Толкин "Властелин Колец"
Ахматова - Реквием
А еще роман Ильченка "Козацькому роду нема переводу". Супер.
Как шепчет праведник: пора! -
Своей душе, прощаясь тихо,
Пока царит вокруг одра
Печальная неразбериха,
Вот так безропотно сейчас
Простимся в тишине - пора нам!
Кощунством было б напоказ
Святыню выставлять профанам.
Страшат толпу толчки земли,
О них толкуют суеверы,
Но скрыто от людей вдали
Дрожание небесной сферы.
Любовь подлунную томит
Разлука бременем несносным:
Ведь цель влеченья состоит
В том, что потребно чувствам косным.
А нашу страсть влеченьем звать
Нельзя, ведь чувства слишком грубы;
Неразделимость сознавать -
Вот цель, а не глаза и губы.
Связь наших душ над бездной той,
Что разлучить любимых тщится,
Подобно нити золотой,
Не рвется, сколь ни истончится.
Как ножки циркуля, вдвойне
Мы нераздельны и едины:
Где б ни скитался я, ко мне
Ты тянешься из середины.
Кружась с моим круженьем в лад,
Склоняешься, как бы внимая,
Пока не повернет назад
К твоей прямой моя кривая.
Куда стезю ни повернуть,
Лишь ты - надежная опора
Того, кто, замыкая путь,
К истоку возвратится скоро.
Своей душе, прощаясь тихо,
Пока царит вокруг одра
Печальная неразбериха,
Вот так безропотно сейчас
Простимся в тишине - пора нам!
Кощунством было б напоказ
Святыню выставлять профанам.
Страшат толпу толчки земли,
О них толкуют суеверы,
Но скрыто от людей вдали
Дрожание небесной сферы.
Любовь подлунную томит
Разлука бременем несносным:
Ведь цель влеченья состоит
В том, что потребно чувствам косным.
А нашу страсть влеченьем звать
Нельзя, ведь чувства слишком грубы;
Неразделимость сознавать -
Вот цель, а не глаза и губы.
Связь наших душ над бездной той,
Что разлучить любимых тщится,
Подобно нити золотой,
Не рвется, сколь ни истончится.
Как ножки циркуля, вдвойне
Мы нераздельны и едины:
Где б ни скитался я, ко мне
Ты тянешься из середины.
Кружась с моим круженьем в лад,
Склоняешься, как бы внимая,
Пока не повернет назад
К твоей прямой моя кривая.
Куда стезю ни повернуть,
Лишь ты - надежная опора
Того, кто, замыкая путь,
К истоку возвратится скоро.
Куда ни кинешь взор - все, все на свете бренно.
Ты нынче ставишь дом? Мне жаль твоих трудов.
Поля раскинутся на месте городов,
Где будут пастухи пасти стада смиренно.
Ах, самый пышный цвет завянет непременно.
Шум жизни сменится молчанием гробов.
И мрамор и металл сметет поток годов.
Счастливых ждет беда... Все так обыкновенно!
Пройдут, что сон пустой, победа, торжество:
Ведь слабый человек не может ничего
Слепой игре времен сам противопоставить.
Мир - это пыль и прах, мир - пепел на ветру.
Все бренно на земле. Я знаю, что умру.
Но как же к вечности примкнуть себя заставить?!
Ты нынче ставишь дом? Мне жаль твоих трудов.
Поля раскинутся на месте городов,
Где будут пастухи пасти стада смиренно.
Ах, самый пышный цвет завянет непременно.
Шум жизни сменится молчанием гробов.
И мрамор и металл сметет поток годов.
Счастливых ждет беда... Все так обыкновенно!
Пройдут, что сон пустой, победа, торжество:
Ведь слабый человек не может ничего
Слепой игре времен сам противопоставить.
Мир - это пыль и прах, мир - пепел на ветру.
Все бренно на земле. Я знаю, что умру.
Но как же к вечности примкнуть себя заставить?!
Я жив. Но жив не я. Нет, я в себе таю
Того, кто дал мне жизнь в обмен на смерть мою.
Мертвец, я отдал смерть, присвоив жизнь живого.
Теперь ролями с ним меняемся мы снова.
Моей он смертью жив. Я отмираю в нём.
Плоть — склеп моей души — ветшает с каждым днём.
Обманчив жизни блеск. Кто к смерти не стремится,
Тому под бременем скорбей не распрямиться!
Страшитесь, смертные, дух променять на плоть!
От искушения избавь меня, господь!
Постиг всем существом я высшую идею:
Всё то, чего лишен, и всё, чем я владею,
И смерть моя, и жизнь со смертью наравне,
Смысл и бессмыслица содержатся во мне!
Какое же принять мне следует решенье?
Я смею лишь желать. Тебе дано свершенье.
Освободив мой ум от суетной тщеты,
Возьми меня всего. И мне предайся ты!
*
Зачем я одержим духовным этим гладом,
Пытаясь в суть вещей проникнуть алчным взглядом
Зачем стремлением мой ум воспламенён
Прозреть событий связь и сложный ход времён?
Когда б постиг я все искусства и науки
Всё золото земли когда б далось мне в руки,
Когда бы я – поэт – в отечестве моём
Некоронованным считался королём,
Когда б (чего ни с кем доселе не бывало)
Не дух, а плоть мою бессмертье ожидало,
И страха смертного я сбросил бы ярем, -
Могли бы вы сказать: «Он обладает ВСЕМ!»
Но что такое «всё» среди земной печали?
Тень призрака. Конец, таящийся в начале.
Шар, полный пустоты. Жизнь, данная нам зря.
Звук отзвука. НИЧТО, короче говоря.
Того, кто дал мне жизнь в обмен на смерть мою.
Мертвец, я отдал смерть, присвоив жизнь живого.
Теперь ролями с ним меняемся мы снова.
Моей он смертью жив. Я отмираю в нём.
Плоть — склеп моей души — ветшает с каждым днём.
Обманчив жизни блеск. Кто к смерти не стремится,
Тому под бременем скорбей не распрямиться!
Страшитесь, смертные, дух променять на плоть!
От искушения избавь меня, господь!
Постиг всем существом я высшую идею:
Всё то, чего лишен, и всё, чем я владею,
И смерть моя, и жизнь со смертью наравне,
Смысл и бессмыслица содержатся во мне!
Какое же принять мне следует решенье?
Я смею лишь желать. Тебе дано свершенье.
Освободив мой ум от суетной тщеты,
Возьми меня всего. И мне предайся ты!
*
Зачем я одержим духовным этим гладом,
Пытаясь в суть вещей проникнуть алчным взглядом
Зачем стремлением мой ум воспламенён
Прозреть событий связь и сложный ход времён?
Когда б постиг я все искусства и науки
Всё золото земли когда б далось мне в руки,
Когда бы я – поэт – в отечестве моём
Некоронованным считался королём,
Когда б (чего ни с кем доселе не бывало)
Не дух, а плоть мою бессмертье ожидало,
И страха смертного я сбросил бы ярем, -
Могли бы вы сказать: «Он обладает ВСЕМ!»
Но что такое «всё» среди земной печали?
Тень призрака. Конец, таящийся в начале.
Шар, полный пустоты. Жизнь, данная нам зря.
Звук отзвука. НИЧТО, короче говоря.
Ты цепенел века, глубоко спящий,
Наперсник молчаливой старины
Вечно-зеленый миф! А повесть слаще,
Чем рифмы будничные сны!
Каких цветений шорох долетел?
Людей, богов? Я слышу лишь одно:
Холмов Аркадии звучит напев.
То люди или боги? Все равно…
Погони страх? Борьба упругих тел?
Свирель и бубны? Хороводы дев?
Напевы слушать сладко; а мечтать
О них милей; но пойте вновь, свирели;
Вам не для слуха одного порхать…
Ах, для души теперь они запели:
О юноша! в венке… и не прейдет
Тот гимн — и листья те не опадут;
Пусть ввек не прикоснется поцелуй;
Ты плачешь у меты — она цветет
Всегда прекрасная, но не тоскуй —
Тебе любить в безбрежности минут!
О, этих веток не коснется тлен!
Листы — не унесет вас аквилон!
Счастливый юноша — без перемен
Свирели будет звон и вечный сон;
Любовь твоя блаженна! Вновь и вновь,
Она кипит, в надежде утолить
Свой голод; свежесть чувства не пройдет
А страсть земная отравляет кровь,
Должна печалью сердце истомить,
Иссушит мозг и жаждой изведет.
Что это за толпа, волнуясь, мчит?
На чей алтарь зеленый этот жрец
Ведет теленка? Почему мычит,
Венками разукрашенный телец?
Чей это городок на берегу
И на горе высокий этот вал,
Зачем молитвенный спешит народ?
О этот город, утро на лугу,
И нет здесь никого, кто б разсказал,
Зачем так грустен этот хоровод.
Эллады тень! обвитая листвой
Мужей из мрамора и легких жен,
Зеленым лесом, смятою травой
Ты мучаешь, маня, как вечный сон,
И вечно леденящая мечта!
Но поколенье сменится другим,
Ты новым людям будешь вновь сиять -
Не нам. Тогда скажи, благая, им,
«Краса есть правда, правда — красота»,
Земным одно лишь это надо знать.
Наперсник молчаливой старины
Вечно-зеленый миф! А повесть слаще,
Чем рифмы будничные сны!
Каких цветений шорох долетел?
Людей, богов? Я слышу лишь одно:
Холмов Аркадии звучит напев.
То люди или боги? Все равно…
Погони страх? Борьба упругих тел?
Свирель и бубны? Хороводы дев?
Напевы слушать сладко; а мечтать
О них милей; но пойте вновь, свирели;
Вам не для слуха одного порхать…
Ах, для души теперь они запели:
О юноша! в венке… и не прейдет
Тот гимн — и листья те не опадут;
Пусть ввек не прикоснется поцелуй;
Ты плачешь у меты — она цветет
Всегда прекрасная, но не тоскуй —
Тебе любить в безбрежности минут!
О, этих веток не коснется тлен!
Листы — не унесет вас аквилон!
Счастливый юноша — без перемен
Свирели будет звон и вечный сон;
Любовь твоя блаженна! Вновь и вновь,
Она кипит, в надежде утолить
Свой голод; свежесть чувства не пройдет
А страсть земная отравляет кровь,
Должна печалью сердце истомить,
Иссушит мозг и жаждой изведет.
Что это за толпа, волнуясь, мчит?
На чей алтарь зеленый этот жрец
Ведет теленка? Почему мычит,
Венками разукрашенный телец?
Чей это городок на берегу
И на горе высокий этот вал,
Зачем молитвенный спешит народ?
О этот город, утро на лугу,
И нет здесь никого, кто б разсказал,
Зачем так грустен этот хоровод.
Эллады тень! обвитая листвой
Мужей из мрамора и легких жен,
Зеленым лесом, смятою травой
Ты мучаешь, маня, как вечный сон,
И вечно леденящая мечта!
Но поколенье сменится другим,
Ты новым людям будешь вновь сиять -
Не нам. Тогда скажи, благая, им,
«Краса есть правда, правда — красота»,
Земным одно лишь это надо знать.
Прекрасное пленяет навсегда.
К нему не остываешь. Никогда
Не впасть ему в ничтожество. Все снова
Нас будет влечь к испытанному крову
С готовым ложем и здоровым сном.
И мы затем цветы в гирлянды вьем,
Чтоб привязаться больше к чернозему
Наперекор томленью и надлому
Высоких душ, унынью вопреки
И дикости, загнавшей в тупики
Исканья наши. Да, назло пороку,
Луч красоты в одно мгновенье ока
Сгоняет с сердца тучи. Таковы
Луна и солнце, шелесты листвы,
Гурты овечьи, таковы нарциссы
В густой траве, где под прикрытьем мыса
Ручьи защиты ищут от жары,
И точно так рассыпаны дары
Лесной гвоздики на лесной поляне.
И таковы великие преданья
О славных мертвых первых дней земли,
Что мы детьми слыхали иль прочли.
*
Когда страшусь, что смерть прервет мой труд,
И выроню перо я поневоле,
И в житницы томов не соберут
Зерно, жнецом рассыпанное в поле,
Когда я вижу ночи звездный лик
И оттого в отчаянье немею,
Что символов огромных не постиг
И никогда постигнуть не сумею,
И чувствую, что, созданный на час,
Расстанусь и с тобою, незабвенной,
Что власть любви уже не свяжет нас, -
Тогда один на берегу вселенной
Стою, стою и думаю - и вновь
В Ничто уходят Слава и Любовь.
В свои расселины вы приняли певца,
Граниты финские, граниты вековые,
Земли ледяного венца
Богатыри сторожевые.
Он с лирой между вас. Поклон его, поклон
Громадам, миру современным:
Подобно им да будет он
Во все годины неизменным!
Как всё вокруг меня пленяет чудно взор!
Там, необъятными водами,
Слилося море о небесами;
Тут с каменной горы к нему дремучий бор
Сошел тяжелыми стопами,
Сошел — и смотрится в зерцале гладких вод!
Уж поздно, день погас; но ясен неба свод,
На скалы финские без мрака ночь нисходит
И только-что себе в убор
Алмазных звезд ненужный хор
На небосклон она выводит!
Так вот отечество Одиновых детей,
Грозы народов отдаленных!
Так это колыбель их беспокойных дней,
Разбоям громким посвященных!
Умолк призывный щит, не слышен Скальда глас,
Воспламененный дуб угас,
Развеял буйный ветр торжественные клики;
Сыны не ведают о подвигах отцов;
И в дольном прахе их богов
Лежат низверженные лики!
И всё вокруг меня в глубокой тишине!
О вы, носившие от брега к брегу бои,
Куда вы скрылися, полночные герои?
Ваш след исчез в родной стране.
Вы ль, на скалы ее вперив скорбящи очи,
Плывете в облаках туманною толпой?
Вы ль? дайте мне ответ, услышьте голос мой,
Зовущий к вам среди молчанья ночи,
Сыны могучие сих грозных, вечных скал!
Как отделились вы от каменной отчизны?
Зачем печальны вы? зачем я прочитал
На лицах сумрачных улыбку укоризны?
И вы сокрылися в обители теней!
И ваши имена не пощадило время!
Что ж наши подвиги, что слава наших дней,
Что наше ветреное племя?
О, всё своей чредой исчезнет в бездне лет!
Для всех один закон, закон уничтоженья,
Во всем мне слышится таинственный привет
Обетованного забвенья!
Но я, в безвестности, для жизни жизнь любя,
Я, беззаботливый душою,
Вострепещу ль перед судьбою?
Не вечный для времен, я вечен для себя:
Не одному ль воображенью
Гроза их что-то говорит?
Мгновенье мне принадлежит,
Как я принадлежу мгновенью!
Что нужды до былых иль будущих племен?
Я не для них бренчу незвонкими струнами;
Я, невнимаемый, довольно награжден
За звуки звуками, а за мечты мечтами.
Граниты финские, граниты вековые,
Земли ледяного венца
Богатыри сторожевые.
Он с лирой между вас. Поклон его, поклон
Громадам, миру современным:
Подобно им да будет он
Во все годины неизменным!
Как всё вокруг меня пленяет чудно взор!
Там, необъятными водами,
Слилося море о небесами;
Тут с каменной горы к нему дремучий бор
Сошел тяжелыми стопами,
Сошел — и смотрится в зерцале гладких вод!
Уж поздно, день погас; но ясен неба свод,
На скалы финские без мрака ночь нисходит
И только-что себе в убор
Алмазных звезд ненужный хор
На небосклон она выводит!
Так вот отечество Одиновых детей,
Грозы народов отдаленных!
