-Далёкий и тихий раскат грома, небо в облаках
и пока идёт дождь останешься ли ты со мной?
- Раскат грома, далеко вдали. Если дождь не пойдет,
я все равно останусь тут, вместе с тобой.
и пока идёт дождь останешься ли ты со мной?
- Раскат грома, далеко вдали. Если дождь не пойдет,
я все равно останусь тут, вместе с тобой.
В начи гарит твой дом прелесный
Бегут кудато люди кошки
А я сматрю и интересно
Сгорели ли твои серёжки?
Я помню как тебе дарил их
Я их нашол надысь на свалке
Я долго лазил среди пыли
И както мну их зело жалко
Была ты рожей некрасива
В душе ты тож была не очень
Зато со мной была щаслива
А я с тобой не был короче
Я помню как пришла ты в садик
И завязала там беседу
Ну и чево припёрлась ради?
Я пиздил вишни у соседа >"<
Изза тебя меня спалили
Убёг тогда я зело скоро
Тебе тогда люлей ввалил
А я снимал изза забора ^.....^
Была весёлой ты девчушкой
В кисуху резалась со мною
И ты всегда делилась пушкой
Кагда я нубствовал порою
С табой ходили мы в походы
И на рыбалку за грибами
И помниш там среди природы
Мы были жраты комарами
Я помню то ещё мгновенье
Когда явилась ты нагой
Я ржал с тебя всё воскресенье
И называл тебя Ягой
Не зна зачем я вспаминаю
Сии прикольные черты
Я ничего не понимаю
Смотря в огонь из темноты
Ты в доме том сидиш тепера
И смотришь как горит нага
Но я дурёшка не поверю
Что ты мне очень дорога
Нога то что найдёшь другую
Бревно прицепишь наконец
Но серцем готским точно чую
С тобой как готу мну канец
Я не приду к тебе в больницу
Не принесу тебе пожрать
Найди другово ты тупицу
А я пайду в воч догз играть ^.....^
Бегут кудато люди кошки
А я сматрю и интересно
Сгорели ли твои серёжки?
Я помню как тебе дарил их
Я их нашол надысь на свалке
Я долго лазил среди пыли
И както мну их зело жалко
Была ты рожей некрасива
В душе ты тож была не очень
Зато со мной была щаслива
А я с тобой не был короче
Я помню как пришла ты в садик
И завязала там беседу
Ну и чево припёрлась ради?
Я пиздил вишни у соседа >"<
Изза тебя меня спалили
Убёг тогда я зело скоро
Тебе тогда люлей ввалил
А я снимал изза забора ^.....^
Была весёлой ты девчушкой
В кисуху резалась со мною
И ты всегда делилась пушкой
Кагда я нубствовал порою
С табой ходили мы в походы
И на рыбалку за грибами
И помниш там среди природы
Мы были жраты комарами
Я помню то ещё мгновенье
Когда явилась ты нагой
Я ржал с тебя всё воскресенье
И называл тебя Ягой
Не зна зачем я вспаминаю
Сии прикольные черты
Я ничего не понимаю
Смотря в огонь из темноты
Ты в доме том сидиш тепера
И смотришь как горит нага
Но я дурёшка не поверю
Что ты мне очень дорога
Нога то что найдёшь другую
Бревно прицепишь наконец
Но серцем готским точно чую
С тобой как готу мну канец
Я не приду к тебе в больницу
Не принесу тебе пожрать
Найди другово ты тупицу
А я пайду в воч догз играть ^.....^
Не гасни, уходя во мрак ночной.
Пусть вспыхнет старость заревом заката.
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Мудрец твердит: ночь — праведный покой,
Не став при жизни молнией крылатой.
Не гасни, уходя во мрак ночной.
Глупец, побитый штормовой волной,
Как в тихой бухте — рад, что в смерть упрятан...
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Подлец, желавший солнце скрыть стеной,
Скулит, когда приходит ночь расплаты.
Не гасни, уходя во мрак ночной.
Слепец прозреет в миг последний свой:
Ведь были звёзды-радуги когда-то...
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Отец, ты — перед чёрной крутизной.
От слёз всё в мире солоно и свято.
Не гасни, уходя во мрак ночной.
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Пусть вспыхнет старость заревом заката.
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Мудрец твердит: ночь — праведный покой,
Не став при жизни молнией крылатой.
Не гасни, уходя во мрак ночной.
Глупец, побитый штормовой волной,
Как в тихой бухте — рад, что в смерть упрятан...
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Подлец, желавший солнце скрыть стеной,
Скулит, когда приходит ночь расплаты.
Не гасни, уходя во мрак ночной.
Слепец прозреет в миг последний свой:
Ведь были звёзды-радуги когда-то...
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Отец, ты — перед чёрной крутизной.
От слёз всё в мире солоно и свято.
Не гасни, уходя во мрак ночной.
Встань против тьмы, сдавившей свет земной.
Мы делаем то что любим, и любим, то что делаем!
Раскачиваем полные залы, своими простыми темами.
Наплевав на порядки, каноны, моды и стили,
Одна болванка, три микрофона, три МС.
И нет оранжевого Кайена, зато есть сцена.
И пара сотен людей, знающих, что ЦАО - тема!
И похуй на клипы. Мы клали на ротации!
Важно что бы парни с местности смогли качаться
На качелях, в этом городе дорог.
Чтоб отличали где "фэйк", где "толк",
Где пар, а где смог.
Кого продвинули, а кто реально смог,
Имея в арсенале только амбиции,
Представлять столицу!
Как это обычно бывает...
Что-то, где-то...
Кто-то самый прошаренный, скачал из интернета.
По быстрому скинул на флешку телефона.
К вечеру у половины людей с района,
Уже стоит на рингтонах, с утра уже на болванках
В подозрительных девятках и иномарках!
И даже без сетки эти треки попадут к вам
По холодным туннелям и трамвайным путям.
Я на седьмом этаже. Это как шестой, но на один повыше.
Иногда залезаю на крышу.
И мне не важно откуда дует ветер,
Лишь бы он не сдувал всякие мои там плюшки и шишки.
Не знаем, что будет дальше,
Знаем чего хотим.
Легко ли быть молодым!
И даже если захочу,
уже не стану другим.
Пускаем дым.
Легко ли быть молодым!
От БМВ до девяток и газелей.
В прокуренных салонах, качают наши качели!
И мне не стыдно, перед теми кто в нас верил
На районе гоняя эти треки в плеере.
Или в CD-Деке или в CD-ROM'е.
На повторе включая эти истории.
Смешивая дым с алкоголем, вдоль сталинских построек.
Летом и зимою. Нас трое.
Мы тут движение наводим.
На студии с нами качаются нормальные люди.
Кому с нами по пути, через снегопады.
Мимо темных арок, по центровым бульварам.
И нам не надо костюмы "Прада".
У нас свои расклады.
Стираем тапки о тротуары.
Не путай берега по обе стороны реки.
Лови эти стихи из сердца Москвы!
Чисто от души, причем прущие!
На семи холмах мы разгоняем тучи.
Очерчивая подчерком границы территории.
Московские коты стелят уже в твоем городе!
Раскачиваем полные залы, своими простыми темами.
Наплевав на порядки, каноны, моды и стили,
Одна болванка, три микрофона, три МС.
И нет оранжевого Кайена, зато есть сцена.
И пара сотен людей, знающих, что ЦАО - тема!
И похуй на клипы. Мы клали на ротации!
Важно что бы парни с местности смогли качаться
На качелях, в этом городе дорог.
Чтоб отличали где "фэйк", где "толк",
Где пар, а где смог.
Кого продвинули, а кто реально смог,
Имея в арсенале только амбиции,
Представлять столицу!
Как это обычно бывает...
Что-то, где-то...
Кто-то самый прошаренный, скачал из интернета.
По быстрому скинул на флешку телефона.
К вечеру у половины людей с района,
Уже стоит на рингтонах, с утра уже на болванках
В подозрительных девятках и иномарках!
И даже без сетки эти треки попадут к вам
По холодным туннелям и трамвайным путям.
Я на седьмом этаже. Это как шестой, но на один повыше.
Иногда залезаю на крышу.
И мне не важно откуда дует ветер,
Лишь бы он не сдувал всякие мои там плюшки и шишки.
Не знаем, что будет дальше,
Знаем чего хотим.
Легко ли быть молодым!
И даже если захочу,
уже не стану другим.
Пускаем дым.
Легко ли быть молодым!
От БМВ до девяток и газелей.
В прокуренных салонах, качают наши качели!
