Что за тейк про хороший пидер? Как будто кто-то спорит
Да говно этот пидер успокойся
«Оспаде, во что сегодня превратилась культурная столица?», — часто можно слышать от горожан, поскользнувшихся на легендарной ленинской гололедице и стремительно мчащих своими лбами на встречу с не менее знаменитым петербургским «поребриком». «Уж нет былого европейского духа Петра!», — как правило, добавляет раскоряченный по тротуару петербуржец, вправляя себе кости и позвонки да пугливо озираясь на крыши домов — уж не мчит ли с них ему навстречу еще более знаменитая питерская «сосуля»?
Наверное, я кого-то огорчу, но при всей любви к северной столице Питеру исторически куда лучше подходит звание вонючей портовой дыры, нежели культурной столицы. Ведь воспетый романтиками хруст французской булки уже к середине XIX века очень компактно локализовался лишь в границах Дворцовой площади и отчасти Невского проспекта, в то время как весь остальной Питер разил изобилием портовых шлюх, вшивых сирот, пьяных матросов, любвеобильных чубаровцев с Лиговского проспекта, поехавших на почве марксизма эсеров-террористов-смертников (коих в Питере было столько, что в ту пору его можно было смело называть не северной Венецией, но северным ИГИЛом) и, конечно же, пролетариев, манеры которых были столь утончены и изысканны, что первые три буквы их основной геолокации в городе (не те три буквы, о которых вы подумали, хотя и очень близко), очень быстро стали известны на всю страну и в негативном контексте активно употребляются по сей день. Речь о слове «гопник», берущем свои корни от аббревиатуры ГОП, коей обозначалось Городское общежитие пролетариата на Лиговском проспекте напротив Московского вокзала (совр. гостиница «Октябрьская»). Так что, вопреки устоявшемуся мнению, дух Питера куда нагляднее выражается в песнях группы Ленинград, нежели в музыке Чайковского.
Знаменитая петербургская интеллигенция пришла похрустеть французской булкой на набережную реки Фонтанки. Щас нахрустятся, встретят прохожего да как закружат его в вальсах Шуберта (1905г.):

Петербуржцы исторически противопоставляли себя всей остальной России, аккуратно намекая на свое культурно-интеллектуальное превосходство над недостойными смердами с окраин империи... И это неспроста, ведь подчеркивание своего коренного питерского происхождения якобы автоматом причисляет обладателя ленинградской прописки к привилегированной касте чуть ли не ариев, в венах которых бурлит голубая кровь, а в туманных лабиринтах душ спрятаны последние частички безвозвратно утраченной аристократии. Правда, цитат Шопенгауэра на заборах в культурной столице я до сих пор отчего-то не встречал, а из приоткрытых окошек проезжающих мимо автомобилей чаще можно слышать песни Михаила Круга, нежели прелюдию «Соль минор» Рахманинова. К тому же в лихих 90-х город удостоился целого ряда сомнительного рода достижений: криминальная столица России, самый наркоманский город России, неонацистская столица мира… Но мое самое любимое — столица российской порно-индустрии. 95% всей Российской порно-продукции в те годы производилось именно в культурной столице — в Питере не осталось ни одной достопримечательности, у которой бы яростно не отпердолили манерную богиню, что любит роскошь и ночь. В 90-х порнуху снимали даже на крейсере Аврора, так что сегодня лучше не задаваться вопросом «Что тебе снится, крейсер Аврора, в час, когда утро встает над Невой?». Так вот хруст французской булки и проиграл ожесточенную войну причмокиванию с похлюпыванием. К слову, эту красивую традицию горожане чтут по сей день — до сих пор Питер абсолютный российский лидер по производству порнографии (включая кустарную). Все эти My Pickup Girls, четверо для мамки и т.д. и т.п. — дело рук хваленой питерской интеллигенции.
Казалось бы, Москва — самый богатый, многонациональный, яркий и разношерстный город, в который ведет столько дорог, что даже Риму, наверно, и не снилось. Этот факт должен был заранее предопределить статус Москвы как самого преступного, самого развратного и самого нацистского города России... как вдруг из мрачного нигилизма питерских подворотен выплывает тот самый дух Петра и, вооружившись надменным ильичовским прищуром, указывает златоглавой на ее истинное место — верным цербером сидеть у Питерских ног и охранять заслуженный статус самого порочного города Империи.
Как же так вышло, что в 90-е культурная столица России получила гордое звание криминальной (в целом по масштабам уличной преступности Питер не сильно выделялся на фоне остальных городов, но звание свое получил именно из-за политических убийств, по количеству которых ему не было равных), а с середины 90-х город, перенесший блокаду, западные СМИ начали именовать не иначе как столицей мирового неонацизма (нигде в мире не происходило такого количества преступлений на почве национализма, как в Петербурге)? Как на смену поэту, читающему даме сердца стихи под Петропавловским шпилем, пришел сантехник, читающий плохо заученную фразу «I want to fuck you»? Ответ прост: Питер всегда таким и был. Конечно же, «коренной» петербуржец, аккуратно поправляя пенсне, в таких случаях откладывает в сторону скрипку с пюпитром, после чего, аккуратно пережевывая «куру» с «гречей», возмущенно заявляет: «Ни первое, ни второе, ни третье не соответствует действительности! Это все клятые москали слухи про наш город распускают, ибо завидуют его благородному происхождению!».
Но... На самом деле суровая правда жизни несколько отличается от красивых исторических мифов, которыми так любят тешить себя люди. С целью понять, как Питер 90-х стал одним из самых неблагонадежных городов России, так сказать, для установления корней и причинно-следственных связей, мы с вами сейчас детально рассмотрим обычаи, быт и нравы города на Неве как в дореволюционный период, так и в пост-революционный. И уверяю, что мало кто из вас захочет оказаться в сокровищнице мировой культуры тех славных лет. Но для начала попробуем определиться с тем, что есть «коренной» житель. Обычно принято считать, что по-настоящему коренными становятся жители территории в не менее чем третьем поколении. Также часто можно слышать про пятое поколение. Т.е. приезжие в 50-е годы прошлого века никоим образом не относятся к коренным. А в моем представлении коренной житель Петербурга — это исключительно тот, чья родословная берет питерские корни из дореволюционного города. Т.е. из тех, кто пережил революцию. От этого и будем отталкиваться в рассмотрении нашей темы.
Если смотреть на население Петербурга в целом, то первыми его жителями фактически были солдаты, матросы, а также жители местных русских и финских деревень. Также в процессе развития города население Петербурга активно формировалось и за счет принудительного переселения семей из других регионов. По указу Петра I от 1704 года в город ежегодно приезжали до 24 тысяч работных людей, в основном крестьян. Впрочем, большинство из них как в этом городе, так и в этой жизни надолго не задерживались, ибо работ было дохуищи, чего нельзя сказать о силах, здоровье и энтузиазме крестьян. Да и в целом Петр был ориентирован на создание идеального города-витрины, в антураж которого необразованные мычащие крестьяне уж никак не вписывались. Поэтому в 1710-х годах вышел ряд новых указов, согласно которым в Петербург «на вечное житье» переселялись тысячи представителей ремесленного, купеческого и даже дворянского сословия из Москвы, Киева, Казани, Архангельска и других городов. Также в город прибывало очень много иностранных специалистов (в основном из Германии).
Таким образом, в период с 1869-го по 1910 годы, когда регулярно проводились городские переписи, доля русского населения в Петербурге стабильно составляла лишь около восьмидесяти процентов. Бьюсь об заклад, что абсолютное большинство питерцев даже не подозревает о том, что существенная часть города до начала Великой Отечественной была представлена европейскими колониями. Например, огромная территория от сегодняшнего Гражданского проспекта до Ручьев принадлежала немцам, которые стали жертвами сталинских депортаций 40-х — лишь после этого данные территории заняли русские. Или, скажем, печально известное Мурино, название которого происходит от финского Muurola, что переводится как «поселение каменщиков» — это историческая земля финнов, которые проживали на ней аж с IX века, пока их вместе с немцами Ручьев не отправил в увлекательное путешествие по сибирским лесозаготовкам не в меру бдительный товарищ Джугашвили. А поскольку Петру I не чужда была черная ирония, то насильно свезенных на строительство города рабочих из Муромского уезда Владимирской губернии поселили в тех же окрестностях рядом с финнами, что лишь закрепило название «Мурино» теперь еще и с русской стороны. Район, ограниченный Фонтанкой, Мойкой, Пряжкой и Крюковым каналом, до революции назывался Коломной, что восходит к подмосковному селу Коломенское, а питерское Красное село было соответственно названо в честь свезенных рабочих из подмосковного Красного села.
Эти жители и есть коренная соль земли питерской. Уже скоро закипит межнациональный котел строительства и руками этих людей будет создан лучший город Руси, в который со всех концов империи устремятся лавинообразные массы страждущих хорошего заработка, хорошей жизни и ищущих доверчивых столичных лохов. Это же совсем скоро станет концом петровского Эдема.
К концу XVIII века численность населения северной столицы достигла уже 220 тысяч человек, а со второй половины XIX века, Петербург и вовсе станет общемировым лидером по темпам прироста населения. К началу XX века Петербург занял четвертое место в мире по численности населения, уступая лишь Лондону, Парижу и Константинополю. Причинами такого бурного роста стали отмена крепостного права, зарождение капиталистических, рыночных отношений и стремительное развитие промышленности в столице — Петербург в это время становится центром притяжения для тысяч крестьян, порвавших с землей и ищущих постоянного заработка, а также орд проходимцев находящихся в поисках случайного обогащения и легкой свободной жизни. Миграция сельского населения сделалась массовой с середины XIX века: с момента, когда сформировалась сеть железных дорог, в столицу буквально хлынул поток крестьян и ремесленников из Псковской, Витебской, Ярославской, Тверской и Новгородской губерний, так что к концу века в Петербурге была широко известна пословица, наиболее точно выражавшая суть сложившейся ситуации: «Псковский да витебский — народ самый питерский».
Итак, после отмены крепостного права в населении Петербурга непрерывно возрастала доля крестьян (по сословному происхождению), доля которых к 1869 году составляла 31% всего населения столицы, в 1881 — 43%, в 1890 — 57%, в 1897 -59%, в 1910 — 69%. Большую часть из них составляли т.н. «отходники», традиционно являющиеся наиболее быдловатой частью населения.
Скорость развития города уже откровенно не поспевала за стремительным темпом его перенаселения, дававшим фору даже беднейшим странам Африки. Это сегодня кажется, что там прирост в 200 тыс. человек за иной десяток лет — раз плюнуть. Но в те времена в целом гораздо меньше людишек коптило небеса своим бессмысленным существованием, потому и цифры эти выглядели совершенно фантастично. Городских благ на всех не хватало, и уже к 1880 году существовало два непересекающихся друг с другом Питера: парадный и не очень. И это мягко сказано. Причем тот Питер, что парадный, занимал лишь незначительную часть мегаполиса. Криминальный элемент, съехавшийся в поисках наживы со всей Руси, непрерывно пополнялся за счет тех крестьян, которые так и не смогли адаптироваться к условиям городской жизни и, оставшись без работы, имели только один дальнейший путь в жизни. И путь этот напрямую был связан с криминалом либо бродяжническим промыслом. Впрочем, рабочие и без того играли ключевую роль как в стремительной хулиганизации города, так и в деле свершения священной революции: вырвавшись из родной деревни и лишившись выстраданных веками устоев и свода правил, вкусив огней большого города, ребята оттягивались по полной, стремительно маргинализируясь и активно формируя такое печально известное явление как люмпен-пролетариат.
Главная причина зарождения люмпен-пролетариата — это отсутствие «института» общины. В деревне над молодёжью существовала 3-этажная надстройка: малая семья, большая семья, община под руководством большаков (её дополняла и церковь). В городах же царская (а впоследствии и советская) власть не предусмотрела никаких низовых институтов контроля над вчерашними крестьянами, ушедшими из деревни. Ситуация обострялась тем, что деревню покидали в основном молодые мужчины. Перенасыщенные тестостероном, напрочь лишенные мозгов, родительского контроля и внимания нормальных женщин, парни, отработав за станком смену, элементарно не знали, чем себя занять. Потому все свободное время заполнялось реками самого дешевого пойла и бессмысленным слонянием по округам со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Таким образом, в период с 1869-го по 1910 годы, когда регулярно проводились городские переписи, доля русского населения в Петербурге стабильно составляла лишь около восьмидесяти процентов. Бьюсь об заклад, что абсолютное большинство питерцев даже не подозревает о том, что существенная часть города до начала Великой Отечественной была представлена европейскими колониями. Например, огромная территория от сегодняшнего Гражданского проспекта до Ручьев принадлежала немцам, которые стали жертвами сталинских депортаций 40-х — лишь после этого данные территории заняли русские. Или, скажем, печально известное Мурино, название которого происходит от финского Muurola, что переводится как «поселение каменщиков» — это историческая земля финнов, которые проживали на ней аж с IX века, пока их вместе с немцами Ручьев не отправил в увлекательное путешествие по сибирским лесозаготовкам не в меру бдительный товарищ Джугашвили. А поскольку Петру I не чужда была черная ирония, то насильно свезенных на строительство города рабочих из Муромского уезда Владимирской губернии поселили в тех же окрестностях рядом с финнами, что лишь закрепило название «Мурино» теперь еще и с русской стороны. Район, ограниченный Фонтанкой, Мойкой, Пряжкой и Крюковым каналом, до революции назывался Коломной, что восходит к подмосковному селу Коломенское, а питерское Красное село было соответственно названо в честь свезенных рабочих из подмосковного Красного села.
Эти жители и есть коренная соль земли питерской. Уже скоро закипит межнациональный котел строительства и руками этих людей будет создан лучший город Руси, в который со всех концов империи устремятся лавинообразные массы страждущих хорошего заработка, хорошей жизни и ищущих доверчивых столичных лохов. Это же совсем скоро станет концом петровского Эдема.
К концу XVIII века численность населения северной столицы достигла уже 220 тысяч человек, а со второй половины XIX века, Петербург и вовсе станет общемировым лидером по темпам прироста населения. К началу XX века Петербург занял четвертое место в мире по численности населения, уступая лишь Лондону, Парижу и Константинополю. Причинами такого бурного роста стали отмена крепостного права, зарождение капиталистических, рыночных отношений и стремительное развитие промышленности в столице — Петербург в это время становится центром притяжения для тысяч крестьян, порвавших с землей и ищущих постоянного заработка, а также орд проходимцев находящихся в поисках случайного обогащения и легкой свободной жизни. Миграция сельского населения сделалась массовой с середины XIX века: с момента, когда сформировалась сеть железных дорог, в столицу буквально хлынул поток крестьян и ремесленников из Псковской, Витебской, Ярославской, Тверской и Новгородской губерний, так что к концу века в Петербурге была широко известна пословица, наиболее точно выражавшая суть сложившейся ситуации: «Псковский да витебский — народ самый питерский».
Итак, после отмены крепостного права в населении Петербурга непрерывно возрастала доля крестьян (по сословному происхождению), доля которых к 1869 году составляла 31% всего населения столицы, в 1881 — 43%, в 1890 — 57%, в 1897 -59%, в 1910 — 69%. Большую часть из них составляли т.н. «отходники», традиционно являющиеся наиболее быдловатой частью населения.
Скорость развития города уже откровенно не поспевала за стремительным темпом его перенаселения, дававшим фору даже беднейшим странам Африки. Это сегодня кажется, что там прирост в 200 тыс. человек за иной десяток лет — раз плюнуть. Но в те времена в целом гораздо меньше людишек коптило небеса своим бессмысленным существованием, потому и цифры эти выглядели совершенно фантастично. Городских благ на всех не хватало, и уже к 1880 году существовало два непересекающихся друг с другом Питера: парадный и не очень. И это мягко сказано. Причем тот Питер, что парадный, занимал лишь незначительную часть мегаполиса. Криминальный элемент, съехавшийся в поисках наживы со всей Руси, непрерывно пополнялся за счет тех крестьян, которые так и не смогли адаптироваться к условиям городской жизни и, оставшись без работы, имели только один дальнейший путь в жизни. И путь этот напрямую был связан с криминалом либо бродяжническим промыслом. Впрочем, рабочие и без того играли ключевую роль как в стремительной хулиганизации города, так и в деле свершения священной революции: вырвавшись из родной деревни и лишившись выстраданных веками устоев и свода правил, вкусив огней большого города, ребята оттягивались по полной, стремительно маргинализируясь и активно формируя такое печально известное явление как люмпен-пролетариат.
Главная причина зарождения люмпен-пролетариата — это отсутствие «института» общины. В деревне над молодёжью существовала 3-этажная надстройка: малая семья, большая семья, община под руководством большаков (её дополняла и церковь). В городах же царская (а впоследствии и советская) власть не предусмотрела никаких низовых институтов контроля над вчерашними крестьянами, ушедшими из деревни. Ситуация обострялась тем, что деревню покидали в основном молодые мужчины. Перенасыщенные тестостероном, напрочь лишенные мозгов, родительского контроля и внимания нормальных женщин, парни, отработав за станком смену, элементарно не знали, чем себя занять. Потому все свободное время заполнялось реками самого дешевого пойла и бессмысленным слонянием по округам со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Единственная женская компания, которая им была доступна — сифозные проститутки с Сенной площади, а оттуда недалеко и до «малинников» с полным вливанием в криминальную жизнь и тотальной маргинализацией всего рабочего класса. С этой же проблемой, к слову, сталкивались и на Западе, но там власть быстро стала насаждать в обществе институты низового контроля — скаутские организации для молодёжи, спортивные секции, общественные кружки, политические партии, благотворительные общества — у рабочего был выбор, чем занять досуг. Рабочим же Петрограда в этом плане не повезло — государством правила династия Романовых, наверное, самых конченых долбоебов в истории человечества. Долбоебов настолько долбоебнутых, что они целых полвека (!) с момента отмены крепостничества равнодушно наблюдали за тем, как град Петров превращается в настоящий Resident Evil. Молодежь всегда агрессивна по определению, а когда речь касается сотен тысяч человек, не обремененных родительским надзором, семьей, хобби и досугом, въебывающих у станков, как проклятые, и при том живущих в страшнейшей нищете — это неминуемо приведет к социальному взрыву в любом, даже самом совершенном Государстве. Что уж говорить о тех временах? Единственные меры профилактики, до которых за 50 лет додумался великоимперский Царь-Жопа, — это высечь кого посильнее за недостаточно низкий поклон (за что одним ненастным днем в товарище Трепове и стало на одну дырку больше) или, когда ситуация совсем выходит из-под контроля, немножечко расстрелять пьяных буянов из пулеметов.
Тяжелые же условия труда и быта порождали протест, выражавшийся прежде всего в стачках (заработная плата рабочих в России была в 2 раза ниже, чем в Англии и в 4 раза ниже, чем в США, про быт и говорить нечего). Если в 60-е годы XIX века было зафиксировано всего 51 выступление рабочих, то в 70-х гг. число стачек возросло до 326, а в 80-х гг. - уже до 446.
В общем, император Романов был из тех людей, кто собственноручно... простите, собственножопно срал себе прямо на макушку головы, проявляя в том недюжинный талант — так изогнуться не каждому дано. В итоге насрал столько, что сам и захлебнулся. Не понимаю, зачем это было делать, но говорю ж — долбоеб, а действия таких людей трудно объяснить с позиций рационализма. Впрочем, свято место не бывает в пустоте, и коли царская власть не нашла чем занять толпы молодежи, это за нее сделало марксистское подполье.
Так и представляю себе какой-нибудь доклад об общественно-политической обстановке в Императорском Дворце:
— Ваше превосходительство, количество молодежи из вчерашних крестьян в Петрограде достигло половины от всего населения, ресурсов на всех начинает не хватать. Эта молодежь совершенно не образована и, будучи не обремененной семьями и родительским контролем, совершенно не представляет, чем себя занять в свободное время. Кабы че не вышло...