Так это колыбель их беспокойных дней,
Разбоям громким посвященных!
Умолк призывный щит, не слышен Скальда глас,
Воспламененный дуб угас,
Развеял буйный ветр торжественные клики;
Сыны не ведают о подвигах отцов;
И в дольном прахе их богов
Лежат низверженные лики!
И всё вокруг меня в глубокой тишине!
О вы, носившие от брега к брегу бои,
Куда вы скрылися, полночные герои?
Ваш след исчез в родной стране.
Вы ль, на скалы ее вперив скорбящи очи,
Плывете в облаках туманною толпой?
Вы ль? дайте мне ответ, услышьте голос мой,
Зовущий к вам среди молчанья ночи,
Сыны могучие сих грозных, вечных скал!
Как отделились вы от каменной отчизны?
Зачем печальны вы? зачем я прочитал
На лицах сумрачных улыбку укоризны?
И вы сокрылися в обители теней!
И ваши имена не пощадило время!
Что ж наши подвиги, что слава наших дней,
Что наше ветреное племя?
О, всё своей чредой исчезнет в бездне лет!
Для всех один закон, закон уничтоженья,
Во всем мне слышится таинственный привет
Обетованного забвенья!
Но я, в безвестности, для жизни жизнь любя,
Я, беззаботливый душою,
Вострепещу ль перед судьбою?
Не вечный для времен, я вечен для себя:
Не одному ль воображенью
Гроза их что-то говорит?
Мгновенье мне принадлежит,
Как я принадлежу мгновенью!
Что нужды до былых иль будущих племен?
Я не для них бренчу незвонкими струнами;
Я, невнимаемый, довольно награжден
За звуки звуками, а за мечты мечтами.
Куда идешь? Чей зов
Уводит вдаль тебя,
Прекраснейшая дева?
Для странствий кров отеческий одна
Ты вовремя ль покинула? Сюда
Вернешься ли? Украсишь ли досуг
Тех, что сейчас в слезах стоят вокруг?
Твои ресницы сухи, жесты живы,
Но ты грустна. Приятна ли дорога
Иль неприятна; мрачен ли приют,
К которому идешь ты, или мил -
Ответа не дают
Суровые черты.
Немилость ли небес снискала ты,
Любовь ли; счастлива ты иль несчастна
Ни мне и никому, быть может, в мире,
Увы, теперь не ясно.
То смерти зов; в самом рожденье дня -
Его последний миг. В гнездо свое
Ты не вернешься. Вид
Своих родных навеки
Ты позабудешь. Место,
Куда ты направляешься,- Аид.
Там вечное пристанище найдешь ты.
Быть может, этот жребий и не плох,
Но всех, кто рядом, слышен скорбный вздох.
Не видеть света вовсе,
Наверно, было б лучше. Но едва
Дожить до дней, когда лишь расцвела
Девичья красота
И облика и стана
И то, что было далью,
Вплотную подошло;
В огнях надежд, задолго до того, как
Явь бросила на светлое чело
Тень мрачную свою,-
Как пар, который облачком несло,
Трепещущим у неба на краю,
Рассеяться, едва успев возникнуть,
Сменить на мрак могильный навсегда
Грядущие года,-
Быть может, разум в этом видит счастье,
Но все же чувства жалости высокой
И скорби - избежать не в нашей власти.
О мать, внушающая страх и слезы
Извечно существам одушевленным,
Ты чудом (понапрасну восхваленным)
Считаешься, природа,
Рождаешь ты и кормишь, чтоб убить;
Но зло - уйти до срока,
За что на смерть ты обрекаешь тех,
Кому неведом ни единый грех?
Что ж мучишь безутешным
Страданьем и тоской.
И тех, кто покидает мир до срока,
И тех, кто будет плакать одиноко?
Куда ни обратись, везде несчастно
Потомство на земле!
Тебе угодно было,
Чтоб обманула жизнь
Надежду юную, чтоб скорбью полны
Катились волны лет и чтоб защитой
Была лишь смерть; неотвратимым знаком,
Законом непреложным
Поставила ее ты на пути.
Зачем хоть цель в конце столь тяжких
странствий
Не сделала ты радостной? И то,
Что носим мы в душе,
В грядущее готовясь,
То, в чем единственная наша сила
Копилась к горьким дням,
Ты трауром увила
И окружила тучею ненастной -
И более ужасной,
Чем бури все, открыла гавань нам?
Коль уж и то несчастье,
Что смерти отдаешь ты
Всех нас, кого безвинно, против воли,
На жизнь ты обрекла,-
То впрямь умерших доле
Завидует оставшийся в живых,
Чтоб видеть близких смерть. И если правда -
А я уверен в этом,-
Что эта жизнь - несчастье,
А в смерти - благодать, то кто бы мог
Желать, чтоб наступил последний срок
Для близких (как судьбой предрешено);
Остаться, словно тело лишено
Себя же самого,
Глядеть, как от порога
Уносят человека
Любимого, с которым много лет
Провел; сказать "прощай" ему, хоть нет
Надежды никакой
На встречу в этой жизни;
Потом покинутым и одиноким
Вновь спутника былого вспоминать
В привычный час, в родном краю, в отчизне?
Как сердцу твоему, скажи, природа,
Хватает сил, чтоб вырвать
Из рук у друга - друга,
Из рук у брата - брата,
Детей - у их отцов,
У любящих - любимых, сохраняя
Жизнь одному, когда другой угас?
Зачем ввергаешь неизбежно нас
В такое горе - пережить, любя,
Велишь ты смертным смертных? Но природе
Приятно знать о чем-нибудь другом,
А не о нашем благе иль невзгоде.
*
Вот ты какой была. А ныне, под землею,
Ты - тление и прах. И над твоим скелетом
Напрасно помещен, недвижный и немой,
Страж памяти твоей, портрет на камне этом,-
Минувшей красоты твоей изображенье.
Вот нежный взгляд ее, всем в сердце
проникавший,
Вот ротик: из него, из урны словно полной,
Веселие лилось. Когда-то эта шейка
Будила страсть. Пожатье этой ручки
Бросало в дрожь, пред этой нежной грудью
Бледнели все, плененные любовью.
Мгновение прошло - и что же ныне ты?
Скелет бесформенный, костей ничтожных груда!
Под камнем гробовым - печальные останки.
Так вот к чему судьба приводит красоту,
Что неба отблеском казалась нам всегда.
О тайна вечная земного бытия!
Сегодня красота - царица и источник
Глубоких и возвышенных волнений,
Она блестит, как луч, бессмертною природой
На землю брошенный с небесной высоты,
И, кажется, сулит, блаженство неземное,
Сверхчеловеческий удел в иных мирах,
А завтра то, что красотой сияло,
Что прежде ангельский почти имело облик,
Жестокое ничто в бесформенную массу
И в мерзкий прах внезапно превращает.
Тогда и помыслы высокие, и чувства,
Что красота будила, исчезают.
Так музыкальные аккорды пробуждают
В мечтательной душе желанья без конца,
Видения и грезы неземные,
И, убаюканный гармонией тех звуков,
По морю чудному, исполненному тайн,
Блуждает ум, подобно мореходцу,
Что смело плавает в безбрежном океане.
Но пусть слух поразит малейший диссонанс,
И этот рай в одно мгновенье исчезает.
О, если ты, природа человека,
Лишь тление, ничтожество и прах,
Как можешь ты парить так высоко?
Иль если и тебе присуще благородство,
Зачем твои возвышенные чувства,
Легко их пробудив, и гасят так легко
Ничтожные и жалкие причины?
Уводит вдаль тебя,
Прекраснейшая дева?
Для странствий кров отеческий одна
Ты вовремя ль покинула? Сюда
Вернешься ли? Украсишь ли досуг
Тех, что сейчас в слезах стоят вокруг?
Твои ресницы сухи, жесты живы,
Но ты грустна. Приятна ли дорога
Иль неприятна; мрачен ли приют,
К которому идешь ты, или мил -
Ответа не дают
Суровые черты.
Немилость ли небес снискала ты,
Любовь ли; счастлива ты иль несчастна
Ни мне и никому, быть может, в мире,
Увы, теперь не ясно.
То смерти зов; в самом рожденье дня -
Его последний миг. В гнездо свое
Ты не вернешься. Вид
Своих родных навеки
Ты позабудешь. Место,
Куда ты направляешься,- Аид.
Там вечное пристанище найдешь ты.
Быть может, этот жребий и не плох,
Но всех, кто рядом, слышен скорбный вздох.
Не видеть света вовсе,
Наверно, было б лучше. Но едва
Дожить до дней, когда лишь расцвела
Девичья красота
И облика и стана
И то, что было далью,
Вплотную подошло;
В огнях надежд, задолго до того, как
Явь бросила на светлое чело
Тень мрачную свою,-
Как пар, который облачком несло,
Трепещущим у неба на краю,
Рассеяться, едва успев возникнуть,
Сменить на мрак могильный навсегда
Грядущие года,-
Быть может, разум в этом видит счастье,
Но все же чувства жалости высокой
И скорби - избежать не в нашей власти.
О мать, внушающая страх и слезы
Извечно существам одушевленным,
Ты чудом (понапрасну восхваленным)
Считаешься, природа,
Рождаешь ты и кормишь, чтоб убить;
Но зло - уйти до срока,
За что на смерть ты обрекаешь тех,
Кому неведом ни единый грех?
Что ж мучишь безутешным
Страданьем и тоской.
И тех, кто покидает мир до срока,
И тех, кто будет плакать одиноко?
Куда ни обратись, везде несчастно
Потомство на земле!
Тебе угодно было,
Чтоб обманула жизнь
Надежду юную, чтоб скорбью полны
Катились волны лет и чтоб защитой
Была лишь смерть; неотвратимым знаком,
Законом непреложным
Поставила ее ты на пути.
Зачем хоть цель в конце столь тяжких
странствий
Не сделала ты радостной? И то,
Что носим мы в душе,
В грядущее готовясь,
То, в чем единственная наша сила
Копилась к горьким дням,
Ты трауром увила
И окружила тучею ненастной -
И более ужасной,
Чем бури все, открыла гавань нам?
Коль уж и то несчастье,
Что смерти отдаешь ты
Всех нас, кого безвинно, против воли,
На жизнь ты обрекла,-
То впрямь умерших доле
Завидует оставшийся в живых,
Чтоб видеть близких смерть. И если правда -
А я уверен в этом,-
Что эта жизнь - несчастье,
А в смерти - благодать, то кто бы мог
Желать, чтоб наступил последний срок
Для близких (как судьбой предрешено);
Остаться, словно тело лишено
Себя же самого,
Глядеть, как от порога
Уносят человека
Любимого, с которым много лет
Провел; сказать "прощай" ему, хоть нет
Надежды никакой
На встречу в этой жизни;
Потом покинутым и одиноким
Вновь спутника былого вспоминать
В привычный час, в родном краю, в отчизне?
Как сердцу твоему, скажи, природа,
Хватает сил, чтоб вырвать
Из рук у друга - друга,
Из рук у брата - брата,
Детей - у их отцов,
У любящих - любимых, сохраняя
Жизнь одному, когда другой угас?
Зачем ввергаешь неизбежно нас
В такое горе - пережить, любя,
Велишь ты смертным смертных? Но природе
Приятно знать о чем-нибудь другом,
А не о нашем благе иль невзгоде.
*
Вот ты какой была. А ныне, под землею,
Ты - тление и прах. И над твоим скелетом
Напрасно помещен, недвижный и немой,
Страж памяти твоей, портрет на камне этом,-
Минувшей красоты твоей изображенье.
Вот нежный взгляд ее, всем в сердце
проникавший,
Вот ротик: из него, из урны словно полной,
Веселие лилось. Когда-то эта шейка
Будила страсть. Пожатье этой ручки
Бросало в дрожь, пред этой нежной грудью
Бледнели все, плененные любовью.
Мгновение прошло - и что же ныне ты?
Скелет бесформенный, костей ничтожных груда!
Под камнем гробовым - печальные останки.
Так вот к чему судьба приводит красоту,
Что неба отблеском казалась нам всегда.
О тайна вечная земного бытия!
Сегодня красота - царица и источник
Глубоких и возвышенных волнений,
Она блестит, как луч, бессмертною природой
На землю брошенный с небесной высоты,
И, кажется, сулит, блаженство неземное,
Сверхчеловеческий удел в иных мирах,
А завтра то, что красотой сияло,
Что прежде ангельский почти имело облик,
Жестокое ничто в бесформенную массу
И в мерзкий прах внезапно превращает.
Тогда и помыслы высокие, и чувства,
Что красота будила, исчезают.
Так музыкальные аккорды пробуждают
В мечтательной душе желанья без конца,
Видения и грезы неземные,
И, убаюканный гармонией тех звуков,
По морю чудному, исполненному тайн,
Блуждает ум, подобно мореходцу,
Что смело плавает в безбрежном океане.
Но пусть слух поразит малейший диссонанс,
И этот рай в одно мгновенье исчезает.
О, если ты, природа человека,
Лишь тление, ничтожество и прах,
Как можешь ты парить так высоко?
Иль если и тебе присуще благородство,
Зачем твои возвышенные чувства,
Легко их пробудив, и гасят так легко
Ничтожные и жалкие причины?
Мандельштам, наверное. А любимого стиха не могу назвать, у него куча хороших.
Да, я знаю, я вам не пара,
Я пришел из другой страны,
И мне нравится не гитара,
А дикарский напев зурны.
Не по залам и по салонам,
Темным платьям и пиджакам -
Я читаю стихи драконам,
Водопадам и облакам.
Я люблю - как араб в пустыне
Припадает к воде и пьет,
А не рыцарем на картине,
Что на звезды смотрит и ждет.
И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще,
Чтоб войти не во всем открытый,
Протестантский, прибранный рай,
А туда, где разбойник и мытарь
И блудница крикнут: вставай!
*
Только змеи сбрасывают кожи,
Чтоб душа старела и росла.
Мы, увы, со змеями не схожи,
Мы меняем души, не тела.
Память, ты рукою великанши
Жизнь ведешь, как под уздцы коня,
Ты расскажешь мне о тех, что раньше
В этом теле жили до меня.
Самый первый: некрасив и тонок,
Полюбивший только сумрак рощ,
Лист опавший, колдовской ребенок,
Словом останавливавший дождь.
Дерево да рыжая собака -
Вот кого он взял себе в друзья,
Память, память, ты не сыщешь знака,
Не уверишь мир, что то был я.
И второй... Любил он ветер с юга,
В каждом шуме слышал звоны лир,
Говорил, что жизнь - его подруга,
Коврик под его ногами - мир.
Он совсем не нравится мне, это
Он хотел стать богом и царем,
Он повесил вывеску поэта
Над дверьми в мой молчаливый дом.
Я люблю избранника свободы,
Мореплавателя и стрелка,
Ах, ему так звонко пели воды
И завидовали облака.
Высока была его палатка,
Мулы были резвы и сильны,
Как вино, впивал он воздух сладкий
Белому неведомой страны.
Память, ты слабее год от году,
Тот ли это или кто другой
Променял веселую свободу
На священный долгожданный бой.
Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный, бесконечный путь,
Но святой Георгий тронул дважды
Пулею не тронутую грудь.
Я - угрюмый и упрямый зодчий
Храма, восстающего во мгле,
Я возревновал о славе Отчей,
Как на небесах, и на земле.
Сердце будет пламенем палимо
Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,
Стены Нового Иерусалима
На полях моей родной страны.
И тогда повеет ветер странный -
И прольется с неба страшный свет,
Это Млечный Путь расцвел нежданно
Садом ослепительных планет.
