке, мне вспоминается Сима. А «Телепузики» — это, кстати, была странная детская шняга во времена моего первого класса, неприятная. Я их смотрел раза три — они там бегали по зелёным лугам, как казалось, под всегда серым небом, очень как раз ассоциировавшимся с моим первым классом.
Ещё есть начавшаяся этой осенью передача «Фактор страха». Типа «Форт Боярда», только с более жёсткими испытаниями. В очередном эпизоде участникам нужно есть сырые бычьи мозги. Кого-то вырвало, но этого не показали. Он, при этом, совсем не выглядит в ужасе — в каком я, когда меня рвёт. Я знаю, что с моими неврозами и фобиями я обосрусь и буду выкинут из такой игры на первом же испытании. Мой предел риска был «Последний герой» — с кучей гиперопеки уровня Первого канала, уровня государства. Чуть что-то более неформальное и экстремальное — и я бы уже обосрался. Потому меня и нет ни в каких неформальных компаниях — я нигде не уживусь с таким неврозом, обидчивостью и прочим. Уровень жестокости растёт с каждым годом — начиная с моих десяти лет, мир стал уже не для меня.
.::::.
И снова в основном мы с мамой одни, и ЛьваКассильщина. Солнца мало, вторая смена, много вечера в жизни. Ни с какими Артёмами и Козловыми контакта с лета нет. В какой-то солнечный выходной я снова играюсь из окна солнечным зайчиком от зеркала с девочками во дворе. В зале — аккуратная прыготня на подушках в два слоя, тягание гантелей и эМ Ти Ви с сексуализированными рекламами всяких бритвенных станков с красотками, рекламой презервативов «Дюрекс», постельными сценами в каждом втором и девками — в каждом первом музыкальном клипе.
Вечером, когда есть свобода от домашних заданий, на своих подушках-матах посреди зала, которые я уже и не убираю, я сижу, смотрю передачи. «Профессия — репортёр» по эН-Тэ-Вэ. Выпуск про проституток на обочинах трасс — как им какие-то волонтёры развозят презервативы и делают тесты на ВИЧ в полевых условиях, как их увозят менты, а потом они снова там стоят. Другой выпуск — про девочек-моделей в одежде, но с эротическим уклоном. Лицо девочки, дающей интервью, не показывают. Ей — как мне. Рассказывает, что фотограф платит щедро, родители в курсе — он, собственно, им и платит, — и она тратит деньги «на покемонов и телепузиков». От образа такой девочки, спокойной и имеющей карманные деньги в достатке, мне вспоминается Сима. А «Телепузики» — это, кстати, была странная детская шняга во времена моего первого класса, неприятная. Я их смотрел раза три — они там бегали по зелёным лугам, как казалось, под всегда серым небом, очень как раз ассоциировавшимся с моим первым классом.
Ещё есть начавшаяся этой осенью передача «Фактор страха». Типа «Форт Боярда», только с более жёсткими испытаниями. В очередном эпизоде участникам нужно есть сырые бычьи мозги. Кого-то вырвало, но этого не показали. Он, при этом, совсем не выглядит в ужасе — в каком я, когда меня рвёт. Я знаю, что с моими неврозами и фобиями я обосрусь и буду выкинут из такой игры на первом же испытании. Мой предел риска был «Последний герой» — с кучей гиперопеки уровня Первого канала, уровня государства. Чуть что-то более неформальное и экстремальное — и я бы уже обосрался. Потому меня и нет ни в каких неформальных компаниях — я нигде не уживусь с таким неврозом, обидчивостью и прочим. Уровень жестокости растёт с каждым годом — начиная с моих десяти лет, мир стал уже не для меня.
2003 лето. карма настигла ничика.
Ещё одна книга, которая у нас была по теме здоровья — «Сексуальное здоровье мужчины». В ней мама пыталась с моих ранних пор найти объяснение моим резям, ну и руководства по вопросам типа оголения головки, и она мне уже показывала на рисунки, как должно быть, но я даже не хотел смотреть — наотрез отказывался что-либо оголять. А теперь меня интересовала эта книга из-за информации в ней о сексе. В один день ко мне пришёл Козлов — это было близко к вечерней прогулке, к нам уже зашли Неспешные перед выходом — и я, из-за обилия суеты вокруг и того, что могу прикрыться отмазкой, что это Козлову была интересна эта книга, а не мне, осмелел, и мы с ним сидели на большой кровати в средней комнате и не скрывая читали. Всяческие уретры, уздечки — всё там было. Пока сидели, к нам в комнату проходила мама, и она весело спросила: «Просвещаетесь?». Мы сидели, улыбались. Было интересно понять, какой размер в стоячем положении будет, когда вырастем.
Пользуясь всякими моментами, когда для правдоподобности моей незаинтересованности в сексе было уместней о нём заговорить, чем проигнорировать, я ещё изредка задавал маме связанные с ним вопросы. В частности, я спросил её: «А ты сосала папе?». Она говорит: «Ну, всякое было». А в другой раз я копошился в портфеле отца, с которым он, как люди полвека назад, в руке ходил по своим делам и в магазин, презирая пакеты, и я в нём нашёл упаковку от презервативов — каких-то дешёвых, как из киоска. Вот в этой ситуации тоже было уместнее, подтвердив, что я это увидел, сделать концерт — выйти со словами: «А смотрите, что я нашёл», — хихикая.
