>морально-инструментальное [пример: толкование Ницше К. Ясперсом] успешно кусает себя за хвост и перестаёт функционировать...
Едва ли можно отчетливее выразить глубочайшее содержание сократической культуры, чем назвав ее культурой оперы: ибо в этой области названная культура с сугубой наивностью высказала свои желания и догадки, что способно лишь удивить, если мы сопоставим генезис оперы и факты ее развития с вечными истинами аполлоновского и дионисовского [эстетических] начал. Я напомню прежде всего о возникновении stilo rappresentativo и речитатива. Можно ли поверить, что эту целиком сведенную к внешнему, неспособную вызвать благоговейное настроение оперную музыку встречали восторженным приветом и лелеяли ее, видя в ней возрождение всей истинной музыки, в то самое время, когда только что возникла невыразимо возвышенная и священная музыка Палестрины?...
[ Музыка и трагический миф в одинаковой мере суть выражения дионисовской способности народа и неотделимы друг от друга. Они совместно коренятся в области искусства, лежащей за пределами аполлонизма; они преображают своим светом страну, в радостных аккордах которой пленительно замирает диссонанс и рассеивается ужасающий образ мира; они играют с жалом скорби, доверяя безмерной мощи ее искусных чар; они оправдывают этой игрой существование даже «наихудшего из миров». Здесь дионисовское начало, если сопоставить его с аполлоновским, являет себя вечной и изначальной художественной силой, призывающей к существованию весь мир явлений вообще: в самом средоточии этого мира сделалась необходимостью новая, просветляющая и преображающая иллюзия, призванная поддерживать в жизни этот живой мир индивидуации. Если бы мы могли представить себе вочеловечение диссонанса, – а что же иное и представляет собою человек? – то такому диссонансу, чтобы жить, потребовалась бы какая-нибудь дивная иллюзия, набрасывающая покров красоты на собственное его существо. В этом и состоит подлинное художественное намерение Аполлона: под его именем мы объединяем все те бесчисленные иллюзии прекрасной видимости, которые в каждое мгновение делают существование достойным жизни вообще и побуждают нас переживать и ближайшее мгновение. ]
"Was ist gut? — Alles, was das Gefühl der Macht, den Willen zur Macht, die Macht selbst im Menschen erhöht.
Was ist schlecht? — Alles, was aus der Schwäche stammt.
Was ist Glück? — Das Gefühl davon, dass die Macht wächst, dass ein Widerstand überwunden wird.
Nicht Zufriedenheit, sondern mehr Macht; nicht Friede überhaupt, sondern Krieg; nicht Tugend, sondern Tüchtigkeit (Tugend im Renaissance-Stile, virtù, moralinfreie Tugend)
Die Schwachen und Missrathnen sollen zu Grunde gehn: erster Satz unsrer Menschenliebe. Und man soll ihnen noch dazu helfen.
Was ist schädlicher als irgend ein Laster? — Das Mitleiden der That mit allen Missrathnen und Schwachen — das Christenthum…"
— Эсхил имеет первостепенное значение в истории античного костюма, поскольку ввел свободную драпировку, изысканность, роскошь и прелесть головного убранства, а до него греки варварствовали, и ведать не ведая о свободной драпировке. Греческая музыкальная драма для всего искусства древних и есть такая свободная драпировка, преодолевающая всю скованность, всю изолированность обособленных искусств: на их общем празднике жертвоприношения гимны пелись красоте и одновременно отваге. Скованность, но все же прелесть, многообразие, но все же простота, множество искусств в их высочайших свершениях, но все же единое произведение искусства, – вот что такое античная музыкальная драма. Но тому, кто, глядя на нее, вспомнит идеал нынешнего реформатора искусства, придется заодно сказать себе, что его произведение искусства будущего – вовсе не блистательный и притом обманчивый мираж: то, чего мы ждем от будущего, некогда уже было действительностью, было в прошлом, отстоящем от нас больше чем на две тысячи лет...
Erster Satz. — Lasterhaft ist jede Art Widernatur.