Предо мной предстанет, мне неведом,
Путник, скрыв лицо; но все пойму,
Видя льва, стремящегося следом,
И орла, летящего к нему.
Крикну я... но разве кто поможет,
Чтоб моя душа не умерла?
Только змеи сбрасывают кожи,
Мы меняем души, не тела.
Я пришел из другой страны,
И мне нравится не гитара,
А дикарский напев зурны.
Не по залам и по салонам,
Темным платьям и пиджакам -
Я читаю стихи драконам,
Водопадам и облакам.
Я люблю - как араб в пустыне
Припадает к воде и пьет,
А не рыцарем на картине,
Что на звезды смотрит и ждет.
И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще,
Чтоб войти не во всем открытый,
Протестантский, прибранный рай,
А туда, где разбойник и мытарь
И блудница крикнут: вставай!
*
Только змеи сбрасывают кожи,
Чтоб душа старела и росла.
Мы, увы, со змеями не схожи,
Мы меняем души, не тела.
Память, ты рукою великанши
Жизнь ведешь, как под уздцы коня,
Ты расскажешь мне о тех, что раньше
В этом теле жили до меня.
Самый первый: некрасив и тонок,
Полюбивший только сумрак рощ,
Лист опавший, колдовской ребенок,
Словом останавливавший дождь.
Дерево да рыжая собака -
Вот кого он взял себе в друзья,
Память, память, ты не сыщешь знака,
Не уверишь мир, что то был я.
И второй... Любил он ветер с юга,
В каждом шуме слышал звоны лир,
Говорил, что жизнь - его подруга,
Коврик под его ногами - мир.
Он совсем не нравится мне, это
Он хотел стать богом и царем,
Он повесил вывеску поэта
Над дверьми в мой молчаливый дом.
Я люблю избранника свободы,
Мореплавателя и стрелка,
Ах, ему так звонко пели воды
И завидовали облака.
Высока была его палатка,
Мулы были резвы и сильны,
Как вино, впивал он воздух сладкий
Белому неведомой страны.
Память, ты слабее год от году,
Тот ли это или кто другой
Променял веселую свободу
На священный долгожданный бой.
Знал он муки голода и жажды,
Сон тревожный, бесконечный путь,
Но святой Георгий тронул дважды
Пулею не тронутую грудь.
Я - угрюмый и упрямый зодчий
Храма, восстающего во мгле,
Я возревновал о славе Отчей,
Как на небесах, и на земле.
Сердце будет пламенем палимо
Вплоть до дня, когда взойдут, ясны,
Стены Нового Иерусалима
На полях моей родной страны.
И тогда повеет ветер странный -
И прольется с неба страшный свет,
Это Млечный Путь расцвел нежданно
Садом ослепительных планет.
Предо мной предстанет, мне неведом,
Путник, скрыв лицо; но все пойму,
Видя льва, стремящегося следом,
И орла, летящего к нему.
Крикну я... но разве кто поможет,
Чтоб моя душа не умерла?
Только змеи сбрасывают кожи,
Мы меняем души, не тела.
На Берклей-сквере Томлинсон скончался в два часа.
Явился Призрак и схватил его за волоса,
Схватил его за волоса, чтоб далеко нести,
И он услышал шум воды, шум Млечного Пути,
Шум Млечного Пути затих, рассеялся в ночи,
Они стояли у ворот, где Петр хранит ключи.
«Восстань, восстань же, Томлинсон, и говори скорей,
Какие добрые дела ты сделал для людей,
Творил ли добрые дела для ближних ты иль нет?»
И стала голая душа белее, чем скелет.
«О, — так сказал он, — у меня был друг любимый там,
И если б был он здесь сейчас, он отвечал бы вам».
«Что ты любил своих друзей — прекрасная черта,
Но только здесь не Берклей-сквер, а райские врата.
Хоть с ложа вызван твой друг сюда — не скажет он ничего.
Ведь каждый на гонках бежит за себя, а не двое за одного».
И Томлинсон взглянул вокруг, но выигрыш был небольшой,
Смеялись звезды в высоте над голой его душой,
А буря мировых пространств его бичами жгла,
И начал Томлинсон рассказ про добрые дела.
«О, это читал я, — он сказал, — а это был голос молвы,
А это я думал, что думал другой про графа из Москвы».
Столпились стаи добрых душ, совсем как голубки,
И загремел ключами Петр от гнева и тоски.
«Ты читал, ты слыхал, ты думал, — он рек, — но толку в сказе нет!
Во имя плоти, что ты имел, о делах твоих дай ответ!»
И Томлинсон взглянул вперед, потом взглянул назад —
Был сзади мрак, а впереди — створки небесных врат.
«Я так ощущал, я так заключил, а это слышал потом,
А так писали, что кто-то писал о грубом норвежце одном».
«Ты читал, заключал, ощущал — добро! Но в райской тишине,
Среди высоких, ясных звезд, не место болтовне.
О, не тому, кто у друзей взял речи напрокат
И в долг у ближних все дела, от бога ждать наград.
Ступай, ступай к владыке зла, ты мраку обречен,
Да будет вера Берклей-сквера с тобою, Томлинсон!»
киплинг
Его от солнца к солнцу вниз та же рука несла
До пояса Печальных звезд, близ адского жерла.
Одни, как молоко, белы, другие красны, как кровь,
Иным от черного греха не загореться вновь.
Держат ли путь, изменяют ли путь — никто не отметит никак,
Горящих во тьме и замерзших давно, поглотил их великий мрак,
А буря мировых пространств леденила насквозь его,
И он стремился на адский огонь, как на свет очага своего.
Дьявол сидел среди толпы погибших темных сил,
И Томлинсона он поймал и дальше не пустил.
«Не знаешь, видно, ты, — он рек, — цены на уголь, брат,
Что, пропуск у меня не взяв, ты лезешь прямо в ад.
С родом Адама я в близком родстве, не презирай меня,
Я дрался с богом из-за него с первого же дня.
Садись, садись сюда на шлак и расскажи скорей,
Что злого, пока еще был жив, ты сделал для людей».
И Томлинсон взглянул наверх и увидел в глубокой мгле
Кроваво-красное чрево звезды, терзаемой в адском жерле.
И Томлинсон взглянул к ногам, пылало внизу светло
Терзаемой в адском жерле звезды молочное чело.
«Я любил одну женщину, — он сказал, — от нее пошла вся беда,
Она бы вам рассказала все, если вызвать ее сюда».
«Что ты вкушал запретный плод — прекрасная черта,
Но только здесь не Берклей-сквер, но адские врата.
Хоть мы и свистнули ее и она пришла, любя,
Но каждый в грехе, совершенном вдвоем, отвечает сам за себя».
И буря мировых пространств его бичами жгла,
И начал Томлинсон рассказ про скверные дела:
«Раз я смеялся над силой любви, дважды над смертным концом,
Трижды давал я богу пинков, чтобы прослыть храбрецом».
На кипящую душу дьявол подул и поставил остыть слегка:
«Неужели свой уголь потрачу я на безмозглого дурака?
Гроша не стоит шутка твоя, и нелепы твои дела!
Я не стану своих джентльменов будить, охраняющих вертела».
И Томлинсон взглянул вперед, потом взглянул назад,
Легион бездомных душ в тоске толпился близ адских врат.
«Эго я слышал, — сказал Томлинсон, — за границею прошлый год,
А это в бельгийской книге прочел покойный французский лорд».
«Ты читал, ты слышал, ты знал — добро! Но начни сначала рассказ —
Из гордыни очей, из желаний плотских согрешил ли ты хоть раз?»
За решетку схватился Томлинсон и завопил: «Пусти!
Мне кажется, я чужую жену сбил с праведного пути!»
Дьявол громко захохотал и жару в топки поддал:
«Ты в книге прочел этот грех?» — он спросил, и Томлинсон молвил: «Да!»
А дьявол на ногти себе подул, и явился взвод дьяволят:
«Пускай замолчит этот ноющий вор, что украл человечий наряд
Просейте его между звезд, чтоб узнать, что стоит этот урод,
Если он вправду отродье земли, то в упадке Адамов род».
В аду малыши — совсем голыши, от жары им легко пропасть,
Льют потоки слез, что малый рост не дает грешить им всласть;
По угольям гнали душу они и рылись в ней без конца —
Так дети шарят в вороньем гнезде или в шкатулке отца.
В клочьях они привели его, как после игр и драк,
Крича: «Он душу потерял, не знаем где и как!
Мы просеяли много газет, и книг, и ураган речей,
И много душ, у которых он крал, но нет в нем души своей.
Мы качали его, мы терзали его, мы прожгли его насквозь,
И если зубы и ногти не врут, души у него не нашлось».
Дьявол главу склонил на грудь и начал воркотню:
«С родом Адама я в близком родстве, я ли его прогоню?
Мы близко, мы лежим глубоко, но когда он останется тут,
Мои джентльмены, что так горды, совсем меня засмеют.
Скажут, что я — хозяин плохой, что мой дом — общежитье старух,
И, уж конечно, не стоит того какой-то никчемный дух».
И дьявол глядел, как отрепья души пытались в огонь пролезть,
О милосердье думал он, но берег свое имя и честь:
«Я, пожалуй, могу не жалеть углей и жарить тебя всегда,
Если сам до кражи додумался ты?» и Томлинсон молвил — «Да!»
И дьявол тогда облегченно вздохнул, и мысль его стала светла:
«Душа блохи у него, — он сказал, — но я вижу в ней корни зла.
Будь я один здесь властелин, я бы впустил его,
Но Гордыни закон изнутри силен, и он сильней моего.
Где сидят проклятые Разум и Честь — при каждом Блудница и Жрец,
Бываю там я редко сам, тебе же там конец.
Ты не дух, — он сказал, — и ты не гном, ты не книга, и ты не зверь.
Не позорь же доброй славы людей, воплотись еще раз теперь.
С родом Адама я в близком родстве, не стал бы тебя я гнать,
Но припаси получше грехов, когда придешь опять.
Ступай отсюда! Черный конь заждался твоей души.
Сегодня они закопают твой гроб. Не опоздай! Спеши!
Живи на земле и уст не смыкай, не закрывай очей
И отнеси Сынам Земли мудрость моих речей.
Что каждый грех, совершенный двумя, и тому, и другому вменен,
И… бог, что ты вычитал из книг, да будет с тобой, Томлинсон!»
Явился Призрак и схватил его за волоса,
Схватил его за волоса, чтоб далеко нести,
И он услышал шум воды, шум Млечного Пути,
Шум Млечного Пути затих, рассеялся в ночи,
Они стояли у ворот, где Петр хранит ключи.
«Восстань, восстань же, Томлинсон, и говори скорей,
Какие добрые дела ты сделал для людей,
Творил ли добрые дела для ближних ты иль нет?»
И стала голая душа белее, чем скелет.
«О, — так сказал он, — у меня был друг любимый там,
И если б был он здесь сейчас, он отвечал бы вам».
«Что ты любил своих друзей — прекрасная черта,
Но только здесь не Берклей-сквер, а райские врата.
Хоть с ложа вызван твой друг сюда — не скажет он ничего.
Ведь каждый на гонках бежит за себя, а не двое за одного».
И Томлинсон взглянул вокруг, но выигрыш был небольшой,
Смеялись звезды в высоте над голой его душой,
А буря мировых пространств его бичами жгла,
И начал Томлинсон рассказ про добрые дела.
«О, это читал я, — он сказал, — а это был голос молвы,
А это я думал, что думал другой про графа из Москвы».
Столпились стаи добрых душ, совсем как голубки,
И загремел ключами Петр от гнева и тоски.
«Ты читал, ты слыхал, ты думал, — он рек, — но толку в сказе нет!
Во имя плоти, что ты имел, о делах твоих дай ответ!»
И Томлинсон взглянул вперед, потом взглянул назад —
Был сзади мрак, а впереди — створки небесных врат.
«Я так ощущал, я так заключил, а это слышал потом,
А так писали, что кто-то писал о грубом норвежце одном».
«Ты читал, заключал, ощущал — добро! Но в райской тишине,
Среди высоких, ясных звезд, не место болтовне.
О, не тому, кто у друзей взял речи напрокат
И в долг у ближних все дела, от бога ждать наград.
Ступай, ступай к владыке зла, ты мраку обречен,
Да будет вера Берклей-сквера с тобою, Томлинсон!»
киплинг
Его от солнца к солнцу вниз та же рука несла
До пояса Печальных звезд, близ адского жерла.
Одни, как молоко, белы, другие красны, как кровь,
Иным от черного греха не загореться вновь.
Держат ли путь, изменяют ли путь — никто не отметит никак,
Горящих во тьме и замерзших давно, поглотил их великий мрак,
А буря мировых пространств леденила насквозь его,
И он стремился на адский огонь, как на свет очага своего.
Дьявол сидел среди толпы погибших темных сил,
И Томлинсона он поймал и дальше не пустил.
«Не знаешь, видно, ты, — он рек, — цены на уголь, брат,
Что, пропуск у меня не взяв, ты лезешь прямо в ад.
С родом Адама я в близком родстве, не презирай меня,
Я дрался с богом из-за него с первого же дня.
Садись, садись сюда на шлак и расскажи скорей,
Что злого, пока еще был жив, ты сделал для людей».
И Томлинсон взглянул наверх и увидел в глубокой мгле
Кроваво-красное чрево звезды, терзаемой в адском жерле.
И Томлинсон взглянул к ногам, пылало внизу светло
Терзаемой в адском жерле звезды молочное чело.
«Я любил одну женщину, — он сказал, — от нее пошла вся беда,
Она бы вам рассказала все, если вызвать ее сюда».
«Что ты вкушал запретный плод — прекрасная черта,
Но только здесь не Берклей-сквер, но адские врата.
Хоть мы и свистнули ее и она пришла, любя,
Но каждый в грехе, совершенном вдвоем, отвечает сам за себя».
И буря мировых пространств его бичами жгла,
И начал Томлинсон рассказ про скверные дела:
«Раз я смеялся над силой любви, дважды над смертным концом,
Трижды давал я богу пинков, чтобы прослыть храбрецом».
На кипящую душу дьявол подул и поставил остыть слегка:
«Неужели свой уголь потрачу я на безмозглого дурака?
Гроша не стоит шутка твоя, и нелепы твои дела!
Я не стану своих джентльменов будить, охраняющих вертела».
И Томлинсон взглянул вперед, потом взглянул назад,
Легион бездомных душ в тоске толпился близ адских врат.
«Эго я слышал, — сказал Томлинсон, — за границею прошлый год,
А это в бельгийской книге прочел покойный французский лорд».
«Ты читал, ты слышал, ты знал — добро! Но начни сначала рассказ —
Из гордыни очей, из желаний плотских согрешил ли ты хоть раз?»
За решетку схватился Томлинсон и завопил: «Пусти!
Мне кажется, я чужую жену сбил с праведного пути!»
Дьявол громко захохотал и жару в топки поддал:
«Ты в книге прочел этот грех?» — он спросил, и Томлинсон молвил: «Да!»
А дьявол на ногти себе подул, и явился взвод дьяволят:
«Пускай замолчит этот ноющий вор, что украл человечий наряд
Просейте его между звезд, чтоб узнать, что стоит этот урод,
Если он вправду отродье земли, то в упадке Адамов род».
В аду малыши — совсем голыши, от жары им легко пропасть,
Льют потоки слез, что малый рост не дает грешить им всласть;
По угольям гнали душу они и рылись в ней без конца —
Так дети шарят в вороньем гнезде или в шкатулке отца.
В клочьях они привели его, как после игр и драк,
Крича: «Он душу потерял, не знаем где и как!
Мы просеяли много газет, и книг, и ураган речей,
И много душ, у которых он крал, но нет в нем души своей.