— Да не очкуй ты! Грю те, норм все будет! Лучше готовь лошадей — ворон поедем стрелять!
Видимо, император задумал некий хитро-многоходовочный план по отложенному самоубийству — ничем другим такой похуизм объяснить не представляется возможным.
В общем, уже к 1880 году столицу по праву называли центром уличной преступности и проституции, а Романовы продолжали хрустеть французской булкой еще 50 лет, пока хруст булок не сменился хрустом их шейных позвонков под натяжением намыленых веревок. Так что Петербург рубежа XIX-XX веков — это соседство ослепительной роскоши и беспросветной нищеты, где богатые ходили по тем же улицам, что и бедные, вызывая зависть и провоцируя ограбления. Так, по Невскому проспекту ездили роскошные упряжки управляемые молодожавыми кучерами с гусарской выправкой, прогуливались в дорогих нарядах прекрасные тургеневские девушки, а всего в нескольких минутах ходьбы от Невского, в районе Сенной Площади, начиналось истинное средневековье, в котором правил бал брюшной тиф, сифилис и дизентерия. Знаменитая Сенная в те годы являла собой исключительно имя нарицательное, будучи неприступным оплотом «малинников» (что-то вроде АУЕшных блат-хат), публичных домов, изобилия инвалидов, с непривычки в северном климате отморозивших по пьяни конечности, проституток с пикантно объеденными сифилисом носами да сирот, которые зачастую были даже опаснее матерой уголовщины. Не даром же именно на Сенной ограбили гоголевского Акакия Акакиевича, бродили обитатели «Петербургских трущоб» Крестовского, и там же по воле Достоевского грешил и каялся Раскольников. Именно на Сенной 22 июня 1831 года шумел знаменитый «холерный бунт», когда толпа черни громила больницы, нападала на полицию, убивала врачей и их помощников, якобы виновных в распространении заразы.
Тяжелые же условия труда и быта порождали протест, выражавшийся прежде всего в стачках (заработная плата рабочих в России была в 2 раза ниже, чем в Англии и в 4 раза ниже, чем в США, про быт и говорить нечего). Если в 60-е годы XIX века было зафиксировано всего 51 выступление рабочих, то в 70-х гг. число стачек возросло до 326, а в 80-х гг. - уже до 446.
В общем, император Романов был из тех людей, кто собственноручно... простите, собственножопно срал себе прямо на макушку головы, проявляя в том недюжинный талант — так изогнуться не каждому дано. В итоге насрал столько, что сам и захлебнулся. Не понимаю, зачем это было делать, но говорю ж — долбоеб, а действия таких людей трудно объяснить с позиций рационализма. Впрочем, свято место не бывает в пустоте, и коли царская власть не нашла чем занять толпы молодежи, это за нее сделало марксистское подполье.
Так и представляю себе какой-нибудь доклад об общественно-политической обстановке в Императорском Дворце:
— Ваше превосходительство, количество молодежи из вчерашних крестьян в Петрограде достигло половины от всего населения, ресурсов на всех начинает не хватать. Эта молодежь совершенно не образована и, будучи не обремененной семьями и родительским контролем, совершенно не представляет, чем себя занять в свободное время. Кабы че не вышло...
— Да не очкуй ты! Грю те, норм все будет! Лучше готовь лошадей — ворон поедем стрелять!
Видимо, император задумал некий хитро-многоходовочный план по отложенному самоубийству — ничем другим такой похуизм объяснить не представляется возможным.
В общем, уже к 1880 году столицу по праву называли центром уличной преступности и проституции, а Романовы продолжали хрустеть французской булкой еще 50 лет, пока хруст булок не сменился хрустом их шейных позвонков под натяжением намыленых веревок. Так что Петербург рубежа XIX-XX веков — это соседство ослепительной роскоши и беспросветной нищеты, где богатые ходили по тем же улицам, что и бедные, вызывая зависть и провоцируя ограбления. Так, по Невскому проспекту ездили роскошные упряжки управляемые молодожавыми кучерами с гусарской выправкой, прогуливались в дорогих нарядах прекрасные тургеневские девушки, а всего в нескольких минутах ходьбы от Невского, в районе Сенной Площади, начиналось истинное средневековье, в котором правил бал брюшной тиф, сифилис и дизентерия. Знаменитая Сенная в те годы являла собой исключительно имя нарицательное, будучи неприступным оплотом «малинников» (что-то вроде АУЕшных блат-хат), публичных домов, изобилия инвалидов, с непривычки в северном климате отморозивших по пьяни конечности, проституток с пикантно объеденными сифилисом носами да сирот, которые зачастую были даже опаснее матерой уголовщины. Не даром же именно на Сенной ограбили гоголевского Акакия Акакиевича, бродили обитатели «Петербургских трущоб» Крестовского, и там же по воле Достоевского грешил и каялся Раскольников. Именно на Сенной 22 июня 1831 года шумел знаменитый «холерный бунт», когда толпа черни громила больницы, нападала на полицию, убивала врачей и их помощников, якобы виновных в распространении заразы.
Питер охуенный город. Этим летом был там первый раз. Охуел насколько охуенный, живой и душевный город. Может быть люди слегка лицемерны, самую малость, но всё же живые и настоящие. Москвичи по сравнению с питерцами это биороботы какие-то.
Ну и как бы не факт что Пыня из Питера. Есть городская легенда, что он там никогда не жил.
Однако не Сенной единой. Стоило пройтись до конца Невского, как из мира дорогих бутиков и купеческих лавок ты оказывался на Лиговском проспекте в мире первобытного насилия, варварства и промискуитета. А потом и на пр. Обуховской Обороны, в те годы именовавшимся Шлиссельбургским. И красивое название отнюдь не отражало царящих вдоль проспекта нравов.
В любом мегаполисе мира есть так называемая красная или фронтовая зона. Она примыкает к крупным транспортным узлам и располагается невдалеке от центра. Здесь кончается район банков и офисов, дорогих магазинов и ресторанов и начинается зона отчуждения, мрачный туман, который, как в романе Кинга «Мгла», пожирает всякого в него входящего. Зажиточные горожане предпочитают селиться от этой зоны подальше, но и рабочий класс редок — здесь, как правило, обитают те, кто не смог устроиться в жизни, да и едва ли особо стремился к этому. Такими были Нью-Йоркская Гринич-вилледж, Берлинский Кройцбург, Одесская Молдаванка, Московская Марьина Роща. В Питере фронтовыми зонами с середины прошлого века считались Лиговка от Коломенской и Боровской до рельсового пути Николаевской железной дороги, от Невского проспекта до Волкова кладбища, периферия Петроградской стороны и Васильевского острова, Выборгская сторона, Васильевский Остров. Причем Питерская Лиговка была куда страшнее самого зловонного московского гетто — ведь Питеру выпала честь быть столицей в непростой период отмены крепостничества, а стало быть, именно в Питер и двинулись основные массы одичавшего под гнетом многовекового рабства крестьянства.
Впрочем, рабочие окраины, вроде легендарной Выборгской стороны или Обуховки, не сильно отличались от криминально-проституточных Лиговки и Сенной. Рабочий класс был представлен преимущественно хулиганствующим элементом: вся повседневная жизнь промышленного рабочего с детства проходила в оголтелых махачах, обусловленных территориальной принадлежностью. Вышедшие из монотонного села, в котором все друг друга знают с пеленок, а все не такое закономерно воспринималось как исключительно враждебное; ступив одной ногой в промышленное будущее, но второй оставшись в крестьянском прошлом, между ног у них сформировалось противоречиво-контрастное настоящее. Не привыкшие к быстрому темпу жизни и изобилию человеческих масс, рабочие быстро поделили город на территории, по принадлежности к которым и начали задорно ломать друг другу ебальники. Охтинские плотники дрались с крючниками Калашниковской пристали да рабочими стеклянного и фарфорового заводов; на Невской заставе село Александрово билось с Фарфоровским; на Выборгской стороне рабочие меднопрокатного и патронного заводов предпочитали хрусту французской булки хруст костей друг друга; за Нарвской заставой «балтийская» сторона враждовала с «петербургской». А любимым зрелищем обитателей Семенцов и Рот были лютые пиздилки и оголтелое ебашилово извозчиков со столярами на Измайловском проспекте. Основное занятие тогдашних путиловцев, по словам мемуаристов, точно такое же: «заливка несладкой жизни» и драки.
Уличное насилие переносилось и на производство. Так, в рабочей среде избиение заводского мастера считалось своеобразным лихачеством, необходимым элементом досуга рабочей молодежи. Один рабочий Ижорского завода с гордостью вспоминал в 1920-е годы: «Мы, молодежь, били старших. Рабочие били мастеров, купали их в одежде в речке Ижора. При неполадке в заводской лавке разбивали стекла, били уполномоченных, устраивали обструкцию, бросали в ораторов стулья. Вмешивался полицейский — били и его». Наиболее красочно завершает рассказ данная цитата: «избить или даже убить полицейского считалось подвигом». После демонстраций, разогнанных полицией, городовым, жившим с ними в одних домах, поступали угрозы: «Если вы не уедете отсюда, то мы вас убьем!» (хмм... ничего не напоминает?). Так формировалась атмосфера террора и выдавливания коренного питерского населения, на которую совсем скоро очень успешно черной тенью лягут марксистские идеи о светлом будущем, надо лишь самое малое — отнять... и поделить.
Как писал «Журнал Министерства юстиции», уделом рабочих тех времен было «праздношатайство днем и ночью с пением нецензурных песен и сквернословием, бросанием камней в окна, причинение домашним животным напрасных мучений, оказание неуважения родительской власти, администрации, духовенству; приставание к женщинам, мазание ворот дегтем, избиение прохожих на улице, требование у них денег на водку с угрозами избить, вторжение в дома с требованием денег на водку, драки; истребление имущества, даже с поджогом, вырывание с корнем деревьев, цветов и овощей без использования их, мелкое воровство, растаскивание по бревнам срубов, приготовленных для постройки». Кроме того, они «отправляли естественные надобности среди публики, появлялись голыми, бросали в глаза нюхательного табаку, тушили свет в общественных местах, устраивали ложный вызов пожарных, срывали плакаты, портили памятники, ломали почтовые ящики, подпиливали телеграфные столбы…».
А так выглядела типичная история тех лет с Васильевского острова. В конце июня 1913 года в районе Гаванского поля двое хулиганов — Иван Веселов, 21 год, и Николай Щербаков, 22 года, — встретили рабочего Карла Рыймуса, находившегося в состоянии глубокого алкогольного опьянения. Рыймус был прилично одет — на нем были две сорочки, пиджак и сапоги. Он возвращался мимо злосчастного Гаванского (Большой проспект ВО) поля домой. Веселов и Щербаков, приметив его, уговорили продать одну сорочку, а вырученные деньги пропить. Рыймус легко согласился. Сорочку продали за 50 копеек, выпили вместе, после чего пролетарий заснул. Спящему Карлу (судя по имени, имевшему немецкое происхождение — в Питере немцев в те годы было хоть жопой жуй да ртом сплевывай) хулиганы проломили ему голову булыжником, чтобы забрать остальное.
С середины 19 века питерских отморозков именовали башибузуками, по названию турецких иррегулярных частей, знаменитых своими зверствами на Балканах. Позже появляется французское словцо «апаш» (в кругах питерской знати французский был очень популярен — так они и выебывались друг перед другом языковыми познаниями да манерами, пока и не проебали родину). И в те годы ни один из номеров «Петербургского листка» не обходился без рубрики «Проделки апашей». Впрочем, и французский термин «апаш», прижился ненадолго, вскоре сменившись англо-саксонским «хулиган». В формулировках того времени хулиганством обозначалось бессмысленное и не имеющее никакой цели преступление: оскорбление, избиение или убийство совершенно незнакомого человека.
Своим названием акты сих уличных бесчинств обязаны Патрику Хулигену — главному фигуранту Лондонских криминальных сводок конца XIX века. Лондон в те годы был той еще дырой, и что символично, по национальности Патрик Хулиген был ирландцем, а ирландцы в те годы считались главной пьянью и отморозью Европы. В России все эти термины — башибузук, апаш, хулиган, а впоследствии и посконно лапотный гопник — начали свой победоносный марш по Руси-матушке именно из Петрограда, статистика преступности в котором была поистине пугающей: в 1900 году в Петербургском окружном суде в убийстве обвинялось 227 подсудимых, в разбое — 427, нанесении телесных повреждений — 1171, изнасиловании — 182, краже — 2197. В 1913 году перед судом предстали уже 794 убийцы, 1328 разбойников, 929 опасных драчунов, 338 насильников и 6073 вора. Это только те, кто предстал перед судом — сами понимаете, в те годы раскрываемость преступлений без камер, мобил, современных криминалистических фишек была близка к нулевой во всем мире.
В любом мегаполисе мира есть так называемая красная или фронтовая зона. Она примыкает к крупным транспортным узлам и располагается невдалеке от центра. Здесь кончается район банков и офисов, дорогих магазинов и ресторанов и начинается зона отчуждения, мрачный туман, который, как в романе Кинга «Мгла», пожирает всякого в него входящего. Зажиточные горожане предпочитают селиться от этой зоны подальше, но и рабочий класс редок — здесь, как правило, обитают те, кто не смог устроиться в жизни, да и едва ли особо стремился к этому. Такими были Нью-Йоркская Гринич-вилледж, Берлинский Кройцбург, Одесская Молдаванка, Московская Марьина Роща. В Питере фронтовыми зонами с середины прошлого века считались Лиговка от Коломенской и Боровской до рельсового пути Николаевской железной дороги, от Невского проспекта до Волкова кладбища, периферия Петроградской стороны и Васильевского острова, Выборгская сторона, Васильевский Остров. Причем Питерская Лиговка была куда страшнее самого зловонного московского гетто — ведь Питеру выпала честь быть столицей в непростой период отмены крепостничества, а стало быть, именно в Питер и двинулись основные массы одичавшего под гнетом многовекового рабства крестьянства.
Впрочем, рабочие окраины, вроде легендарной Выборгской стороны или Обуховки, не сильно отличались от криминально-проституточных Лиговки и Сенной. Рабочий класс был представлен преимущественно хулиганствующим элементом: вся повседневная жизнь промышленного рабочего с детства проходила в оголтелых махачах, обусловленных территориальной принадлежностью. Вышедшие из монотонного села, в котором все друг друга знают с пеленок, а все не такое закономерно воспринималось как исключительно враждебное; ступив одной ногой в промышленное будущее, но второй оставшись в крестьянском прошлом, между ног у них сформировалось противоречиво-контрастное настоящее. Не привыкшие к быстрому темпу жизни и изобилию человеческих масс, рабочие быстро поделили город на территории, по принадлежности к которым и начали задорно ломать друг другу ебальники. Охтинские плотники дрались с крючниками Калашниковской пристали да рабочими стеклянного и фарфорового заводов; на Невской заставе село Александрово билось с Фарфоровским; на Выборгской стороне рабочие меднопрокатного и патронного заводов предпочитали хрусту французской булки хруст костей друг друга; за Нарвской заставой «балтийская» сторона враждовала с «петербургской». А любимым зрелищем обитателей Семенцов и Рот были лютые пиздилки и оголтелое ебашилово извозчиков со столярами на Измайловском проспекте. Основное занятие тогдашних путиловцев, по словам мемуаристов, точно такое же: «заливка несладкой жизни» и драки.
Уличное насилие переносилось и на производство. Так, в рабочей среде избиение заводского мастера считалось своеобразным лихачеством, необходимым элементом досуга рабочей молодежи. Один рабочий Ижорского завода с гордостью вспоминал в 1920-е годы: «Мы, молодежь, били старших. Рабочие били мастеров, купали их в одежде в речке Ижора. При неполадке в заводской лавке разбивали стекла, били уполномоченных, устраивали обструкцию, бросали в ораторов стулья. Вмешивался полицейский — били и его». Наиболее красочно завершает рассказ данная цитата: «избить или даже убить полицейского считалось подвигом». После демонстраций, разогнанных полицией, городовым, жившим с ними в одних домах, поступали угрозы: «Если вы не уедете отсюда, то мы вас убьем!» (хмм... ничего не напоминает?). Так формировалась атмосфера террора и выдавливания коренного питерского населения, на которую совсем скоро очень успешно черной тенью лягут марксистские идеи о светлом будущем, надо лишь самое малое — отнять... и поделить.
Как писал «Журнал Министерства юстиции», уделом рабочих тех времен было «праздношатайство днем и ночью с пением нецензурных песен и сквернословием, бросанием камней в окна, причинение домашним животным напрасных мучений, оказание неуважения родительской власти, администрации, духовенству; приставание к женщинам, мазание ворот дегтем, избиение прохожих на улице, требование у них денег на водку с угрозами избить, вторжение в дома с требованием денег на водку, драки; истребление имущества, даже с поджогом, вырывание с корнем деревьев, цветов и овощей без использования их, мелкое воровство, растаскивание по бревнам срубов, приготовленных для постройки». Кроме того, они «отправляли естественные надобности среди публики, появлялись голыми, бросали в глаза нюхательного табаку, тушили свет в общественных местах, устраивали ложный вызов пожарных, срывали плакаты, портили памятники, ломали почтовые ящики, подпиливали телеграфные столбы…».
А так выглядела типичная история тех лет с Васильевского острова. В конце июня 1913 года в районе Гаванского поля двое хулиганов — Иван Веселов, 21 год, и Николай Щербаков, 22 года, — встретили рабочего Карла Рыймуса, находившегося в состоянии глубокого алкогольного опьянения. Рыймус был прилично одет — на нем были две сорочки, пиджак и сапоги. Он возвращался мимо злосчастного Гаванского (Большой проспект ВО) поля домой. Веселов и Щербаков, приметив его, уговорили продать одну сорочку, а вырученные деньги пропить. Рыймус легко согласился. Сорочку продали за 50 копеек, выпили вместе, после чего пролетарий заснул. Спящему Карлу (судя по имени, имевшему немецкое происхождение — в Питере немцев в те годы было хоть жопой жуй да ртом сплевывай) хулиганы проломили ему голову булыжником, чтобы забрать остальное.
С середины 19 века питерских отморозков именовали башибузуками, по названию турецких иррегулярных частей, знаменитых своими зверствами на Балканах. Позже появляется французское словцо «апаш» (в кругах питерской знати французский был очень популярен — так они и выебывались друг перед другом языковыми познаниями да манерами, пока и не проебали родину). И в те годы ни один из номеров «Петербургского листка» не обходился без рубрики «Проделки апашей». Впрочем, и французский термин «апаш», прижился ненадолго, вскоре сменившись англо-саксонским «хулиган». В формулировках того времени хулиганством обозначалось бессмысленное и не имеющее никакой цели преступление: оскорбление, избиение или убийство совершенно незнакомого человека.
Своим названием акты сих уличных бесчинств обязаны Патрику Хулигену — главному фигуранту Лондонских криминальных сводок конца XIX века. Лондон в те годы был той еще дырой, и что символично, по национальности Патрик Хулиген был ирландцем, а ирландцы в те годы считались главной пьянью и отморозью Европы. В России все эти термины — башибузук, апаш, хулиган, а впоследствии и посконно лапотный гопник — начали свой победоносный марш по Руси-матушке именно из Петрограда, статистика преступности в котором была поистине пугающей: в 1900 году в Петербургском окружном суде в убийстве обвинялось 227 подсудимых, в разбое — 427, нанесении телесных повреждений — 1171, изнасиловании — 182, краже — 2197. В 1913 году перед судом предстали уже 794 убийцы, 1328 разбойников, 929 опасных драчунов, 338 насильников и 6073 вора. Это только те, кто предстал перед судом — сами понимаете, в те годы раскрываемость преступлений без камер, мобил, современных криминалистических фишек была близка к нулевой во всем мире.