Содержание трагического мифа – это главным образом некоторое эпическое событие с прославлением борца-героя; но в чем же коренится та сама по себе загадочная тенденция, что страдания в судьбе героя, самые болезненные переходы, мучительнейшие антагонизмы мотивов – короче говоря, проведение на примерах упоминавшейся нами выше мудрости Силена или, выражаясь эстетически, безобразное и дисгармоническое, – все снова и снова изображается в бесчисленных формах с каким-то особенным пристрастием и как раз среди народа, находящегося в пышном расцвете своей юности? Чем объясняется это, если во всем этом не ощущается некая высшая радость?
Ибо тот факт, что жизнь действительно складывается так трагично, меньше всего мог бы служить объяснением возникновения какой-нибудь формы искусства, если только искусство не есть исключительно подражание природной действительности, а как раз метафизическое дополнение этой действительности, поставленное рядом с ней для ее преодоления. Трагический миф, в той мере, в какой он вообще принадлежит искусству, принимает и полное участие в этой метафизической задаче просветления, выполняемой искусством вообще: что же он просветляет, представляя мир явлений в образе страдающего героя? Меньше всего – «реальность» этого мира явлений, ибо он напрямик говорит нам: «Взгляните! Попристальнее вглядитесь! Вот она, ваша жизнь! Вот что показывает стрелка на чаcax вашего существования!»
И эту жизнь показывал миф, чтобы тем самым явить ее нам в просветленном виде? А если нет, то в чем же заключается эстетическое наслаждение, которое мы испытываем, когда и те образы проходят перед нами? Я ставлю вопрос об эстетическом наслаждении, отлично зная, что многие из этих картин, кроме того, могут при случае вызвать еще и моральное упоение в форме сострадания или некоторого морального триумфа. Но тот, кто захочет вывести воздействие трагедии исключительно из этих моральных источников – что, правда, было уже слишком долгое время распространенным в эстетике обычаем, – тот пусть только не думает, что принесет этим какую-нибудь пользу искусству, которое прежде всего должно добиваться в своей сфере чистоты. Для объяснения трагического мифа первое требование – искать причину доставляемого им наслаждения в чисто эстетической сфере, не захватывая области сострадания, страха, нравственно-возвышенного. Как может безобразное и дисгармоничное, представляющее содержание трагического мифа, возбуждать эстетическое удовольствие?
Теперь нам становится необходимым смело и с разбега броситься в метафизику искусства, причем я повторю уже высказанное мною раньше положение, что жизнь и мир представляются оправданными лишь как эстетический феномен: в этом смысле именно трагический миф должен убедить нас в том, что даже безобразное и дисгармоническое есть художественная игра, в которую воля играет сама с собою в вечной полноте своей радости. Этот трудно постижимый прафеномен дионисовского искусства делается, однако, понятным только прямым путем и непосредственно постигается в удивительном значении музыкального диссонанса; как и вообще музыка, сопоставленная с миром, одна только и может дать нам представление о том, что следует понимать под оправданием мира как эстетического феномена. Радость, порождаемая трагическим мифом, имеет ту же родину, что и наслаждение диссонансом в музыке. Дионисовское начало с его изначальной радостью, воспринимаемой даже в скорби и муках, есть общее материнское лоно музыки и трагического мифа.
Не правда ли, что теперь, когда мы призвали на помощь понятие музыкального диссонанса, изложенная выше трудная проблема трагического воздействия стала много более разрешимой? Ведь мы понимаем теперь, что значит в трагедии желать созерцания и в то же время стремиться к чему-то лежащему за пределами этого созерцания, каковое состояние касательно художественно примененного диссонанса мы могли бы охарактеризовать в том же духе, сказав, что хотим слушать и в то же время стремимся к чему-то лежащему за пределами слышимого. Это стремление в бесконечное, этот взмах крыльев тоскующей души при высшем наслаждении отчетливо воспринятой действительностью напоминают нам, что в обоих состояниях мы должны признать дионисовский феномен, снова и снова раскрывающийся нам в игре созидания и разрушения мира всего индивидуального как излияние изначальной радости, подобно тому как у Гераклита Темного мирообразующая сила сравнивается с ребенком, который, играя, расставляет шашки, насыпает кучки песку и снова рассыпает их.
Итак, чтобы верно оценить дионисовскую способность того или другого народа, нам следует иметь в виду не только музыку этого народа, но с той же необходимостью и его трагический миф как второго свидетеля этой способности. При близком же родстве музыки и мифа мы имеем право предположить равным образом и то, что с вырождением и извращением последнего будет связано и захирение первой – коль скоро вообще в ослаблении мифа проявляется и некоторое ослабление дионисовской способности...