Мы качали его, мы терзали его, мы прожгли его насквозь,
И если зубы и ногти не врут, души у него не нашлось».
Дьявол главу склонил на грудь и начал воркотню:
«С родом Адама я в близком родстве, я ли его прогоню?
Мы близко, мы лежим глубоко, но когда он останется тут,
Мои джентльмены, что так горды, совсем меня засмеют.
Скажут, что я — хозяин плохой, что мой дом — общежитье старух,
И, уж конечно, не стоит того какой-то никчемный дух».
И дьявол глядел, как отрепья души пытались в огонь пролезть,
О милосердье думал он, но берег свое имя и честь:
«Я, пожалуй, могу не жалеть углей и жарить тебя всегда,
Если сам до кражи додумался ты?» и Томлинсон молвил — «Да!»
И дьявол тогда облегченно вздохнул, и мысль его стала светла:
«Душа блохи у него, — он сказал, — но я вижу в ней корни зла.
Будь я один здесь властелин, я бы впустил его,
Но Гордыни закон изнутри силен, и он сильней моего.
Где сидят проклятые Разум и Честь — при каждом Блудница и Жрец,
Бываю там я редко сам, тебе же там конец.
Ты не дух, — он сказал, — и ты не гном, ты не книга, и ты не зверь.
Не позорь же доброй славы людей, воплотись еще раз теперь.
С родом Адама я в близком родстве, не стал бы тебя я гнать,
Но припаси получше грехов, когда придешь опять.
Ступай отсюда! Черный конь заждался твоей души.
Сегодня они закопают твой гроб. Не опоздай! Спеши!
Живи на земле и уст не смыкай, не закрывай очей
И отнеси Сынам Земли мудрость моих речей.
Что каждый грех, совершенный двумя, и тому, и другому вменен,
И… бог, что ты вычитал из книг, да будет с тобой, Томлинсон!»
Легат, я получил приказ идти с когортой в Рим,
По морю к Порту Итию, а там - путем сухим;
Отряд мой отправленья ждет, взойдя на корабли,
Но пусть мой меч другой возьмет. Остаться мне вели!
Я прослужил здесь сорок лет, все сорок воевал,
Я видел и скалистый Вект, и Адрианов Вал,
Мне все места знакомы тут, но лишь узнав о том,
Что в Рим, домой, нас всех зовут, я понял: здесь мой дом.
Здесь счастлив был я в старину, здесь имя заслужил,
Здесь сына - сына и жену я в землю положил,
Здесь годы, память, пот и труд, любовь и боль утрат
Вросли навек в британский грунт. Как вырвать их, легат?
Я здешний полюбил народ, равнины и леса.
Ну лучше ль южный небосвод, чем наши небеса,
Где августа жемчужный свет, и мгла январских бурь,
И клочья туч, и марта луч сквозь бледную лазурь?
Вдоль Родануса вам идти, где зреет виноград
И клонит лозы бриз, летя в Немауз и Арелат.
Но мне позволь остаться здесь, где спорят испокон
Британский крепкошеий дуб и злой эвроклидон.
Ваш путь туда, где сосен строй спускается с бугра
К волне Тирренской, что синей павлиньего пера.
Тебя лавровый ждет венок, но неужели ты
Забудешь там, как пахнет дрок и майские цветы?
Я буду Риму здесь служить, пошли меня опять
Болота гатить, лес валить, иль пиктов усмирять,
Или в дозор водить отряд вдоль Северной Стены,
В разливы вереска, где спят империи сыны.
Легат, не скрыть мне слез - чуть свет уйдет когорта в Рим!
Я прослужил здесь сорок лет. Я буду там чужим!
Здесь сердце, память, жизнь моя, и нет родней земли.
Ну как ее покину я? Остаться мне вели!
*
Три вещи в дрожь приводят нас,
Четвертой -- не снести.
В великой Kниге сам Агур
Их список поместил.
Все четверо -- проклятье нам,
Но все же в списке том
Агур поставил раньше всех
Раба, что стал царем.
Коль шлюха выйдет замуж, то
Родит, и грех забыт.
Дурак нажрется и заснет,
Пока он спит -- молчит.
Служанка стала госпожей,
Так не ходи к ней в дом!
Но нет спасенья от раба,
Который стал царем!
Он в созиданьи бестолков,
А в разрушеньи скор,
Он глух к рассудку -- криком он
Выигрывает спор.
Для власти власть ему нужна,
И силой дух поправ,
Он славит мудрецом того,
Кто лжет ему: "Ты прав!"
Он был рабом и он привык,
Что коль беда пришла,
Всегда хозяин отвечал
За все его дела.
Когда ж он глупостью теперь
В прах превратил страну,
Он снова ищет на кого
Свалить свою вину.
Он обещает так легко,
Но все забыть готов.
Он всех боится -- и друзей,
И близких, и врагов.
Когда не надо -- он упрям,
Когда не надо -- слаб,
О раб, который стал царем,
Все раб, все тот же раб.
По морю к Порту Итию, а там - путем сухим;
Отряд мой отправленья ждет, взойдя на корабли,
Но пусть мой меч другой возьмет. Остаться мне вели!
Я прослужил здесь сорок лет, все сорок воевал,
Я видел и скалистый Вект, и Адрианов Вал,
Мне все места знакомы тут, но лишь узнав о том,
Что в Рим, домой, нас всех зовут, я понял: здесь мой дом.
Здесь счастлив был я в старину, здесь имя заслужил,
Здесь сына - сына и жену я в землю положил,
Здесь годы, память, пот и труд, любовь и боль утрат
Вросли навек в британский грунт. Как вырвать их, легат?
Я здешний полюбил народ, равнины и леса.
Ну лучше ль южный небосвод, чем наши небеса,
Где августа жемчужный свет, и мгла январских бурь,
И клочья туч, и марта луч сквозь бледную лазурь?
Вдоль Родануса вам идти, где зреет виноград
И клонит лозы бриз, летя в Немауз и Арелат.
Но мне позволь остаться здесь, где спорят испокон
Британский крепкошеий дуб и злой эвроклидон.
Ваш путь туда, где сосен строй спускается с бугра
К волне Тирренской, что синей павлиньего пера.
Тебя лавровый ждет венок, но неужели ты
Забудешь там, как пахнет дрок и майские цветы?
Я буду Риму здесь служить, пошли меня опять
Болота гатить, лес валить, иль пиктов усмирять,
Или в дозор водить отряд вдоль Северной Стены,
В разливы вереска, где спят империи сыны.
Легат, не скрыть мне слез - чуть свет уйдет когорта в Рим!
Я прослужил здесь сорок лет. Я буду там чужим!
Здесь сердце, память, жизнь моя, и нет родней земли.
Ну как ее покину я? Остаться мне вели!
*
Три вещи в дрожь приводят нас,
Четвертой -- не снести.
В великой Kниге сам Агур
Их список поместил.
Все четверо -- проклятье нам,
Но все же в списке том
Агур поставил раньше всех
Раба, что стал царем.
Коль шлюха выйдет замуж, то
Родит, и грех забыт.
Дурак нажрется и заснет,
Пока он спит -- молчит.
Служанка стала госпожей,
Так не ходи к ней в дом!
Но нет спасенья от раба,
Который стал царем!
Он в созиданьи бестолков,
А в разрушеньи скор,
Он глух к рассудку -- криком он
Выигрывает спор.
Для власти власть ему нужна,
И силой дух поправ,
Он славит мудрецом того,
Кто лжет ему: "Ты прав!"
Он был рабом и он привык,
Что коль беда пришла,
Всегда хозяин отвечал
За все его дела.
Когда ж он глупостью теперь
В прах превратил страну,
Он снова ищет на кого
Свалить свою вину.
Он обещает так легко,
Но все забыть готов.
Он всех боится -- и друзей,
И близких, и врагов.
Когда не надо -- он упрям,
Когда не надо -- слаб,
О раб, который стал царем,
Все раб, все тот же раб.
Eldorado
BY EDGAR ALLAN POE
Gaily bedight,
A gallant knight,
In sunshine and in shadow,
Had journeyed long,
Singing a song,
In search of Eldorado.
But he grew old—
This knight so bold—
And o’er his heart a shadow—
Fell as he found
No spot of ground
That looked like Eldorado.
And, as his strength
Failed him at length,
He met a pilgrim shadow—
‘Shadow,’ said he,
‘Where can it be—
This land of Eldorado?’
‘Over the Mountains
Of the Moon,
Down the Valley of the Shadow,
Ride, boldly ride,’
The shade replied,—
‘If you seek for Eldorado!’
Не уходи безропотно во тьму,
Будь яростней пред ночью всех ночей,
Не дай погаснуть свету своему!
Хоть мудрый знает – не осилишь тьму
Во мгле словами не зажжёшь лучей –
Не уходи безропотно во тьму,
Хоть добрый видит: не сберечь ему
Живую зелень юности своей,
Не дай погаснуть свету своему.
А ты, хватавший солнце налету,
Воспевший свет, узнай к закату дней,
Что не уйдёшь безропотно во тьму!
Суровый видит: смерть идёт к нему
Метеоритным отсветом огней,
Не дай погаснуть свету своему!
Отец, с высот проклятий и скорбей
Благослови всей яростью твоей –
Не уходи безропотно во тьму!
Не дай погаснуть свету своему!
_________
Не гасни, уходя во мрак ночной.
Пусть вспыхнет старость заревом заката.
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Мудрец твердит: ночь — праведный покой,
Не став при жизни молнией крылатой.
Не гасни, уходя во мрак ночной.
Глупец, побитый штормовой волной,
Как в тихой бухте — рад, что в смерть упрятан...
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Подлец, желавший солнце скрыть стеной,
Скулит, когда приходит ночь расплаты.
Не гасни, уходя во мрак ночной.
Слепец прозреет в миг последний свой:
Ведь были звёзды-радуги когда-то...
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Отец, ты — перед чёрной крутизной.
От слёз всё в мире солоно и свято.
Не гасни, уходя во мрак ночной.
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Будь яростней пред ночью всех ночей,
Не дай погаснуть свету своему!
Хоть мудрый знает – не осилишь тьму
Во мгле словами не зажжёшь лучей –
Не уходи безропотно во тьму,
Хоть добрый видит: не сберечь ему
Живую зелень юности своей,
Не дай погаснуть свету своему.
А ты, хватавший солнце налету,
Воспевший свет, узнай к закату дней,
Что не уйдёшь безропотно во тьму!
Суровый видит: смерть идёт к нему
Метеоритным отсветом огней,
Не дай погаснуть свету своему!
Отец, с высот проклятий и скорбей
Благослови всей яростью твоей –
Не уходи безропотно во тьму!
Не дай погаснуть свету своему!
_________
Не гасни, уходя во мрак ночной.
Пусть вспыхнет старость заревом заката.
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Мудрец твердит: ночь — праведный покой,
Не став при жизни молнией крылатой.
Не гасни, уходя во мрак ночной.
Глупец, побитый штормовой волной,
Как в тихой бухте — рад, что в смерть упрятан...
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Подлец, желавший солнце скрыть стеной,
Скулит, когда приходит ночь расплаты.
Не гасни, уходя во мрак ночной.
Слепец прозреет в миг последний свой:
Ведь были звёзды-радуги когда-то...
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Отец, ты — перед чёрной крутизной.
От слёз всё в мире солоно и свято.
Не гасни, уходя во мрак ночной.
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Когда я, объездивший множество стран,
Усталый, с дороги домой воротился,
Склонясь надо мною, спросил Дагестан:
"Не край ли далекий тебе полюбился?"
На гору взошел я и с той высоты,
Всей грудью вздохнув, Дагестану ответил:
"Немало краев повидал я, но ты
По-прежнему самый любимый на свете.
Я, может, в любви тебе редко клянусь,
Не ново любить, но и клясться не ново,
Я молча люблю, потому что боюсь:
Поблекнет стократ повторенное слово.
И если тебе всякий сын этих мест,
Крича, как глашатай, в любви будет клясться,
То каменным скалам твоим надоест
И слушать, и эхом в дали отзываться.
Когда утопал ты в слезах и крови,
Твои сыновья, говорившие мало,
Шли на смерть, и клятвой в сыновней любви
Звучала жестокая песня кинжала.
И после, когда затихали бои,
Тебе, Дагестан мой, в любви настоящей
Клялись молчаливые дети твои
Стучащей киркой и косою звенящей.
Веками учил ты и всех и меня
Трудиться и жить не шумливо, но смело,
Учил ты, что слово дороже коня,
А горцы коней не седлают без дела.
И все же, вернувшись к тебе из чужих,
Далеких столиц, и болтливых и лживых,
Мне трудно молчать, слыша голос твоих
Поющих потоков и гор горделивых".
Усталый, с дороги домой воротился,
Склонясь надо мною, спросил Дагестан:
"Не край ли далекий тебе полюбился?"
На гору взошел я и с той высоты,
Всей грудью вздохнув, Дагестану ответил:
"Немало краев повидал я, но ты
По-прежнему самый любимый на свете.
Я, может, в любви тебе редко клянусь,
Не ново любить, но и клясться не ново,
Я молча люблю, потому что боюсь:
Поблекнет стократ повторенное слово.
И если тебе всякий сын этих мест,
Крича, как глашатай, в любви будет клясться,
То каменным скалам твоим надоест
И слушать, и эхом в дали отзываться.
Когда утопал ты в слезах и крови,
Твои сыновья, говорившие мало,
Шли на смерть, и клятвой в сыновней любви
Звучала жестокая песня кинжала.
И после, когда затихали бои,
Тебе, Дагестан мой, в любви настоящей
Клялись молчаливые дети твои
Стучащей киркой и косою звенящей.
Веками учил ты и всех и меня
Трудиться и жить не шумливо, но смело,
Учил ты, что слово дороже коня,
А горцы коней не седлают без дела.
И все же, вернувшись к тебе из чужих,
Далеких столиц, и болтливых и лживых,
Мне трудно молчать, слыша голос твоих
Поющих потоков и гор горделивых".
Все творчество Ес Сои
С этой горы, как с крыши
Мира, где в небо спуск.
Друг, я люблю тебя свыше
Мер — и чувств.
От очевидцев скрою
В тучу! С золою съем.
…С этой горы, как с Трои
Красных — стен.
Страсти: хвала убитым,
Сущим — срам.
Так же смотрел на битву
Царь — Приам.
Рухнули у — стои:
Зарево? Кровь? Нимб?
Так же смотрел на Трою
Весь О-лимп.
Нет, из прохладной ниши
Дева, воздевши длань…
Друг, я люблю тебя свыше.
Слышь — и — встань.
Воспеваю гранатовое дерево,
растущее под восточным окном моей соседки
У соседки моей
Под восточным окном
Разгорелись гранаты
В луче золотом.
Пусть коралл отразится
В зеленой воде -
Но ему не сравниться с гранатом
Нигде.
Столь душистых ветвей
Не отыщешь вовек -
К ним прелестные птицы
Летят на ночлег.
Как хотел бы я стать
Хоть одной из ветвей,
Чтоб касаться одежды
Соседки моей.
Пусть я знаю,
Что нет мне надежды теперь, -
Но я все же гляжу
На закрытую дверь.
растущее под восточным окном моей соседки
У соседки моей
Под восточным окном
Разгорелись гранаты
В луче золотом.
Пусть коралл отразится
В зеленой воде -
Но ему не сравниться с гранатом
Нигде.
Столь душистых ветвей
Не отыщешь вовек -
К ним прелестные птицы
Летят на ночлег.
Как хотел бы я стать
Хоть одной из ветвей,
Чтоб касаться одежды
Соседки моей.