Ну а потом был день совсем уж суетный, потому что перед походом с Неспешными на Волгу мама ещё и что-то сготовила — типа небольшого застолья. Было что-то жареное и были оливки. И потом мы пошли. Неспешные предпочитали пляж, поэтому с ними мы ходили туда.
Смеркалось уже по пути и туда, и на набережной уже были «вампиры» и парочки. На тех скамейках, которые без спинок, я уже несколько лет подряд лицезрел эти сцены — когда парень садился на скамейку по-ковбойски, а баба, лицом к нему, не просто по-ковбойски, а ещё и по-развратному обхватывала его ногами сзади. Обхватывала его за шею, и они сосались, будто она его пожирала. А если она была в юбке, то он скорее сидел на скамейке по-обычному, а она — ногами в клумбу, откуда, если что, никто не увидит её подъюбки. Мне нынче казалось, что они трахаются.
Вот это было слева сбоку, на скамейках после Памятника солдатам, где внизу турник и волейбольная площадка. Теперь уже явно не столько из-за гопнических мотивов, сколько ради того, чтобы на фоне того, что я видел, хоть как-то чувствовать себя дерзким, я всю ту прогулку отчаянно пугал Лидушку, как обычно. Она слегка напоминала мне Амели теперь. Я, кстати, как раз для неё и называл каких-нибудь прохожих людей вампирами. Я говорил ей: «Смотри, клыки!», «Смотри, он спрятался в кустах!», и она в своей наивности спрашивала: «Где?! Где?!», а потом я вскрикивал: «Сзади!» — и она визжала чуть ли не до слёз. Я такие шутки исполнял, когда мы шли подальше от мам, метрах в двадцати.
Мы искупались на пляже в уже сильных сумерках — и пошли обратно.
По дороге по дамбе, уже было совсем темно; я то собирал бутылки и прятал их в кусты, чтобы на другой день забрать, то прятался в эти кусты сам, чтобы выпрыгнуть на Лидушку. На подходе к Памятнику солдатам, где косая земляная дорожка вниз, по которой я скатывался на велосипеде, — там внизу как раз много кустов за какими-то памятными фигурами, — у меня там был небольшой тайник, и вот я туда спустился. В эти очень жаркие дни я был в резиновых чёрных сланцах (которые отец особо ненавидел), и в носках. Там внизу была трава, темно, и я как будто наступил на какие-то колючие ветки левой ногой. Ближе к музею, на свету, я посмотрел — а там, где та внутренняя часть ноги, которой правильно футболить мяч, всё было окровавлено. Кое-как мы дошли до дома — я уже прыгая на одной ноге — и я сел на горчичное кресло, и меня перевязывали.
А потом сразу же началась тошнота. Я лёг на родительскую постель в средней комнате и лежал в предрвотных муках. И потом был тот серый таз, в котором когда-то уж сожрал лягушку, и из меня валились оливки. Жопа, и ещё страху добавляли мои детские мысли, что всё это была карма за пугания Лидушки — и сейчас я умру. Я уже пояснял, что страх рвоты у меня сассоциирован со страхом смерти. Ночью меня переправили в мою комнату, и дальше ад продолжался всю ночь: я блевал и блевал, мама всё подходила ко мне, и я пил активированный уголь.
Ещё одна книга, которая у нас была по теме здоровья — «Сексуальное здоровье мужчины». В ней мама пыталась с моих ранних пор найти объяснение моим резям, ну и руководства по вопросам типа оголения головки, и она мне уже показывала на рисунки, как должно быть, но я даже не хотел смотреть — наотрез отказывался что-либо оголять. А теперь меня интересовала эта книга из-за информации в ней о сексе. В один день ко мне пришёл Козлов — это было близко к вечерней прогулке, к нам уже зашли Неспешные перед выходом — и я, из-за обилия суеты вокруг и того, что могу прикрыться отмазкой, что это Козлову была интересна эта книга, а не мне, осмелел, и мы с ним сидели на большой кровати в средней комнате и не скрывая читали. Всяческие уретры, уздечки — всё там было. Пока сидели, к нам в комнату проходила мама, и она весело спросила: «Просвещаетесь?». Мы сидели, улыбались. Было интересно понять, какой размер в стоячем положении будет, когда вырастем.
Пользуясь всякими моментами, когда для правдоподобности моей незаинтересованности в сексе было уместней о нём заговорить, чем проигнорировать, я ещё изредка задавал маме связанные с ним вопросы. В частности, я спросил её: «А ты сосала папе?». Она говорит: «Ну, всякое было». А в другой раз я копошился в портфеле отца, с которым он, как люди полвека назад, в руке ходил по своим делам и в магазин, презирая пакеты, и я в нём нашёл упаковку от презервативов — каких-то дешёвых, как из киоска. Вот в этой ситуации тоже было уместнее, подтвердив, что я это увидел, сделать концерт — выйти со словами: «А смотрите, что я нашёл», — хихикая.
