На самом деле все было не так как в стихе. Отец жил на даче круглый год недалеко от города, он бывал тут у нас с мамкой каждую среду, оставлял какие-то деньги мамке, я готовил ему вкусненько поесть на пару-тройку дней. Он был здесь и в эту среду. Всё было очень хорошо. Он помылся в ванной, т.к. в мороз топить баню заебешься и уйму дров изведешь. Пил чай, курил, и я тоже пил и курил, мы с ним болтали про текущую политику, про всю хуйню. Был он либеральных взглядов. Выглядел он хорошо и очень даже здоровым и бодрым для 72 лет. Вообще ничего не предвещало. Он ничем серьезным не болел. У него была гипертония, как и у меня. Побаливали иногда живот и голова. Как у всех. Каждое утро и вечер мы созванивались. Он звонил либо мамке, либо мне. В среду вечером очень благодарил меня за мои отбивные. В четверг утром говорил с мамой, все у него было хорошо. Собирался чистить дорожки от снега. А в четверг вечером ни он не звонил, ни трубку не поднимал, мы всю ночь провели на нервяке и с первым автобусом поехали. Дверь в дом была открыта. Он был в кухне, сидя на кухонном диванчике, уткнулся лицом в его валик, в угол. Свисала синяя рука. В доме уже было +7. Мы вызвали скорую и полицию. Констатировали смерть. Врач скорой предположила по синюшности и прочим признакам, что тромбоэмболия - оторвался тромб и закупорил легочную артерию. Смерть была скорее всего практически мгновенной или очень быстрой. Дверь в дом была не заперта, дрова лежали у печки, а батя сидел на диване. Видимо, ему стало плохо, когда он нес дрова. Он положил их у печки, сел на диван и умер. Нет у меня больше бати, аноны. Пьян и рыдаю.
Анон, держись. Очень тебе сочувствую.
Спасибо, анон! Но я, знаешь, светлыми слезами плачу. Он прожил честную жизнь и бог ему послал легкую смерть. Его отец и его родной брат умерли от рака. Он и сам много курил. Я удивлен даже, что легко ему обошлось все это. Я ведь рыдаю даже не столько по бате, а сколько по себе без него теперь в этом мире. Наша трешка с мамкой-это батя, мой филфак СПБГУ - это батя, мое безработное состояние поэта до 48 - это батя. Я его очень люблю. Он меня бил, когда я был пиздюком и он сам был молодым и горячим. Ему ведь было 24, когда я родился. Бил сурово. Иногда просто за мой толстый пиздючий троллинг, т.е. за слова. А когда у меня свистнула кукуха от наркоты, которую я покупал за его же деньги, то я его отпиздил. И отпиздил очень хорошо. Без увечий. Без переломов. Но за всю хуйню, что называется. После этого я отправился в дурдом, а батя поехал зализывать раны. И знаешь? Никаких споров, конфликтов, ссор с тех пор не было. Мы оказались одинаковых взглядов, одинакового темперамента, одинакового вкуса к жизни, как-то внезапно это все раскрылось и я думаю, что он тоже очень любил меня. Он, все время хотел со мной поговорить по самым невероятным поводам и о самых невообразимых вещах. Мы постоянно говорили. Этого было много. Я думаю, что это была дружба. Я, конечно, у него много раз просил прощения за то "месилово" в психозе, он отмахивался, прощал с улыбкой - он уже понимал, за что получил.
Утром срочная телеграмма -
умер мой папа.
Безумие? Драма?
Ступенька жизненного этапа?
«Где его нашли?» -
конечно же в садике его от всех вдали.
Умер папа. Как странно. Скорый.
Деньги туда и сюда.
Почему я онемевший, как птенец беспёрый
которого из гнезда выцарапывают без труда?
Лица, лица
с приклеенной к ним тоскою -
скорбит столица
с безысходностью невероятной такою,
что официант, который тёлке улыбнуться посмел
заслуживает расстрел.
«Папа умер...» -
талдычит Ницше какой-то и он не врет,
с кровью стучит в виски, как телефонный зуммер
номера, на котором никто не берет.
Я теперь за главного в этом мире.
Теперь не шутки.
Теперь не в тире.
Теперь я выживу только в своем рассудке,
а с того столика официант
передает мне на блюдечке релаксант.
https://proza.ru/2025/10/22/1737
Ваш Юрец Ш.