... Lerntet ihr nun mein Lied? Erriethet ihr, was es will? Wohlan! Wohlauf! Ihr höheren Menschen, so singt mir nun meinen Rundgesang!
Singt mir nun selber das Lied, dess Name ist „Noch ein Mal“, dess Sinn ist „in alle Ewigkeit!“, singt, ihr höheren Menschen, Zarathustra’s Rundgesang!
Eins!
Oh Mensch! Gieb Acht!
Zwei!
Was spricht die tiefe Mitternacht?
Drei!
„Ich schlief, ich schlief —,
Vier!
„Aus tiefem Traum bin ich erwacht: —
Fünf!
„Die Welt ist tief,
Sechs!
„Und tiefer als der Tag gedacht.
Sieben!
„Tief ist ihr Weh —,
Acht!
„Lust — tiefer noch als Herzeleid:
Neun!
„Weh spricht: Vergeh!
Zehn!
„Doch alle Lust will Ewigkeit —,
Elf!
„— will tiefe, tiefe Ewigkeit!
Zwölf!....
Содержание трагического мифа – это главным образом некоторое эпическое событие с прославлением борца-героя; но в чем же коренится та сама по себе загадочная тенденция, что страдания в судьбе героя, самые болезненные переходы, мучительнейшие антагонизмы мотивов – короче говоря, проведение на примерах упоминавшейся нами выше мудрости Силена или, выражаясь эстетически, безобразное и дисгармоническое, – все снова и снова изображается в бесчисленных формах с каким-то особенным пристрастием и как раз среди народа, находящегося в пышном расцвете своей юности? Чем объясняется это, если во всем этом не ощущается некая высшая радость?
Ибо тот факт, что жизнь действительно складывается так трагично, меньше всего мог бы служить объяснением возникновения какой-нибудь формы искусства, если только искусство не есть исключительно подражание природной действительности, а как раз метафизическое дополнение этой действительности, поставленное рядом с ней для ее преодоления. Трагический миф, в той мере, в какой он вообще принадлежит искусству, принимает и полное участие в этой метафизической задаче просветления, выполняемой искусством вообще: что же он просветляет, представляя мир явлений в образе страдающего героя? Меньше всего – «реальность» этого мира явлений, ибо он напрямик говорит нам: «Взгляните! Попристальнее вглядитесь! Вот она, ваша жизнь! Вот что показывает стрелка на чаcax вашего существования!»
И эту жизнь показывал миф, чтобы тем самым явить ее нам в просветленном виде? А если нет, то в чем же заключается эстетическое наслаждение, которое мы испытываем, когда и те образы проходят перед нами? Я ставлю вопрос об эстетическом наслаждении, отлично зная, что многие из этих картин, кроме того, могут при случае вызвать еще и моральное упоение в форме сострадания или некоторого морального триумфа. Но тот, кто захочет вывести воздействие трагедии исключительно из этих моральных источников – что, правда, было уже слишком долгое время распространенным в эстетике обычаем, – тот пусть только не думает, что принесет этим какую-нибудь пользу искусству, которое прежде всего должно добиваться в своей сфере чистоты. Для объяснения трагического мифа первое требование – искать причину доставляемого им наслаждения в чисто эстетической сфере, не захватывая области сострадания, страха, нравственно-возвышенного. Как может безобразное и дисгармоничное, представляющее содержание трагического мифа, возбуждать эстетическое удовольствие?
Теперь нам становится необходимым смело и с разбега броситься в метафизику искусства, причем я повторю уже высказанное мною раньше положение, что жизнь и мир представляются оправданными лишь как эстетический феномен: в этом смысле именно трагический миф должен убедить нас в том, что даже безобразное и дисгармоническое есть художественная игра, в которую воля играет сама с собою в вечной полноте своей радости. Этот трудно постижимый прафеномен дионисовского искусства делается, однако, понятным только прямым путем и непосредственно постигается в удивительном значении музыкального диссонанса; как и вообще музыка, сопоставленная с миром, одна только и может дать нам представление о том, что следует понимать под оправданием мира как эстетического феномена. Радость, порождаемая трагическим мифом, имеет ту же родину, что и наслаждение диссонансом в музыке. Дионисовское начало с его изначальной радостью, воспринимаемой даже в скорби и муках, есть общее материнское лоно музыки и трагического мифа.