Ну а потом был день совсем уж суетный, потому что перед походом с Неспешными на Волгу мама ещё и что-то сготовила — типа небольшого застолья. Было что-то жареное и были оливки. И потом мы пошли. Неспешные предпочитали пляж, поэтому с ними мы ходили туда.
Смеркалось уже по пути и туда, и на набережной уже были «вампиры» и парочки. На тех скамейках, которые без спинок, я уже несколько лет подряд лицезрел эти сцены — когда парень садился на скамейку по-ковбойски, а баба, лицом к нему, не просто по-ковбойски, а ещё и по-развратному обхватывала его ногами сзади. Обхватывала его за шею, и они сосались, будто она его пожирала. А если она была в юбке, то он скорее сидел на скамейке по-обычному, а она — ногами в клумбу, откуда, если что, никто не увидит её подъюбки. Мне нынче казалось, что они трахаются.
Вот это было слева сбоку, на скамейках после Памятника солдатам, где внизу турник и волейбольная площадка. Теперь уже явно не столько из-за гопнических мотивов, сколько ради того, чтобы на фоне того, что я видел, хоть как-то чувствовать себя дерзким, я всю ту прогулку отчаянно пугал Лидушку, как обычно. Она слегка напоминала мне Амели теперь. Я, кстати, как раз для неё и называл каких-нибудь прохожих людей вампирами. Я говорил ей: «Смотри, клыки!», «Смотри, он спрятался в кустах!», и она в своей наивности спрашивала: «Где?! Где?!», а потом я вскрикивал: «Сзади!» — и она визжала чуть ли не до слёз. Я такие шутки исполнял, когда мы шли подальше от мам, метрах в двадцати.
Мы искупались на пляже в уже сильных сумерках — и пошли обратно.
По дороге по дамбе, уже было совсем темно; я то собирал бутылки и прятал их в кусты, чтобы на другой день забрать, то прятался в эти кусты сам, чтобы выпрыгнуть на Лидушку. На подходе к Памятнику солдатам, где косая земляная дорожка вниз, по которой я скатывался на велосипеде, — там внизу как раз много кустов за какими-то памятными фигурами, — у меня там был небольшой тайник, и вот я туда спустился. В эти очень жаркие дни я был в резиновых чёрных сланцах (которые отец особо ненавидел), и в носках. Там внизу была трава, темно, и я как будто наступил на какие-то колючие ветки левой ногой. Ближе к музею, на свету, я посмотрел — а там, где та внутренняя часть ноги, которой правильно футболить мяч, всё было окровавлено. Кое-как мы дошли до дома — я уже прыгая на одной ноге — и я сел на горчичное кресло, и меня перевязывали.
А потом сразу же началась тошнота. Я лёг на родительскую постель в средней комнате и лежал в предрвотных муках. И потом был тот серый таз, в котором когда-то уж сожрал лягушку, и из меня валились оливки. Жопа, и ещё страху добавляли мои детские мысли, что всё это была карма за пугания Лидушки — и сейчас я умру. Я уже пояснял, что страх рвоты у меня сассоциирован со страхом смерти. Ночью меня переправили в мою комнату, и дальше ад продолжался всю ночь: я блевал и блевал, мама всё подходила ко мне, и я пил активированный уголь.
без контекста конешн не поймёте чо за вампиры, да и вобще половину текста. надо сначала четать.
оч разратный был инцел. интересно какие изращения у невоб б были сечас елси он жыл?
Он не инцел, он долбоеб
вощет ток долбаёбы выносят вердикт не изучив личность
А откудаего ебло нашли?
Чел, у меня подружаня всю твою биографию проштудировала и все твои видео детские. И мы пришли к выводу, что ты просто долбоеб, но зачем-то косишь под шизика.
да он сам его и постил
Так это он же тред сейчас и создал
Почему бабы такие ебанутые? У него даже большинство подписчиков и травителей это бабы. Сам он никогда бы не чью биографию не стал читать, а бабы читают, почему так? Я единственный, кто всю его хуйню читал и смотрел, даже травитель куколд или сельдь с тг-канала не читал, и с киви-фармса чел с наиболее детальным разбором всей его истории не в одно рыло всё читал и смотрел.
слыш ты уебище
ты не суициднулся ты просто псих ебаный
даун, основная часть биы выложена только неделю назад впервые. её ещё штудировать и штудировать соцуму. а потом пожинать плоды даунства, када уже позно будет.
>Почему бабы такие ебанутые?
Все контакты Никиты после детства с женским полом (кроме мамы, бабок и операционисток в банках с кассиршами, и может ещё каких-то риэлторш, ну и получательниц по курьерской работе). 85 процентов часов времени, проведённого вживую с девушками, пришлись на возраст Никиты в районе 30ти лет, с девушками, написавшими ему первыми, благодаря его самопромоушну угрозами убийств и дрочкой в дерьме на камеру. Более чем сотне тысяч девушек кому он за 20 лет написал в ВК и просил живого контакта он не всрался.