И мне не стыдно, перед теми кто в нас верил
На районе гоняя эти треки в плеере.
Или в CD-Деке или в CD-ROM'е.
На повторе включая эти истории.
Смешивая дым с алкоголем, вдоль сталинских построек.
Летом и зимою. Нас трое.
Мы тут движение наводим.
На студии с нами качаются нормальные люди.
Кому с нами по пути, через снегопады.
Мимо темных арок, по центровым бульварам.
И нам не надо костюмы "Прада".
У нас свои расклады.
Стираем тапки о тротуары.
Не путай берега по обе стороны реки.
Лови эти стихи из сердца Москвы!
Чисто от души, причем прущие!
На семи холмах мы разгоняем тучи.
Очерчивая подчерком границы территории.
Московские коты стелят уже в твоем городе!
Мой дом стал спокоен и тих
Весь день - только стрелочный тик.
Часы утекают один за другим,
а где-то малиновки свищут,
мой дом - он спокоен и тих.
Но тишь ранит сердце. Я жду
Не знаю - звонка или стука,
шагов запоздалого звука,
иль скрипа калитки внизу?
Мне тишь ранит сердце. Я жду.
Пустеющий дом обхожу я -
из комнаты в холл и обратно;
И эхо мое безвозвратно,
безмолвные тени колдуют,
пустеющий дом обхожу я.
О, тихий мой дом! Я не слышу
Тех звуков, что сердце мне греют,
И в их ожиданьи - старею;
Молчанью придет ли конец?..
О, тихий мой дом - звук исчез.
О, небо! Еще раз позволь мне
Узреть все источники звуков,
Я весь - одно чуткое ухо,
но нет к нему слова извне.
О небо! Хоть раз позволь мне!..
Мой дом стал спокоен и тих.
Снаружи - все тот же мотив:
Сезоны сменяют сезоны,
Смерть, просьбу мою ты услышь!..
И в сердце - лишь мрачная тишь.
Весь день - только стрелочный тик.
Часы утекают один за другим,
а где-то малиновки свищут,
мой дом - он спокоен и тих.
Но тишь ранит сердце. Я жду
Не знаю - звонка или стука,
шагов запоздалого звука,
иль скрипа калитки внизу?
Мне тишь ранит сердце. Я жду.
Пустеющий дом обхожу я -
из комнаты в холл и обратно;
И эхо мое безвозвратно,
безмолвные тени колдуют,
пустеющий дом обхожу я.
О, тихий мой дом! Я не слышу
Тех звуков, что сердце мне греют,
И в их ожиданьи - старею;
Молчанью придет ли конец?..
О, тихий мой дом - звук исчез.
О, небо! Еще раз позволь мне
Узреть все источники звуков,
Я весь - одно чуткое ухо,
но нет к нему слова извне.
О небо! Хоть раз позволь мне!..
Мой дом стал спокоен и тих.
Снаружи - все тот же мотив:
Сезоны сменяют сезоны,
Смерть, просьбу мою ты услышь!..
И в сердце - лишь мрачная тишь.
Feat, hit, shit, beat
Print screen, mainstream,
Long spliff, good trip,
Past tens, save clip,
Russian machine do it в ритм,
Mission complete, бит в такт ритм.
Connect, respect, hip-hop - nice back,
Fat beat, black hit, fucking backflip,
Moscow meat me, my file read me,
Like this world my city в ритме.
Кино, попкорн, home draw, shit ok,
Вон он мой дом, third flow, щиток,
Device, red eyes, this days - style nice,
Hip-hop don't stop, first love, kingsize.
Ping-pong, king kong, Vuitton, Crypton,
Din-don, teach on, Pink floyd, Clinton,
Polaroid, Mingtong, Bad boy, Flinstone,
Mentos, Winstone, true spliff star.
Flashcard, wordpad, first пад, track вкат,
Траймс блиф, not bling, fast beat, бархат,
Girlfriend, new brend, sampling hobby,
Zig-zag, bullet, wallstreet, flow me.
Jay Dee, Ill G, Stones Throw, Fergie,
Big mac magic, I am old G,
Diss, track, отжиг, острый ножик,
Destroyed you как свежий коржик.
Beat, hit, feat, shit, читать учит,
Динамит, компрессор кручу,
Shoes nike, white like,
Сушняк - пил спрайт,
You know I'm say,
How high flight style.
Beat, feat, shit, hit, clip, trip, club,
Black hood, x-skill, school, snare, sub,
Hip-hop clap, head, bass low, trub,
Tip-top, Pop sad, jazz, club, drum.
Jaylib, Madlib, We are creeped,
Сиги and flashing my cricket
Визги, крики, we are фрики,
I like campus crazy стихи.
I black fat man listen redman
Please stand up, hand up you shake it
За мир, за рэп, за бит, за жим
For white, for mic, for style, for sky.
My band - retro band,
Haters suck dick
This is Big feat Backstage in street
Secrets from Челябинск city
My band - top band, listen CD.
Blackjack, jackpot, bad beat, checkpoint,
Dream team, Крым Крит, Quentin, Brad Pitt,
Redbull, trackbeat, track rise, break dance,
Streetball, skate, пульт, mic, crack, spice
Blender, mixer, Western, Chester,
Power, пуэр, good feel, bad car,
O.D.B. R.I.P, спиды, Питер,
Microphone on, Hello weekend!!
Print screen, mainstream,
Long spliff, good trip,
Past tens, save clip,
Russian machine do it в ритм,
Mission complete, бит в такт ритм.
Connect, respect, hip-hop - nice back,
Fat beat, black hit, fucking backflip,
Moscow meat me, my file read me,
Like this world my city в ритме.
Кино, попкорн, home draw, shit ok,
Вон он мой дом, third flow, щиток,
Device, red eyes, this days - style nice,
Hip-hop don't stop, first love, kingsize.
Ping-pong, king kong, Vuitton, Crypton,
Din-don, teach on, Pink floyd, Clinton,
Polaroid, Mingtong, Bad boy, Flinstone,
Mentos, Winstone, true spliff star.
Flashcard, wordpad, first пад, track вкат,
Траймс блиф, not bling, fast beat, бархат,
Girlfriend, new brend, sampling hobby,
Zig-zag, bullet, wallstreet, flow me.
Jay Dee, Ill G, Stones Throw, Fergie,
Big mac magic, I am old G,
Diss, track, отжиг, острый ножик,
Destroyed you как свежий коржик.
Beat, hit, feat, shit, читать учит,
Динамит, компрессор кручу,
Shoes nike, white like,
Сушняк - пил спрайт,
You know I'm say,
How high flight style.
Beat, feat, shit, hit, clip, trip, club,
Black hood, x-skill, school, snare, sub,
Hip-hop clap, head, bass low, trub,
Tip-top, Pop sad, jazz, club, drum.
Jaylib, Madlib, We are creeped,
Сиги and flashing my cricket
Визги, крики, we are фрики,
I like campus crazy стихи.
I black fat man listen redman
Please stand up, hand up you shake it
За мир, за рэп, за бит, за жим
For white, for mic, for style, for sky.
My band - retro band,
Haters suck dick
This is Big feat Backstage in street
Secrets from Челябинск city
My band - top band, listen CD.
Blackjack, jackpot, bad beat, checkpoint,
Dream team, Крым Крит, Quentin, Brad Pitt,
Redbull, trackbeat, track rise, break dance,
Streetball, skate, пульт, mic, crack, spice
Blender, mixer, Western, Chester,
Power, пуэр, good feel, bad car,
O.D.B. R.I.P, спиды, Питер,
Microphone on, Hello weekend!!
когда весь день одни проблемы
и не выходит ни черта
я залезаю в ванну с пеной
у рта
и не выходит ни черта
я залезаю в ванну с пеной
у рта
Холодный кофе, плавленый сырок,
замерзли пальцы и любовь не греет.
я опоздал на выдачу слонов
и импортных французских телогреек.
я опоздал на перепись глупцов,
теперь не светят пенсия и льготы,
и скидки на продажную любовь,
и свечи в старой церкви по субботам...
Придется вновь тянуть ладонь к тебе,
просить подачки и скулить от страха,
стыдливо лгать о пройденной войне,
Рвать на бинты последнюю рубаху.
драться с собаками за теплые углы,
за право жить, за брошенный кусок.
Я не впервой, забывшись, пропустил
святое действо - перепись глупцов.
замерзли пальцы и любовь не греет.
я опоздал на выдачу слонов
и импортных французских телогреек.
я опоздал на перепись глупцов,
теперь не светят пенсия и льготы,
и скидки на продажную любовь,
и свечи в старой церкви по субботам...