Не правда ли, что теперь, когда мы призвали на помощь понятие музыкального диссонанса, изложенная выше трудная проблема трагического воздействия стала много более разрешимой? Ведь мы понимаем теперь, что значит в трагедии желать созерцания и в то же время стремиться к чему-то лежащему за пределами этого созерцания, каковое состояние касательно художественно примененного диссонанса мы могли бы охарактеризовать в том же духе, сказав, что хотим слушать и в то же время стремимся к чему-то лежащему за пределами слышимого. Это стремление в бесконечное, этот взмах крыльев тоскующей души при высшем наслаждении отчетливо воспринятой действительностью напоминают нам, что в обоих состояниях мы должны признать дионисовский феномен, снова и снова раскрывающийся нам в игре созидания и разрушения мира всего индивидуального как излияние изначальной радости, подобно тому как у Гераклита Темного мирообразующая сила сравнивается с ребенком, который, играя, расставляет шашки, насыпает кучки песку и снова рассыпает их.
Итак, чтобы верно оценить дионисовскую способность того или другого народа, нам следует иметь в виду не только музыку этого народа, но с той же необходимостью и его трагический миф как второго свидетеля этой способности. При близком же родстве музыки и мифа мы имеем право предположить равным образом и то, что с вырождением и извращением последнего будет связано и захирение первой – коль скоро вообще в ослаблении мифа проявляется и некоторое ослабление дионисовской способности...
... Lerntet ihr nun mein Lied? Erriethet ihr, was es will? Wohlan! Wohlauf! Ihr höheren Menschen, so singt mir nun meinen Rundgesang!
Singt mir nun selber das Lied, dess Name ist „Noch ein Mal“, dess Sinn ist „in alle Ewigkeit!“, singt, ihr höheren Menschen, Zarathustra’s Rundgesang!
Eins!
Oh Mensch! Gieb Acht!
Zwei!
Was spricht die tiefe Mitternacht?
Drei!
„Ich schlief, ich schlief —,
Vier!
„Aus tiefem Traum bin ich erwacht: —
Fünf!
„Die Welt ist tief,
Sechs!
„Und tiefer als der Tag gedacht.
Sieben!
„Tief ist ihr Weh —,
Acht!
„Lust — tiefer noch als Herzeleid:
Neun!
„Weh spricht: Vergeh!
Zehn!
„Doch alle Lust will Ewigkeit —,
Elf!
„— will tiefe, tiefe Ewigkeit!
Zwölf!....
Кто то нас вселил в мозг и заставил нас поверить будто мы от него зависим и будто от него рождены. Хотя можно посмотреть на окружающий нас мир и подчеркнуть логику. Цветок появляется благодаря зерну, которое контактирует с водой и солнцем, животные живут не только благодаря здоровому телу но также кислородом и даже во Вселенной есть какие то движения планет с правильной последовательностью. Всё это сотворилось не случайно и не из тупости, а благодаря безграничному интеллекту или Богу. А у Бога ведь нет тела, он дух. Наше общее с Богом наша духовность а отличие в уровне. Главное Бог и мы сознательны или если не использовать слово интеллект будем использовать слово сознание пускай слова имеют одинаковое значение.
Тело может быть домом, инструментом или тюрьмой для сознания, в зависимости от ситуации. Тюрьма поскольку сознание внушило себе что зависит от него, инструментом же если смогло побороть тело и обрёл возможности о которых раньше не знал. А дом - просто хранилище, как сосуд или сундук.