2005 год
Последнее время нахождения Никиты в школе и, возможно, какого-то общения с девочками. Ему двенадцать лет.
2006 год
1 встреча ---(15 минут)--- Короткое общение, примерно пятнадцать минут — внучка подружки его бабушки; они заходили в гости.
2007 год
1 встреча ---(полтора часа)--- С некрасивой 12ти летней малолеткой из интернет-знакомств.
1 встреча ---(полтора часа)--- С девушкой-карлицей из маил-знакомств.
4 встречи ---(1 х 3 часа, 1 х 2 минуты, 1 х 12часов минус 6 на сон, 1 х 3 часа)--- Встречи с флейтисткой из интернета старше 14-ти летнего Ничика на 3 года, для репетиций песен и один раз переночевала в кровати с его мамой.
2008 год
4 встречи ---(4 х 20 минут)--- Прогулки с клавишницей группы, в которой он играл; Никита нёс ей синтезатор до остановки после репетиций.
1 встреча ---(3 часа)--- Прогулка с той же флейтисткой из интернета.
5 встреч ---(4 х 1 часу, 1 х полтора часа) С некрасивой девушкой из интернета, которая в него влюбилась. Её он обнимал на прощание, и они ни о чём не общались, только сидели на лавочке в парке рядом.
1 встреча ---(полтора часа)--- С двумя девочками-подружками-музыкантшами из интернета; совместная работа не состоялась.
2009 год
5 встреч ---(3 х 2 часа, 2 х 15 минут) С девушкой из интернета, которая в него влюбилась (некрасивая, по его словам).
2011 год
1 встреча ---(1 минута)--- Обменялся несколькими не относящимися к делу предложениями с не взрослой риэлторшей.
1 встреча ---(два с половиной часа)--- С проституткой, найденной в ВК, за деньги, но без секса: Никита трогал её грудь и целовался.
1 встреча ---(5 минут) Ничик выследил и нежеланно подошёл к девушке, с которой он переписывался в интернете. Шли вместе пять минут.
1 встреча ---(30 минут)--- Странная встреча-знакомство с какой-то некрасивой девушкой, которую подкинула ему корреспондентша, к которой Ничик ранее пристал на улице.
2012 год
1 встреча ---(10минут)--- пока ехали в её машине, Ничик общался с не взрослой риэлторшей не по теме квартир.
2013 год
1 встреча ---(2 часа)--- С некрасивой девушкой старше него: знакомый послал её “погулять с ним” для социализации.
2014 год
1 встреча ---(2 минуты)--- Девушка у метро Улица Дыбенко попросила провезти тяжёлый чемодан до эскалатора и Ничик посчитал это неформальным контактом (в чемодане, кстати говоря, скорее всего была запрещёнка, и Ничик-дурак чуть не попал).
1 встреча ---(1 минута)--- А точнее работодательница в конторе, где Ничик работал курьером, задала ему несколько не связанных с работой вопросов.
2015 год
0 встреч --- Отсутствие контактов с девушками, кроме кассиров и сотрудниц в банках.
2016 год
1 короткое общение, можно считать за встречу ---(3 минуты)--- Около 3ёх минут общения с девушкой-секретаршей в конторе, где Никита работал курьером. Они шли по пути, и она расспрашивала его о зарплате.
2017 год
0 встреч --- Отсутствие контактов с девушками, кроме кассиров и сотрудниц в банках.
2018 год
1 встреча ---(полтора часа)--- С проституткой из интернета: показала ему половые органы в общественном туалете.
1 встреча ---(40минут)--- С другой проституткой: она ему подрочила.
1 короткое общение ---(20 секунд)--- На улице с девушкой из интернета, которую Никита нанял, чтобы она следила за той, в которую он был влюблён.
2019 год
0 встреч
2020 год
1 встреча ---(10 минут)--- В течении десяти минут с 34ёх-летней продавщицей квартиры общался в машине, пока ехали, на темы, не связанные с квартирой.
2021 год
7 встреч ---(1 х 5 часов, 1 х 16 часов минус 5 на сон, 5 х 3 часа)--- С семнадцатилетней девушкой из интернета, младше его на одиннадцать лет. Гуляла с ним из жалости, любила других. Один раз переночевали на разных кроватях.
2022 год
2 встречи --- (1 х 2 часа и 1 х 4 часа) С некрасивой девушкой из интернета, просто помогала в бытовых вопросах как знакомая.
1 встреча ---(2 часа)--- С красивой девушкой из интернета, у которой был парень.
1 встреча ---(полтора часа) --- С другой девушкой из интернета, у которой тоже был парень.
2023 год
1 встреча ---(3 часа)--- единственная бесплатная интимная встреча за всю жизнь, но без секса --- С девушкой из интернета на четырнадцать лет младше него.
15 встреч ---(1 х 1час, 1 х 2часа, 11 х 3 с половиной часа, 2 х 18часов минус 2 х 6часов на сон) --- С той же девушкой из инета, что младше его на одиннадцать лет: приезжала как содержанка за небольшие деньги, интимной близости не было — позволяла делать ей массаж, два раза переночевала на соседней кровати.