Придется вновь тянуть ладонь к тебе,
просить подачки и скулить от страха,
стыдливо лгать о пройденной войне,
Рвать на бинты последнюю рубаху.
драться с собаками за теплые углы,
за право жить, за брошенный кусок.
Я не впервой, забывшись, пропустил
святое действо - перепись глупцов.
Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.
Дева тешит до известного предела --
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела:
ни объятья невозможны, ни измена!
___
Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных --
лишь согласное гуденье насекомых.
___
Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он -- деловит, но незаметен.
Умер быстро -- лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним -- легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях империю прославил.
Сколько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
___
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники -- ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
___
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела --
все равно что дранку требовать от кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я -- не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.
___
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум, -- или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
___
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
___
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
___
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке -- Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.
Дева тешит до известного предела --
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела:
ни объятья невозможны, ни измена!
___
Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных --
лишь согласное гуденье насекомых.
___
Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он -- деловит, но незаметен.
Умер быстро -- лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним -- легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях империю прославил.
Сколько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
___
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники -- ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
___
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела --
все равно что дранку требовать от кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я -- не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
он и будет протекать на покрывало.
___
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум, -- или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
___
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
___
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
___
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце,
стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке -- Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
Я рассказать тебе бы мог.
Как повстречался мне
Какой-то древний старичок.
Сидящий на стене.
Спросил я: "Старый, старый дед,
Чем ты живешь? На что?"
Но проскочил его ответ,
Как пыль сквозь решето.
- Ловлю я бабочек больших
На берегу реки,
Потом я делаю из них
Блины и пирожки
И продаю их морякам -
Три штуки на пятак.
И, в общем, с горем пополам.
Справляюсь кое-как.
Но я обдумывал свой план,
Как щеки мазать мелом,
А у лица носить экран,
Чтоб не казаться белым (69).
И я в раздумье старца тряс,
Держа за воротник:
- Скажи, прошу в последний раз,
Как ты живешь, старик?
И этот милый старичок
Сказал с улыбкой мне:
- Ловлю я воду на крючок
И жгу ее в огне,
И добываю из воды
Сыр под названьем бри.
Но получаю за труды
Всего монетки три.
А я раздумывал, как впредь
Питаться манной кашей,
Чтоб ежемесячно полнеть
И становиться краше.
Я все продумал наконец
И, дав ему пинка,
- Как поживаете, отец? -
Спросил я старика.
- В пруду ловлю я окуньков
В глухой полночный час
И пуговки для сюртуков
Я мастерю из глаз.
Но платят мне не серебром,
Хоть мой товар хорош.
За девять штук, и то с трудом,
Дают мне медный грош.
Бывает, выловлю в пруду
Коробочку конфет,
А то - среди холмов найду
Колеса для карет.
Путей немало в мире есть,
Чтоб как-нибудь прожить,
И мне позвольте в вашу честь
Стаканчик пропустить.
И только он закончил речь,
Пришла идея мне,
Как мост от ржавчины сберечь,
Сварив его в вине.
- За все, - сказал я, - старикан,
Тебя благодарю,
А главное - за тот стакан,
Что выпил в честь мою.
С тех пор, когда я тосковал,
Когда мне тяжко было,
Когда я пальцем попадал
Нечаянно в чернила,
Когда не с той ноги башмак
Пытался натянуть,
Когда отчаянье и мрак
Мне наполняли грудь,
Я плакал громко на весь дом
И вспоминался мне
Старик, с которым был знакам
Я некогда в краю родном,
Что был таким говоруном,
Таким умельцем а притом
Незаурядным знатоком -
Он говорил о том о сем,
И взор его пылал огнем,
А кудри мягким серебром
Сияли над плешивым лбом,
Старик, бормочущий с трудом,
Как будто бы с набитым ртом,
Храпящий громко, словно гром,
Сидящий на стене.
Как повстречался мне
Какой-то древний старичок.
Сидящий на стене.
Спросил я: "Старый, старый дед,
Чем ты живешь? На что?"
Но проскочил его ответ,
Как пыль сквозь решето.
- Ловлю я бабочек больших
На берегу реки,
Потом я делаю из них
Блины и пирожки
И продаю их морякам -
Три штуки на пятак.
И, в общем, с горем пополам.
Справляюсь кое-как.
Но я обдумывал свой план,
Как щеки мазать мелом,
А у лица носить экран,
Чтоб не казаться белым (69).
И я в раздумье старца тряс,
Держа за воротник:
- Скажи, прошу в последний раз,
Как ты живешь, старик?
И этот милый старичок
Сказал с улыбкой мне:
- Ловлю я воду на крючок
И жгу ее в огне,
И добываю из воды
Сыр под названьем бри.
Но получаю за труды
Всего монетки три.
А я раздумывал, как впредь
Питаться манной кашей,
Чтоб ежемесячно полнеть
И становиться краше.
Я все продумал наконец
И, дав ему пинка,
- Как поживаете, отец? -
Спросил я старика.
- В пруду ловлю я окуньков
В глухой полночный час
И пуговки для сюртуков
Я мастерю из глаз.
Но платят мне не серебром,
Хоть мой товар хорош.
За девять штук, и то с трудом,
Дают мне медный грош.
Бывает, выловлю в пруду
Коробочку конфет,
А то - среди холмов найду
Колеса для карет.
Путей немало в мире есть,
Чтоб как-нибудь прожить,
И мне позвольте в вашу честь
Стаканчик пропустить.
И только он закончил речь,
Пришла идея мне,
Как мост от ржавчины сберечь,
Сварив его в вине.
- За все, - сказал я, - старикан,
Тебя благодарю,
А главное - за тот стакан,
Что выпил в честь мою.
С тех пор, когда я тосковал,
Когда мне тяжко было,
Когда я пальцем попадал
Нечаянно в чернила,
Когда не с той ноги башмак
Пытался натянуть,
Когда отчаянье и мрак
Мне наполняли грудь,
Я плакал громко на весь дом
И вспоминался мне
Старик, с которым был знакам
Я некогда в краю родном,
Что был таким говоруном,
Таким умельцем а притом
Незаурядным знатоком -
Он говорил о том о сем,
И взор его пылал огнем,
А кудри мягким серебром
Сияли над плешивым лбом,
Старик, бормочущий с трудом,
Как будто бы с набитым ртом,
Храпящий громко, словно гром,
Сидящий на стене.
Остров есть на окияне,
А кругом - вода.
Пальмы стройными киями,
Тигры, овода.
Я хочу на остров дольный
Топоров послать,
Палем блеск пирамидальный
Дабы порубать.
Чтоб горели топорами
Яхонты селитр,
Открывая штопорами
Керосину литр.
Чтобы штопором топорить
Окаянный мир,
Чтобы штормом откупорить
Океанный жир!
А кругом - вода.
Пальмы стройными киями,
Тигры, овода.
Я хочу на остров дольный
Топоров послать,
Палем блеск пирамидальный
Дабы порубать.
Чтоб горели топорами
Яхонты селитр,
Открывая штопорами
Керосину литр.
Чтобы штопором топорить
Окаянный мир,
Чтобы штормом откупорить
Океанный жир!
Няша, я тебя люблю. Обожаю это стихотворение.
Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.
Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.
Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: - Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой, -
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.
Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.
Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: - Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой, -
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.
ну что ж вы, цукеаны
Посмотрим, сможет ли двач досчитать до 13
1
2
13
я никогда не разбирался в моде,
носил вещи, больше похожие на пыль,
но я всегда замечал хорошо одетых уродин
и плохо одетых богинь.
носил вещи, больше похожие на пыль,
но я всегда замечал хорошо одетых уродин
и плохо одетых богинь.
3
1
2
3
4
- Из дальних ли морей Иль синих гор
Любезный ты вернулся, Никанор?
- Из Турции приехал я, Сергей,
Привез ушных Серебряных серьгей.
- Где ж серьги те?
- Да вот они в ларьце, Который формою похож на букву "Це".
- О, красота! Диковина! Неуж Они послужат украшеньем уш?
- Весьма послужат! Посмотри, мой друх,
Какая красота для женских ух! Смотри, какие на серьгах замочки! - С такою красотой, Засунутою в мочки, Они весьма нас будут соблазнять!
5
6
7
8
Часы останови, пусть телефон молчит,
Дворняга пусть над костью не урчит,
Дробь барабанов приглушили чтоб,
Дай плакальщицам знак, и пусть выносят гроб.
Пусть банты черные повяжут голубям,.