После блокады в город на Неве завезли много украинцев, и некогда культурная столица стала грязнее и криминальнее Москвы.
Но и на этом фоне рост хулиганства поражал: за тринадцать лет число хулиганов выросло почти в четыре раза: с 2512 до 9512. Это тоже лишь официально. В 1910 году в Петербурге произошло 510 убийств и 989 случаев разбойного нападения, 4245 кражи, 46 690 случаев мелкого хулиганства — больше, чем в какой-либо другой европейской столице. И динамика была, что называется, обнадеживающе положительной: 227 убийств в 1900 году; 510 в 1910; 794 в 1913. Для сравнения: в 2018 году количество убийств в Питере на сто тыс. населения составляло 3,5. А вот в 1900 — 16,2; в 1910 — 27,1; в 1913 — 37,8 — чем ближе к революции, тем больше. Относительно 15-16 годов начала века найти достоверную статистику затруднительно, но немудрено предположить, что она могла соревноваться с сегодняшней Венесуэлой. С приходом большевиков ситуация мало изменилась, и в 1922 количество убийств на сто тыс. населения составляло 34,8.
Ситуация чрезмерно усугублялась и нахлынувшими со всех краев империи ордами марксистов-фанатиков, которые группировались либо в банды занимающиеся любимым промыслом революционера — бандитизмом и грабежом, либо, что еще хуже, организовывали террористические группы и ячейки. И те, и те за дело принялись резво — первые свой революционный пыл положили на алтарь вооруженных ограблений и буквально еженедельно обносили центральные лавки и бутики. И редко какое ограбление обходилось без случайных жертв. Например, 23 мая 1907 года было совершено нападение на 34-е почтовое отделение на Тучковом переулке. В отделение внезапно ворвались десять человек с револьверами и приказали: «Руки вверх!». Пытавшегося поднять тревогу охранника пристрелили на месте. Уже 30 мая восемь вооруженных грабителей ворвались в 11-е отделение частного ломбарда. У стойки стоял трамвайный кондуктор Александр, только что получивший за заложенное пальто 14 рублей 75 копеек — отдавать бандитам деньги он решительно отказался и немедленно был застрелен. Таким образом, заниматься предпринимательской деятельностью с начала века в столице стало невыносимо, а быть богатым — непростительно чревато.
Деятельность других боевиков носила куда более деструктивный характер. Они промышляли террором, масштабы которого дошли до такого предела, что именно в Петрограде зародилось такое уродливое явление как шахидничество (в современном его понимании). Таким образом, метод борьбы за свои интересы путем подрывания себя в толпе инакомыслящих «питерской интеллигенцией» был опробован аж за 70 лет до того, как к нему прибегнут радикальные исламисты. Первым смертником в Петрограде стал белорус польского происхождения Игнатий Гриневицкий, который взорвал себя во время покушения на Александра II.
Из предсмертной записки Греновицкого:
«Мне не придётся участвовать в последней борьбе. Судьба обрекла меня на раннюю гибель, и я не увижу победы, не буду жить ни одного дня, ни часа в светлое время торжества, но считаю, что своей смертью сделаю всё, что должен был сделать, и большего от меня никто, никто на свете требовать не может».
Входя со временем во вкус, количество террористов стремительно росло, а масштабы терактов становились все грандиознее. Так, 25 августа 1906 года произошел один из самых кровавых терактов в истории царской России. Трое террористов-смертников подорвали себя на Аптекарском острове Санкт-Петербурга, в результате чего погибло 30 человек (не считая самих террористов) и еще 33 человека получили тяжелые ранения. Среди убитых и искалеченных было немало детей. Взрывались парни, что символично, с криком «Да здравствует революция!» — прямо как «Аллах акбар!»
В 1916-1917 годах криминогенно-террористическая атмсфера на улицах приняла совершенно катастрофический характер. Если в апреле в Петрограде произошло 190 краж, то в мае их было уже 699, в июне 778, в июле 857, в августе 1277. При рассмотрении статистики, опять-таки, необходимо учитывать тот факт, что к тому времени правоохранительная система города уже была фактически разгромлена, а стало быть, фиксировалась лишь малая часть преступлений. К тому же большинство жертв преступлений попросту перестало обращаться в полицию — городом правили банды, и полиция уже ничего не решала. Наибольшее число преступлений, вполне ожидаемо, приходилось на центральные районы города, где проживало и бедное, и богатое население. Преступность в революционном году побила все рекорды, ее разгул стал самым масштабных за ХХ век в русской истории. Вместе с тем причиной этого стали не только явные ошибки Временного правительства, но и чувство огромной свободы, которое ощутил народ после Февральской революции.
К сожалению, плодами этой свободы воспользовались не только бывшие угнетенные слои населения, но и огромное число уголовников, почувствовавших безнаказанность. Нападения на полицейские участки стали регулярными, освобождения уголовников из тюрем и сжигание уголовных архивов — повсеместным. Американский посол Д.Р. Фрэнсис следующим образом описывал события, свидетелем которых он был в февральские дни: «Полицейский участок через три дома от здания посольства (на Фурштатской улице. — прим.) подвергся разгрому толпы, архивы и документы выбрасывались из окна и публично сжигались на улице — и то же самое происходило во всех полицейских участках города. Архивы секретной полиции, включая отпечатки пальцев, описания примет преступников и т.д., были таким образом полностью уничтожены… Солдаты и вооруженные гражданские лица преследовали полицейских, разыскивая их в домах, на крышах, в больницах».
А так писала газета «Петроградский листок», констатируя ситуацию, сложившуюся в столице весной 1917 г.: «То, что Петроград сегодня обокран и разграблен, не должно удивлять нас, поскольку из различных тюрем было выпущено около 20 тысяч воров. Грабители получили полные гражданские права и свободно ходят по улицам Петрограда. Офицеры уголовной милиции подчас узнают воров на улице, но ничего не могут сделать».
Существование в городе для любого более-менее приличного человека становилось невыносимым, и коренное население стало паковать чемоданы, что впервые в истории столицы привело к уменьшению численности населения.
Ситуация чрезмерно усугублялась и нахлынувшими со всех краев империи ордами марксистов-фанатиков, которые группировались либо в банды занимающиеся любимым промыслом революционера — бандитизмом и грабежом, либо, что еще хуже, организовывали террористические группы и ячейки. И те, и те за дело принялись резво — первые свой революционный пыл положили на алтарь вооруженных ограблений и буквально еженедельно обносили центральные лавки и бутики. И редко какое ограбление обходилось без случайных жертв. Например, 23 мая 1907 года было совершено нападение на 34-е почтовое отделение на Тучковом переулке. В отделение внезапно ворвались десять человек с револьверами и приказали: «Руки вверх!». Пытавшегося поднять тревогу охранника пристрелили на месте. Уже 30 мая восемь вооруженных грабителей ворвались в 11-е отделение частного ломбарда. У стойки стоял трамвайный кондуктор Александр, только что получивший за заложенное пальто 14 рублей 75 копеек — отдавать бандитам деньги он решительно отказался и немедленно был застрелен. Таким образом, заниматься предпринимательской деятельностью с начала века в столице стало невыносимо, а быть богатым — непростительно чревато.
Деятельность других боевиков носила куда более деструктивный характер. Они промышляли террором, масштабы которого дошли до такого предела, что именно в Петрограде зародилось такое уродливое явление как шахидничество (в современном его понимании). Таким образом, метод борьбы за свои интересы путем подрывания себя в толпе инакомыслящих «питерской интеллигенцией» был опробован аж за 70 лет до того, как к нему прибегнут радикальные исламисты. Первым смертником в Петрограде стал белорус польского происхождения Игнатий Гриневицкий, который взорвал себя во время покушения на Александра II.
Из предсмертной записки Греновицкого:
«Мне не придётся участвовать в последней борьбе. Судьба обрекла меня на раннюю гибель, и я не увижу победы, не буду жить ни одного дня, ни часа в светлое время торжества, но считаю, что своей смертью сделаю всё, что должен был сделать, и большего от меня никто, никто на свете требовать не может».
Входя со временем во вкус, количество террористов стремительно росло, а масштабы терактов становились все грандиознее. Так, 25 августа 1906 года произошел один из самых кровавых терактов в истории царской России. Трое террористов-смертников подорвали себя на Аптекарском острове Санкт-Петербурга, в результате чего погибло 30 человек (не считая самих террористов) и еще 33 человека получили тяжелые ранения. Среди убитых и искалеченных было немало детей. Взрывались парни, что символично, с криком «Да здравствует революция!» — прямо как «Аллах акбар!»
В 1916-1917 годах криминогенно-террористическая атмсфера на улицах приняла совершенно катастрофический характер. Если в апреле в Петрограде произошло 190 краж, то в мае их было уже 699, в июне 778, в июле 857, в августе 1277. При рассмотрении статистики, опять-таки, необходимо учитывать тот факт, что к тому времени правоохранительная система города уже была фактически разгромлена, а стало быть, фиксировалась лишь малая часть преступлений. К тому же большинство жертв преступлений попросту перестало обращаться в полицию — городом правили банды, и полиция уже ничего не решала. Наибольшее число преступлений, вполне ожидаемо, приходилось на центральные районы города, где проживало и бедное, и богатое население. Преступность в революционном году побила все рекорды, ее разгул стал самым масштабных за ХХ век в русской истории. Вместе с тем причиной этого стали не только явные ошибки Временного правительства, но и чувство огромной свободы, которое ощутил народ после Февральской революции.
К сожалению, плодами этой свободы воспользовались не только бывшие угнетенные слои населения, но и огромное число уголовников, почувствовавших безнаказанность. Нападения на полицейские участки стали регулярными, освобождения уголовников из тюрем и сжигание уголовных архивов — повсеместным. Американский посол Д.Р. Фрэнсис следующим образом описывал события, свидетелем которых он был в февральские дни: «Полицейский участок через три дома от здания посольства (на Фурштатской улице. — прим.) подвергся разгрому толпы, архивы и документы выбрасывались из окна и публично сжигались на улице — и то же самое происходило во всех полицейских участках города. Архивы секретной полиции, включая отпечатки пальцев, описания примет преступников и т.д., были таким образом полностью уничтожены… Солдаты и вооруженные гражданские лица преследовали полицейских, разыскивая их в домах, на крышах, в больницах».
А так писала газета «Петроградский листок», констатируя ситуацию, сложившуюся в столице весной 1917 г.: «То, что Петроград сегодня обокран и разграблен, не должно удивлять нас, поскольку из различных тюрем было выпущено около 20 тысяч воров. Грабители получили полные гражданские права и свободно ходят по улицам Петрограда. Офицеры уголовной милиции подчас узнают воров на улице, но ничего не могут сделать».
Существование в городе для любого более-менее приличного человека становилось невыносимым, и коренное население стало паковать чемоданы, что впервые в истории столицы привело к уменьшению численности населения.
>Пидер такой хороший город
убогая помойка с нищинскими зарплатами
убогая помойка с нищинскими зарплатами
Связь между революцией и криминалом неминуема и обоюдна. Преступный мир заинтересован в революции, ибо слом общественно-политического строя дает ему возможность вырваться из-под пресса устойчивых социальных институтов и государственных структур. Революция в свою очередь заинтересована в преступном мире: в его разрушительном, деструктивном менталитете, в его системе ценностей, отрицающей устои общества, наконец, в его «живой силе», в той массе мелких и средних правонарушителей, которые, как показывает опыт всех стран, прошедших через горнило социальных смут, являются активнейшими участниками революционных беспорядков. Не случайно Мясников в своих воспоминаниях с восторгом писал о том, как «хулиганы, воры, бандиты перерождались... и делались одержимыми, нетерпеливыми, готовыми на все мыслимые жертвы революционерами». В исторической литературе описаны случаи, когда члены местных партийных ячеек на просьбу разъяснить, кто такие коммунисты, просто доставали револьвер и отправляли «непонятливого» в тюрьму — трудно было ожидать иного от подобного контингента.
Начиная с 1917 года, улицы города были охвачены истинным пролетарским террором. Вооруженные идеями Маркса о социальном равенстве, рабочие могли проломить камнем голову лишь за ношение пенсне — это считалось чем-то вроде имиджевого аксессуара буржуя. Пройтись по улице в шубе и не вернуться домой полностью голым с некоторых пор стало нереализуемой задачей. Да что там вернуться — чаще не возвращались. Поэтому горожане старались не выделяться среди прохожих своим внешним видом маскируясь под среднего жителя Петрограда, желательно - рабочего. Это было безопаснее всего. Под стыдливыми же эвфемизмами «продразвёрстка», «выселение», «арест», «реквизиция», «экспроприация», «национализация» в городе происходили массовые убийства разбои, грабежи и пьянство. В домах на Невском проспекте не осталось ни одной двери, которую б не снесли с петель пролетарским сапогом рабочего негодования, а вдоль его переулков мчали кровавые реки вожделенного возмездия. Мелкие бесы социального дна переродились в демонов большой революции и расправили крылья.
От криминального беспредела новоиспеченных большевиков не был защищен вообще никто. Ярким примером происходящего может быть случай с Урицким — будущим главой Петроградского ЧК. В марте 1918 года на него напали на улице, избили и ограбили. Если такое могло произойти с одним из виднейших большевистских функционеров, то каково приходилось обычным людям? Хотя что там Урицкий, когда даже Владимир Ильич умудрился прочувствовать на своей шкуре марксистский запал порожденного им зверя, в 1919 году став жертвой аналогичного нападения. Ирония истории с нападением на Ленина в том, что вождь мирового пролетариата сам велел остановить автомобиль перед появившимися на дороге бандитами — он их принял за красноармейский патруль, но в ответ получил револьвером в башкирскую харю. Тачку у Ильича тогда отжали, и пришлось ему пехать впешую — зато стал немного ближе к народу. И принял он их за патруль неспроста — красноармейцы и уголовники являлись одной компонентой, дополняя друг друга как инь и янь в буддистских практиках да как жид и печь в немецких хрониках.
С другой стороны, на разгул уличной преступности в Петрограде общество отвечало нередкими в те годы случаями самосуда. Толпа могла просто сама поймать какого-то преступника и растерзать на месте без суда и следствия. Первые упоминания о Петроградских судах линча в прессе относились еще к 1915 г. Но устойчивым явлением они стали после Февральской революции.
При полном попустительстве новой власти со временем хулиганство начало вырождаться в совсем уж чудовищные свои формы. Одной из них стало чисто питерское явление, которое впоследствии станет известно, как «колымский трамвай». Представьте себе: прогуливаетесь вы по Летнему саду, преисполняетесь духом Петра, и вдруг посредь аккуратных статуй видите, как ебут окровавленную бабу, а за спиной ебущего очередь в несколько десятков человек. И еще один с шапкой бегает по прохожим и за небольшую мзду предлагает присоединиться к торжественному процессу зарождения человека новой социалистической формации. Выглядит абсурдно? Может быть, у меня недоебит, на фоне которого я ебанулся? Ничего подобного! Это не мои извращенные фантазии, а суровая реальность града Петра: приход революции ознаменовался не столько появлением социальной справедливости, сколько появлением такого явления как массовые изнасилования. Подпитывалось это явление как абсолютной половой свободой, на первых порах активно педалирующейся большевиками, так и в целом отсутствия уголовной статьи «Изнасилование».
Начиная с 1917 года, улицы города были охвачены истинным пролетарским террором. Вооруженные идеями Маркса о социальном равенстве, рабочие могли проломить камнем голову лишь за ношение пенсне — это считалось чем-то вроде имиджевого аксессуара буржуя. Пройтись по улице в шубе и не вернуться домой полностью голым с некоторых пор стало нереализуемой задачей. Да что там вернуться — чаще не возвращались. Поэтому горожане старались не выделяться среди прохожих своим внешним видом маскируясь под среднего жителя Петрограда, желательно - рабочего. Это было безопаснее всего. Под стыдливыми же эвфемизмами «продразвёрстка», «выселение», «арест», «реквизиция», «экспроприация», «национализация» в городе происходили массовые убийства разбои, грабежи и пьянство. В домах на Невском проспекте не осталось ни одной двери, которую б не снесли с петель пролетарским сапогом рабочего негодования, а вдоль его переулков мчали кровавые реки вожделенного возмездия. Мелкие бесы социального дна переродились в демонов большой революции и расправили крылья.
От криминального беспредела новоиспеченных большевиков не был защищен вообще никто. Ярким примером происходящего может быть случай с Урицким — будущим главой Петроградского ЧК. В марте 1918 года на него напали на улице, избили и ограбили. Если такое могло произойти с одним из виднейших большевистских функционеров, то каково приходилось обычным людям? Хотя что там Урицкий, когда даже Владимир Ильич умудрился прочувствовать на своей шкуре марксистский запал порожденного им зверя, в 1919 году став жертвой аналогичного нападения. Ирония истории с нападением на Ленина в том, что вождь мирового пролетариата сам велел остановить автомобиль перед появившимися на дороге бандитами — он их принял за красноармейский патруль, но в ответ получил револьвером в башкирскую харю. Тачку у Ильича тогда отжали, и пришлось ему пехать впешую — зато стал немного ближе к народу. И принял он их за патруль неспроста — красноармейцы и уголовники являлись одной компонентой, дополняя друг друга как инь и янь в буддистских практиках да как жид и печь в немецких хрониках.
С другой стороны, на разгул уличной преступности в Петрограде общество отвечало нередкими в те годы случаями самосуда. Толпа могла просто сама поймать какого-то преступника и растерзать на месте без суда и следствия. Первые упоминания о Петроградских судах линча в прессе относились еще к 1915 г. Но устойчивым явлением они стали после Февральской революции.
При полном попустительстве новой власти со временем хулиганство начало вырождаться в совсем уж чудовищные свои формы. Одной из них стало чисто питерское явление, которое впоследствии станет известно, как «колымский трамвай». Представьте себе: прогуливаетесь вы по Летнему саду, преисполняетесь духом Петра, и вдруг посредь аккуратных статуй видите, как ебут окровавленную бабу, а за спиной ебущего очередь в несколько десятков человек. И еще один с шапкой бегает по прохожим и за небольшую мзду предлагает присоединиться к торжественному процессу зарождения человека новой социалистической формации. Выглядит абсурдно? Может быть, у меня недоебит, на фоне которого я ебанулся? Ничего подобного! Это не мои извращенные фантазии, а суровая реальность града Петра: приход революции ознаменовался не столько появлением социальной справедливости, сколько появлением такого явления как массовые изнасилования. Подпитывалось это явление как абсолютной половой свободой, на первых порах активно педалирующейся большевиками, так и в целом отсутствия уголовной статьи «Изнасилование».
Не получить тебе премия
Медленное письмо
Володин ждать долбить
>Ну и как бы не факт что Пыня из Питера. Есть городская легенда, что он там никогда не жил.
Выписан из ленинградского клана. Ясно, пынятно.
Так, в перерывах между спорами о правом в переписке Энгельса с Каутским излюбленным развлечением хулиганов было устройство «тюльпана»: пойманной девушке завязывали её юбку над головой и бросали в кусты ногами кверху. Апофеозом «сексуального хулиганства» стало знаменитое «чубаровское дело», когда молодые рабочие ленинградского завода «Кооператор» (Лиговский пр. 60-62) 21 августа 1926 года в саду «Сан-Галли» (сад возле завода) изнасиловали девушку-рабфаковку. Насилие совершали 40 человек, что стало не иначе как большевистским прочтением сказки про Али-Бабу и 40 разбойников. Среди которых было 9 комсомольцев, 1 кандидат в члены ВКП(б), а также секретарь ячейки ВЛКСМ завода «Кооператор» Константин Кочергин. В тот вечер он поссорился с женой, сидел на лестничной площадке и, услышав, что «бабу повели», решил присоединиться. Насиловали несчастную в течение шести часов!