Пусть я знаю,
Что нет мне надежды теперь, -
Но я все же гляжу
На закрытую дверь.
Гумелёв зачётный.
Пушкин
Паситесь мирные народы
Паситесь мирные народы
Лермонтов
И дики тех ущелий племена,
Им бог — свобода, их закон — война,
Они растут среди разбоев тайных,
Жестоких дел и дел необычайных;
Там в колыбели песни матерей
Пугают русским именем детей;
Там поразить врага не преступленье;
Верна там дружба, но вернее мщенье;
Там за добро — добро, и кровь — за кровь,
И ненависть безмерна, как любовь.
И в чем суть обмазываться поэзией в переводе? На выходе совсем другое выходит.
Возможно, причина в том, что невозможно владеть древнегреческим, латынью, английским, итальянским, немецким и пр. языками одновременно, на таком уровне, что бы понимать не только сам язык, но и его архаические формы и контекст синтаксиса относящийся к эпохе.
Цветаева и Буковски. Все остальные пидорасы.
Кстати, всегда было интересно, сколько языков знают илитарии "перевод - для быдла".
ну и Мирче с тобой не согласен
>всегда было интересно
Вот ты тоже всё делаешь правильно. Только слабаки говорят "давно" или просто "мне интересно", настоящие пацаны говорят "всегда".
Я иду долиной. На затылке кепи,
В лайковой перчатке смуглая рука.
Далеко сияют розовые степи,
Широко синеет тихая река.
Я — беспечный парень. Ничего не надо.
Только б слушать песни — сердцем подпевать,
Только бы струилась легкая прохлада,
Только б не сгибалась молодая стать.
Выйду за дорогу, выйду под откосы —
Сколько там нарядных мужиков и баб!
Что-то шепчут грабли, что-то свищут косы...
«Эй, поэт, послушай, слаб ты иль не слаб?
На земле милее. Полно плавать в небо.
Как ты любишь долы, так бы труд любил.
Ты ли деревенским, ты ль крестьянским не был?
Размахнись косою, покажи свой пыл».
Ах, перо — не грабли, ах, коса — не ручка,—
Но косой выводят строчки хоть куда.
Под весенним солнцем, под весенней тучкой
Их читают люди всякие года.
К черту я снимаю свой костюм английский.
Что же, дайте косу, я вам покажу —
Я ли вам не свойский, я ли вам не близкий,
Памятью деревни я ль не дорожу?
Нипочем мне ямы, нипочем мне кочки.
Хорошо косою в утренний туман
Выводить по долам травяные строчки,
Чтобы их читали лошадь и баран.
В этих строчках — песня, в этих строчках — слово.
Потому и рад я в думах ни о ком,
Что читать их может каждая корова,
Отдавая плату теплым молоком.
В лайковой перчатке смуглая рука.
Далеко сияют розовые степи,
Широко синеет тихая река.
Я — беспечный парень. Ничего не надо.
Только б слушать песни — сердцем подпевать,
Только бы струилась легкая прохлада,
Только б не сгибалась молодая стать.
Выйду за дорогу, выйду под откосы —
Сколько там нарядных мужиков и баб!
Что-то шепчут грабли, что-то свищут косы...
«Эй, поэт, послушай, слаб ты иль не слаб?
На земле милее. Полно плавать в небо.
Как ты любишь долы, так бы труд любил.
Ты ли деревенским, ты ль крестьянским не был?
Размахнись косою, покажи свой пыл».
Ах, перо — не грабли, ах, коса — не ручка,—
Но косой выводят строчки хоть куда.
Под весенним солнцем, под весенней тучкой
Их читают люди всякие года.
К черту я снимаю свой костюм английский.
Что же, дайте косу, я вам покажу —
Я ли вам не свойский, я ли вам не близкий,
Памятью деревни я ль не дорожу?
Нипочем мне ямы, нипочем мне кочки.
Хорошо косою в утренний туман
Выводить по долам травяные строчки,
Чтобы их читали лошадь и баран.
В этих строчках — песня, в этих строчках — слово.
Потому и рад я в думах ни о ком,
Что читать их может каждая корова,
Отдавая плату теплым молоком.
жах, і кров, і смерть, і відчай,
І клекіт хижої орди,
Маленький сірий чоловічок
Накоїв чорної біди.
Це звір огидної породи,
Лох-Несс холодної Неви.
Куди ж ви дивитесь, народи?!
Сьогодні ми, а завтра – ви.
І клекіт хижої орди,
Маленький сірий чоловічок
Накоїв чорної біди.
Це звір огидної породи,
Лох-Несс холодної Неви.
Куди ж ви дивитесь, народи?!
Сьогодні ми, а завтра – ви.
Я такая хорошая,
А он такой плохой,
И вы плохие тоже -
Меня, хорошую, не защищаете.
Ой какая я хорошая,
Да несчастная, обижают меня,
Зверь страшный обижает меня,
Жизни не даёт, зубастый, подлый,
У меня кожа белая и мягкая,
А у него зубы и слюни противные,
А вы все тоже гадкие подлые,
Потому что на меня слюни,
А не на вас, текут.
Вот это подрыв!
>подрыв
Я бы это иронией назвал.
Это чтобы не отвечать?
в переводе тоже можно почитать, если перевод хороший - не обязательно адекватный оригиналу, главное, чтобы доставлял.
пиздец, что за маниакальная страсть у людей всовывать всюду тексты на украинском языке?
Святая ночь на небосклон взошла,
И день отрадный, день любезный,
Как золотой покров, она свила,
Покров, накинутый над бездной.
И, как виденье, внешний мир ушел...
И человек, как сирота бездомный,
Стоит теперь и немощен и гол,
Лицом к лицу пред пропастию темной.
На самого себя покинут он —
Упра́зднен ум, и мысль осиротела —
В душе своей, как в бездне, погружен,
И нет извне опоры, ни предела...
И чудится давно минувшим сном
Ему теперь всё светлое, живое...
И в чуждом, неразгаданном ночном
Он узнает наследье родовое.
И день отрадный, день любезный,
Как золотой покров, она свила,
Покров, накинутый над бездной.
И, как виденье, внешний мир ушел...
И человек, как сирота бездомный,
Стоит теперь и немощен и гол,
Лицом к лицу пред пропастию темной.
На самого себя покинут он —
Упра́зднен ум, и мысль осиротела —
В душе своей, как в бездне, погружен,
И нет извне опоры, ни предела...
И чудится давно минувшим сном
Ему теперь всё светлое, живое...
И в чуждом, неразгаданном ночном
Он узнает наследье родовое.
Читая Шекспира, Томаса Кида, Данте, Чосера, Милтона, Донна - требования к переводчику самые высокие, потому что его перевод наглухо может убить содержание и контекст, так к примеру Бродский в переводах Донна просто сочинил отсебятину и накрутил ерунды в три хрена. Попробуй прочесть сонеты Шекспира на английском с их сложнейшим синтаксисом, затем их переводы, только единицы вроде Шаракшанэ близки к оригинал. Данте читал на итальянском сверяя с Лозинским, могу сказать, что он действительно имел дар, передавая в русском переводе чуть ли не само звучание оригинального слова.
К чему это я, к тому, что для того что бы заниматься переводами стихов, надо быть рождённым для этого, а не закончить кафедру и с умным лицом пыхтеть, рождая чудовище. Ну а хороший перевод, должен соответственно полностью передавать не только слово оригинала, но и его суть
Ты меня слышал. Если перевод неадекватен оригиналу, но доставляет - значит, он хороший. Можешь считать, что переводчик в таком случае является соавтором.
а если ты хочешь хороший перевод, то читай в оригинале. вот самый лучший перевод.
если перевод неадекватен, то это ремейк а не соавторство. Попытка выехать не за счёт таланта, а на громкой фамилии автора оригинала. Если Михалков переснимет самые значимые фильмы Феллини и Бергмана, то это не будет адаптированный продукт, это будет подражательство от НСМ.
>Ты меня слышал
Проходил мимо и помочился на лицо этого авторитета.
Уже писалось выше. Представь что англичанину который изучил русский язык в руки попадёт перевод "Илиады" Гнедича. Он его тупо не поймёт, потому что это устаревшая форма языка, достаточно требовательная к читателю. С иностранными языками та же ситуация, в которой обычный словарь не поможет.
>переснимет самые значимые фильмы.
Если лучше или не хуже оригинала, или хорошее самостоятельно произведение, то конечно. Разве не очевидно - главное, чтобы сочинение доставляло, а всё остальное второстепенно.
пойди сначала зашей свой шаблон, а то пока ты только кровью ссыш.
Тред поэтов.Выше были стихи на английском.Что в этом такого?
учи языки. пользуйся комментариями. я ты как хотел? Оригинал по другому прочитать невозможно. Не существует царской дороги в литературе.
"Буль-буль-буль" раздалось из твоего рта, полного мочёй.
Маня, сколько ты вучил языков?На каких читаешь?Забаить чтоли этого толсятка?
Әсемпаз болма әрнеге,
Өнерпаз болсаң арқалан.
Сен де – бір кірпіш, дүниеге
Кетігін тап та, бар қалан!
Қайрат пен ақыл жол табар
Қашқанға да, қуғанға.
Әділет, шапқат кімде бар,
Сол жарасар туғанға.
Бастапқы екеу соңғысыз
Біте қалса қазаққа,
Алдың – жалын, артың – мұз,
Барар едің қай жаққа?
Пайданы көрсең бас ұрып,
Мақтанды іздеп, қайғы алма.
Мініңді ұрлап жасырып,
Майданға түспей бәйгі алма
Өзіңде бармен көзге ұрып,
Артылам деме өзгеден.
Күндестігін қоздырып,
Азапқа қалма езбеден.
Ақырын жүріп, анық бас,
Еңбегің кетпес далаға.
Ұстазтық қылған жалықпас
Үйретуден балаға.
Өнерпаз болсаң арқалан.
Сен де – бір кірпіш, дүниеге
Кетігін тап та, бар қалан!
Қайрат пен ақыл жол табар
Қашқанға да, қуғанға.
Әділет, шапқат кімде бар,
Сол жарасар туғанға.
Бастапқы екеу соңғысыз
Біте қалса қазаққа,
Алдың – жалын, артың – мұз,
Барар едің қай жаққа?
Пайданы көрсең бас ұрып,
Мақтанды іздеп, қайғы алма.
Мініңді ұрлап жасырып,
Майданға түспей бәйгі алма
Өзіңде бармен көзге ұрып,
Артылам деме өзгеден.
Күндестігін қоздырып,
Азапқа қалма езбеден.
Ақырын жүріп, анық бас,
Еңбегің кетпес далаға.
Ұстазтық қылған жалықпас
Үйретуден балаға.
ну, ты же понимаешь, что украинский и английский это совершенно разные вещи по своему статусу. Но дело тут даже не в этом. Просто сам раздражает сам феномен, когда люди лезут со своей какой-то местечковой фигнёй.
я тебя понял - оригинал читать нельзя (ты не умеешь). Хороший перевод тоже нельзя (тебе не нравиться). Остаётся только читать кондовый, но зато более менее отражающий оригинал (хотя этого в принципе быть не может).
>полного мочей
две ошибки в одной фразе. Ты уверен, что уже зашил свой шаблон?
Дело в том, что не все понимают Украинский язык, боюсь что если кто то начнёт форсить Имре Мадача в оригинале, хуй кто поймёт здесь
Я не этот парень, но впишусь.
Для того что бы читать в оригинале поэзию ренессанса, необходимо иметь соответствующее образование. Для викторианской эпохи - соответствующее. На уровне обывателя, подтягивание себя под нужный уровень займёт десятилетия при условии параллельного изучения культуры, философии, религии заявленной эпохи
Я уверен, что твоя мать тоже хочет отпить моей мочи, так что было бы здорово, если бы ты перестал булькать, закрыл рот и не глотая отнёс ей.
ну, тогда какие проблемы, ты просто не прочитаешь эти сочинения и всё.
попку свою тоже зашей - я прям от монитора чувствую жар какой идёт.
Я совершенно спокоен.
Можно прочитать в хорошем переводе.
Та йди ти нахуй, ліл, зі своїм йобаним шовінізмом.
Горить від мови - зйобуй звідси. Букач - українська борда.
тогда что сейчас так неприкрыто горело секунду назад?
Твои щёки под струёй горячей мочи.
То есть получается что не прочитаешь вообще ничего?
Букач - рекордна за чисельністю українців борда на харкачі. Тому, кому треба - розуміють. Думаю, що англійською мову тут розуміють ненабагато більше людей.
зря стараешься, я не строчки не понял. Но готов разъяснить свою мысль. Надоело читать посты маленьких, но гордых народов. Зачем вы сюда лезете со своими комплексами? Не ужели вам не стыдно?
Menj el innen egy égő végbélnyílás sertések
просто хохлы не смогли создать свою борду, поэтому как всегда примазались к москалям.
так и есть. Любой перевод на самом деле не адекватен. Поэтому следует предпочесть художественность, вместо объективности. Всё равно идеал не достижим. Либо читать оригинал (каков он есть) - других путей не существует.
Набридло - уйобуй, я ж тобі пояснив.
Давно помітив, що ті, хто погано пише про українську мову так само не знає російської - бидлу не дано знати жодної мови.
ну, это уже жалко выглядит. Прекращай.
ты думаешь, я не понимаю, что вы здесь пишете, просто от комплекса неполноценности. Это все понимают. Зачем вы тогда это делаете?
Вовсе не жалко, ты очень мило выглядишь, будучи обоссаным.
Ти розмовляєш як знайомий циган із Закарпаття. Коней нема, уйобуй.
>надоело читать посты маленьких, но гордых народов
А придётся
Ми створили букач, до чого тут москалі?
Це - наша борда. Не подобається - йдіть нахуй.
Ти думаєш, я не розумію, що ти тут пишеш просто через комплекс неповноцінності, всі це розуміють. Навіщо ти це робиш, дрібнобуква?
Русня злізла з бутилки і вийобується. Нічого, Рамзан Ахматович, коли нарешті стане президентом Росії їм їх місце.
Гуро, гьитIинаб гьечIо, гьудулзаби, Дагъистан,
Гьелъул борхалъиялде ваха гьедин абулев.
Аххал тIогьода руго, тIогьал гIаздада руго,
ГIатIидаб Каспиялда гуми лъедолел руго.
ТIадегIанаб,
ТIадегIанаб, гIагараб,
МагIарулазул улка,
Аваданаб Дагъистан.
Йохъ, цо миллион гуро дагъистаниял ругел
Дунялалда гIагарлъи гIунги тIокI буго нилъер
МугIрул тIокIкIарал иццахъ океан зигардула
Аваразул васазухъ ясал чанги угьдула.
Гуро, гIамал кIудияб гIадамазул ватIан гьаб,
Амма бетIер даличIо Дагъистаналъ лъиего
Гьелъул ччорбалъ беролеб буго цIакъ машгьураб би
Гьелъул каранлъ кьабгIелеб буго цIакъ кьварараб ракI.
строит упомянуть маленький, но гордый и обиженный народ, без указания какой именно, как сразу набегают толпы хохлов и начинают что-то вопить.
Зуспокiйся, зупиночний. Ця проблема реальна, нiмайе укроборди, нiмайе йiйi, учан мертвий, а якщо хтось й намагайеца там спiлкуватiсi, то це завжди у тупий срачъ перетворюйеця.
Від душі, братушка.
Соглашусь. Но в таком случае какой критерий оценки перевода? Приближение к художественности с усечением оригинала или максимальное сохранение стиля автора? (В случае чего, предлагаю говорить о конкретных примерах для наглядности)
Але українська борда - це букач. Навіщо нам інша? До речі, ти вкрай хуйово володієш українською, не пиши краще на ній.