Аэроплан кружа пусть накропает нам
Со стоном - Мертв, и, умножая грусть,
Регулировщики в перчатках черных пусть.
Он был мой Запад, Север, Юг, Восток,
Субботний отдых, будних дней итог.
Мой полдень, полночь, песня , болтовня.
Я думал - навсегда. Ты опроверг меня.
Не нужно звезд, гаси их по одной ,
С луной покончи, солнце- с глаз долой!
И , выплеснув моря, смети, как мусор, лес.
Добра теперь не жди, смотря на нас с небес.
Дворняга пусть над костью не урчит,
Дробь барабанов приглушили чтоб,
Дай плакальщицам знак, и пусть выносят гроб.
Пусть банты черные повяжут голубям,.
Аэроплан кружа пусть накропает нам
Со стоном - Мертв, и, умножая грусть,
Регулировщики в перчатках черных пусть.
Он был мой Запад, Север, Юг, Восток,
Субботний отдых, будних дней итог.
Мой полдень, полночь, песня , болтовня.
Я думал - навсегда. Ты опроверг меня.
Не нужно звезд, гаси их по одной ,
С луной покончи, солнце- с глаз долой!
И , выплеснув моря, смети, как мусор, лес.
Добра теперь не жди, смотря на нас с небес.
9
Автор - петушок?
Сам написал. Рейт.
Шел муслим по улице,
Получил пинка.
Пусть больше не шляется,
Сидит дома, собака!
Шел муслим по улице,
Получил пинка.
Пусть больше не шляется,
Сидит дома, собака!
10
Приклеилось.
11
Чье это?
12
Не помню. Из тредов про скрытый интернет. Там двощеры что-то расследовали и нашли этот стих
13
Придет смерть, и у нее будут твои глаза.
Эта смерть, что нас сопровождает
неусыпно с утра до ночи, глухая,
как стыд или скверная привычка,
как абсурд . Глаза твои будут –
немой крик, несказанное слово,
тишина.
Так ты видишь их каждое утро,
наклоняясь над своим отраженьем
в зеркале. О, дорогая надежда,
в этот день узнаем и мы:
ты – ничего, и ты – жизнь.
На каждого смерть по-своему смотрит.
Придет смерть, и у нее будут твои глаза.
Это будет как порвать с привычкой,
как увидеть в зеркале все то же,
но только мертвое лицо,
как услышать сомкнувшиеся губы.
Мы сойдем в водоворот немыми.
Эта смерть, что нас сопровождает
неусыпно с утра до ночи, глухая,
как стыд или скверная привычка,
как абсурд . Глаза твои будут –
немой крик, несказанное слово,
тишина.
Так ты видишь их каждое утро,
наклоняясь над своим отраженьем
в зеркале. О, дорогая надежда,
в этот день узнаем и мы:
ты – ничего, и ты – жизнь.
На каждого смерть по-своему смотрит.
Придет смерть, и у нее будут твои глаза.
Это будет как порвать с привычкой,
как увидеть в зеркале все то же,
но только мертвое лицо,
как услышать сомкнувшиеся губы.
Мы сойдем в водоворот немыми.
На тему Дальнобойщики
Слушай,
Там далеко-далеко есть двач
Там этот тред... Ты не поверишь
Там этот тред заполнил весь...бред
Тут сажа....тут столько сажи...
Что если б я не знал тебя
Я б не поверил, что бывает столько сажи
Что придурком быть не странно
И болен даже главный врач
И пятками сверкая и в припрыжку словно мяч
Очередной ОП катится на любимый двач
Слушай,
Там далеко-далеко есть двач
Там этот тред... Ты не поверишь
Там этот тред заполнил весь...бред
Тут сажа....тут столько сажи...
Что если б я не знал тебя
Я б не поверил, что бывает столько сажи
Что придурком быть не странно
И болен даже главный врач
И пятками сверкая и в припрыжку словно мяч
Очередной ОП катится на любимый двач
Мать говорит Христу:
-- Ты мой сын или мой
Бог? Ты прибит к кресту.
Как я приду домой?
Как ступлю на порог,
не поняв, не решив:
ты мой сын или Бог?
То есть мертв или жив?
Он говорит в ответ:
-- Мертвый или живой,
разницы, жено, нет.
Сын или Бог, я твой.
-- Ты мой сын или мой
Бог? Ты прибит к кресту.
Как я приду домой?
Как ступлю на порог,
не поняв, не решив:
ты мой сын или Бог?
То есть мертв или жив?
Он говорит в ответ:
-- Мертвый или живой,
разницы, жено, нет.
Сын или Бог, я твой.
Я пригрел на груди не змею, но лису.
Сердце в коме отчаянья спало.
Смерть не раз надо мной заносила косу,
Для удара держала её на весу,
Для удара держала её на весу
И зубами скрипя, отступала.
Я постиг не ученье, но самую суть,
Так что не говори, так что не обессудь.
Пепел счастья ветра мои враз разнесут.
Я люблю тебя. Это немало.
Это абсурд, вранье...
Это абсурд, вранье:
череп, скелет, коса.
"Смерть придет, у нее
будут твои глаза
череп, скелет, коса.
"Смерть придет, у нее
будут твои глаза
Концовка какая-то неоч
шик
Лёгкий ветра вздох – «Смерти нет…»
Тот, кто пламя сам, не сгорит в огне
Бьётся на ветру, словно знамя, плащ
Ветер, верный друг, обо мне не плачь
Всё, что было - не было, всё в огне сгорит
Пламя рыжей птицею к небу полетит
Имя моё прежнее здесь забудут пусть
Долог путь в Бессмертие. Я ещё вернусь…
Только долгий путь. Смерти нет
Пламени цветок. Ярко рыжий цвет
Искры рвутся вверх – россыпь янтаря
Свой короткий путь я прошла не зря
Всё, что было - не было, всё в огне сгорит
Пламя рыжей птицею к небу полетит
Имя моё прежнее здесь забудут пусть
Долог путь в Бессмертие. Я ещё вернусь…
Искра на ветру. Смерти нет.
Отблеск на лице, странно жаркий свет
Тихий наговор – ворожу огонь
«Брат, сестру свою младшую не тронь…»
Всё, что было - не было, всё в огне сгорит
Пламя рыжей птицею к небу полетит
Имя моё прежнее здесь забудут пусть
Долог путь в Бессмертие. Я ещё вернусь…
Горечь на губах. Смерти нет.
В чём моя вина? Тишина в ответ
Не сверну с пути… Умирает вздох
Не спасёт меня ни судьба, ни бог.
Всё, что было - не было, всё в огне сгорит
Пламя рыжей птицею к небу полетит
Имя моё прежнее здесь забудут пусть
Долог путь в Бессмертие. Я ещё вернусь…
Лёгкий ветра вздох
Только долгий путь
Искра на ветру
Горечь на губах
Смерти нет
Тот, кто пламя сам, не сгорит в огне
Бьётся на ветру, словно знамя, плащ
Ветер, верный друг, обо мне не плачь
Всё, что было - не было, всё в огне сгорит
Пламя рыжей птицею к небу полетит
Имя моё прежнее здесь забудут пусть
Долог путь в Бессмертие. Я ещё вернусь…
Только долгий путь. Смерти нет
Пламени цветок. Ярко рыжий цвет
Искры рвутся вверх – россыпь янтаря
Свой короткий путь я прошла не зря
Всё, что было - не было, всё в огне сгорит
Пламя рыжей птицею к небу полетит
Имя моё прежнее здесь забудут пусть
Долог путь в Бессмертие. Я ещё вернусь…
Искра на ветру. Смерти нет.
Отблеск на лице, странно жаркий свет
Тихий наговор – ворожу огонь
«Брат, сестру свою младшую не тронь…»
Всё, что было - не было, всё в огне сгорит
Пламя рыжей птицею к небу полетит
Имя моё прежнее здесь забудут пусть
Долог путь в Бессмертие. Я ещё вернусь…
Горечь на губах. Смерти нет.
В чём моя вина? Тишина в ответ
Не сверну с пути… Умирает вздох
Не спасёт меня ни судьба, ни бог.
Всё, что было - не было, всё в огне сгорит
Пламя рыжей птицею к небу полетит
Имя моё прежнее здесь забудут пусть
Долог путь в Бессмертие. Я ещё вернусь…
Лёгкий ветра вздох
Только долгий путь
Искра на ветру
Горечь на губах
Смерти нет
Теперь я к основному перейду:
Один, стоявший скромно в уголочке,
Спросил: - А что имели вы в виду
В такой-то песне и такой-то строчке? -
Ответ: - Во мне Эзоп не воскресал.