2024 год
2 встречи --- (2 часа в совокупности) --- С двадцативосьмилетней девушкой-наркоманкой из интернета — прогулки.
3 встречи --- (9 часов в совокупности) --- С той же девушкой из инета, что младше его на одиннадцать лет — бесплатные прогулки и посиделки дома.
✅ Итого:
Всего встреч: 68
Общее время: 160 часов 30 минут.
из ещё не выложенной 55ой части.
2005
Десятого января, как подсказывает интернет, был первым учебным днём. Снова в тридцать третью школу, и теперь уже до конца.
Если из-за пальца, который я вечером этого дня сломаю, я не пойду на следующий, значит, я помню этот день. Раннее утро, мороз, ещё темно. Дряньско. После Беслана в прошлом году с этого года взрослых уже не пускали внутрь школ, по крайней мере тут. Столпотворение детей перед первым уроком в большом, тусклоосвещённом холле. Массивная мраморная лестница, по которой сотни детей поднимаются на свои этажи. Ещё повсюду на стенах висит новогодняя мишура.
Мы встретились с Фёдоровым и сразу сели за парту вместе. Я не виделся с ним с того дня летом, когда я встретил его на площади. Одноклассники все были примерно те же, но появилась пара новых девочек.
Помните, как летом уже чёрт знает какого года я возвращался с детской площадки в подъезд своей Львы Кассиля, и в меня оттуда выбежала какая-то девочка, что я аж упёрся рукой в её грудь? Вот она появилась. Скопирую оттуда описание внешности. Стройная, прям модель по фигуре, ну и лицом нормальная, тёмно-русая, с прямыми длинными волосами и серыми глазами. Только ещё немного то, что я называю «кикимора». Ну, какой-то длинный нос, большие глаза. Она жила в моём подъезде, и я иногда видел её во дворе из окна. Звали её Надя, ну а фамилия была какая-то простая, без изысков. Темпераментом простушка и экстравертная.
Но с ней за партой была ещё одна. Юля какая-то. Не запомнил фамилию. С Надей можете ничего не ждать, а вот с этой Юлей будет чутка позже.
Сейчас Фёдоров сразу прицепился ко мне с вопросом: «Тебе купили комп?», в том смысле, что когда я ответил отрицательно, он будто бы не поверил, и через некоторое время задал его снова, уже подкалываясь над воображаемой им ложью. Придурь на него нашла переспрашивать этот вопрос — не один день он так будет.
Ну а вечером этого дня это действительно собиралось стать ложью. Мы выехали с мамой в Саратов, и она взяла с собой деньги. Уже темнело, часов пол пятого. Мы пошли от Московской по Вольской в сторону Кирова и потом дальше вниз. Там, на пересечении с Советской, в сталинке Советская тридцать три, я с ещё осенних прайс-листных рейдов знал компьютерный магазин с демократичными ценами, а главное — там к концу осени завезли тэрмалтейковские корпуса. Один из них был таков, что мне без денег заходить в тот магазин уже не хотелось.
И вот мы зашли, и он там стоял. Синий тэрмалтейковский корпус, и только, по сравнению с тем минималистичным с дверцей в форме волны, максимально навороченный. У него было всё: и замок, и дверца, и ещё одна пластиковая дверца, и штук восемь кулеров, которые можно было разгонять плавно вращающимися ручками, и главное — завораживающий синий дисплей с циферками — температура внутри. Там внутри несколько датчиков на проводках можно было налепить куда хочешь. Сверху корпуса была какая-то пластиковая нашлёпка, под которой ещё один кулер, а ещё крышечка — и под ней ю эс би разъёмы. Блок питания на четыреста двадцать, фирменный, тэрмалтейковский. Корпус высокий, с запасом для дополнительных жёстких дисков и СиДи-ромов. На выворачивающихся в стороны ножках — чтобы стоял устойчивее. Естественно, стеклянная боковая стенка, чтоб всё видеть внутри. А внутри тоже всё в переливающихся синих огоньках. Железная дверца с чёрно-синим оформлением под шахматную доску. Сука, это был рай для меня, а не корпус. Но я так ехал крышей от него не потому что он был про понты, а потому что это было идеальным заделом на будущее. Как идеальный земельный участок. Пусть у тебя пока не будет полноценного дома, но участок надо брать сразу самый лучший. Вот так я и решил.
Корпус мы уже точно забирали, а над начинкой я ещё думал. Надо было экономить, да и полумеры — которой на тот момент был Пентиум Четыре — я всё равно не хотел. Я хотел или сразу Атлон эф экс пятьдесят три и видюху Джи Форс шесть тысяч восемьсот, или самый минимум, поэтому я склонился к тому, что в Игромании было в категории «дёшево и сердито»: процессор Селерон, какая-то бюджетная видеокарта от Нвидиа. Я знал наизусть уже минимальные системные требования Фар Край и других самых требовательных игр и ориентировался на них. В магазине были готовы все эти железки нам собрать в этот корпус.
Незадача была только в том, что у них не было подходящей памяти. Время на тот момент было уже шесть часов, и всё работало до семи, а без готового компьютера я возвращаться не собирался, и я взял у мамы две с половиной тысячи и впервые с такой большой суммой побежал в другой компьютерный, который я там знал поблизости.