Моральный облик нравов, царивших в то время, приобретет особо зловещую окраску, если написать о том, что во время суда рабочие даже не могли понять сути предъявленных им обвинений: ну выебали бабу в 40 рыл… А судят-то за что? Будничность данного явления видна и по показаниям свидетелей. Так, один комсомолец, случайно ставший очевидцем преступления, во время судебного заседания был немало удивлен вопросом прокурора о том, почему он никого не позвал на помощь. «Какая помощь? Бабу же не убивали!» — взмахнув руками, отвечал свидетель. Что интересно, уголовный кодекс был полностью на стороне насильников, т.к., создавая новое государство социальной справедливости, большевики забыли внести в УК уголовочку за изнасилования, и подобные инцидентны квалифицировались не иначе как хулиганство.
Вот как о деле Чубаровцев рапортовала пресса прямо из зала суда:
«Костя Кочергин — гордость завода, бывший краснофлотец, комсорг. Женился недавно. Правда, с женой в тот вечер поругался. Выскочил злой за дверь, решил по парку пройтись (жил рядом). А там — радостный крик: «Бабу повели!» Причём среди тех, кто повёл, — его брат Петька…
Вот солидный дядечка, ему за 50. Тоже с «Кооператора». Поддал с приятелями, шёл домой, заметил — парни какие-то толпятся. Подошёл, посмотрел. Решил тряхнуть стариной. Среди собравшихся оказались ребята из его цеха, они уважительно пропустили старшего товарища без очереди (прим. — и все-таки знаменитое советское почтение к старшим не может не умилять!).
Вот Мишка Осипов — этот прямо артист! Мало, что вместе с Кочергиным-младшим и Михайловым девку поймал! Он, когда сам закончил своё дело, — начал с кепкой народ обходить и собирать по двадцать копеек "за удовольствие"».
«Самым скверным является то обстоятельство, — отмечала в статье от 18 декабря 1926 года газета "Комсомольская правда", — что этот ужасный случай не представляет собой в нашей жизни никакого особого преступления, ничего исключительного, он — всего лишь обычное, постоянно повторяющееся происшествие». Например, уже после дела Чубаровцев в 1927 году в Ленинграде прямиком на пляже у Петропавловской крепости тринадцать учащихся ФЗУ при Балтийском заводе после споров о сроках наступления торжества коммунизма во всем мире зверски изнасиловали трех девушек. Суд по данному делу стал показательным, да и то лишь потому, что одна из жертв скончалась от телесных повреждений, а у другой потерпевшей отец оказался видным партийным деятелем. В ходе следствия выяснилось, что один из преступников Федор Соловцов — комсомольский активист. Однако рекорд принадлежал Пскову, где 13-летнюю девушку умудрилось изнасиловать аж 62 человека.
Обыденность явления находила свое отражение и в народном фольклоре питерских рабочих, которые в перерывах меж думами о будущекоммунизма сочиняли такие незамысловатые строки:
Галя — комсомолочка блатная,
Галя хулиганов много знала.
Только вечер наступает,
Галя по двору шагает
И выходит прямо на бульвар.
Хуй вскочил у Петьки-атамана
От такого жирного товара...
Галю в садик затащили,
Юбку новую стащили,
Быстро очередь создали.
И пошла работа полным ходом.
Мимо них проходит старичок:
"Дайте поебаться хоть разок!"
"Старый хрыч, куда ты прёшься?
Что ты дома не ебёшься?
Аль тебе старуха не даёт?"
Отвечает им тут старичок,
Второпях поправив паричок:
"Не хочу я на старуху,
А хочу на молодуху!" –
Раз! — и плюхнулся на Галю он.
Очередь к тридцатому подходит,
Галочка лежит и благоводит...
Пизда разорвана до пупа,
Из неё торчит залупа,
А по ляжкам льётся малофья.
Через девять месяцев родила,
В церковь отнесла и окрестила.
Волос рыжий, как в Мишки,
Нос горбатый, как у Гришки,
А залупа дедова была...
или такое:
Тридцать три весёлых атамана
Девушку поймали у фонтана.
Быстро трусики стянули,
Белый шарик натянули,
Началась весёлая игра.
Именно в этих стихах и отражена соль земли питерской, а отнюдь не в хуйне-муйне Есенина.
Моральный облик нравов, царивших в то время, приобретет особо зловещую окраску, если написать о том, что во время суда рабочие даже не могли понять сути предъявленных им обвинений: ну выебали бабу в 40 рыл… А судят-то за что? Будничность данного явления видна и по показаниям свидетелей. Так, один комсомолец, случайно ставший очевидцем преступления, во время судебного заседания был немало удивлен вопросом прокурора о том, почему он никого не позвал на помощь. «Какая помощь? Бабу же не убивали!» — взмахнув руками, отвечал свидетель. Что интересно, уголовный кодекс был полностью на стороне насильников, т.к., создавая новое государство социальной справедливости, большевики забыли внести в УК уголовочку за изнасилования, и подобные инцидентны квалифицировались не иначе как хулиганство.
Вот как о деле Чубаровцев рапортовала пресса прямо из зала суда:
«Костя Кочергин — гордость завода, бывший краснофлотец, комсорг. Женился недавно. Правда, с женой в тот вечер поругался. Выскочил злой за дверь, решил по парку пройтись (жил рядом). А там — радостный крик: «Бабу повели!» Причём среди тех, кто повёл, — его брат Петька…
Вот солидный дядечка, ему за 50. Тоже с «Кооператора». Поддал с приятелями, шёл домой, заметил — парни какие-то толпятся. Подошёл, посмотрел. Решил тряхнуть стариной. Среди собравшихся оказались ребята из его цеха, они уважительно пропустили старшего товарища без очереди (прим. — и все-таки знаменитое советское почтение к старшим не может не умилять!).
Вот Мишка Осипов — этот прямо артист! Мало, что вместе с Кочергиным-младшим и Михайловым девку поймал! Он, когда сам закончил своё дело, — начал с кепкой народ обходить и собирать по двадцать копеек "за удовольствие"».
«Самым скверным является то обстоятельство, — отмечала в статье от 18 декабря 1926 года газета "Комсомольская правда", — что этот ужасный случай не представляет собой в нашей жизни никакого особого преступления, ничего исключительного, он — всего лишь обычное, постоянно повторяющееся происшествие». Например, уже после дела Чубаровцев в 1927 году в Ленинграде прямиком на пляже у Петропавловской крепости тринадцать учащихся ФЗУ при Балтийском заводе после споров о сроках наступления торжества коммунизма во всем мире зверски изнасиловали трех девушек. Суд по данному делу стал показательным, да и то лишь потому, что одна из жертв скончалась от телесных повреждений, а у другой потерпевшей отец оказался видным партийным деятелем. В ходе следствия выяснилось, что один из преступников Федор Соловцов — комсомольский активист. Однако рекорд принадлежал Пскову, где 13-летнюю девушку умудрилось изнасиловать аж 62 человека.
Обыденность явления находила свое отражение и в народном фольклоре питерских рабочих, которые в перерывах меж думами о будущекоммунизма сочиняли такие незамысловатые строки:
Галя — комсомолочка блатная,
Галя хулиганов много знала.
Только вечер наступает,
Галя по двору шагает
И выходит прямо на бульвар.
Хуй вскочил у Петьки-атамана
От такого жирного товара...
Галю в садик затащили,
Юбку новую стащили,
Быстро очередь создали.
И пошла работа полным ходом.
Мимо них проходит старичок:
"Дайте поебаться хоть разок!"
"Старый хрыч, куда ты прёшься?
Что ты дома не ебёшься?
Аль тебе старуха не даёт?"
Отвечает им тут старичок,
Второпях поправив паричок:
"Не хочу я на старуху,
А хочу на молодуху!" –
Раз! — и плюхнулся на Галю он.
Очередь к тридцатому подходит,
Галочка лежит и благоводит...
Пизда разорвана до пупа,
Из неё торчит залупа,
А по ляжкам льётся малофья.
Через девять месяцев родила,
В церковь отнесла и окрестила.
Волос рыжий, как в Мишки,
Нос горбатый, как у Гришки,
А залупа дедова была...
или такое:
Тридцать три весёлых атамана
Девушку поймали у фонтана.
Быстро трусики стянули,
Белый шарик натянули,
Началась весёлая игра.
Именно в этих стихах и отражена соль земли питерской, а отнюдь не в хуйне-муйне Есенина.
Мост кадырова лал
История с чубаровцами стала спусковым крючком, тем градусом, при достижении которого начинает отчаянно гудеть чайник на кухне. В стремлении удовлетворить желания горожан, требовавших «крови» разгулявшихся хулиганов, власть решила вынести демонстративно суровый приговор и приговорить насильников к расстрелу. Но как натянуть на расстрельную статью то, что в те годы считалось хулиганством? Выход власть нашла в политизации дела, и обвиняемых решили притянуть под политическую статью. Я выше писал, что изнасилованная Люба была комсомолкой? Я спиздел — она была крестьянкой, приехавшей поступать на РАБФАК, что-то там связанное с сельским хозяйством. Комсомолкой она стала, уже попав в Советские газеты — таким образом власть решила политизировать это дело. То обстоятельство, что жертва изнасилования являлась комсомолкой, позволило породить абсурдную мысль, согласно которой участники «чубаровского» дела — вражеские интервенты. И именно поэтому их действия были направлены против комсомолки как акт покушения на незыблемые основы большевистской государственности. А тут уже можно и расстрелять, что и было проведено под радостное бросание чепчиков населением. С одной стороны это хорошо, а с другой — был создан юридический прецедент, позволявший возводить любой случай хулиганства в разряд политического преступления.
Как вы понимаете, этот прекрасный контингент устроил в 1915-1920 годах самый настоящий геноцид, пусть не по национальному, а по классовому признаку. Ровно то же самое, даже в мельчайших деталях (от писем счастья и освобождения уголовников из тюрем до сексуального террора) в 90-е произойдет в Чечне.
Уже в период 1913-1915 годов существование в городе сделалось совершенно невыносимым, и его коренное население начало массово сбегать в другие страны. Так за 1916 год население города впервые в истории сократилось на целых 115 тыс. человек — это с учетом непрекращающейся ни на секунду крестьянской миграции в сам город, т.е. на деле потери города за год составили в разы больше душ. А с 1917 по 1920 год образовалась крупнейшая в мировой истории демографическая яма (крупнее была только во время блокады), в ходе которой население города сократилось с 2,3 млн. чел. до 740 тыс — это в разы больше, чем во время самого тиранического режима XX века в Камбодже при правлении Пол Пота. Пропавшая разница между ДО и ПОСЛЕ — это и есть те самые коренные петербуржцы, половина которых была убита, а вторая бежала на запад. Абсолютное большинство оставшихся из 740 тыс. — это те самые хулиганствующие пьяные рабочие, чубаровцы да террористы, которые питерцев и вырезали под корень. А те единицы, кто не просто смог выжить, но и даже просуществовать в последующем пиздеце, уж точно если не были добиты во время сталинского большого террора, то нашли свой конец в блокаду. Таким образом, такого явления как коренной петербуржец сегодня попросту не существует. Не существует в принципе, а если какая белая ворона и затесалась, то едва ли она превышает 0,000001% от общей численности.
Поэтому когда вы от кого-то слышите «да я коренной!», «да мои предки тут пережили блокаду», это едва ли может считаться поводом для гордости. Просто знайте, что перед вами в 99,999% случаев находится потомок тех самых сифилитических портовых шлюх, вшивых сирот, любвеобильных чубаровцев, ГОПников из Городского общежития пролетариата, террористов и прочего скама, к тому самому аристократичному Питеру не имеющих ни малейшего отношения. Это и ответ на вопрос, как культурная столица могла стать столицей порнографической, криминальной да нацистской сразу после развала СССР. Кстати, еще и наркоманской, и это звание Питер сохраняет по сей день — около трети преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотиков в стране, приходится на один лишь Петербург — да, культурная столица потребляет куда больше наркотиков, чем существенно превышающая ее численностью Москва. И это сегодня. В 90-е с этим совсем был мрак.
Конечно же, «коренной» петербуржец будет яростно лупить себя кулаком в грудь, доказывая обратное — ведь каждый хочет верить, что уж он-то точно потомок графьев Шереметьевых, а не плод любви сифозной проститутки и вшивого сироты, однако мы-то с вами понимаем, что цифры — вещь упрямая. Может быть, даже бьющий себя в грудь будет совершенно искренне в этом уверен, ибо ему так рассказывали бабушки с дедушками. Но было бы странно, если б дедушка рассказывал, как собирал с прохожих мелочь в Александровском саду за право встать в очередь к обнаженному истерзанному телу юной дворянки, а бабушка бы рассказывала о том, что как-то за ночь в малиннике на сенной обслужила целую роту пьяных рабочих обуховского завода, заработав 3 рубля на похмел и гонорею, триппер и сифилис на чаевые. Нет, бабушки и дедушки, конечно, рассказывали, как кружились в вальсах под хруст французской булки.
Откуда же в городе мог взяться современный культурный пласт художников, архитекторов, писателей и музыкантов, которые в свое время прогремели на всю страну? А очень просто — начиная с 50-х годов, Советская власть начала активно заселять в город передовые умы страны со всех краев — инженеров, экономистов, архитекторов; также в город стали стекаться наиболее перспективные студенты со всего СССР, поскольку в Ленинграде и Москве были самые лучшие университеты. Ну и, конечно же, творческая интеллигенция, которая приезжала черпать вдохновение от гранитных берегов Невы бурлящей. Даже взять ту же диссидентскую рок-волну 80-х — все иконы питерского рока либо приезжие (Шевчук, Бутусов, Кинчев, Башлачев, Курехин, Чиж и т.д. и т.п.), либо дети приезжих родителей (Цой, Свин и т.д.). На крайняк — приехавшие в 30-е, когда родина нуждалась в интеллекте (родители Гребенщикова). Даже главный ленинградский шансонье Аркадий Северный был приезжим. К слову, некоторую часть наиболее отмороженного ленинградского люмпен-пролетариата в 30-е годы отправили с глаз подальше поближе к Эстонии добывать сланец. Так на свет появился самый отстающий и криминальный, забытый всем пантеоном египетских богов город Лен. области — Сланцы. Именно в этом городе «сосланные» питерские рабочие (те самые, коренные, которых мы смаковали весь материал) даровали миру священный плод той самой пламенной революционной любви в лице милой девушки Светланы Дацик, которой в будущем предстоит ошарашить мироздание рождением сына Вячеслава. Вячеслава Дацика, в отличие от всей сегодняшней интеллигенции, между прочим, ведущего свой род как раз из дореволюционного Петербурга!
Как вы понимаете, этот прекрасный контингент устроил в 1915-1920 годах самый настоящий геноцид, пусть не по национальному, а по классовому признаку. Ровно то же самое, даже в мельчайших деталях (от писем счастья и освобождения уголовников из тюрем до сексуального террора) в 90-е произойдет в Чечне.
Уже в период 1913-1915 годов существование в городе сделалось совершенно невыносимым, и его коренное население начало массово сбегать в другие страны. Так за 1916 год население города впервые в истории сократилось на целых 115 тыс. человек — это с учетом непрекращающейся ни на секунду крестьянской миграции в сам город, т.е. на деле потери города за год составили в разы больше душ. А с 1917 по 1920 год образовалась крупнейшая в мировой истории демографическая яма (крупнее была только во время блокады), в ходе которой население города сократилось с 2,3 млн. чел. до 740 тыс — это в разы больше, чем во время самого тиранического режима XX века в Камбодже при правлении Пол Пота. Пропавшая разница между ДО и ПОСЛЕ — это и есть те самые коренные петербуржцы, половина которых была убита, а вторая бежала на запад. Абсолютное большинство оставшихся из 740 тыс. — это те самые хулиганствующие пьяные рабочие, чубаровцы да террористы, которые питерцев и вырезали под корень. А те единицы, кто не просто смог выжить, но и даже просуществовать в последующем пиздеце, уж точно если не были добиты во время сталинского большого террора, то нашли свой конец в блокаду. Таким образом, такого явления как коренной петербуржец сегодня попросту не существует. Не существует в принципе, а если какая белая ворона и затесалась, то едва ли она превышает 0,000001% от общей численности.
Поэтому когда вы от кого-то слышите «да я коренной!», «да мои предки тут пережили блокаду», это едва ли может считаться поводом для гордости. Просто знайте, что перед вами в 99,999% случаев находится потомок тех самых сифилитических портовых шлюх, вшивых сирот, любвеобильных чубаровцев, ГОПников из Городского общежития пролетариата, террористов и прочего скама, к тому самому аристократичному Питеру не имеющих ни малейшего отношения. Это и ответ на вопрос, как культурная столица могла стать столицей порнографической, криминальной да нацистской сразу после развала СССР. Кстати, еще и наркоманской, и это звание Питер сохраняет по сей день — около трети преступлений, связанных с незаконным оборотом наркотиков в стране, приходится на один лишь Петербург — да, культурная столица потребляет куда больше наркотиков, чем существенно превышающая ее численностью Москва. И это сегодня. В 90-е с этим совсем был мрак.
Конечно же, «коренной» петербуржец будет яростно лупить себя кулаком в грудь, доказывая обратное — ведь каждый хочет верить, что уж он-то точно потомок графьев Шереметьевых, а не плод любви сифозной проститутки и вшивого сироты, однако мы-то с вами понимаем, что цифры — вещь упрямая. Может быть, даже бьющий себя в грудь будет совершенно искренне в этом уверен, ибо ему так рассказывали бабушки с дедушками. Но было бы странно, если б дедушка рассказывал, как собирал с прохожих мелочь в Александровском саду за право встать в очередь к обнаженному истерзанному телу юной дворянки, а бабушка бы рассказывала о том, что как-то за ночь в малиннике на сенной обслужила целую роту пьяных рабочих обуховского завода, заработав 3 рубля на похмел и гонорею, триппер и сифилис на чаевые. Нет, бабушки и дедушки, конечно, рассказывали, как кружились в вальсах под хруст французской булки.
Откуда же в городе мог взяться современный культурный пласт художников, архитекторов, писателей и музыкантов, которые в свое время прогремели на всю страну? А очень просто — начиная с 50-х годов, Советская власть начала активно заселять в город передовые умы страны со всех краев — инженеров, экономистов, архитекторов; также в город стали стекаться наиболее перспективные студенты со всего СССР, поскольку в Ленинграде и Москве были самые лучшие университеты. Ну и, конечно же, творческая интеллигенция, которая приезжала черпать вдохновение от гранитных берегов Невы бурлящей. Даже взять ту же диссидентскую рок-волну 80-х — все иконы питерского рока либо приезжие (Шевчук, Бутусов, Кинчев, Башлачев, Курехин, Чиж и т.д. и т.п.), либо дети приезжих родителей (Цой, Свин и т.д.). На крайняк — приехавшие в 30-е, когда родина нуждалась в интеллекте (родители Гребенщикова). Даже главный ленинградский шансонье Аркадий Северный был приезжим. К слову, некоторую часть наиболее отмороженного ленинградского люмпен-пролетариата в 30-е годы отправили с глаз подальше поближе к Эстонии добывать сланец. Так на свет появился самый отстающий и криминальный, забытый всем пантеоном египетских богов город Лен. области — Сланцы. Именно в этом городе «сосланные» питерские рабочие (те самые, коренные, которых мы смаковали весь материал) даровали миру священный плод той самой пламенной революционной любви в лице милой девушки Светланы Дацик, которой в будущем предстоит ошарашить мироздание рождением сына Вячеслава. Вячеслава Дацика, в отличие от всей сегодняшней интеллигенции, между прочим, ведущего свой род как раз из дореволюционного Петербурга!
Высокий уровень насильственных преступлений и низкий средний IQ — характерные приметы мест компактного проживания украинцев.
> вреети
Большинство советских маньяков были этническими украинцами.