В кармане фиги нет, не суетитись!
А что имел в виду - то написал:
Вот, вывернул карманы - убедитесь
Один, стоявший скромно в уголочке,
Спросил: - А что имели вы в виду
В такой-то песне и такой-то строчке? -
Ответ: - Во мне Эзоп не воскресал.
В кармане фиги нет, не суетитись!
А что имел в виду - то написал:
Вот, вывернул карманы - убедитесь
В роднике твоих глаз
ставят сети ловцы обманных морей.
В роднике твоих глаз
море держит свои обещания.
Сюда я забросил
сердце, побывавшее средь людей,
одежду свою и блеск некой клятвы:
Чернее в черном, я стал обнаженней.
Прежде изменник, я верен теперь.
Я это ты, если я это я.
В роднике твоих глаз
я гребу и грежу о краже.
Сеть ловит другую сеть:
мы расстаемся в объятиях.
В роднике твоих глаз
повешенный душит веревку.
ставят сети ловцы обманных морей.
В роднике твоих глаз
море держит свои обещания.
Сюда я забросил
сердце, побывавшее средь людей,
одежду свою и блеск некой клятвы:
Чернее в черном, я стал обнаженней.
Прежде изменник, я верен теперь.
Я это ты, если я это я.
В роднике твоих глаз
я гребу и грежу о краже.
Сеть ловит другую сеть:
мы расстаемся в объятиях.
В роднике твоих глаз
повешенный душит веревку.
Граф выиграл, до клубнички лаком,
в игре без правил.
Он ставит Микелину раком,
как прежде ставил.
Я тоже, впрочем, не в накладе:
и в Риме тоже
теперь есть место крикнуть "Бляди!",
вздохнуть "О Боже".
в игре без правил.
Он ставит Микелину раком,
как прежде ставил.
Я тоже, впрочем, не в накладе:
и в Риме тоже
теперь есть место крикнуть "Бляди!",
вздохнуть "О Боже".
...сорвись все звезды с небосвода,
исчезни местность,
все ж не оставлена свобода,
чья дочь -- словесность.
Она, пока есть в горле влага,
не без приюта.
Скрипи, перо. Черней, бумага.
Лети, минута
исчезни местность,
все ж не оставлена свобода,
чья дочь -- словесность.
Она, пока есть в горле влага,
не без приюта.
Скрипи, перо. Черней, бумага.
Лети, минута
Ночь. Мои мысли полны одной
женщиной, чудной внутри и в профиль.
То, что творится сейчас со мной,
ниже небес, но превыше кровель.
То, что творится со мной сейчас,
не оскорбляет вас.
Руки царя Ирода,
Нежные, как женщина на заре,
Почему вы, почему не нашли выродка,
Родившегося в Назарее?
Матери, рыдающие над теми,
Чьи холодны были тельца,
Вы тогда, тогда уже в Вифлееме
Возненавидели будущего рабовладельца.
Ведь недаром же крестные муки
Разделил Он с двумя разбойниками!..
Ирода нежные руки
Вам простили крохотные покойники.
Нежные, как женщина на заре,
Почему вы, почему не нашли выродка,
Родившегося в Назарее?
Матери, рыдающие над теми,
Чьи холодны были тельца,
Вы тогда, тогда уже в Вифлееме
Возненавидели будущего рабовладельца.
Ведь недаром же крестные муки
Разделил Он с двумя разбойниками!..
Ирода нежные руки
Вам простили крохотные покойники.
Углём наметил на левом боку
Место, куда стрелять,
Чтоб выпустить птицу — мою тоску
В пустынную ночь опять.
Милый! не дрогнет твоя рука.
И мне недолго терпеть.
Вылетит птица — моя тоска,
Сядет на ветку и станет петь.
Чтоб тот, кто спокоен в своем дому,
Раскрывши окно, сказал:
«Голос знакомый, а слов не пойму» —
И опустил глаза.
Место, куда стрелять,
Чтоб выпустить птицу — мою тоску
В пустынную ночь опять.
Милый! не дрогнет твоя рука.
И мне недолго терпеть.
Вылетит птица — моя тоска,
Сядет на ветку и станет петь.
Чтоб тот, кто спокоен в своем дому,
Раскрывши окно, сказал:
«Голос знакомый, а слов не пойму» —
И опустил глаза.
Был зелен плющ, и вился хмель,
Лилась листвы полночной тень,
Кружила звездная метель
В тиши полян, в плетенье трав.
Там танцевала Лютиэнь;
Ей пела тихая свирель,
Укрывшись в сумрачную сень
Безмолвно дремлющих дубрав.
Шел Берен от холодных гор,
Исполнен скорби, одинок;
Он устремлял печальный взор
Во тьму, ища угасший день.
Его укрыл лесной чертог,
И вспыхнул золотой узор
Цветов, пронзающих поток
Волос летящих Лютиэнь.
Он поспешил на этот свет,
Плывущий меж густой листвы;
Он звал - но слышался в ответ
Лишь шорох в бездне тишины,
И на соцветиях травы
Дрожал под ветром светлый след
На бликах темной синевы,
В лучах бледнеющей луны.
При свете утренней звезды
Он снова шел - и снова звал...
В ответ лишь шорох темноты,
Ручьев подземных смех и плач.
Но хмель поник и терн увял,
Безмолвно умерли цветы,
И землю медленно объял
Сухой листвы шуршащий плащ.
Шел Берен через мертвый лес,
В тоске бродил среди холмов,
Его манил полет небес
И дальний отблеск зимних гроз...
В случайном танце облаков
Он видел облик, что исчез,
В извивах пляшущих ветров
Он видел шелк ее волос.
Она предстала перед ним
в наряде солнечных огней,
Под небом нежно-голубым,
В цветах оттаявшей земли;
Так пробуждается ручей,
Дотоле холодом томим,
Так льется чище и нежней
Мотив, что птицы принесли.
Она пришла - и в тот же миг
Исчезла вновь... Но он воззвал:
- Тинувиэль! - И скорбный клик
Звучал в лесах и облаках...
И светлый рок на землю пал,
И светлый рок ее настиг,
И нежный свет ее мерцал,
Дрожа, у Берена в руках.
Он заглянул в ее глаза -
В них отражался путь светил,
В них билась вешняя гроза...
И в этот час, и в этот день
Несла рожденье новых сил
Ее бессмертная краса.
Свершилось то, что рок сулил
Для Берена и Лютиэнь.
В глуши лесов, где гаснет взор,
В холодном царстве серых скал,
В извивах черных рудных нор
Их стерегли моря разлук...
Но миг свиданья вновь настал,
Как рок сулил; и с этих пор
На том пути, что их призвал,
Они не разнимали рук.
Лилась листвы полночной тень,
Кружила звездная метель
В тиши полян, в плетенье трав.
Там танцевала Лютиэнь;
Ей пела тихая свирель,
Укрывшись в сумрачную сень
Безмолвно дремлющих дубрав.
Шел Берен от холодных гор,
Исполнен скорби, одинок;
Он устремлял печальный взор
Во тьму, ища угасший день.
Его укрыл лесной чертог,
И вспыхнул золотой узор
Цветов, пронзающих поток
Волос летящих Лютиэнь.
Он поспешил на этот свет,
Плывущий меж густой листвы;
Он звал - но слышался в ответ
Лишь шорох в бездне тишины,
И на соцветиях травы
Дрожал под ветром светлый след
На бликах темной синевы,
В лучах бледнеющей луны.
При свете утренней звезды
Он снова шел - и снова звал...
В ответ лишь шорох темноты,
Ручьев подземных смех и плач.
Но хмель поник и терн увял,
Безмолвно умерли цветы,
И землю медленно объял
Сухой листвы шуршащий плащ.
Шел Берен через мертвый лес,
В тоске бродил среди холмов,
Его манил полет небес
И дальний отблеск зимних гроз...
В случайном танце облаков
Он видел облик, что исчез,
В извивах пляшущих ветров
Он видел шелк ее волос.
Она предстала перед ним
в наряде солнечных огней,
Под небом нежно-голубым,
В цветах оттаявшей земли;
Так пробуждается ручей,
Дотоле холодом томим,
Так льется чище и нежней
Мотив, что птицы принесли.
Она пришла - и в тот же миг
Исчезла вновь... Но он воззвал:
- Тинувиэль! - И скорбный клик
Звучал в лесах и облаках...
И светлый рок на землю пал,
И светлый рок ее настиг,
И нежный свет ее мерцал,
Дрожа, у Берена в руках.