И после всей этой бурной реакции будете ещё утверждать, что вы здесь не ради удовлетворения своих национальных комплексов. Хохлы какие-то мазохисты.
да, и так и эдак - хорошо. Просто, если перевод не отражает оригинал, то это не значит, что он плохой.
как вы могли сотворить букач, если вы в это время чёрное море копали?
Я не пiшу украйинськойу на учанi, я приходжу тудэ та й говорю росiйською. Це весiло, а тут весiла говорить зупиночнойу украiнськойу. Й досить выйобуцца, букач це про книжки, а украйiнських гiДних книжок немайi.
Але в нас немає комплексів, на відміну від росіян. Адже це ти одразу вказав на національність окремих людей, як причину своєї попоболі, цим ти показав свої комплекси.
А розгадка проста - у росіян немає власної національної держави, такої, де їх би не саджали на бутилку представники "окремих гордих народів". Мені дуже шкода вас, росіяни, але не варто проецирувати свої комплекси на інших.
Копання Чорного моря - лише вигадка російької пропаганади, що показати "азаза, тупые хахлы, посмотрите в какую хуйню верят". А букач таки створили ми - своїми тредами, своїм контентом..
говорю же, я не строчки не понимаю. Но ещё раз задам вопрос, разве тебе приятно постоянно унижаться? Все здесь всё понимают - зачем ты упорствуешь. Ну, пойми же, никто не хочет тебя унижать. Просто и ты веди себя прилично - не качай права. Хорошо?
А що з українських книжок ти читав?
Почитай Прохаська, Корчинскького, Нестайка, Франка - маєш шанс змінити свою думку.
>Все здесь всё понимают
>никто не хочет
Такие претенциозные и такие глупые..
зачем мне это читать? какой-то восточно европейский шит. Это вам для гордости нужно, потому что ничего другого нет.
>я не строчки не понимаю
Правильно писати "Я ни строчки не понимаю" і починати речення з великої літери. Чому найбільшу нетерпимість до мови проявляє бидло яке не володіє нормально навіть власною російською мовою? Серйозно, чому якщо російський шовініст - то апріорі тупа тварина? Я хотів би розкрити цей феномен.
Причем тут какие-то комплексы?Вот
например, стихотворение в оригинале замечательного аварского поэта Расула Гамзатова его даже Быков хвалит.Пускай не все понимают его смыл, но можно оценить ритм, музыкальность и т.п.
Яксчо даси менi лiнка, то я й подивлюся, а так шукатi не буду. Я читав "Я романтика", менi сподобалося, але я був пiздюком зеленим. А все iнше було лайном бещ питаннь. А ще я питав двух дiвчин, чи е щось там цiкаве, варiантiв на було вiд них. Але дак, у них в усiх НАЦIОНАЛIЗЬМ, вони люблять за те, що свiй, а не за те, що гiдний. Та й ти такий самий напевно.
просто раздражает, что люди лезут со своей попаболью. Ты сам посмотри - стоило только чуть-чуть поковырять гнойник, как тут же он лопнул, и куча обиженных хохлов прибежало вещать про выкопанное ими чёрное море.
извиняй, я просто на автомате.
с вашими каракулями и русский язык забудешь.
Тебя пожалеть, малыш?
нет, достаточно не выставлять у всех на виду свои обиды. Отвратительно выглядит.
Ну ты справишься сам сейчас уже со своей досадой, правда?
мне-то зачем самоутверждаться? у меня с чувством собственно достоинства все нормально.
Приведу пример. 66 сонет Шекспира в переводе Маршака (который кстати выдающийся переводчик) , в сонете, автор методично перечисляет язвы современного общества и властей, прямо говоря — "authority". А у Маршака слова даже отдалённо схожего нету. У Шекспира своя система очень ярких сравнений, ничего этого у Маршака как и у ряда современных переводчиков не осталось. И начало: у Маршака невыразительное "зову я смерть", а в оригинале очень эмоциональное "for restful death I cry". Зато от себя переводчик придумал какую-то "немощь беззубую". И так во многих сонетах.
относительно недавно, было выпущено академическое издание стихов Донна (безусловно хороший перевод) , но вот как его встретили
http://magazines.russ.ru/voplit/2011/3/e19.html
как в прочем и "Короля Лира"
http://magazines.russ.ru/voplit/2015/3/23p.html
Значит, всё хорошо и ты можешь просто прекратить этот разговор?
Калісь глядзеў на сонца я,
Мне сонца асляпіла вочы.
Ды што мне цемень вечнай ночы.
Калісь глядзеў на сонца я.
Няхай усе з мяне рагочуць
Адповедзь вось для іх мая:
Калісь глядзеў на сонца я,
Мне сонца асляпіла вочы.
Мне сонца асляпіла вочы.
Ды што мне цемень вечнай ночы.
Калісь глядзеў на сонца я.
Няхай усе з мяне рагочуць
Адповедзь вось для іх мая:
Калісь глядзеў на сонца я,
Мне сонца асляпіла вочы.
я тебя утешать что ли должен? давай заканчивать уже.
в чём суть? я не понял, к чему ты это.
Но ты не можешь остановиться сам, правда, малыш?
Я убит подо Ржевом,
В безымянном болоте,
В пятой роте,
На левом,
При жестоком налете.
Я не слышал разрыва
И не видел той вспышки, —
Точно в пропасть с обрыва —
И ни дна, ни покрышки.
И во всем этом мире
До конца его дней —
Ни петлички,
Ни лычки
С гимнастерки моей.
Я — где корни слепые
Ищут корма во тьме;
Я — где с облаком пыли
Ходит рожь на холме.
Я — где крик петушиный
На заре по росе;
Я — где ваши машины
Воздух рвут на шоссе.
Где — травинку к травинке —
Речка травы прядет,
Там, куда на поминки
Даже мать не придет.
Летом горького года
Я убит. Для меня —
Ни известий, ни сводок
После этого дня.
Подсчитайте, живые,
Сколько сроку назад
Был на фронте впервые
Назван вдруг Сталинград.
Фронт горел, не стихая,
Как на теле рубец.
Я убит и не знаю —
Наш ли Ржев наконец?
Удержались ли наши
Там, на Среднем Дону?
Этот месяц был страшен.
Было все на кону.
Неужели до осени
Был за н и м уже Дон
И хотя бы колесами
К Волге вырвался о н?
Нет, неправда! Задачи
Той не выиграл враг.
Нет же, нет! А иначе,
Даже мертвому, — как?
И у мертвых, безгласных,
Есть отрада одна:
Мы за родину пали,
Но она —
Спасена.
Наши очи померкли,
Пламень сердца погас.
На земле на проверке
Выкликают не нас.
Мы — что кочка, что камень,
Даже глуше, темней.
Наша вечная память —
Кто завидует ей?
Нашим прахом по праву
Овладел чернозем.
Наша вечная слава —
Невеселый резон.
Нам свои боевые
Не носить ордена.
Вам все это, живые.
Нам — отрада одна,
Что недаром боролись
Мы за родину-мать.
Пусть не слышен наш голос,
Вы должны его знать.
Вы должны были, братья,
Устоять как стена,
Ибо мертвых проклятье —
Эта кара страшна.
Это горькое право
Нам навеки дано,
И за нами оно —
Это горькое право.
Летом, в сорок втором,
Я зарыт без могилы.
Всем, что было потом,
Смерть меня обделила.
Всем, что, может, давно
Всем привычно и ясно.
Но да будет оно
С нашей верой согласно.
Братья, может быть, вы
И не Дон потеряли
И в тылу у Москвы
За нее умирали.
И в заволжской дали
Спешно рыли окопы,
И с боями дошли
До предела Европы.
Нам достаточно знать,
Что была несомненно
Там последняя пядь
На дороге военной, —
Та последняя пядь,
Что уж если оставить,
То шагнувшую вспять
Ногу некуда ставить...
И врага обратили
Вы на запад, назад.
Может быть, побратимы.
И Смоленск уже взят?
И врага вы громите
На ином рубеже,
Может быть, вы к границе
Подступили уже?
Может быть... Да исполнится
Слово клятвы святой:
Ведь Берлин, если помните,
Назван был под Москвой.
Братья, ныне поправшие
Крепость вражьей земли,
Если б мертвые, павшие
Хоть бы плакать могли!
Если б залпы победные
Нас, немых и глухих,
Нас, что вечности преданы,
Воскрешали на миг.
О, товарищи верные,
Лишь тогда б на войне
Ваше счастье безмерное
Вы постигли вполне!
В нем, том счастье, бесспорная
Наша кровная часть,
Наша, смертью оборванная,
Вера, ненависть, страсть.
Наше все! Не слукавили
Мы в суровой борьбе,
Все отдав, не оставили
Ничего при себе.
Все на вас перечислено
Навсегда, не на срок.
И живым не в упрек
Этот голос наш мыслимый.
Ибо в этой войне
Мы различья не знали:
Те, что живы, что пали, —
Были мы наравне.
И никто перед нами
Из живых не в долгу,
Кто из рук наших знамя
Подхватил на бегу,
Чтоб за дело святое,
За советскую власть
Так же, может быть, точно
Шагом дальше упасть.
Я убит подо Ржевом,
Тот — еще под Москвой...
Где-то, воины, где вы,
Кто остался живой?!
В городах миллионных,
В селах, дома — в семье?
В боевых гарнизонах
На не нашей земле?
Ах, своя ли, чужая,
Вся в цветах иль в снегу...
Я вам жить завещаю —
Что я больше могу?
Завещаю в той жизни
Вам счастливыми быть
И родимой отчизне
С честью дальше служить.
Горевать — горделиво,
Не клонясь головой.
Ликовать — не хвастливо
В час победы самой.
И беречь ее свято,
Братья, — счастье свое, —
В память воина-брата,
Что погиб за нее.
В безымянном болоте,
В пятой роте,
На левом,
При жестоком налете.
Я не слышал разрыва
И не видел той вспышки, —
Точно в пропасть с обрыва —
И ни дна, ни покрышки.
И во всем этом мире
До конца его дней —
Ни петлички,
Ни лычки
С гимнастерки моей.
Я — где корни слепые
Ищут корма во тьме;
Я — где с облаком пыли
Ходит рожь на холме.
Я — где крик петушиный
На заре по росе;
Я — где ваши машины
Воздух рвут на шоссе.
Где — травинку к травинке —
Речка травы прядет,
Там, куда на поминки
Даже мать не придет.
Летом горького года
Я убит. Для меня —
Ни известий, ни сводок
После этого дня.
Подсчитайте, живые,
Сколько сроку назад
Был на фронте впервые
Назван вдруг Сталинград.
Фронт горел, не стихая,
Как на теле рубец.
Я убит и не знаю —
Наш ли Ржев наконец?
Удержались ли наши
Там, на Среднем Дону?
Этот месяц был страшен.
Было все на кону.
Неужели до осени
Был за н и м уже Дон
И хотя бы колесами
К Волге вырвался о н?
Нет, неправда! Задачи
Той не выиграл враг.
Нет же, нет! А иначе,
Даже мертвому, — как?
И у мертвых, безгласных,
Есть отрада одна:
Мы за родину пали,
Но она —
Спасена.
Наши очи померкли,
Пламень сердца погас.
На земле на проверке
Выкликают не нас.
Мы — что кочка, что камень,
Даже глуше, темней.
Наша вечная память —
Кто завидует ей?
Нашим прахом по праву
Овладел чернозем.
Наша вечная слава —
Невеселый резон.
Нам свои боевые
Не носить ордена.
Вам все это, живые.
Нам — отрада одна,
Что недаром боролись
Мы за родину-мать.
Пусть не слышен наш голос,
Вы должны его знать.
Вы должны были, братья,
Устоять как стена,
Ибо мертвых проклятье —
Эта кара страшна.
Это горькое право
Нам навеки дано,
И за нами оно —
Это горькое право.
Летом, в сорок втором,
Я зарыт без могилы.
Всем, что было потом,
Смерть меня обделила.
Всем, что, может, давно
Всем привычно и ясно.
Но да будет оно
С нашей верой согласно.
Братья, может быть, вы
И не Дон потеряли
И в тылу у Москвы
За нее умирали.
И в заволжской дали
Спешно рыли окопы,
И с боями дошли
До предела Европы.
Нам достаточно знать,
Что была несомненно
Там последняя пядь
На дороге военной, —
Та последняя пядь,
Что уж если оставить,
То шагнувшую вспять
Ногу некуда ставить...
И врага обратили
Вы на запад, назад.
Может быть, побратимы.
И Смоленск уже взят?
И врага вы громите
На ином рубеже,
Может быть, вы к границе
Подступили уже?
Может быть... Да исполнится
Слово клятвы святой:
Ведь Берлин, если помните,
Назван был под Москвой.
Братья, ныне поправшие
Крепость вражьей земли,
Если б мертвые, павшие
Хоть бы плакать могли!
Если б залпы победные
Нас, немых и глухих,
Нас, что вечности преданы,
Воскрешали на миг.
О, товарищи верные,
Лишь тогда б на войне
Ваше счастье безмерное
Вы постигли вполне!
В нем, том счастье, бесспорная
Наша кровная часть,
Наша, смертью оборванная,
Вера, ненависть, страсть.
Наше все! Не слукавили
Мы в суровой борьбе,
Все отдав, не оставили
Ничего при себе.
Все на вас перечислено
Навсегда, не на срок.
И живым не в упрек
Этот голос наш мыслимый.
Ибо в этой войне
Мы различья не знали:
Те, что живы, что пали, —
Были мы наравне.
И никто перед нами
Из живых не в долгу,
Кто из рук наших знамя
Подхватил на бегу,
Чтоб за дело святое,
За советскую власть
Так же, может быть, точно
Шагом дальше упасть.
Я убит подо Ржевом,
Тот — еще под Москвой...
Где-то, воины, где вы,
Кто остался живой?!
В городах миллионных,
В селах, дома — в семье?
В боевых гарнизонах
На не нашей земле?
Ах, своя ли, чужая,
Вся в цветах иль в снегу...
Я вам жить завещаю —
Что я больше могу?
Завещаю в той жизни
Вам счастливыми быть
И родимой отчизне
С честью дальше служить.
Горевать — горделиво,
Не клонясь головой.
Ликовать — не хвастливо
В час победы самой.
И беречь ее свято,
Братья, — счастье свое, —
В память воина-брата,
Что погиб за нее.
Вербу́ забув, ліг під оливою і слухаю цикад.
Буряк відкинув геть, згадав за виноград,
Згадав Апулію, тирана Акваві́ва.
Він ображав селян, напав на сарацина.
Вони його клянуть вже років як із триста,
На нього скаржаться довірливим туристам,
Я б їм сказав, та не в моєму віці,
Ганьблять феодалізм невдячні апулійці.
Прозорих прагну хвиль у стародавніх стін,
Натхненного каміння де сонце крає тінь.
Романське поголів‘я окрилених потвор
Кусає капітелі крадених колон.
Там синя ніч і особливе світло
Приховує свою святиню крипта,
Кути фортець загрожують загиблим ворогам,
Церкви чекають на померлих вірних.
«Non nobis Domine»,.. тепер уже не нам.
Твоє Ім‘я – луна у надвечір‘ї.
Торкнутися реліквій, підійти до вівтаря
І звично помолитися, і знати – звичка бреше
І раптом уриваються слова –
Мою молитву чують Небеса. Уперше.
Буряк відкинув геть, згадав за виноград,
Згадав Апулію, тирана Акваві́ва.
Він ображав селян, напав на сарацина.