А возможно ли побороть свои блоки и стать лучше себя или равным Богу? Для этого обязательно понять свою сущность или хотя бы закон мира. Закон может быть таким " мы интересуемся или любим только то к чему имеет дар. Самая настоящая и безусловная любовь, с готовностью пожертвовать всем и своей жизнью тоже возникает только у гения. Однако открыть этот потенциал можно только постоянно практикуя и веря в себя и не иметь негативных убеждений, например мы это мозг ". Этот закон существует для того чтобы Мир улучшался через усилия человека или для испытания всему человечеству. Возможно Бог ищет себе равного друга, который из ничего смог бы достичь всего, преодолев все свои болезни. Их два вида, первые интеллектуальные. Только мы или Бог способны их провоцировать а не какой нибудь биологический вирус или травма мозга. В принципе даже если мозг очень сильно повреждён, многие нейроны уничтожены, интеллект всё равно может остаться прежним, но только если хорошо себя осознаёт. Тело разрушается, вместе с ним ухудшается дыхание, биение сердца, теряются функции глатания, зрения, обоняние и движение рук и ног, изо рта текут слюни, но понимание и мышление всегда живёт. И наоборот, в здоровом теле по каким то причинам слабое мышление. А что вообще мышление? Чаще всего мы понимаем мышление внутреннем голосом, функционируещем через речь. Иногда полностью зависиющем от словарного запаса. Хотя не всегда, некоторые из нас отличают мышление от речи и мышление от настоящего мышления. То мышление нечто между чувством и не чувством, знанием из ниоткуда или моментальным понимаем всего. Просто знаешь, вот это нелогично, вот то должно быть так а не так. Проще назвать интуицией = мощным логическим мышлением и удивительной проницательностью. Благодаря ней проникаешь в истинное значение вещей, не только к логическим последовательностям но и к другим деталям.
Возможно эта болезнь мозга испытание чтобы понять настоящего себя, а возможно наказание за то что не совершил правильный поступок. В любом случае страдает тело а не интеллект, а когда рушится интеллект?
Во первых, сначала блокируется интеллект. Он может быть мощным, высоким, сильным, но никак себя не проявлять, никак не мыслить. Проявляется невозможностью мыслить либо при невозможности сосредоточиться на чем то либо при сильной усталости и боли в голове либо при ощущение какого то тёмного шара. Возможно есть какие то постоянные шумы в голове, песни и самое ужасное ненависть к себе, огорчение и ощущение себя бесполезным. Такое состояние может довести к привыканию и начать рушить а не блокировать. Разрушая себя не понимаешь больше эмоций, мира и себя, не чувствуешь ничего, постепенно приходишь к состоянию похожее на смерть. А тело может вести себя как угодно, бегать, прыгать или лежать не подвижно.
В таком состоянии практически невозможно восстановить себя и стать гением, но возможно, если вспышка света озарит и потащит вверх, если сможешь понять хотя бы намного. Однако, вернёшься в состоянии при котором уступаешь в развитие всем и чувствуешь себя бездарем. Делаешь что то, но хуже всех, постепенно ища причину глупости и отставание ото всех. Первая причина, мозг.
Но есть и вторая причина, не любовь к себе, вина за ограниченность, за ум и к телу или к чему то другому. Что то спровоцировало внутренний конфликт и мешает мыслить.
Если бы человек осознал себя мышлением и согласился бы развиваться даже при медленном мышление то смог бы достичь тех же результатов. И скорее всего в будущем осмыслил бы то чего не осмыслили другие. Заметьте, самостоятельное мышления уже никак не может указывать на слабый интеллект и не важно медленнее или быстрее всех. Обычно мы превосходим других по навыкам, например по математике, достижениям, но в целом у нас бывают похожие мысли и не похожие мысли.
Тот человек поборол умственно отсталость потому что поверил в себя, не сдался и продолжал работать.
Хотя на самом деле он лишь снял с себя блоки, излечил себя.
Интеллект перестал мыслить в направление разрушающее его, перестал генерировать разные точки, всплески смертельных энергий и стал более спокойным.
Главное, стоит помнить, не важно с каким уровнем мы появились в этом теле, ведь если мы любим по настоящему интеллект ради интеллекта не за то что он нам даёт, не за то что мы получаем от него а только за то что он существует то мы уже имеем потенциал. Мы любим мыслить, любим понимать, любим что то изучать - всё это не просто так. Это признаки потенциала и предназначения.
К тому же если мы не раскроем себя то Мир не будет развиваться и Бог будет недовольным, но и мы будем несчастливы. А наше предназначение быть счастливым, но только в качестве награды за все усилия, противостояния и достижения.
В таком случае почему у нас нет здорового и бессмертного тела если мы стали гением?
Испытание. Мы сами должны сотворить себе бессмертное тело и научиться влиять на все процессы внутри тела.
Мы можем ощущать себя интеллектом, но к сожалению это нам не откроет секретных техник для управления телом. Мы не отупеем но будем не в силах остановить процесс смерти