Он заглянул в ее глаза -
В них отражался путь светил,
В них билась вешняя гроза...
И в этот час, и в этот день
Несла рожденье новых сил
Ее бессмертная краса.
Свершилось то, что рок сулил
Для Берена и Лютиэнь.
В глуши лесов, где гаснет взор,
В холодном царстве серых скал,
В извивах черных рудных нор
Их стерегли моря разлук...
Но миг свиданья вновь настал,
Как рок сулил; и с этих пор
На том пути, что их призвал,
Они не разнимали рук.
Ногу за ногу заложив,
Велимир сидит. Он жив.
Всё
Велимир сидит. Он жив.
Всё
Я пел о богах, и пел о героях, о звоне клинков, и кровавых битвах;
Покуда сокол мой был со мною, мне клекот его заменял молитвы.
Но вот уже год, как он улетел - его унесла колдовская метель,
Милого друга похитила вьюга, пришедшая из далеких земель.
И сам не свой я с этих пор, и плачут, плачут в небе чайки;
В тумане различит мой взор лишь очи цвета горечавки;
Ах, видеть бы мне глазами сокола, и в воздух бы мне на крыльях сокола,
В той чужой соколиной стране, да не во сне, а где-то около:
Стань моей душою, птица, дай на время ветер в крылья,
Каждую ночь полет мне снится - холодные фьорды, миля за милей;
Шелком - твои рукава, королевна, белым вереском - вышиты горы,
Знаю, что там никогда я не был, а если и был, то себе на горе;
Если б вспомнить, что случилось не с тобой и не со мною,
Я мечусь, как палый лист, и нет моей душе покоя;
Ты платишь за песню полной луною, как иные платят звонкой монетой;
В дальней стране, укрытой зимою, ты краше весны и пьянее лета:
Просыпайся, королевна, надевай-ка оперенье,
Полетим с тобой в ненастье - тонок лед твоих запястий;
Шелком - твои рукава, королевна, златом-серебром - вышиты перья;
Я смеюсь и взмываю в небо, я и сам в себя не верю:
Подойди ко мне поближе, дай коснуться оперенья,
Каждую ночь я горы вижу, каждое утро теряю зренье;
Шелком - твои рукава, королевна, ясным месяцем - вышито небо,
Унеси и меня, ветер северный, в те края, где боль и небыль;
Как больно знать, что все случилось не с тобой и не со мною,
Время не остановилось, чтоб в окно взглянуть резное;
О тебе, моя радость, я мечтал ночами, но ты печали плащом одета,
Я, конечно, еще спою на прощанье, но покину твой дом - с лучом рассвета.
Где-то бродят твои сны, королевна;
Далеко ли до весны в травах древних...
Только повторять осталось - пара слов, какая малость -
Просыпайся, королевна, надевай-ка оперенье...
Мне ль не знать, что все случилось не с тобой и не со мною,
Сердце ранит твоя милость, как стрела над тетивою;
Ты платишь - за песню луною, как иные платят монетой,
Я отдал бы все, чтобы быть с тобою, но, может, тебя и на свете нету...
Ты платишь - за песню луною, как иные - монетой,
Я отдал бы все, чтобы быть с тобою, но, может, тебя и на свете нету...
Покуда сокол мой был со мною, мне клекот его заменял молитвы.
Но вот уже год, как он улетел - его унесла колдовская метель,
Милого друга похитила вьюга, пришедшая из далеких земель.
И сам не свой я с этих пор, и плачут, плачут в небе чайки;
В тумане различит мой взор лишь очи цвета горечавки;
Ах, видеть бы мне глазами сокола, и в воздух бы мне на крыльях сокола,
В той чужой соколиной стране, да не во сне, а где-то около:
Стань моей душою, птица, дай на время ветер в крылья,
Каждую ночь полет мне снится - холодные фьорды, миля за милей;
Шелком - твои рукава, королевна, белым вереском - вышиты горы,
Знаю, что там никогда я не был, а если и был, то себе на горе;
Если б вспомнить, что случилось не с тобой и не со мною,
Я мечусь, как палый лист, и нет моей душе покоя;
Ты платишь за песню полной луною, как иные платят звонкой монетой;
В дальней стране, укрытой зимою, ты краше весны и пьянее лета:
Просыпайся, королевна, надевай-ка оперенье,
Полетим с тобой в ненастье - тонок лед твоих запястий;
Шелком - твои рукава, королевна, златом-серебром - вышиты перья;
Я смеюсь и взмываю в небо, я и сам в себя не верю:
Подойди ко мне поближе, дай коснуться оперенья,
Каждую ночь я горы вижу, каждое утро теряю зренье;
Шелком - твои рукава, королевна, ясным месяцем - вышито небо,
Унеси и меня, ветер северный, в те края, где боль и небыль;
Как больно знать, что все случилось не с тобой и не со мною,
Время не остановилось, чтоб в окно взглянуть резное;
О тебе, моя радость, я мечтал ночами, но ты печали плащом одета,
Я, конечно, еще спою на прощанье, но покину твой дом - с лучом рассвета.
Где-то бродят твои сны, королевна;
Далеко ли до весны в травах древних...
Только повторять осталось - пара слов, какая малость -
Просыпайся, королевна, надевай-ка оперенье...
Мне ль не знать, что все случилось не с тобой и не со мною,
Сердце ранит твоя милость, как стрела над тетивою;
Ты платишь - за песню луною, как иные платят монетой,
Я отдал бы все, чтобы быть с тобою, но, может, тебя и на свете нету...
Ты платишь - за песню луною, как иные - монетой,
Я отдал бы все, чтобы быть с тобою, но, может, тебя и на свете нету...
10\10.
Говнарик включил самоподсос.
Что ты несешь, манька?
Мне дико Баратынский нравится. Особенно, вот это.
На что вы, дни! Юдольный мир явленья
Свои не изменит!
Все ведомы, и только повторенья
Грядущее сулит.
Недаром ты металась и кипела,
Развитием спеша,
Свой подвиг ты свершила прежде тела,
Безумная душа!
И, тесный круг подлунных впечатлений
Сомкнувшая давно,
Под веяньем возвратных сновидений
Ты дремлешь; а оно
Бессмысленно глядит, как утро встанет,
Без нужды ночь сменя,
Как в мрак ночной бесплодный вечер канет,
Венец пустого дня!
На что вы, дни! Юдольный мир явленья
Свои не изменит!
Все ведомы, и только повторенья
Грядущее сулит.
Недаром ты металась и кипела,
Развитием спеша,
Свой подвиг ты свершила прежде тела,
Безумная душа!
И, тесный круг подлунных впечатлений
Сомкнувшая давно,
Под веяньем возвратных сновидений
Ты дремлешь; а оно
Бессмысленно глядит, как утро встанет,
Без нужды ночь сменя,
Как в мрак ночной бесплодный вечер канет,
Венец пустого дня!
Ворвался в тред и бампану его стихом на реквест по трём словам.
>>82035951
Я стих вам скажу,
Идиотский слекга,
Про трёх говнарей
И кретина-Горшка.
Все трое, а с ними Горшок - мудаки,
На пару аккордов слагали стихи.
Цой помер, автобус мы благодарим,
Что в ад навсегда он отправился с ним.
Паук - пидорасина, песни - дерьмо,
Такие, что хуже него лишь Кино.
Ещё, вот, есть Летов - типичный еблан.
И треки его столь отвратны,
Что кажется, будто сам Дима Билан
Ему сочиняет в антрактах.
Давно говнарям надо брать сей пример,
Что сделал однажды обсосок-Горшок:
Он сдох, ну а я, ваш поэт-лицемер
Закончу сей мерзкий, поганый стишок.
>>82035951
Я стих вам скажу,
Идиотский слекга,
Про трёх говнарей
И кретина-Горшка.
Все трое, а с ними Горшок - мудаки,
На пару аккордов слагали стихи.
Цой помер, автобус мы благодарим,
Что в ад навсегда он отправился с ним.
Паук - пидорасина, песни - дерьмо,
Такие, что хуже него лишь Кино.
Ещё, вот, есть Летов - типичный еблан.
И треки его столь отвратны,
Что кажется, будто сам Дима Билан
Ему сочиняет в антрактах.
Давно говнарям надо брать сей пример,
Что сделал однажды обсосок-Горшок:
Он сдох, ну а я, ваш поэт-лицемер
Закончу сей мерзкий, поганый стишок.
Mistah Kurtz—he dead.
A penny for the Old Guy
I
We are the hollow men
We are the stuffed men
Leaning together
Headpiece filled with straw. Alas!