Вони його клянуть вже років як із триста,
На нього скаржаться довірливим туристам,
Я б їм сказав, та не в моєму віці,
Ганьблять феодалізм невдячні апулійці.
Прозорих прагну хвиль у стародавніх стін,
Натхненного каміння де сонце крає тінь.
Романське поголів‘я окрилених потвор
Кусає капітелі крадених колон.
Там синя ніч і особливе світло
Приховує свою святиню крипта,
Кути фортець загрожують загиблим ворогам,
Церкви чекають на померлих вірних.
«Non nobis Domine»,.. тепер уже не нам.
Твоє Ім‘я – луна у надвечір‘ї.
Торкнутися реліквій, підійти до вівтаря
І звично помолитися, і знати – звичка бреше
І раптом уриваються слова –
Мою молитву чують Небеса. Уперше.
Он жил у железной дороги (сдал комнату друг-доброхот)
И вдруг просыпался в тревоге, как в поезде, сбавившем ход.
Окном незашторенно-голым квартира глядела во тьму.
Полночный, озвученный гулом пейзаж открывался ему.
Окраины, чахлые липы, погасшие на ночь ларьки,
Железные вздохи и скрипы, сырые густые гудки,
И голос диспетчерши юной, красавицы наверняка,
И медленный грохот чугунный тяжелого товарняка.
Там делалось тайное дело, царил чрезвычайный режим,
Там что-то гремело, гудело, послушное планам чужим,
В осенней томительной хмари катился и лязгал металл,
И запах цемента и гари над мокрой платформой витал.
Но ярче других ощущений был явственный, родственный зов
Огромных пустых помещений, пакгаузов, складов, цехов —
И утлый уют неуюта, служебной каморки уют,
Где спят, если будет минута, и чай обжигающий пьют.
А дальше — провалы, пролеты, разъезды, пути, фонари,
Ночные пространства, пустоты, и пустоши, и пустыри,
Гремящих мостов коромысла, размазанных окон тире -
Все это исполнено смысла и занято в тайной игре.
И он в предрассветном ознобе не мог не почувствовать вдруг
В своей одинокой хрущобе, которую сдал ему друг,
За темной тревогой, что бродит по городу, через дворы, —
Покоя, который исходит от этой неясной игры.
Спокойнее спать, если кто-то до света не ведает сна,
И рядом творится работа, незримому подчинена,
И чем ее смысл непостижней, тем глубже предутренний сон,
Покуда на станции ближней к вагону цепляют вагон.
И он засыпал на рассвете под скрип, перестуки, гудки,
Как спят одинокие дети и брошенные старики —
В надежде, что все не напрасно и тайная воля мудра,
В объятьях чужого пространства, где длится чужая игра.
И вдруг просыпался в тревоге, как в поезде, сбавившем ход.
Окном незашторенно-голым квартира глядела во тьму.
Полночный, озвученный гулом пейзаж открывался ему.
Окраины, чахлые липы, погасшие на ночь ларьки,
Железные вздохи и скрипы, сырые густые гудки,
И голос диспетчерши юной, красавицы наверняка,
И медленный грохот чугунный тяжелого товарняка.
Там делалось тайное дело, царил чрезвычайный режим,
Там что-то гремело, гудело, послушное планам чужим,
В осенней томительной хмари катился и лязгал металл,
И запах цемента и гари над мокрой платформой витал.
Но ярче других ощущений был явственный, родственный зов
Огромных пустых помещений, пакгаузов, складов, цехов —
И утлый уют неуюта, служебной каморки уют,
Где спят, если будет минута, и чай обжигающий пьют.
А дальше — провалы, пролеты, разъезды, пути, фонари,
Ночные пространства, пустоты, и пустоши, и пустыри,
Гремящих мостов коромысла, размазанных окон тире -
Все это исполнено смысла и занято в тайной игре.
И он в предрассветном ознобе не мог не почувствовать вдруг
В своей одинокой хрущобе, которую сдал ему друг,
За темной тревогой, что бродит по городу, через дворы, —
Покоя, который исходит от этой неясной игры.
Спокойнее спать, если кто-то до света не ведает сна,
И рядом творится работа, незримому подчинена,
И чем ее смысл непостижней, тем глубже предутренний сон,
Покуда на станции ближней к вагону цепляют вагон.
И он засыпал на рассвете под скрип, перестуки, гудки,
Как спят одинокие дети и брошенные старики —
В надежде, что все не напрасно и тайная воля мудра,
В объятьях чужого пространства, где длится чужая игра.
Книжки читает весь регион
И те, кто с нами.
Кто книжек не читает -
Тот под нами.
- Наш открытый урок посвящён неизвестным мирам;
Не болтайте друг с другом, сидите, пожалуйста, ровно.
Чтобы встретиться с вами, к нам в школу пришёл ветеран
Трёх психических войн - Ковалёва Тамара Петровна.
Встаньте, дети. Наш гость очень много всего перенёс
Его мудрый рассказ вас, возможно, чему-то научит
-Может, кто-нибудь сразу задаст мне какой-то вопрос?
-Да, Тамара Петро...
-Называй меня Бабушкой, внучек.
-Ладно, Бабушка, может быть, это нескромно, прости,
Да и мама считает, что мне о таком ещё рано
Что страшнее всего, что встречалось тебе на пути?
Что страшнее всего из того, что скрывают мембраны?
-Твоя мама права, мой рассказ будет слишком суров
Впрочем, знаю, вы будете слушать меня с интересом.
Самый жуткий из всех завоёванных мною миров
Целиком состоит из дремучего тихого леса
Помню, как, проходя бурелом, представляю себе
Нападение стрейгов, червей, саблезубых мартышек
Вместо этого вижу фонарь на фонарном столбе.
Он висит неподвижно, и ветер его не колышет.
Может, разум мой мутен от старых психических ран,
Но я вижу (хоть это принять тяжело, безусловно),
Что под тем фонарём неподвижно стоит ветеран
Трёх психических войн. Ковалёва Тамара Петровна.
Только челюсти нижней как будто она лишена,
И свисают кровавой слюны тошнотворные нити
Тут рассказ прерывается. В классе стоит тишина
Ковалёва молчит. Класс затих, растерялся учитель.
Ветеран трёх психических войн, многократный герой,
Побледнел, словно призрак, и не произносит ни слова.
-Как ты выбралась, Бабушка? Что было дальше, открой!
Но в ответ ничего. Продолжает молчать Ковалёва.
Позабыл о хороших манерах взволнованный класс,
Все кричат что попало, толпясь и друг другу мешая
-Почему изменился размер твоих старческих глаз?
-Почему пол-лица ты укрыла под складками шали?
Не болтайте друг с другом, сидите, пожалуйста, ровно.
Чтобы встретиться с вами, к нам в школу пришёл ветеран
Трёх психических войн - Ковалёва Тамара Петровна.
Встаньте, дети. Наш гость очень много всего перенёс
Его мудрый рассказ вас, возможно, чему-то научит
-Может, кто-нибудь сразу задаст мне какой-то вопрос?
-Да, Тамара Петро...
-Называй меня Бабушкой, внучек.
-Ладно, Бабушка, может быть, это нескромно, прости,
Да и мама считает, что мне о таком ещё рано
Что страшнее всего, что встречалось тебе на пути?
Что страшнее всего из того, что скрывают мембраны?
-Твоя мама права, мой рассказ будет слишком суров
Впрочем, знаю, вы будете слушать меня с интересом.
Самый жуткий из всех завоёванных мною миров
Целиком состоит из дремучего тихого леса
Помню, как, проходя бурелом, представляю себе
Нападение стрейгов, червей, саблезубых мартышек
Вместо этого вижу фонарь на фонарном столбе.
Он висит неподвижно, и ветер его не колышет.
Может, разум мой мутен от старых психических ран,
Но я вижу (хоть это принять тяжело, безусловно),
Что под тем фонарём неподвижно стоит ветеран
Трёх психических войн. Ковалёва Тамара Петровна.
Только челюсти нижней как будто она лишена,
И свисают кровавой слюны тошнотворные нити
Тут рассказ прерывается. В классе стоит тишина
Ковалёва молчит. Класс затих, растерялся учитель.
Ветеран трёх психических войн, многократный герой,
Побледнел, словно призрак, и не произносит ни слова.
-Как ты выбралась, Бабушка? Что было дальше, открой!
Но в ответ ничего. Продолжает молчать Ковалёва.
Позабыл о хороших манерах взволнованный класс,
Все кричат что попало, толпясь и друг другу мешая
-Почему изменился размер твоих старческих глаз?
-Почему пол-лица ты укрыла под складками шали?
Гавно-мавно
В кругу облаков, высоко
Чернокрылый воробей,
Трепеща и одиноко,
Парит быстро над землей;
Он летит ночной порой,
Лунным светом освещенный
И, ничем неудрученный,
Все он видит под собой.
Гордый, хищный, разъяренный
И летая словно тень.
Глаза светятся, как день.
В след несется ястреб жадный.
Воробей тому счастливый,
Улетая в дальность прочь:
Но ведь ястреб быстрокрылый
Увидит его небось.
Его мелких крыл журчанье
Нарушает тишину.
Ястреб носится отчайно,
Но не найдет путь к нему.
Сколько же осталось фут
Пролететь и где заснуть
Ему придется наедине.
В лесу ль. В роскошной ли долине
Увы, придется ль отдохнуть?
Чернокрылый воробей,
Трепеща и одиноко,
Парит быстро над землей;
Он летит ночной порой,
Лунным светом освещенный
И, ничем неудрученный,
Все он видит под собой.
Гордый, хищный, разъяренный
И летая словно тень.
Глаза светятся, как день.
В след несется ястреб жадный.
Воробей тому счастливый,
Улетая в дальность прочь:
Но ведь ястреб быстрокрылый
Увидит его небось.
Его мелких крыл журчанье
Нарушает тишину.
Ястреб носится отчайно,
Но не найдет путь к нему.
Сколько же осталось фут
Пролететь и где заснуть
Ему придется наедине.
В лесу ль. В роскошной ли долине
Увы, придется ль отдохнуть?
Кунин "Сволочи"
Оксимирон - Город под подошвой.
Д. Быков "на самом деле, мне нравилась только ты"
Трогательным ножичком пытать свою плоть
Трогательным ножичком пытать свою плоть
До крови прищемить добровольные пальцы
Отважно смакуя леденцы на палочке
Целеустремлённо набивать карманы
Мёртвыми мышатами,живыми хуями
Шоколадными конфетами
И нерукотворными пиздюлями
На патриархальной свалке устаревших понятий
Использованных образов и вежливых слов
Покончив с собою,уничтожить весь мир
ПОКОНЧИВ С СОБОЮ-УНИЧТОЖИТЬ ВЕСЬ МИР!!
...вечность пахнет нефтью
...вечность пахнет нефтью
Словно иней,сердобольный смех
Словно иней,сердобольный смех
Словно иней,сердобольный смех
Славно валится на...
на...
на РУССКОЕ ПОЛЕ ЭКСПЕРИМЕНТОВ
География подлости
Орфография ненависти
Апология невежества
Мифология оптимизма
Законы гаубицы благонравия
Знатное пиршество благоразумия
Устами ребенка глаголет яма
Устами ребенка глаголет пуля
...вечность пахнет нефтью
...вечность пахнет нефтью
Мастерство быть излишним,подобно мне
Мастерство быть любимым,подобно петле
Мастерство быть глобальным,как печёное яблоко
Искусство вовремя уйти в сторонку
Искусство быть посторонним
Искусство быть посторонним
Новейшее средство для очистки духовок
От задохнувшихся по собственной воле
Новейшее средство для очистки верёвок
От скверного запаха немытых шей
Новейшее средство находить виновных
Новейшее средство находить виновных
РУССКОЕ ПОЛЕ ЭКСПЕРИМЕНТОВ
За открывшейся дверью — пустота
Это значит,что кто-то пришёл за тобой
Это значит,что теперь ты кому-то
Понадобился
А снег всё идёт,а снег всё идёт
Русское поле источает снег
Иных хоронили в упаковке глазёнок
Иных хоронили в упаковке газет
А то,что на бойне умертвили бычка
На то всеобщая радость,всеобщая гордость
Всеобщая ненависть,всеобщая воля
Всеобщая воля да всеобщая старость
Набить до отказа собой могилу
Это значит наследовать землю
Что же такое наследовать землю
Это значит исчерпать терпение
Что и требовалось доказать
Что и требовалось доказать
В дверной глазок — в замочную щель
Гениальные мыслишки — мировые войнушки
Неофициальные пупы земли
Эмалированные части головных систем
Инстинктивные добровольцы
Во имя вселенной и хлебной корочки
Люди с большой буквы
Слово «люди» пишется с большой буквы
Свастика веры стянула лица
Вавилонская азбука налипла на пальцах
Исторически оправданный метод
Пожирания сырой земли
Это ли не то,что нам надо?!
Это ли не то,что нам надо?!
А поутру они неизбежно проснулись
Не простудились — не замарались
Называли вещи своими именами
Сеяли доброе,разумное,вечное
Всё посеяли,всё назвали
Кушать подано — честь по чести
На первое были плоды просвещения
А на второе — кровавые мальчики
Орденоносный господь победоносного мира
Заслуженный господь краснознамённого страха
Праведный праздник для правильных граждан
Отточенный серп для созревших колосьев
Яма как принцип движения к Солнцу
Кашу слезами не испортишь нет
Полные сани девичьим срамом
Полные простыни ребячьим смрадом
Девичьи глазки,кукушкины слёзки
А так же всякие иные предметы
Так кто погиб в генеральном сраженьи
Кто погиб в гениальном поражении
За полную чашку жалости
В Сталинградской битве озверевшей похоти?
Самолёт усмехнулся вдребезги
В бугорок обетованной земли
Самолёт усмехнулся вдребезги
В бугорок обетованной землицы
А свою любовь я собственноручно
Освободил от дальнейших неизбежных огорчений
Подманил ее пряником
Подманил ее пряником
Изнасиловал пьяным жестоким ботинком
И повесил на облачке,словно ребёнок
СВОЮ НЕЛЮБИМУЮ КУКЛУ
СВОЮ НЕЛЮБИМУЮ КУКЛУ
СВОЮ НЕЛЮБИМУЮ КУКЛУ
СВОЮ НЕЛЮБИМУЮ КУКЛУ
Словно иней,сердобольный смех
Словно иней,сердобольный смех
Словно иней,сердобольный смех
Словно иней,сердобольный смех
Славно валиться на...
на...
на РУССКОЕ ПОЛЕ ЭКСПЕРИМЕНТОВ
Вечность пахнет нефтью
Трогательным ножичком пытать свою плоть
До крови прищемить добровольные пальцы
Отважно смакуя леденцы на палочке
Целеустремлённо набивать карманы
Мёртвыми мышатами,живыми хуями
Шоколадными конфетами
И нерукотворными пиздюлями
На патриархальной свалке устаревших понятий
Использованных образов и вежливых слов
Покончив с собою,уничтожить весь мир
ПОКОНЧИВ С СОБОЮ-УНИЧТОЖИТЬ ВЕСЬ МИР!!
...вечность пахнет нефтью
...вечность пахнет нефтью
Словно иней,сердобольный смех
Словно иней,сердобольный смех
Словно иней,сердобольный смех
Славно валится на...
на...