Суетливый район центра города, час пик, много огней гирлянд ещё не забытого Нового года. Ещё и кварталы вокруг того магазина — солидные и очень серьёзные. Дорогая новостройка Вольская шестьдесят три. Главное ментовское управление с перекрытой перед ним улицей. Как-то в районе моих тридцати лет я уговаривал на встречу девушку, работающую там, и она издевалась: «Ты не боишься, что я тебя могу в психушку запихать?». Тогда, идущим с двумя тысячами за планкой памяти, я ещё чувствовал себя вместе с окружением, частью.
Я зашёл в контору и по-быстрому купил. Вёл себя как взрослый, типа даже и не смотрел на эту коробочку с пятьюстами двенадцатью мегабайтами от Кингстон. Типа: подумаешь, память как память, я такие каждый день в руках держу.
Я вернулся, дал мастерам, и вскоре они позвали в коморку показать, как запускается. Они запустили до БИОСа, ну а Виндоус нам надо было как-то ставить дома самим. Тысяч пятнадцать мама тут отдала. Нам положили махину в фирменную тэрмалтейковскую коробку, и нужно уже было выходить — они закрывались.
Весила коробка столько же, сколько и стоила. За прорези в торцах мы взяли и попёрли вверх по Вольской.
После светофора с той улицей, с очень саратовскозвучащим для меня названием Сакко и Ванцетти, был казино-ресторан с не менее «саратовским» названием «Братислава». Там до сих пор сейчас остались декоративные колонны в фасаде. Вот, проходя мимо этих колонн, мама споткнулась и скакнула. Но мы не уронили, а только поржали, и это осталось нашим семейным воспоминанием — «скакнуть у Братиславы».
Дойдя до Кирова, мы увидели таксиста и поинтересовались, сколько будет стоить до Энгельса. Пятьсот рублей. Для нас это было через чур, да и зачем? Это вот когда будем тут на Яблочкова жить — тогда будем на такси ездить. А пока мы лучше допрём ещё чуток и уедем за двенадцать рублей. Я так и не съездил на такси в жизни ни разу.
Мы доехали без происшествий. Оно ждало дома. Я на радостях зашёл в среднюю комнату и, даже не включив свет, начал кувыркаться на большой кровати и впервые за долгое время делать стойку на руках — по привычке ещё счастливых времён. И я, возвращаясь на ноги, как-то не рассчитал, и я долбанулся большим пальцем. По тому, в какой боли меня скорчило, сразу было ясно, что сломал. Блядское говно. Херов, блять, неудачник. Может, как-нибудь в конце детской истории подсчитаем, сколько такого было — когда мы что-то покупали, и в этот же день сразу случался какой-то инцидент. Типа как с Зосей, как с телевизором — ну и прочее.
2005
Десятого января, как подсказывает интернет, был первым учебным днём. Снова в тридцать третью школу, и теперь уже до конца.
Если из-за пальца, который я вечером этого дня сломаю, я не пойду на следующий, значит, я помню этот день. Раннее утро, мороз, ещё темно. Дряньско. После Беслана в прошлом году с этого года взрослых уже не пускали внутрь школ, по крайней мере тут. Столпотворение детей перед первым уроком в большом, тусклоосвещённом холле. Массивная мраморная лестница, по которой сотни детей поднимаются на свои этажи. Ещё повсюду на стенах висит новогодняя мишура.
Мы встретились с Фёдоровым и сразу сели за парту вместе. Я не виделся с ним с того дня летом, когда я встретил его на площади. Одноклассники все были примерно те же, но появилась пара новых девочек.
Помните, как летом уже чёрт знает какого года я возвращался с детской площадки в подъезд своей Львы Кассиля, и в меня оттуда выбежала какая-то девочка, что я аж упёрся рукой в её грудь? Вот она появилась. Скопирую оттуда описание внешности. Стройная, прям модель по фигуре, ну и лицом нормальная, тёмно-русая, с прямыми длинными волосами и серыми глазами. Только ещё немного то, что я называю «кикимора». Ну, какой-то длинный нос, большие глаза. Она жила в моём подъезде, и я иногда видел её во дворе из окна. Звали её Надя, ну а фамилия была какая-то простая, без изысков. Темпераментом простушка и экстравертная.
Но с ней за партой была ещё одна. Юля какая-то. Не запомнил фамилию. С Надей можете ничего не ждать, а вот с этой Юлей будет чутка позже.
Сейчас Фёдоров сразу прицепился ко мне с вопросом: «Тебе купили комп?», в том смысле, что когда я ответил отрицательно, он будто бы не поверил, и через некоторое время задал его снова, уже подкалываясь над воображаемой им ложью. Придурь на него нашла переспрашивать этот вопрос — не один день он так будет.
Ну а вечером этого дня это действительно собиралось стать ложью. Мы выехали с мамой в Саратов, и она взяла с собой деньги. Уже темнело, часов пол пятого. Мы пошли от Московской по Вольской в сторону Кирова и потом дальше вниз. Там, на пересечении с Советской, в сталинке Советская тридцать три, я с ещё осенних прайс-листных рейдов знал компьютерный магазин с демократичными ценами, а главное — там к концу осени завезли тэрмалтейковские корпуса. Один из них был таков, что мне без денег заходить в тот магазин уже не хотелось.