>Изнасиловали девушку slavefuck’овку
Пиздежь
Настало время поговорить, наверное, о самом бесполезном позвоночном млекопитающем, когда-либо ступавшем на сушу нашей многострадальной планеты, — о советском милиционере. Вот кто мог с завидной регулярностью являть миру настоящие и не объяснимые с научной точки зрения чудеса. Жаль только, что это были лишь чудеса вопиющей профессиональной некомпетентности, припорошенные пылью служебного несоответствия. Впрочем, непосредственно от милиционеров здесь мало что зависело — порочна была вся советская правоохранительная система. Так что людей, с ней сталкивавшихся, трудно было удивить появившимися в 90-е байками о «Бермудском треугольнике», в котором бесследно пропадали корабли и самолеты. В советском отделе милиции бесследно пропадали логика и здравый смысл — вот что на самом деле страшно.
Убийства во всем мире являются самым часто раскрываемым видом преступлений. Это неудивительно, если учесть, что большая их часть приходится либо на домашнюю бытовуху, либо на уличное хулиганство. В первом случае и расследовать-то особо нечего: вот тебе труп, вот рядом пьяный Вася с ножом в руке и остатками оливье на подбородке валяется — хоть голыми руками пакуй. Во втором же, как правило, все хулиганы правоохранителям хорошо известны с самых юных лет, и обычно это учащиеся ближайшего к месту преступления ПТУ. А дальше уже немного техники, и дело в шляпе. Впрочем, и с заказными убийствами особых проблем нет — ищи, кому выгодно, и будет тебе счастье. А реже их раскрывают уже лишь потому, что люди, имеющие средства для покупки киллера, как правило, имеют средства и для покупки следователей, прокуроров и судей.
Но коренным образом ситуация меняется в тех случаях, когда речь идет о немотивированном убийстве. Вот там уже и концов не сыщешь, и за ниточки не подергаешь. К таковым относится деятельность т.н. «серийных убийц» или же, говоря по-нашему, маньяков. На первых порах проблемы с раскрытием подобных преступлений испытывались во всем мире, но вот в СССР с этим была особая ситуация, которую можно описать лишь одним словом — мрак. Если в США правоохранительная система была мобильна и, подстраиваясь под современные вызовы, умела эволюционировать вслед за преступностью, то в стране лучшего пломбира и счастливых детей она исключительно стагнировала. Ведь преступность в СССР — не более чем родимое пятно капитализма, в то время как «социализм не порождает преступности». Последний перл, рождённый титаном мысли от «советской юридической науки» тов. Вышинским, сделался чрезвычайно популярным и одно время цитировался едва ли не в каждом обвинительном заключении, направлявшемся прокуратурой в суд. Вообще, склонность ответственных совпартработников к цитированию руководящих директив порождает аналогию с исламскими проповедниками, шаманизмом и заклинательством демонов. Впрочем, тот факт, что коммунизм есть проапгрейденный плагиат религии с присущей ей страстью к символам (звезда — крест), святым (Маркс, Энгельс, Ленин — Отец, Сын и Святой Дух) и ссылками на цитаты проповедников, давно не является секретом.
В данном материале у нас нет цели исследовать жизнь и деятельность маньяков — по этому поводу и без того расписаны тонны как научной, так и популярной литературы. Куда интереснее исследовать работу советской милиции, в какой-то момент своего существования столкнувшейся с вызовом, который для нее оказался откровенно непреодолимым — этому не посвящено не одной книги, и наша общая задача жестоко, но справедливо сей пробел устранить. Это позволит нам не только узнать о качестве работы советской правоохранительной системы изнутри в вопросах раскрывания преступлений чуть более сложных, чем пьяная бытовуха, но и обнажит многие другие гнойные нарывы советской системы в целом. Но для начала нам необходимо выкорчевать из сознания несколько общественных стереотипов, касающихся обсуждаемой темы.
Согласно самому распространенному стереотипу, серийные убийцы невероятно изобретательны, хитры, умны и обаятельны, благодаря чему не просто с легкостью водят следователей за нос целыми десятилетиями, но и с не меньшей легкостью внедряются в доверие к своим жертвам. Все это не соответствует действительности — байки о гениальной изобретательности серийников от и до выдуманы самими правоохранительными органами, которые таким образом оправдывают свои неудачи. Неудобно же публично признаться в том, что десять лет вас водил за нос человек с интеллектом выплюнутой на трусы проститутки хламидии? А именно таков интеллект абсолютного большинства «неуловимых» серийных убийц, и это мы сегодня также рассмотрим, чтобы на основе полученного багажа знаний сделать неутешительный вывод о состоянии умственного развития советских милиционеров.
Миф о гениальной расчетливости преступников такого рода зародился на родине капитализма в США, где бабки традиционно пытались вытянуть из всего, в т.ч. и из маньяков. Никому же не интересно следить за похождениями ходящего под себя и измазанного козюлями дегенерата, и совсем другое дело — изобретательный Доктор Зло. Таким образом, эти байки лишь закрепились в массовом сознании благодаря поп-продукции в виде книг и кинематографа. На самом деле такие неглупые ребята, как Тед Банди, — редчайшие исключения из правил, в то время как абсолютное большинство серийников обладают уровнем интеллекта значительно ниже среднего. Например, прототип гениального Ганнибала Лектора Эд Гейн вообще был умственно отсталым.
Чтобы творить злодеяния подобного рода, необходимо обладать пониженным порогом эмпатии. А эмпатия в свою очередь прямым образом коррелирует с уровнем умственного развития. Таким образом, чем ты тупее, тем ниже в тебе сострадательность (в различных ее формах, включая толерантность), и наоборот. Эмпатия — способность мозга считывать информацию с другого человека и, руководствуясь жизненным опытом, связанным, скажем, с представлениями о боли, переносить ее на себя. Таким образом, она становится тем блокиратором, который не дозволяет большинству из нас прибегать к акту членовредительства (психологического насилия, и т.д.) в отношении к ближнему своему. Например, если вы заглянете в Академию наук, то обнаружите, что там либерал на либерале и либералом погоняет, если же вы заглянете в барак, населенный вчерашними ПТУшниками, то там обстановка будет резко обратная — «Расстрелять! Растерзать! Сталина не хватает!». Они просто не могут сделать на себя перенос и прочувствовать то, что чувствуют люди, к которым поздней ночью на дом приезжает черный воронок. Это, конечно, не основополагающий фактор, но, тем не менее, также весьма значимый. То же самое касается и детей, которые традиционно жестоки по причине того, что из-за слабо развитого интеллекта не способны сделать перенос на себя и прочувствовать последствия своих действий: ребенок может засмеяться над инвалидом, потому что не способен еще представить, каково это, жить без рук, ног и хуя. Дети обязательно будут издеваться над косоглазым по той же самой причине. Сам помню, в детстве расплющил кирпичом огромную жабу, ибо тогда не задумывался об ощущениях жабы. Сегодня я б, конечно, такого не сделал. Поэтому человек, склонный к садизму или зоосадизму, помимо обязательного в таких случаях тяжелого детства, практически всегда будет обладать очень низким уровнем интеллекта.
Очень часто у таких людей вообще ярко выраженное слабоумие. Например, откровенными дурачками были Джумагалиев и Спесивцев, убивший под сотню девочек. Что уж тогда можно сказать про милицию, которая так долго не могла их поймать?
По этой причине все действия серийных убийц совершенно шаблонны и незатейливы, а сами преступники такого рода напрочь не умеют заметать следы и, по большому счету, собственноручно вкладывают в карты сыщиков все козыри. Другое дело — сколько дураку козырей ни суй, все равно все все просрет в первый же ход. К российской милиции это относится как ни к какой иной структуре. Например, серийники практически всегда в качестве трофея забирают себе какую-нибудь вещь невинно убиенного, что, в конечном счете, и погребает их под неподъемной тяжестью улик во время первого же обыска. Или, скажем, они очень любят совершать преступления в каком-то одном районе, причем зачастую неподалеку от дома (благодаря чему их принято обозначать по принадлежности к району обитания, вроде «битцевский маньяк»), чем значительно сужают просторы поиска для правоохранителей. Логично же предположить, что убивать лучше в разных районах и подальше от дома, а вещи убитых, если и брать, то прятать где-нибудь в землянке, а не у себя дома? Однако маньяки настолько «гениальны», что как спизженные вещи, так и орудия преступлений хранят прямо дома. К слову, можно предположить, что и смекалистость Теда Банди сильно преувеличена. Во всяком случае, тот факт, что он на постоянной основе возил в багажнике автомобиля весь свой маньячный арсенал (на чем в итоге и погорел, когда случайно остановивший его офицер попросил открыть багажник) вызывает некоторые сомнения в качестве проводимых с ним IQ-тестов.
Таким образом, если вы посмотрите биографии советских и постсоветских серийников, то с удивлением обнаружите, что почти всех из них брали не благодаря качеству следствия и оперативно-розыскных работ, а благодаря невероятной случайности, обусловленной не менее невероятной глупостью самого преступника. В качестве примера можем рассмотреть раскрученный образ Чикатило, который совершенно не соответствует его реальным характеристикам. Чикатило — одно из самых позорных пятен на мундире отечественного сыска. Поэтому неправдоподобно низкая эффективность расследования официальными органами в его случае традиционно объясняется совокупностью невероятных, прямо-таки уникальных качеств этого преступника, объявленного чуть ли не самым ужасным монстром XX века.
Так, во всех рассказах о Чикатило неизменно подчёркивается его «феноменальная» способность казаться безобидным, умение пустить пыль в глаза, гениальный расчет во всех мелочах и прочее, и прочее. О нём говорят как о замечательном психологе, умеющим втереться в доверие к незнакомым детям и подросткам. Разве что по стенам ходить не умел, и на том спасибо. В остальном же, судя по рассказам, это был уникальный человек-оркестр, в оркестровой яме которого припрятан отнюдь не дирижёр. Да и вообще, он якобы был из тех, «на кого никто бы не подумал» — фраза, появляющаяся абсолютно в каждой такой истории. На деле же Чикатило был тупым, как жертвенный баран. Другое дело, что советские милиционеры сделали практически невозможное — они оказались еще тупее. Как-то раз после сведения счетов со своей жертвой Чикатило выходил из леса в пальто и... с чемоданом, чем привлек к себе внимание дежуривших неподалеку милиционеров. Самое умное, что он смог придумать в ответ на вопрос «А что вы тут делаете?» — «За грибами ходил». Да уж, правдоподобно... не иначе, как истинный гений преступного мира спустился на нашу грешную землю. Нет, чтобы сказать, мол, ехал в электричке (а в советской электричке не было туалетов, ибо советские люди не срали — они были выше всего этого. Да и срать им некогда было — сталь выплавлять надо на погибель Америке — тут уж не до сранья!), случилось расстройство желудка, пришлось выскочить на ближайшей станции и бежать в лесок просираться. А в тамбуре не посрать было, т.к. народу много. Это я по своему опыту говорю — тоже становился жертвой таких вот электричек. Нет, он за грибами в пальто и с чемоданом ходил. Что тут можно сказать о милиционерах, которых удовлетворило его объяснение? В другой раз наличие в чемодане ножа, веревки и вазелина он объяснил необходимостью сего для бритья, чем также в полной мере удовлетворил не в меру бдительного милиционера. А в загнивающей Америке Теда Банди при аналогичном складе в багажнике автомобиля сразу взяли под наблюдение. Почувствуй, что называется, разницу.
Чтобы творить злодеяния подобного рода, необходимо обладать пониженным порогом эмпатии. А эмпатия в свою очередь прямым образом коррелирует с уровнем умственного развития. Таким образом, чем ты тупее, тем ниже в тебе сострадательность (в различных ее формах, включая толерантность), и наоборот. Эмпатия — способность мозга считывать информацию с другого человека и, руководствуясь жизненным опытом, связанным, скажем, с представлениями о боли, переносить ее на себя. Таким образом, она становится тем блокиратором, который не дозволяет большинству из нас прибегать к акту членовредительства (психологического насилия, и т.д.) в отношении к ближнему своему. Например, если вы заглянете в Академию наук, то обнаружите, что там либерал на либерале и либералом погоняет, если же вы заглянете в барак, населенный вчерашними ПТУшниками, то там обстановка будет резко обратная — «Расстрелять! Растерзать! Сталина не хватает!». Они просто не могут сделать на себя перенос и прочувствовать то, что чувствуют люди, к которым поздней ночью на дом приезжает черный воронок. Это, конечно, не основополагающий фактор, но, тем не менее, также весьма значимый. То же самое касается и детей, которые традиционно жестоки по причине того, что из-за слабо развитого интеллекта не способны сделать перенос на себя и прочувствовать последствия своих действий: ребенок может засмеяться над инвалидом, потому что не способен еще представить, каково это, жить без рук, ног и хуя. Дети обязательно будут издеваться над косоглазым по той же самой причине. Сам помню, в детстве расплющил кирпичом огромную жабу, ибо тогда не задумывался об ощущениях жабы. Сегодня я б, конечно, такого не сделал. Поэтому человек, склонный к садизму или зоосадизму, помимо обязательного в таких случаях тяжелого детства, практически всегда будет обладать очень низким уровнем интеллекта.
Очень часто у таких людей вообще ярко выраженное слабоумие. Например, откровенными дурачками были Джумагалиев и Спесивцев, убивший под сотню девочек. Что уж тогда можно сказать про милицию, которая так долго не могла их поймать?
По этой причине все действия серийных убийц совершенно шаблонны и незатейливы, а сами преступники такого рода напрочь не умеют заметать следы и, по большому счету, собственноручно вкладывают в карты сыщиков все козыри. Другое дело — сколько дураку козырей ни суй, все равно все все просрет в первый же ход. К российской милиции это относится как ни к какой иной структуре. Например, серийники практически всегда в качестве трофея забирают себе какую-нибудь вещь невинно убиенного, что, в конечном счете, и погребает их под неподъемной тяжестью улик во время первого же обыска. Или, скажем, они очень любят совершать преступления в каком-то одном районе, причем зачастую неподалеку от дома (благодаря чему их принято обозначать по принадлежности к району обитания, вроде «битцевский маньяк»), чем значительно сужают просторы поиска для правоохранителей. Логично же предположить, что убивать лучше в разных районах и подальше от дома, а вещи убитых, если и брать, то прятать где-нибудь в землянке, а не у себя дома? Однако маньяки настолько «гениальны», что как спизженные вещи, так и орудия преступлений хранят прямо дома. К слову, можно предположить, что и смекалистость Теда Банди сильно преувеличена. Во всяком случае, тот факт, что он на постоянной основе возил в багажнике автомобиля весь свой маньячный арсенал (на чем в итоге и погорел, когда случайно остановивший его офицер попросил открыть багажник) вызывает некоторые сомнения в качестве проводимых с ним IQ-тестов.
Таким образом, если вы посмотрите биографии советских и постсоветских серийников, то с удивлением обнаружите, что почти всех из них брали не благодаря качеству следствия и оперативно-розыскных работ, а благодаря невероятной случайности, обусловленной не менее невероятной глупостью самого преступника. В качестве примера можем рассмотреть раскрученный образ Чикатило, который совершенно не соответствует его реальным характеристикам. Чикатило — одно из самых позорных пятен на мундире отечественного сыска. Поэтому неправдоподобно низкая эффективность расследования официальными органами в его случае традиционно объясняется совокупностью невероятных, прямо-таки уникальных качеств этого преступника, объявленного чуть ли не самым ужасным монстром XX века.
Так, во всех рассказах о Чикатило неизменно подчёркивается его «феноменальная» способность казаться безобидным, умение пустить пыль в глаза, гениальный расчет во всех мелочах и прочее, и прочее. О нём говорят как о замечательном психологе, умеющим втереться в доверие к незнакомым детям и подросткам. Разве что по стенам ходить не умел, и на том спасибо. В остальном же, судя по рассказам, это был уникальный человек-оркестр, в оркестровой яме которого припрятан отнюдь не дирижёр. Да и вообще, он якобы был из тех, «на кого никто бы не подумал» — фраза, появляющаяся абсолютно в каждой такой истории. На деле же Чикатило был тупым, как жертвенный баран. Другое дело, что советские милиционеры сделали практически невозможное — они оказались еще тупее. Как-то раз после сведения счетов со своей жертвой Чикатило выходил из леса в пальто и... с чемоданом, чем привлек к себе внимание дежуривших неподалеку милиционеров. Самое умное, что он смог придумать в ответ на вопрос «А что вы тут делаете?» — «За грибами ходил». Да уж, правдоподобно... не иначе, как истинный гений преступного мира спустился на нашу грешную землю. Нет, чтобы сказать, мол, ехал в электричке (а в советской электричке не было туалетов, ибо советские люди не срали — они были выше всего этого. Да и срать им некогда было — сталь выплавлять надо на погибель Америке — тут уж не до сранья!), случилось расстройство желудка, пришлось выскочить на ближайшей станции и бежать в лесок просираться. А в тамбуре не посрать было, т.к. народу много. Это я по своему опыту говорю — тоже становился жертвой таких вот электричек. Нет, он за грибами в пальто и с чемоданом ходил. Что тут можно сказать о милиционерах, которых удовлетворило его объяснение? В другой раз наличие в чемодане ножа, веревки и вазелина он объяснил необходимостью сего для бритья, чем также в полной мере удовлетворил не в меру бдительного милиционера. А в загнивающей Америке Теда Банди при аналогичном складе в багажнике автомобиля сразу взяли под наблюдение. Почувствуй, что называется, разницу.
Тонкий психологизм и умение манипулировать окружающими, якобы присущие как этому, так и остальным убийцам, также сильно раздуваются. Необходимо помнить, что в основном жертвы Чикатило являлись трудными подростками, проститутками, пьяницами, беспризорниками, лицами БОМЖ и часто имели задержку развития. Проще говоря, он вычищал людей, традиционно именуемых отбросами общества. Его "изощренно манипулятивное" общение с ними сводилось к предложению орального секса за деньги (3-5 руб.), совместному распитию спиртных напитков либо к обещанию покормить и т.п. Почти всегда это были несколько незатейливых фраз, за которыми следовало предложение Чикатило встретиться через несколько минут в другом месте («на перроне», «за углом» и т.п.). После этого преступник уходил, а жертва самостоятельно отправлялась за ним следом. Несколько толстоватые у советской милиции были представления о тонкостях психологии и манипуляций, не так ли?
И, конечно же, никакой критики не выдерживает и устойчивое «никто бы даже на него не подумал» — еще как бы подумал. Он палил свои интересные особенности абсолютно на каждом шаге своей жизни. Например, однажды его поймали при попытке заняться оральным сексом с воспитанником интерната, в котором преподавал будущий «серийник» — сегодня его б упекли на десяточку бегущих вдаль лишь по одному этому факту биографии, но в СССР, как вы знаете, секса не было, а стало быть, и сажать его было не за что; в другой раз на его неподобающее поведение написали жалобу девочки, с которыми он отправился на пляж; однажды в школе его избили сами ученики, застукав за мастурбацией через карманы брюк прямо во время урока. Действительно, «никто и подумать на него не мог». Странности в поведении Чикатило отмечали и все его сослуживцы практически везде, где он работал, причём почти всегда именно мужчины оказывались настроены к Андрею Романовичу очень негативно, в то время как дамы относились к нему с типичной женской жалостью. Другими словами, Чикатило при всём своём желании не удавалось скрыть от окружающих тот «вывих от нормального», что постепенно развивался в его душе. Поэтому его способность «мимикрировать» под нормального человека, не бросающегося в глаза, мягко говоря, необоснованно преувеличивается.