Our dried voices, when
We whisper together
Are quiet and meaningless
As wind in dry grass
Or rats' feet over broken glass
In our dry cellar
Shape without form, shade without colour,
Paralysed force, gesture without motion;
Those who have crossed
With direct eyes, to death's other Kingdom
Remember us—if at all—not as lost
Violent souls, but only
As the hollow men
The stuffed men.
II
Eyes I dare not meet in dreams
In death's dream kingdom
These do not appear:
There, the eyes are
Sunlight on a broken column
There, is a tree swinging
And voices are
In the wind's singing
More distant and more solemn
Than a fading star.
Let me be no nearer
In death's dream kingdom
Let me also wear
Such deliberate disguises
Rat's coat, crowskin, crossed staves
In a field
Behaving as the wind behaves
No nearer—
Not that final meeting
In the twilight kingdom
III
This is the dead land
This is cactus land
Here the stone images
Are raised, here they receive
The supplication of a dead man's hand
Under the twinkle of a fading star.
Is it like this
In death's other kingdom
Waking alone
At the hour when we are
Trembling with tenderness
Lips that would kiss
Form prayers to broken stone.
IV
The eyes are not here
There are no eyes here
In this valley of dying stars
In this hollow valley
This broken jaw of our lost kingdoms
In this last of meeting places
We grope together
And avoid speech
Gathered on this beach of the tumid river
Sightless, unless
The eyes reappear
As the perpetual star
Multifoliate rose
Of death's twilight kingdom
The hope only
Of empty men.
V
Here we go round the prickly pear
Prickly pear prickly pear
Here we go round the prickly pear
At five o'clock in the morning.
Between the idea
And the reality
Between the motion
And the act
Falls the Shadow
For Thine is the Kingdom
Between the conception
And the creation
Between the emotion
And the response
Falls the Shadow
Life is very long
Between the desire
And the spasm
Between the potency
And the existence
Between the essence
And the descent
Falls the Shadow
For Thine is the Kingdom
For Thine is
Life is
For Thine is the
This is the way the world ends
This is the way the world ends
This is the way the world ends
Not with a bang but a whimper.
A penny for the Old Guy
I
We are the hollow men
We are the stuffed men
Leaning together
Headpiece filled with straw. Alas!
Our dried voices, when
We whisper together
Are quiet and meaningless
As wind in dry grass
Or rats' feet over broken glass
In our dry cellar
Shape without form, shade without colour,
Paralysed force, gesture without motion;
Those who have crossed
With direct eyes, to death's other Kingdom
Remember us—if at all—not as lost
Violent souls, but only
As the hollow men
The stuffed men.
II
Eyes I dare not meet in dreams
In death's dream kingdom
These do not appear:
There, the eyes are
Sunlight on a broken column
There, is a tree swinging
And voices are
In the wind's singing
More distant and more solemn
Than a fading star.
Let me be no nearer
In death's dream kingdom
Let me also wear
Such deliberate disguises
Rat's coat, crowskin, crossed staves
In a field
Behaving as the wind behaves
No nearer—
Not that final meeting
In the twilight kingdom
III
This is the dead land
This is cactus land
Here the stone images
Are raised, here they receive
The supplication of a dead man's hand
Under the twinkle of a fading star.
Is it like this
In death's other kingdom
Waking alone
At the hour when we are
Trembling with tenderness
Lips that would kiss
Form prayers to broken stone.
IV
The eyes are not here
There are no eyes here
In this valley of dying stars
In this hollow valley
This broken jaw of our lost kingdoms
In this last of meeting places
We grope together
And avoid speech
Gathered on this beach of the tumid river
Sightless, unless
The eyes reappear
As the perpetual star
Multifoliate rose
Of death's twilight kingdom
The hope only
Of empty men.
V
Here we go round the prickly pear
Prickly pear prickly pear
Here we go round the prickly pear
At five o'clock in the morning.
Between the idea
And the reality
Between the motion
And the act
Falls the Shadow
For Thine is the Kingdom
Between the conception
And the creation
Between the emotion
And the response
Falls the Shadow
Life is very long
Between the desire
And the spasm
Between the potency
And the existence
Between the essence
And the descent
Falls the Shadow
For Thine is the Kingdom
For Thine is
Life is
For Thine is the
This is the way the world ends
This is the way the world ends
This is the way the world ends
Not with a bang but a whimper.
Он охуителен, аноны
Семён
Сначала в бездну свалился стул,
потом - упала кровать,
потом - мой стол. Я его столкнул
сам. Не хочу скрывать.
Потом - учебник "Родная речь",
фото, где вся моя семья.
Потом четыре стены и печь.
Остались пальто и я.
Прощай, дорогая. Сними кольцо,
выпиши вестник мод.
И можешь плюнуть тому в лицо,
кто место мое займет.
/тхреад, пидоры
потом - упала кровать,
потом - мой стол. Я его столкнул
сам. Не хочу скрывать.
Потом - учебник "Родная речь",
фото, где вся моя семья.
Потом четыре стены и печь.
Остались пальто и я.
Прощай, дорогая. Сними кольцо,
выпиши вестник мод.
И можешь плюнуть тому в лицо,
кто место мое займет.
/тхреад, пидоры
Eärendil was a mariner
that tarried in Arvernien;
he built a boat of timber felled
in Nimbrethil to journey in;
her sails he wove of silver fair,
of silver were her lanterns made,
her prow was fashioned like a swan,
and light upon her banners laid.
In panoply of ancient kings,
in chainéd rings he armoured him;
his shining shield was scored with runes
to ward all wounds and harm from him;
his bow was made of dragon-horn,
his arrows shorn of ebony;
of silver was his habergeon,
his scabbard of chalcedony;
his sword of steel was valiant,
of adamant his helmet tall,
an eagle-plume upon his crest,
upon his breast an emerald.
Beneath the Moon and under star
he wandered far from northern strands,
bewildered on enchanted ways
beyond the days of mortal lands.
From gnashing of the Narrow Ice
where shadow lies on frozen hills,
from nether heats and burning waste
he turned in haste, and roving still
on starless waters far astray
at last he came to Night of Naught,
and passed, and never sight he saw
of shining shore nor light he sought.
The winds of wrath came driving him,
and blindly in the foam he fled
from west to east and errandless,
unheralded he homeward sped.
There flying Elwing came to him,
and flame was in the darkness lit;
more bright than light of diamond
the fire upon her carcanet.
The Silmaril she bound on him
and crowned him with the living light
and dauntless then with burning brow
he turned his prow; and in the night
from Otherworld beyond the Sea
there strong and free a storm arose,
a wind of power in Tarmenel;
by paths that seldom mortal goes
his boat it bore with biting breath
as might of death across the grey
and long forsaken seas distressed;
from east to west he passed away.
Through Evernight he back was borne
on black and roaring waves that ran
o'er leagues unlit and foundered shores
that drowned before the Days began,
until he heard on strands of pearl
where ends the world the music long,
where ever-foaming billows roll
the yellow gold and jewels wan.
He saw the Mountain silent rise
where twilight lies upon the knees
of Valinor, and Eldamar
beheld afar beyond the seas.
A wanderer escaped from night
to haven white he came at last,
to Elvenhome the green and fair
where keen the air, where pale as glass
beneath the Hill of Ilmarin
a-glimmer in a valley sheer
the lamplit towers of Tirion
are mirrored on the Shadowmere.
He tarried there from errantry,
and melodies they taught to him,
and sages old him marvels told,
and harps of gold they brought to him.
They clothed him then in elven-white,
and seven lights before him sent,
as through the Calacirian
to hidden land forlorn he went.
He came unto the timeless halls
where shining fall the countless years,
and endless reigns the Elder King
in Ilmarin on Mountain sheer;
and words unheard were spoken then
of folk and Men and Elven-kin,
beyond the world were visions showed
forbid to those that dwell therein.
A ship then new they built for him
of mithril and of elven-glass
with shining prow; no shaven oar
nor sail she bore on silver mast:
the Silmaril as lantern light
and banner bright with living flame
to gleam thereon by Elbereth
herself was set, who thither came
and wings immortal made for him,
and laid on him undying doom,
to sail the shoreless skies and come
behind the Sun and light of Moon.
From Evereven's lofty hills
where softly silver fountains fall
his wings him bore, a wandering light,
beyond the mighty Mountain Wall.
From a World's End there he turned away,
and yearned again to find afar
his home through shadows journeying,
and burning as an island star
on high above the mists he came,
a distant flame before the Sun,
a wonder ere the waking dawn
where grey the Norland waters run.