И вот мы зашли, и он там стоял. Синий тэрмалтейковский корпус, и только, по сравнению с тем минималистичным с дверцей в форме волны, максимально навороченный. У него было всё: и замок, и дверца, и ещё одна пластиковая дверца, и штук восемь кулеров, которые можно было разгонять плавно вращающимися ручками, и главное — завораживающий синий дисплей с циферками — температура внутри. Там внутри несколько датчиков на проводках можно было налепить куда хочешь. Сверху корпуса была какая-то пластиковая нашлёпка, под которой ещё один кулер, а ещё крышечка — и под ней ю эс би разъёмы. Блок питания на четыреста двадцать, фирменный, тэрмалтейковский. Корпус высокий, с запасом для дополнительных жёстких дисков и СиДи-ромов. На выворачивающихся в стороны ножках — чтобы стоял устойчивее. Естественно, стеклянная боковая стенка, чтоб всё видеть внутри. А внутри тоже всё в переливающихся синих огоньках. Железная дверца с чёрно-синим оформлением под шахматную доску. Сука, это был рай для меня, а не корпус. Но я так ехал крышей от него не потому что он был про понты, а потому что это было идеальным заделом на будущее. Как идеальный земельный участок. Пусть у тебя пока не будет полноценного дома, но участок надо брать сразу самый лучший. Вот так я и решил.
Корпус мы уже точно забирали, а над начинкой я ещё думал. Надо было экономить, да и полумеры — которой на тот момент был Пентиум Четыре — я всё равно не хотел. Я хотел или сразу Атлон эф экс пятьдесят три и видюху Джи Форс шесть тысяч восемьсот, или самый минимум, поэтому я склонился к тому, что в Игромании было в категории «дёшево и сердито»: процессор Селерон, какая-то бюджетная видеокарта от Нвидиа. Я знал наизусть уже минимальные системные требования Фар Край и других самых требовательных игр и ориентировался на них. В магазине были готовы все эти железки нам собрать в этот корпус.
Незадача была только в том, что у них не было подходящей памяти. Время на тот момент было уже шесть часов, и всё работало до семи, а без готового компьютера я возвращаться не собирался, и я взял у мамы две с половиной тысячи и впервые с такой большой суммой побежал в другой компьютерный, который я там знал поблизости.
Суетливый район центра города, час пик, много огней гирлянд ещё не забытого Нового года. Ещё и кварталы вокруг того магазина — солидные и очень серьёзные. Дорогая новостройка Вольская шестьдесят три. Главное ментовское управление с перекрытой перед ним улицей. Как-то в районе моих тридцати лет я уговаривал на встречу девушку, работающую там, и она издевалась: «Ты не боишься, что я тебя могу в психушку запихать?». Тогда, идущим с двумя тысячами за планкой памяти, я ещё чувствовал себя вместе с окружением, частью.
Я зашёл в контору и по-быстрому купил. Вёл себя как взрослый, типа даже и не смотрел на эту коробочку с пятьюстами двенадцатью мегабайтами от Кингстон. Типа: подумаешь, память как память, я такие каждый день в руках держу.
Я вернулся, дал мастерам, и вскоре они позвали в коморку показать, как запускается. Они запустили до БИОСа, ну а Виндоус нам надо было как-то ставить дома самим. Тысяч пятнадцать мама тут отдала. Нам положили махину в фирменную тэрмалтейковскую коробку, и нужно уже было выходить — они закрывались.
Весила коробка столько же, сколько и стоила. За прорези в торцах мы взяли и попёрли вверх по Вольской.
После светофора с той улицей, с очень саратовскозвучащим для меня названием Сакко и Ванцетти, был казино-ресторан с не менее «саратовским» названием «Братислава». Там до сих пор сейчас остались декоративные колонны в фасаде. Вот, проходя мимо этих колонн, мама споткнулась и скакнула. Но мы не уронили, а только поржали, и это осталось нашим семейным воспоминанием — «скакнуть у Братиславы».
Дойдя до Кирова, мы увидели таксиста и поинтересовались, сколько будет стоить до Энгельса. Пятьсот рублей. Для нас это было через чур, да и зачем? Это вот когда будем тут на Яблочкова жить — тогда будем на такси ездить. А пока мы лучше допрём ещё чуток и уедем за двенадцать рублей. Я так и не съездил на такси в жизни ни разу.
Мы доехали без происшествий. Оно ждало дома. Я на радостях зашёл в среднюю комнату и, даже не включив свет, начал кувыркаться на большой кровати и впервые за долгое время делать стойку на руках — по привычке ещё счастливых времён. И я, возвращаясь на ноги, как-то не рассчитал, и я долбанулся большим пальцем. По тому, в какой боли меня скорчило, сразу было ясно, что сломал. Блядское говно. Херов, блять, неудачник. Может, как-нибудь в конце детской истории подсчитаем, сколько такого было — когда мы что-то покупали, и в этот же день сразу случался какой-то инцидент. Типа как с Зосей, как с телевизором — ну и прочее.