на РУССКОЕ ПОЛЕ ЭКСПЕРИМЕНТОВ
География подлости
Орфография ненависти
Апология невежества
Мифология оптимизма
Законы гаубицы благонравия
Знатное пиршество благоразумия
Устами ребенка глаголет яма
Устами ребенка глаголет пуля
...вечность пахнет нефтью
...вечность пахнет нефтью
Мастерство быть излишним,подобно мне
Мастерство быть любимым,подобно петле
Мастерство быть глобальным,как печёное яблоко
Искусство вовремя уйти в сторонку
Искусство быть посторонним
Искусство быть посторонним
Новейшее средство для очистки духовок
От задохнувшихся по собственной воле
Новейшее средство для очистки верёвок
От скверного запаха немытых шей
Новейшее средство находить виновных
Новейшее средство находить виновных
РУССКОЕ ПОЛЕ ЭКСПЕРИМЕНТОВ
За открывшейся дверью — пустота
Это значит,что кто-то пришёл за тобой
Это значит,что теперь ты кому-то
Понадобился
А снег всё идёт,а снег всё идёт
Русское поле источает снег
Иных хоронили в упаковке глазёнок
Иных хоронили в упаковке газет
А то,что на бойне умертвили бычка
На то всеобщая радость,всеобщая гордость
Всеобщая ненависть,всеобщая воля
Всеобщая воля да всеобщая старость
Набить до отказа собой могилу
Это значит наследовать землю
Что же такое наследовать землю
Это значит исчерпать терпение
Что и требовалось доказать
Что и требовалось доказать
В дверной глазок — в замочную щель
Гениальные мыслишки — мировые войнушки
Неофициальные пупы земли
Эмалированные части головных систем
Инстинктивные добровольцы
Во имя вселенной и хлебной корочки
Люди с большой буквы
Слово «люди» пишется с большой буквы
Свастика веры стянула лица
Вавилонская азбука налипла на пальцах
Исторически оправданный метод
Пожирания сырой земли
Это ли не то,что нам надо?!
Это ли не то,что нам надо?!
А поутру они неизбежно проснулись
Не простудились — не замарались
Называли вещи своими именами
Сеяли доброе,разумное,вечное
Всё посеяли,всё назвали
Кушать подано — честь по чести
На первое были плоды просвещения
А на второе — кровавые мальчики
Орденоносный господь победоносного мира
Заслуженный господь краснознамённого страха
Праведный праздник для правильных граждан
Отточенный серп для созревших колосьев
Яма как принцип движения к Солнцу
Кашу слезами не испортишь нет
Полные сани девичьим срамом
Полные простыни ребячьим смрадом
Девичьи глазки,кукушкины слёзки
А так же всякие иные предметы
Так кто погиб в генеральном сраженьи
Кто погиб в гениальном поражении
За полную чашку жалости
В Сталинградской битве озверевшей похоти?
Самолёт усмехнулся вдребезги
В бугорок обетованной земли
Самолёт усмехнулся вдребезги
В бугорок обетованной землицы
А свою любовь я собственноручно
Освободил от дальнейших неизбежных огорчений
Подманил ее пряником
Подманил ее пряником
Изнасиловал пьяным жестоким ботинком
И повесил на облачке,словно ребёнок
СВОЮ НЕЛЮБИМУЮ КУКЛУ
СВОЮ НЕЛЮБИМУЮ КУКЛУ
СВОЮ НЕЛЮБИМУЮ КУКЛУ
СВОЮ НЕЛЮБИМУЮ КУКЛУ
Словно иней,сердобольный смех
Словно иней,сердобольный смех
Словно иней,сердобольный смех
Словно иней,сердобольный смех
Славно валиться на...
на...
на РУССКОЕ ПОЛЕ ЭКСПЕРИМЕНТОВ
Вечность пахнет нефтью
не шизофазия,а ПОТОК СОЗНАНИЯ!!!!11!
Иосиф Бродский
Не выходи из комнаты, не совершай ошибку... (1970)
Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.
Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?
За дверью бессмысленно все, особенно — возглас счастья.
Только в уборную — и сразу же возвращайся.
О, не выходи из комнаты, не вызывай мотора.
Потому что пространство сделано из коридора
и кончается счетчиком. А если войдет живая
милка, пасть разевая, выгони не раздевая.
Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.
Что интересней на свете стены и стула?
Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером
таким же, каким ты был, тем более — изувеченным?
О, не выходи из комнаты. Танцуй, поймав, боссанову
в пальто на голое тело, в туфлях на босу ногу.
В прихожей пахнет капустой и мазью лыжной.
Ты написал много букв; еще одна будет лишней.
Не выходи из комнаты. О, пускай только комната
догадывается, как ты выглядишь. И вообще инкогнито
эрго сум, как заметила форме в сердцах субстанция.
Не выходи из комнаты! На улице, чай, не Франция.
Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.
Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели,
слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся
шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.
Не выходи из комнаты, не совершай ошибку... (1970)
Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.
Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?
За дверью бессмысленно все, особенно — возглас счастья.
Только в уборную — и сразу же возвращайся.
О, не выходи из комнаты, не вызывай мотора.
Потому что пространство сделано из коридора
и кончается счетчиком. А если войдет живая
милка, пасть разевая, выгони не раздевая.
Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.
Что интересней на свете стены и стула?
Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером
таким же, каким ты был, тем более — изувеченным?
О, не выходи из комнаты. Танцуй, поймав, боссанову
в пальто на голое тело, в туфлях на босу ногу.
В прихожей пахнет капустой и мазью лыжной.
Ты написал много букв; еще одна будет лишней.
Не выходи из комнаты. О, пускай только комната
догадывается, как ты выглядишь. И вообще инкогнито
эрго сум, как заметила форме в сердцах субстанция.
Не выходи из комнаты! На улице, чай, не Франция.
Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.
Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели,
слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся
шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.
Фу.
Кал ебаный
Ивик (единственное изображение, которое нашёл):
Эрос влажно мерцающим взглядом очей своих черных глядит
из-под век на меня.
И чарами разными в сети Киприды
Крепкие вновь меня ввергает.
Дрожу и боюсь я прихода его.
Так на бегах отличившийся конь неохотно под старость
С колесницами быстрыми на состязание идёт.
Эрос влажно мерцающим взглядом очей своих черных глядит
из-под век на меня.
И чарами разными в сети Киприды
Крепкие вновь меня ввергает.
Дрожу и боюсь я прихода его.
Так на бегах отличившийся конь неохотно под старость
С колесницами быстрыми на состязание идёт.
А не Мандельштам?
Пушкин хуй
Вскрываются пацаны во дворах под барбитурой
Моя губа не дура, а твоя в сперме
Разделываю свинью на свиноферме ножом
Тебя упакуют вместе с твоим багажом
Хуеплеты в серой форме
Спидухой подорвано здоровье
Братаюсь с Гуком - вором законником
Нюхаю его потники в кафе-баре "Берег"
У меня арийская форма черепа, а у него нет
Рядом два педа шкерятся
Выходи в круг - будем хуями мериться
И меняться вкладышами от "Turbo"
Забилась смолой бульба
Твоя вульва, я знаю, чешется и зудит
Парагвайский чай "Зурит" с кокаином
Привезли пацаны, два года минуло
Ты ноги раздвинула
Ковыряюсь в носу в пиджаке малиновом
С третьего этаже скидываю глину
На детскую площадку
Хожу взрочнуть в лесопосадку
В Лосиный остров
Сосите мне, Олени ебаные
Моя губа не дура, а твоя в сперме
Разделываю свинью на свиноферме ножом
Тебя упакуют вместе с твоим багажом
Хуеплеты в серой форме
Спидухой подорвано здоровье
Братаюсь с Гуком - вором законником
Нюхаю его потники в кафе-баре "Берег"
У меня арийская форма черепа, а у него нет
Рядом два педа шкерятся
Выходи в круг - будем хуями мериться
И меняться вкладышами от "Turbo"
Забилась смолой бульба
Твоя вульва, я знаю, чешется и зудит
Парагвайский чай "Зурит" с кокаином
Привезли пацаны, два года минуло
Ты ноги раздвинула
Ковыряюсь в носу в пиджаке малиновом
С третьего этаже скидываю глину
На детскую площадку
Хожу взрочнуть в лесопосадку
В Лосиный остров
Сосите мне, Олени ебаные
Жил на свете рыцарь бедный,
Молчаливый и простой,
С виду сумрачный и бледный,
Духом смелый и прямой.
Он имел одно виденье,
Непостижное уму,
И глубоко впечатленье
В сердце врезалось ему.
Путешествуя в Женеву,
На дороге у креста
Видел он Марию деву,
Матерь господа Христа.
С той поры, сгорев душою,
Он на женщин не смотрел,
И до гроба ни с одною
Молвить слова не хотел.
С той поры стальной решетки
Он с лица не подымал
И себе на шею четки
Вместо шарфа привязал.
Несть мольбы Отцу, ни Сыну,
Ни святому Духу ввек
Не случилось паладину,
Странный был он человек.
Проводил он целы ночи
Перед ликом пресвятой,
Устремив к ней скорбны очи,
Тихо слезы лья рекой.
Полон верой и любовью,
Верен набожной мечте,
Ave, Mater Dei кровью
Написал он на щите.
Между тем как паладины
Ввстречу трепетным врагам
По равнинам Палестины
Мчались, именуя дам,
Lumen coelum, sancta Rosa!
Восклицал всех громче он,
И гнала его угроза
Мусульман со всех сторон.
Возвратясь в свой замок дальный,
Жил он строго заключен,
Все влюбленный, все печальный,
Без причастья умер он;
Между тем как он кончался,
Дух лукавый подоспел,
Душу рыцаря сбирался
Бес тащить уж в свой предел:
Он-де богу не молился,
Он не ведал-де поста,
Не путем-де волочился
Он за матушкой Христа.
Но пречистая сердечно
Заступилась за него
И впустила в царство вечно
Паладина своего.
Молчаливый и простой,
С виду сумрачный и бледный,
Духом смелый и прямой.
Он имел одно виденье,
Непостижное уму,
И глубоко впечатленье
В сердце врезалось ему.
Путешествуя в Женеву,
На дороге у креста
Видел он Марию деву,
Матерь господа Христа.
С той поры, сгорев душою,
Он на женщин не смотрел,
И до гроба ни с одною
Молвить слова не хотел.
С той поры стальной решетки
Он с лица не подымал
И себе на шею четки
Вместо шарфа привязал.
Несть мольбы Отцу, ни Сыну,
Ни святому Духу ввек
Не случилось паладину,
Странный был он человек.
Проводил он целы ночи
Перед ликом пресвятой,
Устремив к ней скорбны очи,
Тихо слезы лья рекой.
Полон верой и любовью,
Верен набожной мечте,
Ave, Mater Dei кровью
Написал он на щите.
Между тем как паладины
Ввстречу трепетным врагам
По равнинам Палестины
Мчались, именуя дам,
Lumen coelum, sancta Rosa!
Восклицал всех громче он,
И гнала его угроза
Мусульман со всех сторон.
Возвратясь в свой замок дальный,
Жил он строго заключен,
Все влюбленный, все печальный,
Без причастья умер он;
Между тем как он кончался,
Дух лукавый подоспел,
Душу рыцаря сбирался
Бес тащить уж в свой предел:
Он-де богу не молился,
Он не ведал-де поста,
Не путем-де волочился
Он за матушкой Христа.
Но пречистая сердечно
Заступилась за него
И впустила в царство вечно
Паладина своего.
Левиафан
Один из маневров Левиафана - попытка убедить молодежь в том, что его зов идентичен призывам Отечества. (Эрнст Юнгер)
Горькая правда страшна, страшная правда горька.
В ловушку попала нога неистового зверька.
На каждом углу капкан, на каждом шагу силки -
Это Левиафан вяжет свои узелки.
Где проливается кровь и солдат умирает от ран,
Там обретает улов чешуйчатый Левиафан.
Он притаился в тени пылающих баррикад,
Скоро изменятся дни и он соберёт парад.
Слаще, чем горный мёд, жар молодых сердец,
Пусть человечек гниёт, пусть возрастёт дворец!
Вчера был от воли пьян, сегодня лицом в забор...
Хитрый Левиафан, он же Уицраор.
Ползает тысячей лап вместе с кричащей толпой,
Держит прострелянный флаг и подстрекает на бой.
Месиво тел и идей, отданы были труды.
Кончено дело. Теперь он пожинает плоды.
Ты шёл на ментов за мечты, шёл на войну за весну,
Но у тех, кто ломал кнуты, оказалось в руке по кнуту.
Ты узнаешь, есть древний план до заката времён от зари,
Ты почувствуешь - Левиафан у тебя шевельнётся внутри.
Левиафан - библейское чудовище, использованное Томасом Гоббсом, как символ всепожирающей силы государства. В том же смысле этот термин употреблял Юнгер.
Уицраор - в "Розе Мира" Даниила Андреева демон великодержавной государственности.
Автор: Solar Cross
Один из маневров Левиафана - попытка убедить молодежь в том, что его зов идентичен призывам Отечества. (Эрнст Юнгер)
Горькая правда страшна, страшная правда горька.
В ловушку попала нога неистового зверька.
На каждом углу капкан, на каждом шагу силки -
Это Левиафан вяжет свои узелки.
Где проливается кровь и солдат умирает от ран,
Там обретает улов чешуйчатый Левиафан.
Он притаился в тени пылающих баррикад,
Скоро изменятся дни и он соберёт парад.
Слаще, чем горный мёд, жар молодых сердец,
Пусть человечек гниёт, пусть возрастёт дворец!
Вчера был от воли пьян, сегодня лицом в забор...
Хитрый Левиафан, он же Уицраор.
Ползает тысячей лап вместе с кричащей толпой,
Держит прострелянный флаг и подстрекает на бой.
Месиво тел и идей, отданы были труды.
Кончено дело. Теперь он пожинает плоды.
Ты шёл на ментов за мечты, шёл на войну за весну,
Но у тех, кто ломал кнуты, оказалось в руке по кнуту.
Ты узнаешь, есть древний план до заката времён от зари,
Ты почувствуешь - Левиафан у тебя шевельнётся внутри.
Левиафан - библейское чудовище, использованное Томасом Гоббсом, как символ всепожирающей силы государства. В том же смысле этот термин употреблял Юнгер.
Уицраор - в "Розе Мира" Даниила Андреева демон великодержавной государственности.
Автор: Solar Cross
Пробираться по диким чащам,
Утопать в непролазных трясинах,
Никогда не завидовать спящим
На уютных и тёплых перинах.
Убегать в чужедальние страны,
Где поют непонятные песни,
Где берберы ведут караваны,
Изумрудные носят перстни.
Подниматься на древние горы,
Погружаться по горло в топи,
Видеть Солнца восход над Босфором
И закат над пустыней Гоби.
Навсегда снять с себя оковы
Безопасности, сытости, лени.
Автоматы, землянки, окопы
Или тундра, тайга и олени.
Быть отшельником или бродягой,
Заговорщиком или юнгой.
Жизнь прожить с котелком и флягой,
Как учили нас Лондон и Юнгер.
Автор: Solar Cross
Утопать в непролазных трясинах,
Никогда не завидовать спящим
На уютных и тёплых перинах.
Убегать в чужедальние страны,
Где поют непонятные песни,
Где берберы ведут караваны,
Изумрудные носят перстни.
Подниматься на древние горы,
Погружаться по горло в топи,
Видеть Солнца восход над Босфором
И закат над пустыней Гоби.
Навсегда снять с себя оковы
Безопасности, сытости, лени.
Автоматы, землянки, окопы
Или тундра, тайга и олени.
Быть отшельником или бродягой,
Заговорщиком или юнгой.
Жизнь прожить с котелком и флягой,
Как учили нас Лондон и Юнгер.
Автор: Solar Cross
Пишем сюда имя любимого поэта и его сочинение,которое больше всего вам понравилось.
Лично мне нравится Маяковский,а из его стихов "Левый Марш"