And over Middle-earth he passed
and heard at last the weeping sore
of women and of elven-maids
in Elder Days, in years of yore.
But on him mighty doom was laid,
till Moon should fade, an orbéd star
to pass, and tarry never more
on Hither Shores where Mortals are;
for ever still a herald on
an errand that should never rest
to bear his shining lamp afar,
the Flammifer of Westernesse.
that tarried in Arvernien;
he built a boat of timber felled
in Nimbrethil to journey in;
her sails he wove of silver fair,
of silver were her lanterns made,
her prow was fashioned like a swan,
and light upon her banners laid.
In panoply of ancient kings,
in chainéd rings he armoured him;
his shining shield was scored with runes
to ward all wounds and harm from him;
his bow was made of dragon-horn,
his arrows shorn of ebony;
of silver was his habergeon,
his scabbard of chalcedony;
his sword of steel was valiant,
of adamant his helmet tall,
an eagle-plume upon his crest,
upon his breast an emerald.
Beneath the Moon and under star
he wandered far from northern strands,
bewildered on enchanted ways
beyond the days of mortal lands.
From gnashing of the Narrow Ice
where shadow lies on frozen hills,
from nether heats and burning waste
he turned in haste, and roving still
on starless waters far astray
at last he came to Night of Naught,
and passed, and never sight he saw
of shining shore nor light he sought.
The winds of wrath came driving him,
and blindly in the foam he fled
from west to east and errandless,
unheralded he homeward sped.
There flying Elwing came to him,
and flame was in the darkness lit;
more bright than light of diamond
the fire upon her carcanet.
The Silmaril she bound on him
and crowned him with the living light
and dauntless then with burning brow
he turned his prow; and in the night
from Otherworld beyond the Sea
there strong and free a storm arose,
a wind of power in Tarmenel;
by paths that seldom mortal goes
his boat it bore with biting breath
as might of death across the grey
and long forsaken seas distressed;
from east to west he passed away.
Through Evernight he back was borne
on black and roaring waves that ran
o'er leagues unlit and foundered shores
that drowned before the Days began,
until he heard on strands of pearl
where ends the world the music long,
where ever-foaming billows roll
the yellow gold and jewels wan.
He saw the Mountain silent rise
where twilight lies upon the knees
of Valinor, and Eldamar
beheld afar beyond the seas.
A wanderer escaped from night
to haven white he came at last,
to Elvenhome the green and fair
where keen the air, where pale as glass
beneath the Hill of Ilmarin
a-glimmer in a valley sheer
the lamplit towers of Tirion
are mirrored on the Shadowmere.
He tarried there from errantry,
and melodies they taught to him,
and sages old him marvels told,
and harps of gold they brought to him.
They clothed him then in elven-white,
and seven lights before him sent,
as through the Calacirian
to hidden land forlorn he went.
He came unto the timeless halls
where shining fall the countless years,
and endless reigns the Elder King
in Ilmarin on Mountain sheer;
and words unheard were spoken then
of folk and Men and Elven-kin,
beyond the world were visions showed
forbid to those that dwell therein.
A ship then new they built for him
of mithril and of elven-glass
with shining prow; no shaven oar
nor sail she bore on silver mast:
the Silmaril as lantern light
and banner bright with living flame
to gleam thereon by Elbereth
herself was set, who thither came
and wings immortal made for him,
and laid on him undying doom,
to sail the shoreless skies and come
behind the Sun and light of Moon.
From Evereven's lofty hills
where softly silver fountains fall
his wings him bore, a wandering light,
beyond the mighty Mountain Wall.
From a World's End there he turned away,
and yearned again to find afar
his home through shadows journeying,
and burning as an island star
on high above the mists he came,
a distant flame before the Sun,
a wonder ere the waking dawn
where grey the Norland waters run.
And over Middle-earth he passed
and heard at last the weeping sore
of women and of elven-maids
in Elder Days, in years of yore.
But on him mighty doom was laid,
till Moon should fade, an orbéd star
to pass, and tarry never more
on Hither Shores where Mortals are;
for ever still a herald on
an errand that should never rest
to bear his shining lamp afar,
the Flammifer of Westernesse.
Disciples Disciples Disciples Disciples
Disciples, it's time
We're here to speak our minds
This style has been evolving
Expanding, redefined
Musical liberation
Is spread across the nation
The whole population
For world domination!
Musical liberation
For world domination!
Disciples, it's time
We're here to speak our minds
This style has been evolving
Expanding, redefined
Musical liberation
Is spread across the nation
The whole population
For world domination!
Musical liberation
For world domination!
Часы останови, забудь про телефон
И бобику дай кость, чтобы не тявкал он.
Накрой чехлом рояль; под барабана дробь
И всхлипыванья пусть теперь выносят гроб.
Пускай аэроплан, свой объясняя вой,
Начертит в небесах "Он мертв" над головой,
И лебедь в бабочку из крепа спрячет грусть,
Регулировщики -- в перчатках черных пусть.
Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток,
Мой шестидневный труд, мой выходной
восторг,
Слова и их мотив, местоимений сплав.
Любви, считал я, нет конца. Я был не прав.
С озвездья погаси и больше не смотри
Вверх. Упакуй луну и солнце разбери,
Слей в чашку океан, лес чисто подмети.
Отныне ничего в них больше не найти.
Умар Ярычев
Давно от старика Алаудина
Я слышал быль , прожившую века...
На узкой тропке встретились мужчины -
Непримеримых кровных два врага .
Рука судьбы... И это было; нужно
По воле случая такому стать -
Один в дорогу вышел безоружным ,
Другой сжимал кинжала рукоять.
И хмуро произнёс: - Ну что же...кстати...
Ты безоружен...Это ничего .
Живым уйдёт один; из нас...И хватит
На это нам кинжала моего .
Друг другу не простив по счётам старым ,
В безумии слепом,клинком одним
Поочерёдно нанося удары ,
На этой тропке полегли они...
И ты,мой век,сквозь жизненную вьюгу
Неси мораль,что истиной права,
Всегда не меньше верности у друга
Уметь ценить и честность у врага.
Цукео, пиши свои любимые стихи.
Я начну:
В стране Ксанад благословенной
Дворец построил Кубла Хан,
Где Альф бежит, поток священный,
Сквозь мглу пещер гигантских, пенный,
Впадает в сонный океан.
На десять миль оградой стен и башен
Оазис плодородный окружен,
Садами и ручьями он украшен.
В нем фимиам цветы струят сквозь сон,
И древний лес, роскошен и печален,
Блистает там воздушностью прогалин.
Но между кедров, полных тишиной,
Расщелина по склону ниспадала.
О, никогда под бледною луной
Так пышен не был тот уют лесной,
Где женщина о демоне рыдала.
Пленительное место! Из него,
В кипенье беспрерывного волненья,
Земля, как бы не в силах своего
Сдержать неумолимого мученья,
Роняла вниз обломки, точно звенья
Тяжелой цепи: между этих скал,
Где камень с камнем бешено плясал,
Рождалося внезапное теченье,
Поток священный быстро воды мчал,
И на пять миль, изгибами излучин,
Поток бежал, пронзив лесной туман,
И вдруг, как бы усилием замучен,
Сквозь мглу пещер, где мрак от влаги звучен,
В безжизненный впадал он океан.
И из пещер, где человек не мерял
Ни призрачный объем, ни глубину,
Рождались крики: вняв им, Кубла верил,
Что возвещают праотцы войну.
И тень чертогов наслажденья
Плыла по глади влажных сфер,
И стройный гул вставал от пенья,
И странно-слитен был размер
В напеве влаги и пещер.
Какое странное виденье --
Дворец любви и наслажденья
Меж вечных льдов и влажных сфер.
Стройно-звучные напевы
Раз услышал я во сне,
Абиссинской нежной девы,
Певшей в ясной тишине,
Под созвучья гуслей сонных,
Многопевных, многозвонных,
Ливших зов струны к струне.
О, когда б я вспомнил взоры
Девы, певшей мне во сне
О Горе святой Аборы,
Дух мой вспыхнул бы в огне,
Все возможно было б мне.
В полнозвучные размеры
Заключить тогда б я мог
Эти льдистые пещеры,
Этот солнечный чертог
Их все бы ясно увидали
Над зыбью, полной звонов, дали,
И крик пронесся б, как гроза:
Сюда, скорей сюда, глядите,
О, как горят его глаза!
Пред песнопевцем взор склоните,
И этой грезы слыша звон,
Сомкнемся тесным хороводом,
Затем что он воскормлен медом
И млеком рая напоен!