То, что члены семьи в таких случаях ничего не подозревают, — тоже чушь собачья. Еще как подозревают. Такое невозможно скрыть. Тут любовницу заведешь, и бывает тысячу раз спалишься на сущих пустяках вроде запаха чужих духов или неопознанных царапин, а тут жена не замечает, как муж с ножами и топорами на протяжении двадцати лет пропадает невесть где, а по возвращению от него пахнет забрызганной спермой еловой хвоей. И, конечно же, жена не замечает странностей в поведении, которые замечают все коллеги, да пятен крови, которых при такой деятельности просто не избежать. Нет, могу сказать по личному опыту — олдфаги помнят, что у меня жена судебный эксперт-психолог в делах о сексуальном насилии над несовершеннолетними — например, когда отчим или отец на протяжении длительного времени насилует ребенка в доме, женщина практически всегда догадывается об этом, но делает вид, что ничего не замечает. А правильнее сказать, всячески убеждает себя в обратном, ибо «какой-никакой, а мужик в доме». Из той же серии истязание детей отчимом при полном попустительстве мамаши. Нормальные бабы, вычисляют отчима-насильника весьма быстро и сразу же сдают в ментовку. Если же она на протяжении многих лет «даже подумать не могла», то это просто пиздёж. Что уж говорить о серийном убийце?
Следующая байка пытается нас убедить в том, что в глубоко нравственном СССР маньяков было гораздо меньше, чем на загнивающем Западе. И статистика это всякий раз спешит громогласно подтвердить. Ничего подобного. Если ты не видишь чего-то, то это не значит, что этого нет. Например, все наслышаны о легендах нелегкого маньячного промысла в США, но мало кто сможет назвать много аналогичных деятелей из Венесуэлы. Объясняется это не столько отсутствием маньяков во второй стране, сколько высоким качеством полицейского следствия в первой. К тому же, поскольку США — страна с наиболее развитым капитализмом, то и деньги там делают на всем — каждого маньяка возводят чуть ли не до статуса рок-звезды, посвящая его похождениям уймы книг и фильмов. Отсюда и стереотип о лидерстве Америки в столь неблаговидном олимпийском забеге. В Венесуэле же нет ни следствия, ни развитой рыночной экономики, отсюда и отсутствие маньяков пред лицом широкой общественности. В той же мере это правило применимо и к самой Америке. Как более-менее значимое явление данная тема в США обнаружила себя лишь в конце 60-х годов, в последующем разрастаясь чуть ли не в геометрической прогрессии каждую новую десятилетку. Значит ли это, что до 60-х годов серийных убийц в США почти не было, в 70-х их стало много, в 80-х — неприлично много, а в 90-х — феноменально много? Отнюдь. Просто до конца 60-х такие дела вообще не раскрывались, да и серии выстраивать никто не умел: у полиции тогда еще не было массивных компьютеризированных баз данных и электронных хранилищ криминалистической информации, которые позволяли бы связывать между собой похожие по почерку преступления. Только к 80-м в американской криминалистике стал использоваться анализ ДНК, и так по нарастающей развитие криминалистики совершенно закономерно коррелировало с увеличением количества серийных убийц.
Сегодня же серийные убийцы плавно исчезают со страниц газет, но на сей раз по резко противоположным причинам: развитие криминалистических методов и технологий достигло такого уровня, что выстроить сколь либо значимую серию для маньяка стало задачей практически нереализуемой. Не менее пагубно на деятельность серийника влияет и развитие качественной инфраструктуры, когда видеокамерами обвешана, как елка гирляндами, чуть ли не каждая цапля в каждом болоте. Также на резкое снижение количества серийных убийц сегодня оказал большое влияние и рост качества жизни населения. Не секрет, что корни столь интересных пристрастий маньяков зарыты в тяжелом детстве, сопряженном с колоссальным психологическим и физическом давлением со стороны родителей. В годы, когда формировалась личность всех известных ценителей глубокого женского мира, на таких детей всеми было насрано с высокой колокольни. В наши же дни развитие института семьи достигло таких масштабов, что утаить насилие в семье (особенно на Западе) уже практически невозможно, и детей изымают органы опеки еще до того, как родители успеют необратимо искалечить их психику. Так что, утерев слезу ностальгии, нельзя не отметить, что на наших глазах уходит очередная эпоха, и уже совсем скоро серийные убийцы останутся лишь в голливудских хоррорах. Впрочем, и в кинематографе эта мода уверенно сходит на «нет».
В СССР же ни о каких тестах ДНК не могло быть и речи, а хорошая статистика объясняется тем, что большинство трупов явно серийного производства списывалось на убийство с целью ограбления (тут на руку советским следователям играла страсть серийников забирать у жертвы какую-либо вещицу в качестве трофея). Серии никто даже не пытался выстраивать, благодаря чему те немногие маньяки, которые стали известны (самые известные — Чикатило и Сливко), орудовали десятки лет и вполне благополучно пережили СССР.
И, конечно же, никакой критики не выдерживает и устойчивое «никто бы даже на него не подумал» — еще как бы подумал. Он палил свои интересные особенности абсолютно на каждом шаге своей жизни. Например, однажды его поймали при попытке заняться оральным сексом с воспитанником интерната, в котором преподавал будущий «серийник» — сегодня его б упекли на десяточку бегущих вдаль лишь по одному этому факту биографии, но в СССР, как вы знаете, секса не было, а стало быть, и сажать его было не за что; в другой раз на его неподобающее поведение написали жалобу девочки, с которыми он отправился на пляж; однажды в школе его избили сами ученики, застукав за мастурбацией через карманы брюк прямо во время урока. Действительно, «никто и подумать на него не мог». Странности в поведении Чикатило отмечали и все его сослуживцы практически везде, где он работал, причём почти всегда именно мужчины оказывались настроены к Андрею Романовичу очень негативно, в то время как дамы относились к нему с типичной женской жалостью. Другими словами, Чикатило при всём своём желании не удавалось скрыть от окружающих тот «вывих от нормального», что постепенно развивался в его душе. Поэтому его способность «мимикрировать» под нормального человека, не бросающегося в глаза, мягко говоря, необоснованно преувеличивается.
То, что члены семьи в таких случаях ничего не подозревают, — тоже чушь собачья. Еще как подозревают. Такое невозможно скрыть. Тут любовницу заведешь, и бывает тысячу раз спалишься на сущих пустяках вроде запаха чужих духов или неопознанных царапин, а тут жена не замечает, как муж с ножами и топорами на протяжении двадцати лет пропадает невесть где, а по возвращению от него пахнет забрызганной спермой еловой хвоей. И, конечно же, жена не замечает странностей в поведении, которые замечают все коллеги, да пятен крови, которых при такой деятельности просто не избежать. Нет, могу сказать по личному опыту — олдфаги помнят, что у меня жена судебный эксперт-психолог в делах о сексуальном насилии над несовершеннолетними — например, когда отчим или отец на протяжении длительного времени насилует ребенка в доме, женщина практически всегда догадывается об этом, но делает вид, что ничего не замечает. А правильнее сказать, всячески убеждает себя в обратном, ибо «какой-никакой, а мужик в доме». Из той же серии истязание детей отчимом при полном попустительстве мамаши. Нормальные бабы, вычисляют отчима-насильника весьма быстро и сразу же сдают в ментовку. Если же она на протяжении многих лет «даже подумать не могла», то это просто пиздёж. Что уж говорить о серийном убийце?
Следующая байка пытается нас убедить в том, что в глубоко нравственном СССР маньяков было гораздо меньше, чем на загнивающем Западе. И статистика это всякий раз спешит громогласно подтвердить. Ничего подобного. Если ты не видишь чего-то, то это не значит, что этого нет. Например, все наслышаны о легендах нелегкого маньячного промысла в США, но мало кто сможет назвать много аналогичных деятелей из Венесуэлы. Объясняется это не столько отсутствием маньяков во второй стране, сколько высоким качеством полицейского следствия в первой. К тому же, поскольку США — страна с наиболее развитым капитализмом, то и деньги там делают на всем — каждого маньяка возводят чуть ли не до статуса рок-звезды, посвящая его похождениям уймы книг и фильмов. Отсюда и стереотип о лидерстве Америки в столь неблаговидном олимпийском забеге. В Венесуэле же нет ни следствия, ни развитой рыночной экономики, отсюда и отсутствие маньяков пред лицом широкой общественности. В той же мере это правило применимо и к самой Америке. Как более-менее значимое явление данная тема в США обнаружила себя лишь в конце 60-х годов, в последующем разрастаясь чуть ли не в геометрической прогрессии каждую новую десятилетку. Значит ли это, что до 60-х годов серийных убийц в США почти не было, в 70-х их стало много, в 80-х — неприлично много, а в 90-х — феноменально много? Отнюдь. Просто до конца 60-х такие дела вообще не раскрывались, да и серии выстраивать никто не умел: у полиции тогда еще не было массивных компьютеризированных баз данных и электронных хранилищ криминалистической информации, которые позволяли бы связывать между собой похожие по почерку преступления. Только к 80-м в американской криминалистике стал использоваться анализ ДНК, и так по нарастающей развитие криминалистики совершенно закономерно коррелировало с увеличением количества серийных убийц.
Сегодня же серийные убийцы плавно исчезают со страниц газет, но на сей раз по резко противоположным причинам: развитие криминалистических методов и технологий достигло такого уровня, что выстроить сколь либо значимую серию для маньяка стало задачей практически нереализуемой. Не менее пагубно на деятельность серийника влияет и развитие качественной инфраструктуры, когда видеокамерами обвешана, как елка гирляндами, чуть ли не каждая цапля в каждом болоте. Также на резкое снижение количества серийных убийц сегодня оказал большое влияние и рост качества жизни населения. Не секрет, что корни столь интересных пристрастий маньяков зарыты в тяжелом детстве, сопряженном с колоссальным психологическим и физическом давлением со стороны родителей. В годы, когда формировалась личность всех известных ценителей глубокого женского мира, на таких детей всеми было насрано с высокой колокольни. В наши же дни развитие института семьи достигло таких масштабов, что утаить насилие в семье (особенно на Западе) уже практически невозможно, и детей изымают органы опеки еще до того, как родители успеют необратимо искалечить их психику. Так что, утерев слезу ностальгии, нельзя не отметить, что на наших глазах уходит очередная эпоха, и уже совсем скоро серийные убийцы останутся лишь в голливудских хоррорах. Впрочем, и в кинематографе эта мода уверенно сходит на «нет».
В СССР же ни о каких тестах ДНК не могло быть и речи, а хорошая статистика объясняется тем, что большинство трупов явно серийного производства списывалось на убийство с целью ограбления (тут на руку советским следователям играла страсть серийников забирать у жертвы какую-либо вещицу в качестве трофея). Серии никто даже не пытался выстраивать, благодаря чему те немногие маньяки, которые стали известны (самые известные — Чикатило и Сливко), орудовали десятки лет и вполне благополучно пережили СССР.
Город-гниль, никогда мне не нравился. Город шлюх, заднеприводных, монархистов, либ.мразей, наркоманов, кирпичных сараев зарегистрированных в юнеско, сгнившей инфраструктуры, отвратно работающих служб, какой-то ссаной мелкой речки.
Даже не удивительно, что хохол зародился в этой грязной луже и измазал всю страну своей слизью.
Здесь необходимо сделать небольшое отступление и сказать несколько слов о том информационном вакууме, которым в СССР были окружены все вопросы, связанные с сексом под нелепым давлением партийного Агитпропа. С точки зрения современных представлений, советские штампы и воззрения буквально поражали своей наивностью, в то время как люди, оправдывая звание носителей «лучшего в мире образования», были несведущи даже в самых элементарных вопросах. Например, всеобщим было убеждение, что самое опасное время суток — это поздний вечер и ночь. Так что страсть серийников к нападениям днем оказалась для советского человека невероятно вероломным явлением. Оральный и анальный секс в СССР казались чудовищными извращениями и, по всеобщему мнению, этим могли заниматься только зэки и бывшие уголовники. Именно исходя из этой убеждённости иных маньяков сразу записывали в «бывшие зэки» и изначально шли по ложному следу. Никто никогда не рассказывал детям (ни в школе, ни дома) о том, что они могут столкнуться с растлителями и насильниками, никто не учил детей и тому, как надлежит себя вести в том случае, если подобная встреча всё же состоялась! Боже упаси заговорить об этом — подобная затронутая тема была равнозначна «идеологической диверсии со стороны стран загнивающего капитализма» со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Например, воспетый гений серийного промысла Анатолий Сливко, судя по всему, обладал мозгом размером с семенник трясогузки, потому в бытность руководителя детского туристического клуба наоставлял кучу свидетелей своих крайне подозрительных забав — подозрительных для всех, кроме советских правоохранительных органов. Например, маньяк одевал мальчиков в пионерскую форму, растягивал на верёвках, вешал на дереве, наблюдал мучения и конвульсии, после чего проводил реанимационные мероприятия. А париться насчет свидетелей особой нужды и не было — дети еще в 60-х рассказывали взрослым о странных пристрастиях руководителя детского клуба, однако... им никто не верил: ведь все знали, что раз в СССР секса нет, то извращений — и подавно. К тому же неудивительно, что в стране, целиком и полностью построенной на тотальной лжи, приученные к вранью взрослые точно так же считали и о детях. Лишь на последнем издыхании советского строя в добром вожатом изобличили страшного серийного убийцу, орудовавшего аж с 60-х годов.
К слову, именно всеобщая советская серость и непроходимая тупость родителей и учителей зачастую толкала детей в руки маньяков, в лице которых они находили долгожданное понимание и поддержку. Например, при рассмотрении особенностей дремуче-лапотного советского быта вызывает неподдельный интерес история одной из жертв Сливко, Саши Несмеянова. В какой-то момент Саша начал отращивать волосы, к чему в СССР — сами знаете, сколь миролюбивое было отношение. Учительница позвонила домой его матери и велела их состричь. На этой почве в доме разгорелся скандал. Волосы пацан так и не состриг, однако рассказал матери о своих увлечениях, приведших к отращиванию волос, а та позвонила и все выложила учительнице. На следующий день учительница, вооружившись поддержкой учеников, подвергла Сашу публичному осмеянию (учителя всегда были одним из основных столпов, на котором базировался школьный буллинг, ибо в СССР, как вы знаете, свято чтили Макаренко, который прямо писал о необходимости травить и унижать детей. Во всяком случае, именно так его труды, видимо, понимали хваленые советские педагоги). В конечном счете, Саша сбежал и из класса, и из дома. Ну, а о дальнейшей его судьбе лучше не распространяться.
Что интересно следователь, ведший дело последней жертвы Сливко, даже не додумался опросить воспитанников клуба, в котором с пугающей регулярностью пропадали дети. И произошло это только волей нелепого случая: пользуясь тем, что следователь ушел в отпуск в самый разгар следствия (служба службой, а обед по расписанию!), этим занялась простая советская баба с лицом буфетчицы и селюковым именем Тамара. Да, она стала первым человеком за 20 лет(!), кто додумался допросить детей клуба, и, узнав о том, что добрый вожатый очень любил раздевать детей и душить, мягко скажем, прихуела. На вопрос "А почему вы никому не рассказывали?", получила еще более шокирующий ответ: "Рассказывали, но нам никто не верил." Что выдаст наиболее красноречивую характеристику российской милиции, как не это?
Серьёзность идеологического влияния на раскрываемость таких преступлений не стоит недооценивать: занавес молчания властных структур вокруг серийных преступлений был абсолютным. Если о «кидалах», несунах, валютных проститутках, грабителях, курортных аферистах и прочих представителях криминального мира газеты и журналы СССР время от времени что-то публиковали, то серийной преступности для советских средств массовой информации просто не существовало.
Поскольку в СССР замалчивалась статистика преступлений, то и граждан не обучали элементарнейшим мерам предосторожности, а дети не знали азов, известных сегодня каждому выпускнику интерната для детей с задержкой умственного развития — не общайся с посторонними взрослыми, и тем более не ходи к ним посмотреть на окотившуюся кошку Маньку. Родители же — сегодня это звучит совершенно дико — во время походов в магазин очень любили оставлять коляски с детьми на улице. В наши дни я подобного не видел ни разу, на советской же ферме по взращиванию овощей такое было в норме вещей. И некоторые за это платились. Причем незатейливые уроки жизни порой давались очень большой ценой. Таким образом СССР являл собой истинный рай для маньяков и педофилов всех мастей.
Ярчайший пример тому — Московский серийный убийца Анатолий Бирюков. Пользуясь тем, что советские дегенераты оставляли детей в колясках на улицах, он поставил похищение детей из таких колясок на широкую ногу: просто посреди бела дня подходил к коляске, забирал из нее ребенка и уходил, после чего в тихой и непринужденной обстановке насиловал и убивал. Имея представление о компетентности органов, мы можем предположить, что его бы, конечно же, не поймали, если б этот очередной «гениальный стратег» сам не обосрался на ровном месте. Ничего не предвещало беды, когда 21 октября 1977 года Бирюков вынимал из оставленной у магазина коляски ребенка, но в этот момент ему уже фактически был подписан смертный приговор. Он просто не учел одну микроскопическую деталь: в магазине было панорамное окно во всю стену, и коляска стояла прямо перед ним. Таким образом, доставал ребенка он прямо на глазах у охуевшей мамаши, а до кучи и целой знаменитой советской очереди с авоськами. Такая она, хваленая изощренность советских маньяков... Но на этом поток тупости Бирюкова не иссяк. Когда мать, бросив банки с морской капустой, бросилась на улицу, он, вместо того, чтобы оставить ребенка и броситься наутек, чтобы женщина, воссоединившись с ребенком, забыла о нем, наоборот, схватил ребенка и побежал по заполненной людьми улице. При этом надо сказать, что Бирюков был из тех, кому в ебало выстрелили прямо из дробовика, и отнюдь не в фигуральном смысле: согласно пирамиде Макдональда он был пироманом, и однажды разнес себе в лохмотья ебало, пытаясь распилить ножовкой... снаряд — говорю же, сущие гении эти маньяки.
Теперь представьте себе картину: мужик, тряся разорванным ебалом, бежит по улице с орущим и все засирающим на своем пути грудничком. За ним обвешанная, как баранками, рулонами туалетной бумаги (ТБ в те годы была страшнейшим дефицитом, и люди не бросали ее даже в таких случаях — ребенка если что можно родить нового, а вот бумагу в СССР не достанешь!) бежит тетка, победным кличем оповещая мир о скорой поимке маньяка, и по ходу движения процессия пополняется все новыми и новыми участниками преследования. К моменту, когда за Бирюковым уже бежало полгорода, он все же сообразил, что неплохо бы оставить ребенка, после чего от «хвоста» наконец-то избавился. Но было уже поздно. На следующий день к нему позвонили люди в форме — было бы странно даже для российской милиции, если б его не вычислили при таком количестве свидетелей и при таких отличительных особенностях на ебале. Обратите внимание на то, что поймали его не благодаря какой-то грамотной розыскной работе, а благодаря его тупости. С таким же успехом он мог просто прийти в отдел с чистосердечным.
Например, воспетый гений серийного промысла Анатолий Сливко, судя по всему, обладал мозгом размером с семенник трясогузки, потому в бытность руководителя детского туристического клуба наоставлял кучу свидетелей своих крайне подозрительных забав — подозрительных для всех, кроме советских правоохранительных органов. Например, маньяк одевал мальчиков в пионерскую форму, растягивал на верёвках, вешал на дереве, наблюдал мучения и конвульсии, после чего проводил реанимационные мероприятия. А париться насчет свидетелей особой нужды и не было — дети еще в 60-х рассказывали взрослым о странных пристрастиях руководителя детского клуба, однако... им никто не верил: ведь все знали, что раз в СССР секса нет, то извращений — и подавно. К тому же неудивительно, что в стране, целиком и полностью построенной на тотальной лжи, приученные к вранью взрослые точно так же считали и о детях. Лишь на последнем издыхании советского строя в добром вожатом изобличили страшного серийного убийцу, орудовавшего аж с 60-х годов.