ничик дохуя бий четал. песателей, дествеников, суицидников и убийц.
патлачи пидорасы
аргументы?
>дохуя бий четал
и искал себеподобных. но нашёл только мразей с двачей
https://t.me/kaper naumov_main_bio
пробел убираем (ибо в спам листе фамилия. затравлен же)
1995-1996.
>>> Часть 12 текст 4. Последние дни года и Новый год.
.::::.
Начинаются дни счастливой суматохи. Какие-то нас заходят поздравить люди, связанные с мамиными чертёжными делами, только теперь они не про бумажки, а больше про еду. Какие-то странные знакомые отца — курят, небриты, сально-длинноволосые и непонятно что говорят. Все они приходят, и они все что-то нам несут, дарят и не дают скучать.
Иногда бывает наслоение гостей, когда один ещё сидит в горчичном кресле, но раздаётся динг-донг, и заходит кто-то другой, и тогда горчичный говорит: «Ой, ну я уже пойду», а мои ему говорят: «Да куда, посиди ещё», но он отнекивается: «Да ладно, пойду, пойду», и в итоге в прихожей там все знакомятся, а со мной знакомы уже все, и я тут мимо, под ногами у них, проношусь с каким-нибудь игрушечным зверем и скрываюсь в какой-нибудь комнате, где подвизгиваю от ауто-щекотки и ауто-увеселения.
С отцом идём за ёлкой к магазину «Мелодия» на Льва Кассиля и Горького. Я хожу вдоль ёлок по несколько раз и сужаю выбор до нескольких вариантов. Из них отец смотрит, какую лучше он сможет установить, и мы берём её. Понесли.
Заснеженная Льва Кассиля, повсюду люди, готовящиеся к Новому году, каждый по-своему, а в целом — одинаково.
Кое-как в лифт залезли, заносим домой.
«Руки мой», «Кушать!», и в этот раз — никакого стресса, там — селёдка под шубой и суперсъедобная еда. После еды у отца — пиво из гранёного пивного бокала, а мне — мандарины, и потом мы вечером устанавливаем ёлку к балкону, как год назад.
Ну а с утра я начинаю на неё вешать всякую мишуру. Спущена с какого-то шкафа та большая коробка с ёлочными игрушками, шарами, и из неё тоже пахнет Новым годом по-своему. Полдня я наряжаю, насколько достаю. Мама одной ногой тут, другой — на кухне. Ну, верхние ветки наряжает и напоминающую о Москве звезду крепит она.
Среди игрушек есть гирлянда, и когда она подключена, она пищащим электронным тембром играет одноголосые — то есть без аккомпанемента и гармоний — мелодии. И там, в числе прочих, есть одна, которая мне нравится больше всех, в смысле она больше всего сразу меня погружает в уже сформированную в моих ассоциациях атмосферу львакассильного Нового года. Все новогодние мелодии, даже будучи мажорными, всё равно грустные — думаю, и так понятно почему — но та, что мне нравится, выделяется ещё и одной какой-то будто диссонансной, но при этом «невинной», детской нотой для подразумевающегося аккомпанемента.
Под ёлкой ставим пластикового Деда Мороза, а там, где ножки-подставки для ёлки, — ложим вату, и она там как снег.
Отец пока не дома и где-то ходит. Он приносит то пиво, то разные пакеты с едой и продуктами, картошку. Мама меж тем на кухне, и у неё там то звонки, то что-то выкипает на плите — и она к ней бежит, то ещё что-то.
Вот я сижу с ней на кухне в горчичном кресле, и отец возвращается с улицы, раздевается, и вскоре заходит на кухню и говорит: «ДедМороза видел». Прям, говорит, летит на санях — и всё тут. И он пытался его догнать и спросить, когда заедет к нам, а тот лишь крикнул: «Времени нет, ждите меня под Новый год» — и исчез в метели. Но, отец говорит, что ехал-то он как раз в нашу сторону, и кто знает, может, он и раньше заедет? Я вскакиваю.
Я бегу в зал и ищу там везде. В Деде Морозе — нету, под ёлкой — нету. Родители до зала только дошли, и отец говорит: «А может, он мимо окна просто пролетал, открыл его и кинул мимо ёлки в спешке?». Я не представляю, как можно открыть окно, не расклеив наши заклеенные окна, но Дед Мороз же — волшебник, а значит, всякое может быть. И я смотрю везде по залу. И смотрю — пакет над родителями, на полке, где книжки. Указываю восторженно: «А вон!». Мама в удивлении вздыхает. Отец: «Ё! Ты смотри-ка, куда закинул!» — и достаёт. В пакете пахнет морозом, в пакете — шоколадка и какие-то игрушки.
Но это ещё не тридцать первое декабря. Так проходят несколько последних предновогодних дней. Дед Мороз ещё пару раз проезжает и подбрасывает мелочёвку. А по вечерам на улице кто-то — кто, видимо, как и я, не может уже терпеть, или просто перепутал даты — уже пускает салют.