К слову, именно всеобщая советская серость и непроходимая тупость родителей и учителей зачастую толкала детей в руки маньяков, в лице которых они находили долгожданное понимание и поддержку. Например, при рассмотрении особенностей дремуче-лапотного советского быта вызывает неподдельный интерес история одной из жертв Сливко, Саши Несмеянова. В какой-то момент Саша начал отращивать волосы, к чему в СССР — сами знаете, сколь миролюбивое было отношение. Учительница позвонила домой его матери и велела их состричь. На этой почве в доме разгорелся скандал. Волосы пацан так и не состриг, однако рассказал матери о своих увлечениях, приведших к отращиванию волос, а та позвонила и все выложила учительнице. На следующий день учительница, вооружившись поддержкой учеников, подвергла Сашу публичному осмеянию (учителя всегда были одним из основных столпов, на котором базировался школьный буллинг, ибо в СССР, как вы знаете, свято чтили Макаренко, который прямо писал о необходимости травить и унижать детей. Во всяком случае, именно так его труды, видимо, понимали хваленые советские педагоги). В конечном счете, Саша сбежал и из класса, и из дома. Ну, а о дальнейшей его судьбе лучше не распространяться.
Что интересно следователь, ведший дело последней жертвы Сливко, даже не додумался опросить воспитанников клуба, в котором с пугающей регулярностью пропадали дети. И произошло это только волей нелепого случая: пользуясь тем, что следователь ушел в отпуск в самый разгар следствия (служба службой, а обед по расписанию!), этим занялась простая советская баба с лицом буфетчицы и селюковым именем Тамара. Да, она стала первым человеком за 20 лет(!), кто додумался допросить детей клуба, и, узнав о том, что добрый вожатый очень любил раздевать детей и душить, мягко скажем, прихуела. На вопрос "А почему вы никому не рассказывали?", получила еще более шокирующий ответ: "Рассказывали, но нам никто не верил." Что выдаст наиболее красноречивую характеристику российской милиции, как не это?
Серьёзность идеологического влияния на раскрываемость таких преступлений не стоит недооценивать: занавес молчания властных структур вокруг серийных преступлений был абсолютным. Если о «кидалах», несунах, валютных проститутках, грабителях, курортных аферистах и прочих представителях криминального мира газеты и журналы СССР время от времени что-то публиковали, то серийной преступности для советских средств массовой информации просто не существовало.
Поскольку в СССР замалчивалась статистика преступлений, то и граждан не обучали элементарнейшим мерам предосторожности, а дети не знали азов, известных сегодня каждому выпускнику интерната для детей с задержкой умственного развития — не общайся с посторонними взрослыми, и тем более не ходи к ним посмотреть на окотившуюся кошку Маньку. Родители же — сегодня это звучит совершенно дико — во время походов в магазин очень любили оставлять коляски с детьми на улице. В наши дни я подобного не видел ни разу, на советской же ферме по взращиванию овощей такое было в норме вещей. И некоторые за это платились. Причем незатейливые уроки жизни порой давались очень большой ценой. Таким образом СССР являл собой истинный рай для маньяков и педофилов всех мастей.
Ярчайший пример тому — Московский серийный убийца Анатолий Бирюков. Пользуясь тем, что советские дегенераты оставляли детей в колясках на улицах, он поставил похищение детей из таких колясок на широкую ногу: просто посреди бела дня подходил к коляске, забирал из нее ребенка и уходил, после чего в тихой и непринужденной обстановке насиловал и убивал. Имея представление о компетентности органов, мы можем предположить, что его бы, конечно же, не поймали, если б этот очередной «гениальный стратег» сам не обосрался на ровном месте. Ничего не предвещало беды, когда 21 октября 1977 года Бирюков вынимал из оставленной у магазина коляски ребенка, но в этот момент ему уже фактически был подписан смертный приговор. Он просто не учел одну микроскопическую деталь: в магазине было панорамное окно во всю стену, и коляска стояла прямо перед ним. Таким образом, доставал ребенка он прямо на глазах у охуевшей мамаши, а до кучи и целой знаменитой советской очереди с авоськами. Такая она, хваленая изощренность советских маньяков... Но на этом поток тупости Бирюкова не иссяк. Когда мать, бросив банки с морской капустой, бросилась на улицу, он, вместо того, чтобы оставить ребенка и броситься наутек, чтобы женщина, воссоединившись с ребенком, забыла о нем, наоборот, схватил ребенка и побежал по заполненной людьми улице. При этом надо сказать, что Бирюков был из тех, кому в ебало выстрелили прямо из дробовика, и отнюдь не в фигуральном смысле: согласно пирамиде Макдональда он был пироманом, и однажды разнес себе в лохмотья ебало, пытаясь распилить ножовкой... снаряд — говорю же, сущие гении эти маньяки.
Теперь представьте себе картину: мужик, тряся разорванным ебалом, бежит по улице с орущим и все засирающим на своем пути грудничком. За ним обвешанная, как баранками, рулонами туалетной бумаги (ТБ в те годы была страшнейшим дефицитом, и люди не бросали ее даже в таких случаях — ребенка если что можно родить нового, а вот бумагу в СССР не достанешь!) бежит тетка, победным кличем оповещая мир о скорой поимке маньяка, и по ходу движения процессия пополняется все новыми и новыми участниками преследования. К моменту, когда за Бирюковым уже бежало полгорода, он все же сообразил, что неплохо бы оставить ребенка, после чего от «хвоста» наконец-то избавился. Но было уже поздно. На следующий день к нему позвонили люди в форме — было бы странно даже для российской милиции, если б его не вычислили при таком количестве свидетелей и при таких отличительных особенностях на ебале. Обратите внимание на то, что поймали его не благодаря какой-то грамотной розыскной работе, а благодаря его тупости. С таким же успехом он мог просто прийти в отдел с чистосердечным.
Ой, да иди ты нахуй. И всех ненавистников Питера с собой забери.
Всё, связанное с половым влечением в СССР, было жесточайшим образом табуировано и маскировалось массой эвфемизмов. Власть с упорством барана, узревшего в заборе незнакомый проем, загоняла любые сексуальные проявления в прокрустово ложе семьи, борясь со всяким появлением блуда, а фактически с самой человеческой природой. Во всех гостиницах и общежитиях существовал комендантский час — после 23:00 посторонние безапелляционно изгонялись, а то вдруг какая парочка ночью, скрывшись от чутких глаз партии под одеялом, будет изучать крамольные труды Бём-Баверка и узнает, что прибавочной стоимости не существует? Из тех же соображений не существовало и почасовой сдачи номеров. И эти требования были отнюдь не формальны — администраторам гостиниц и комендантам общежитий за их нарушение грозила 226-я статья УК РСФСР («содержание притона») со сроком наказания до 5 лет. Конечно же, данные меры не сильно помогали на отчаянной стройке коммунизма блюсти чистоту пролетарского нрава и помысла — просто на помысел этот ниспускался лукавый не в уютных гостиничных номерах, а за легендарными советскими гаражами, где люди знакомились, спивались, размножались, обзаводились семьями и наконец-то умирали.
Так гараж для советского мужика стал вторым домом; неприкасаемой священной обителью, в которой он прятался от серых будней дни и ночи напролет, спаивая коллег по несчастью да спаривая золотозубых Зинок из ближайших пельменных, чебуречных и булочных. Из советских газет российская женщина с ужасом узнавала о том, что 56% американок лишаются девственности в машине. Глядя на убогие «Жигули» и «Запорожцы» на улицах советских городов, наша дама искренне сочувствовала янки, зная, что её-то на окраине города в комфортабельном гараже ждет разящий машинным маслом и алкогольным перегаром любвеобильный рыцарь в заячьем тулупе с вожделенной чекушкой в рукаве. А чтобы в неотапливаемом гараже зимой жопа не покрывалась инеем, на время любовных утех было принято для обогрева включать мотор «Жигулей», из-за чего по утру в гараже бывало находили в среднем по 300 пар в год (и речь не об обуви), передышавших выхлопами и отдавших богу душу строителей семейных ячеек общества. Неудивительно, что зона столь порочного отчуждения не могла не стать и излюбленным (наравне с лесополосой) местообитанием серийных убийц (например, Сергея Головкина), да и просто насильников (существенная часть изнасилований приходилась именно на гаражные кооперативы). Советская женщина прекрасно понимала, что, невзирая на статус самой читающей страны в мире, галантный ухажер приглашает ее в гараж отнюдь не для изучения беллетристических высеров Коллонтай и даже не для того, чтобы она помогла ему перебрать карбюратор, а потому с радостью следовала за своим будущим палачом. Что интересно, тот же Головкин заманивал в гаражи подростков под предлогом совместного совершения краж. Советский же подросток от перспективы где-то что-то спиздить, подобно собаке Павлова, начинал истекать слюной и с радостью отправлялся в свой последний путь, что в очередной раз лишь подтверждает статус СССР как высоконравственного государства.
Так что уголовочка за почасовую аренду номеров также вносила свой ответственный вклад в маргинализацию населения, выталкивая граждан из созидательного уюта в деструктивные, пропахшие пролетарской ссаниной и маньячным промыслом гаражные кооперативы за пустырями. Ну, а за порнографию уголовочка грозила и подавно, что вообще является форменным преступлением против человечности. За одно лишь это советских номенклатурных мудозвонов следовало еще тогда приравнять к нацистам и судить международным трибуналом. В то же время в Европе еще с конца 60-х знали о благотворном влиянии порнографии на общество. И столкнул вечно-загнивающую с обрыва пуританской нравственности в промискуитетовы бездны морального разложения некто Берл Кучински — профессор криминалистики из Копенгагенского университета, исследовавший корреляцию между качеством сексуального просвещения и количеством сексуальной же преступности. На рубеже 60-х и 70-х годов в самых передовых странах Европы (в Дании, Швеции и Германии), невзирая на гневное недовольство местных лаптей консервативного толка, власти начали проводить политику легализации порнографии. Да, уже в те дремучие годы данные страны являли собой сформировавшееся трио всадников либерального апокалипсиса. Кучински же занимался исследованием влияния этой легализации на общество с целью установления корреляций и причинно-следственных связей между преступностью и порнографией.
Результаты исследований были вполне закономерны: количество таких преступлений как изнасилование и растление малолетних стремительно пошло на убыль. И чем больше места на полках видео-прокатов завоевывали порнофильмы, тем меньше места оставалось в жизни для сексуального насилия. Впрочем, нет нужды иметь звание профессора, чтобы и без длительных исследований понимать очевидное для любого школьника: регулярный просмотр порнографии снимает возбуждение и позволяет выпустить пар. Уж мы-то, патентованные дрочуны, как никто об этом осведомлены. Человек же, лишенный периодического сопричастия с половым контактом через экран телевизора, с куда большей долей вероятности в конечном счете может изъявить желание сопричаститься уже с повстречавшейся в темном парке реальной женщиной. Ведь при отсутствии «выпуска пара» возбуждение-то не проходит, а лишь накапливается. Да и количество семейных измен порнография разительно снижает, по себе знаю — когда, истекая семью потами вожделения, весь передрочишься, уже думаешь: «И зачем мне эти бабы? Что я там у них не видел?»
Это называется Викторианским эффектом, что, как немудрено догадаться из названия, восходит корнями к Викторианской эпохе. В те времена женщины старательно закрывали свое тело одеждой, чем пробуждали к себе незатейливый интерес у мужчин: «А как там у нее все это выглядит под одеждой?» Доходило до того, что даже вид женской лодыжки считался шокирующим и эротичным. У искушенного же порнографией потребителя этот интерес закономерно пропадает, а с ним и отпадает нужда удовлетворять любопытство, срывая юбку с незадачливой незнакомки в городском парке. По этой причине (среди прочих) наиболее склонны к изнасилованиям сегодня представители тех обществ, в которых маниакально табуируется все, что связано с обнаженным женским телом. Например, в наши дни самыми отпетыми насильниками являются отнюдь не «извращенные» европейцы, а высоконравственные разносчики ислама. Главными же любителями детских розовых ягодичек традиционно остаются служители высоконравственного христианского культа. И точно так же высокоморальный и глубоконравственный СССР на протяжении всей своей истории являлся страной с самым большим количеством насильников, уже традиционно уступая лишь странам латинской Америки и Африки. Так что, как мы видим, даже самоотверженные работники хуя и вагины несли миру куда больше пользы, чем весь советский строй.
Эта очевиднейшая истина, однако, была непостижима для советской партократии, которая умудрялась видеть порнографию даже в совершенно приличной «Греческой смоковнице», «Калигуле» или «Эммануэле», за распространение которых грозил вполне реальный срок. Столь трепетный страх перед обнаженкой — очередной факт в копилочке наших совпадений, изобличающих социалистический строй как плагиат авраамических религий. И если в СССР было такое отношение к проявлению сексуальности, то что уж говорить об отношении к сексуальным патологиям и базирующейся на ней сексуальной преступности?
Так гараж для советского мужика стал вторым домом; неприкасаемой священной обителью, в которой он прятался от серых будней дни и ночи напролет, спаивая коллег по несчастью да спаривая золотозубых Зинок из ближайших пельменных, чебуречных и булочных. Из советских газет российская женщина с ужасом узнавала о том, что 56% американок лишаются девственности в машине. Глядя на убогие «Жигули» и «Запорожцы» на улицах советских городов, наша дама искренне сочувствовала янки, зная, что её-то на окраине города в комфортабельном гараже ждет разящий машинным маслом и алкогольным перегаром любвеобильный рыцарь в заячьем тулупе с вожделенной чекушкой в рукаве. А чтобы в неотапливаемом гараже зимой жопа не покрывалась инеем, на время любовных утех было принято для обогрева включать мотор «Жигулей», из-за чего по утру в гараже бывало находили в среднем по 300 пар в год (и речь не об обуви), передышавших выхлопами и отдавших богу душу строителей семейных ячеек общества. Неудивительно, что зона столь порочного отчуждения не могла не стать и излюбленным (наравне с лесополосой) местообитанием серийных убийц (например, Сергея Головкина), да и просто насильников (существенная часть изнасилований приходилась именно на гаражные кооперативы). Советская женщина прекрасно понимала, что, невзирая на статус самой читающей страны в мире, галантный ухажер приглашает ее в гараж отнюдь не для изучения беллетристических высеров Коллонтай и даже не для того, чтобы она помогла ему перебрать карбюратор, а потому с радостью следовала за своим будущим палачом. Что интересно, тот же Головкин заманивал в гаражи подростков под предлогом совместного совершения краж. Советский же подросток от перспективы где-то что-то спиздить, подобно собаке Павлова, начинал истекать слюной и с радостью отправлялся в свой последний путь, что в очередной раз лишь подтверждает статус СССР как высоконравственного государства.
Так что уголовочка за почасовую аренду номеров также вносила свой ответственный вклад в маргинализацию населения, выталкивая граждан из созидательного уюта в деструктивные, пропахшие пролетарской ссаниной и маньячным промыслом гаражные кооперативы за пустырями. Ну, а за порнографию уголовочка грозила и подавно, что вообще является форменным преступлением против человечности. За одно лишь это советских номенклатурных мудозвонов следовало еще тогда приравнять к нацистам и судить международным трибуналом. В то же время в Европе еще с конца 60-х знали о благотворном влиянии порнографии на общество. И столкнул вечно-загнивающую с обрыва пуританской нравственности в промискуитетовы бездны морального разложения некто Берл Кучински — профессор криминалистики из Копенгагенского университета, исследовавший корреляцию между качеством сексуального просвещения и количеством сексуальной же преступности. На рубеже 60-х и 70-х годов в самых передовых странах Европы (в Дании, Швеции и Германии), невзирая на гневное недовольство местных лаптей консервативного толка, власти начали проводить политику легализации порнографии. Да, уже в те дремучие годы данные страны являли собой сформировавшееся трио всадников либерального апокалипсиса. Кучински же занимался исследованием влияния этой легализации на общество с целью установления корреляций и причинно-следственных связей между преступностью и порнографией.
Результаты исследований были вполне закономерны: количество таких преступлений как изнасилование и растление малолетних стремительно пошло на убыль. И чем больше места на полках видео-прокатов завоевывали порнофильмы, тем меньше места оставалось в жизни для сексуального насилия. Впрочем, нет нужды иметь звание профессора, чтобы и без длительных исследований понимать очевидное для любого школьника: регулярный просмотр порнографии снимает возбуждение и позволяет выпустить пар. Уж мы-то, патентованные дрочуны, как никто об этом осведомлены. Человек же, лишенный периодического сопричастия с половым контактом через экран телевизора, с куда большей долей вероятности в конечном счете может изъявить желание сопричаститься уже с повстречавшейся в темном парке реальной женщиной. Ведь при отсутствии «выпуска пара» возбуждение-то не проходит, а лишь накапливается. Да и количество семейных измен порнография разительно снижает, по себе знаю — когда, истекая семью потами вожделения, весь передрочишься, уже думаешь: «И зачем мне эти бабы? Что я там у них не видел?»
Это называется Викторианским эффектом, что, как немудрено догадаться из названия, восходит корнями к Викторианской эпохе. В те времена женщины старательно закрывали свое тело одеждой, чем пробуждали к себе незатейливый интерес у мужчин: «А как там у нее все это выглядит под одеждой?» Доходило до того, что даже вид женской лодыжки считался шокирующим и эротичным. У искушенного же порнографией потребителя этот интерес закономерно пропадает, а с ним и отпадает нужда удовлетворять любопытство, срывая юбку с незадачливой незнакомки в городском парке. По этой причине (среди прочих) наиболее склонны к изнасилованиям сегодня представители тех обществ, в которых маниакально табуируется все, что связано с обнаженным женским телом. Например, в наши дни самыми отпетыми насильниками являются отнюдь не «извращенные» европейцы, а высоконравственные разносчики ислама. Главными же любителями детских розовых ягодичек традиционно остаются служители высоконравственного христианского культа. И точно так же высокоморальный и глубоконравственный СССР на протяжении всей своей истории являлся страной с самым большим количеством насильников, уже традиционно уступая лишь странам латинской Америки и Африки. Так что, как мы видим, даже самоотверженные работники хуя и вагины несли миру куда больше пользы, чем весь советский строй.
Эта очевиднейшая истина, однако, была непостижима для советской партократии, которая умудрялась видеть порнографию даже в совершенно приличной «Греческой смоковнице», «Калигуле» или «Эммануэле», за распространение которых грозил вполне реальный срок. Столь трепетный страх перед обнаженкой — очередной факт в копилочке наших совпадений, изобличающих социалистический строй как плагиат авраамических религий. И если в СССР было такое отношение к проявлению сексуальности, то что уж говорить об отношении к сексуальным патологиям и базирующейся на ней сексуальной преступности?
Но изначально ситуация не казалась столь плачевной, ведь проблемы антисоциального поведения, связанного с сексуальными патологиями, привлекали пристальное внимание российских специалистов ещё в 19-м столетии. Тогда же появились курсы судебной психопатологии, которые читались в российских университетах будущим юристам. И, сколь бы странным это не звучало, после революции 1917 года данное направление отнюдь не иссякло — наоборот, получило некий толчок, когда на ранних этапах становления Советской власти в разных городах стали появляться клиники по изучению преступности и преступника. В 1925 году все они объединились в Московский Государственный институт по изучению преступности и преступника. А немногим ранее, в 1922 году, открылся даже Кабинет криминальной антропологии и судебно-психиатрической экспертизы.
В то время отечественной криминалистикой признавался факт многоаспектного влияния на формирование девиантного поведения человека от природных и социальных факторов до индивидуальных особенностей личности, как врождённых, так и привитых. В этом смысле развитие криминологии шло в русле углубления наработок дореволюционной школы. Уже к концу 20-х годов на основе изучения материалов реальных уголовных дел и обобщения накопленной статистики отечественные криминалисты и психиатры фактически создали психологические портреты многих типов преступников: Михаил Гернет явил миру психологический портрет детоубийц, Тимофей Сегалов — поджигателей и пироманьяков, не без влияния которого в 1963 году в США сформируется знаменитая «Триада Макдональда», и т.д. и т.п. Казалось бы, ничего не предвещало беды, как вдруг из-за угла нарисовалась мрачная фигура товарища Сталина, который, являясь одним из худших правителей в истории, решил считать криминалистику чуждым советскому строю пережитком загнивающего империализма, а ученых отрасли — врагами народа.
Так идеологический пресс сталинизма стал явственно деформировать всю отечественную науку (за исключением, может, лишь той ее части, которая отвечала за строительство самых больших ракет в мире). Дело в том, что, согласно советским директивам, уголовник не был для советской власти «классово чуждым элементом». Это был просто «оступившийся» человек, которого можно «исправить». В этом месте следует помнить о том, что сколь жуткие чудеса беспощадности власть традиционно демонстрировала в отношении к политическим диссидентам, столь же явные чудеса толерантности она проявляла к мелко-уголовному элементу, который в некотором роде этой власти в 17 году и позволил сформироваться и на который она во многом опиралась.
Впрочем, если б в те годы пересажали всю гопоту, то строить государство социалистической справедливости на погибель Америке было бы особо-то и некому, так что тезис об «исправлении трудом» отнюдь не на ровном месте стал основополагающим коммунистическим догматом; принципиальной идеологической установкой правящей партии. Соответственно, все рассуждения криминальных психологов о генетической предрасположенности некоторых людей к совершению преступлений (как вы помните, генетика при Сталине была запрещена, а ученых данного профиля расстреливали как врагов народа, например Николая Вавилова), о дурном влиянии наследственных факторов и дегенерации вступали в противоречие с идеологическими догматами коммунистического учения. Оно — это учение — внушало, что есть классы «передовые», а есть «реакционные», в то время как роль личности в истории ничтожна. В силу этих идеологических установок исследования девиантного поведения, проводимые отечественными криминальными психологами и психиатрами, были объявлены «неолоброзианством», а отечественных учёных, пытавшихся противиться подобным идеологическим догмам и штампам, объявляли «псевдомарксистами». Результат гонений на отечественную криминологию и смежные с ней науки оказался плачевен — многие ведущие криминалисты внезапно оказались шпионами западных разведок и были расстреляны — например, директор Государственного института по изучению преступности Александр Эстрин; другие были затравлены всеобщим осуждением и лишились возможности заниматься исследованиями (например, А. Шляпочников).
В то время отечественной криминалистикой признавался факт многоаспектного влияния на формирование девиантного поведения человека от природных и социальных факторов до индивидуальных особенностей личности, как врождённых, так и привитых. В этом смысле развитие криминологии шло в русле углубления наработок дореволюционной школы. Уже к концу 20-х годов на основе изучения материалов реальных уголовных дел и обобщения накопленной статистики отечественные криминалисты и психиатры фактически создали психологические портреты многих типов преступников: Михаил Гернет явил миру психологический портрет детоубийц, Тимофей Сегалов — поджигателей и пироманьяков, не без влияния которого в 1963 году в США сформируется знаменитая «Триада Макдональда», и т.д. и т.п. Казалось бы, ничего не предвещало беды, как вдруг из-за угла нарисовалась мрачная фигура товарища Сталина, который, являясь одним из худших правителей в истории, решил считать криминалистику чуждым советскому строю пережитком загнивающего империализма, а ученых отрасли — врагами народа.
Так идеологический пресс сталинизма стал явственно деформировать всю отечественную науку (за исключением, может, лишь той ее части, которая отвечала за строительство самых больших ракет в мире). Дело в том, что, согласно советским директивам, уголовник не был для советской власти «классово чуждым элементом». Это был просто «оступившийся» человек, которого можно «исправить». В этом месте следует помнить о том, что сколь жуткие чудеса беспощадности власть традиционно демонстрировала в отношении к политическим диссидентам, столь же явные чудеса толерантности она проявляла к мелко-уголовному элементу, который в некотором роде этой власти в 17 году и позволил сформироваться и на который она во многом опиралась.
Впрочем, если б в те годы пересажали всю гопоту, то строить государство социалистической справедливости на погибель Америке было бы особо-то и некому, так что тезис об «исправлении трудом» отнюдь не на ровном месте стал основополагающим коммунистическим догматом; принципиальной идеологической установкой правящей партии. Соответственно, все рассуждения криминальных психологов о генетической предрасположенности некоторых людей к совершению преступлений (как вы помните, генетика при Сталине была запрещена, а ученых данного профиля расстреливали как врагов народа, например Николая Вавилова), о дурном влиянии наследственных факторов и дегенерации вступали в противоречие с идеологическими догматами коммунистического учения. Оно — это учение — внушало, что есть классы «передовые», а есть «реакционные», в то время как роль личности в истории ничтожна. В силу этих идеологических установок исследования девиантного поведения, проводимые отечественными криминальными психологами и психиатрами, были объявлены «неолоброзианством», а отечественных учёных, пытавшихся противиться подобным идеологическим догмам и штампам, объявляли «псевдомарксистами». Результат гонений на отечественную криминологию и смежные с ней науки оказался плачевен — многие ведущие криминалисты внезапно оказались шпионами западных разведок и были расстреляны — например, директор Государственного института по изучению преступности Александр Эстрин; другие были затравлены всеобщим осуждением и лишились возможности заниматься исследованиями (например, А. Шляпочников).
Таким образом, изучение девиантного поведения в нашей стране застыло на «точке замерзания», а все дореволюционные наработки пали жертвами священного коммунистического газавата. Поэтому в тех случаях, когда отечественным следователям доводилось сталкиваться с запутанными многоэпизодными преступлениями с неочевидным мотивом, они разве что упирались чугунными лбами в дубовую рощу. В таких случаях разоблачённого преступника нередко объявляли обычным сумасшедшим (что устраивало всех, ибо поведение сумасшедшего не поддаётся объяснению и вообще в нём не нуждается). Также частенько неочевидный мотив подменялся «очевидным», как правило, корыстным. Такое объяснение также было очень удобно, поскольку не выходило за рамки традиционных представлений. Например, благодаря неутолимой страсти маньяков забирать у своих жертв на память какую-либо вещицу, существенная часть убийств с очевидным сексуальным мотивом проходила по статьям о грабежах (об этом мы еще подробно поговорим) — это одна из множества причин, по которой в СССР серийных убийц было так мало.
Особо следует подчеркнуть, что "освобождённые партийные работники" ( т.е. номенклатура, получавшая зарплату за работу в парторганах ) в целом оказывались вне досягаемости закона. Член КПСС, тем более руководящий работник, не мог быть отдан под суд - это была принципиальная установка, обязательная для исполнения всеми правоохранительными органами. Коммуниста-уголовника начала требовалось исключить из партии, (желательно задним числом, а вы думаете откуда пошло нынешнее «Они уволились еще две недели назад»?) причём процедура исключения была отнюдь не пустой формальностью, и чем выше была занимаемая коммунистом должность, тем сложнее было этого добиться.Скажем так: если в партийном мироощущении советскому гражданину было чуждо развратное бельмо капитализма, то что уж говорить о действующих членах ЦК? Вот где образчик совершенного человека лишенного порочных помыслов! Член ЦК, как и подобает любому религиозному учению, назначался чуть ли не святым праведником. Разве ж может грешить тот, кому судьбой доверено просвещать? Конечно же нет!
И это выступало очередным тормозом любого следствия.Например, когда следователи вышли на след серийного убийцы Александра Берлизова, внезапно для самих себя столкнулись с тем, что прокурор санкцию на арест Берлизова дать категорически отказался. Он заявил сотрудникам уголовного розыска, что предприятие «Южмаш» на котором работал Берлизов — сугубо секретный объект, где присутствуют только проверенные люди, а активный комсомольский лидер, по его мнению, вообще не может быть преступником. Плюс ко всему обвинение работника «Южмаша» в таком преступлении, согласно принципу коллективизма бросало тень на весь коллектив прославленного предприятия. Однако не только лишь этим вредила бюрократия.
В СССР был вечный кризис и дефицит вообще всего и во всех отраслях. И правоохранительная система не являлась исключением — как следователей, так и рядовых милиционеров категорически не хватало. И в целях экономии на сотрудниках правоохранительных органов в СССР массово культивировалась практика добровольного дружинничества, и подобное вовлечение в серьезное дело широкого круга посторонних лиц на деле для следствия носило исключительно негативный характер: очень большой процент серийных убийств обнаруживал себя среди дружинников, и самолично принимал участие в поисках себя благодаря чему был хорошо осведомлен о всех передвижениях милиции. Среди таких дружинников был и Чикатило и Михасевич, и Сливко. К слову, дружинники вообще обычно были представлены исключительной гопотой, или выражаясь современным языком — титушками. Не даром же Гайдай на роль дружинника в одном из своих фильмов определил наиболее фактурного Моргунова. Так что неудивительно, что плох был тот маньяк, который не побыл дружинником.
Однако главная проблема заключалась в том, что подавляющее большинство преступлений с неочевидным мотивом вообще не могли быть толком расследованы — отдельные эпизоды одного «сериала» рассматривались как не связанные друг с другом преступные деяния вплоть до наступления 90-х годов. И если преступников всё же иногда ловили, то происходило это не благодаря, а вопреки правилу.
Например, преступления, совершённые в разных частях страны, ВООБЩЕ не изучались на предмет установления схожих элементов — расследования по таким делам велись раздельно, и лишь только после ареста подозреваемого появлялась возможность (и то далеко не всегда реализуемая!) свести их воедино. Проблема эта в СССР решена так и не будет, не в последнюю очередь в силу того, что идеологические установки ЦК КПСС отрицали возможность зарождения и развития в советском обществе серийной преступности как системного явления. А раз явление имеет несистемный характер (а лишь случайный), то и оснований для организации систематической борьбы с ним не существует — примерно такова была изумительная логика покрывшихся зловонной плесенью застойной деградации советских партократов. Любые же разговоры о странных и чудовищных преступлениях «маньяков-насильников», которые периодически возникали в обществе, коммунистический агитпроп не только не приветствовал, но и прямо запрещал, объявляя их идеологическими диверсиями Запада.
Весьма красноречиво приговор советской правоохранительной системе способен вынести один лишь факт того, что следователь Анатолий Дробиленко, начинавший дело «луганского маньяка» Алмазяна, в наши дни простодушно признавался в том, что термин «некрофилия» впервые услышал лишь в 1970 году, как раз во время розыска Алмазяна. Комментарии, что называется, излишни! А ведь этот человек имел к тому времени высшее (и, как мы знаем, «лучшее в мире») образование, занимал нерядовую должность старшего инспектора уголовного розыска и привлекался к раскрытию сексуальных преступлений! А всем известный официальный разоблачитель Чикатило Исса Костоев в своих воспоминаниях с пафосом рассказывал о том, как «в попытках проникнуть в душу убийцы» во время проведения следствия по делу «Лесополоса» заказывал в Ленинской библиотеке труды по криминальной психологии... дореволюционных авторов! Складывается впечатление, что бывший следователь Генпрокуратуры Союза ССР по особо важным делам даже не отдаёт себе отчёта в том, сколь разоблачительно для всей правоохранительной системы страны звучит столь простодушное признание. Оказывается, в эпоху развитого социализма следователям общесоюзного уровня необходимо было учиться у знатоков криминологии, живших чуть ли не за сто лет до того! Кстати, многие из книг этого профиля помещались в спецхраны крупных библиотек с грифом «копирование запрещено» и были абсолютно недоступны рядовым работникам правоохранительных органов. Сейчас может показаться невероятным, но допуск к такой литературе в те времена оформлялся через Главное Пятое управление КГБ (да-да, госбезопасность действительно решала, кому в СССР какие книги можно читать, и труды по криминальной психологии находились в категории самых растлевающих и идеологически вредных).
Особо следует подчеркнуть, что "освобождённые партийные работники" ( т.е. номенклатура, получавшая зарплату за работу в парторганах ) в целом оказывались вне досягаемости закона. Член КПСС, тем более руководящий работник, не мог быть отдан под суд - это была принципиальная установка, обязательная для исполнения всеми правоохранительными органами. Коммуниста-уголовника начала требовалось исключить из партии, (желательно задним числом, а вы думаете откуда пошло нынешнее «Они уволились еще две недели назад»?) причём процедура исключения была отнюдь не пустой формальностью, и чем выше была занимаемая коммунистом должность, тем сложнее было этого добиться.Скажем так: если в партийном мироощущении советскому гражданину было чуждо развратное бельмо капитализма, то что уж говорить о действующих членах ЦК? Вот где образчик совершенного человека лишенного порочных помыслов! Член ЦК, как и подобает любому религиозному учению, назначался чуть ли не святым праведником. Разве ж может грешить тот, кому судьбой доверено просвещать? Конечно же нет!
И это выступало очередным тормозом любого следствия.Например, когда следователи вышли на след серийного убийцы Александра Берлизова, внезапно для самих себя столкнулись с тем, что прокурор санкцию на арест Берлизова дать категорически отказался. Он заявил сотрудникам уголовного розыска, что предприятие «Южмаш» на котором работал Берлизов — сугубо секретный объект, где присутствуют только проверенные люди, а активный комсомольский лидер, по его мнению, вообще не может быть преступником. Плюс ко всему обвинение работника «Южмаша» в таком преступлении, согласно принципу коллективизма бросало тень на весь коллектив прославленного предприятия. Однако не только лишь этим вредила бюрократия.
В СССР был вечный кризис и дефицит вообще всего и во всех отраслях. И правоохранительная система не являлась исключением — как следователей, так и рядовых милиционеров категорически не хватало. И в целях экономии на сотрудниках правоохранительных органов в СССР массово культивировалась практика добровольного дружинничества, и подобное вовлечение в серьезное дело широкого круга посторонних лиц на деле для следствия носило исключительно негативный характер: очень большой процент серийных убийств обнаруживал себя среди дружинников, и самолично принимал участие в поисках себя благодаря чему был хорошо осведомлен о всех передвижениях милиции. Среди таких дружинников был и Чикатило и Михасевич, и Сливко. К слову, дружинники вообще обычно были представлены исключительной гопотой, или выражаясь современным языком — титушками. Не даром же Гайдай на роль дружинника в одном из своих фильмов определил наиболее фактурного Моргунова. Так что неудивительно, что плох был тот маньяк, который не побыл дружинником.
Однако главная проблема заключалась в том, что подавляющее большинство преступлений с неочевидным мотивом вообще не могли быть толком расследованы — отдельные эпизоды одного «сериала» рассматривались как не связанные друг с другом преступные деяния вплоть до наступления 90-х годов. И если преступников всё же иногда ловили, то происходило это не благодаря, а вопреки правилу.
Например, преступления, совершённые в разных частях страны, ВООБЩЕ не изучались на предмет установления схожих элементов — расследования по таким делам велись раздельно, и лишь только после ареста подозреваемого появлялась возможность (и то далеко не всегда реализуемая!) свести их воедино. Проблема эта в СССР решена так и не будет, не в последнюю очередь в силу того, что идеологические установки ЦК КПСС отрицали возможность зарождения и развития в советском обществе серийной преступности как системного явления. А раз явление имеет несистемный характер (а лишь случайный), то и оснований для организации систематической борьбы с ним не существует — примерно такова была изумительная логика покрывшихся зловонной плесенью застойной деградации советских партократов. Любые же разговоры о странных и чудовищных преступлениях «маньяков-насильников», которые периодически возникали в обществе, коммунистический агитпроп не только не приветствовал, но и прямо запрещал, объявляя их идеологическими диверсиями Запада.
Весьма красноречиво приговор советской правоохранительной системе способен вынести один лишь факт того, что следователь Анатолий Дробиленко, начинавший дело «луганского маньяка» Алмазяна, в наши дни простодушно признавался в том, что термин «некрофилия» впервые услышал лишь в 1970 году, как раз во время розыска Алмазяна. Комментарии, что называется, излишни! А ведь этот человек имел к тому времени высшее (и, как мы знаем, «лучшее в мире») образование, занимал нерядовую должность старшего инспектора уголовного розыска и привлекался к раскрытию сексуальных преступлений! А всем известный официальный разоблачитель Чикатило Исса Костоев в своих воспоминаниях с пафосом рассказывал о том, как «в попытках проникнуть в душу убийцы» во время проведения следствия по делу «Лесополоса» заказывал в Ленинской библиотеке труды по криминальной психологии... дореволюционных авторов! Складывается впечатление, что бывший следователь Генпрокуратуры Союза ССР по особо важным делам даже не отдаёт себе отчёта в том, сколь разоблачительно для всей правоохранительной системы страны звучит столь простодушное признание. Оказывается, в эпоху развитого социализма следователям общесоюзного уровня необходимо было учиться у знатоков криминологии, живших чуть ли не за сто лет до того! Кстати, многие из книг этого профиля помещались в спецхраны крупных библиотек с грифом «копирование запрещено» и были абсолютно недоступны рядовым работникам правоохранительных органов. Сейчас может показаться невероятным, но допуск к такой литературе в те времена оформлялся через Главное Пятое управление КГБ (да-да, госбезопасность действительно решала, кому в СССР какие книги можно читать, и труды по криминальной психологии находились в категории самых растлевающих и идеологически вредных).
А вот как описывал свое впечатление от главного следователя Белорусской ССР по особо важным делам Михала Жавнеровича известный режиссер-документалист Виктор Дашук: «Бригада следователей из Москвы, распутывая «витебское дело», вдруг обнаружила, что «лучший следователь республики» имеет интеллект колхозного пастуха, косноязычен настолько, что не может правильно выговорить двух слов подряд, что его знание уголовного кодекса равноценно знанию им устройства атомной бомбы». И это речь не о рядовом менте, а о главном менте целой республики, занимавшем важный пост почти 50(!) лет. Следует ли удивляться тому, что, расследуя деяния серийного убийцы Михасевича, этот чудо-следователь за целых полтора десятка лет 40 убийств, совершенных в одном районе по одному сценарию и с одним почерком, не догадался объединить в одно делопроизводство, каждый эпизод в точности повторяющий предыдущий, расследуя как отдельный? Единственное, к чему могла привести подобная следовательская работа — к осуждению 14(!) невиновных, схваченных по принципу: «Кого последним видели неподалеку, тот и убийца». Впрочем, как о Жавнеровиче, так и о невинно осужденных в таких делах мы еще поговорим.
Таким образом, советские органы были настолько некомпетентны, что серийный убийца вполне мог орудовать сколько его серийной душе угодно даже в центре Москвы, пока его не приведет к органам правопорядка его же непроходимая глупость. В этом плане под все описанные категории разом попадает Андрей Евсеев, орудовавший в районе воспетой Николаем Расторгуевым станции Таганской. Начнем, пожалуй, с классики литературных шаблонов — «Ничего не предвещало беды» — сколь странно бы не звучал данный фразеологизм относительно страны с победившей властью советов. Итак, ничто не предвещало беды в уныло текущем календарном цикле Белокаменной, как вдруг некто решил внести свои коррективы в устоявшиеся порядки столичных будней и 8 октября 1974 года, выйдя из привычного леса аж в центр Москвы, устроил свой маленький победный Аустерлиц столичным представительницам прекрасного пола. Неизвестным возмутителем спокойствия окажется Евсеев, который на Таганской площади в течении одного дня на глазах кучи свидетелей поочередно совершил три нападения на женщин, два из которых — оказались смертельными. Центр Москвы, кишащий милицией, уйма свидетелей — казалось бы, не раскрыть такое преступление просто невозможно. Но российская милиция превзошла саму себя и... не раскрыла. Видимо, в своей песне «Невозможное возможно» Дима Билан завуалированно пел как раз об одной ныне канувшей в небытие стране.
Крайняя жестокость, дерзость, манера нападения, общий типаж жертв (например, все женщины были в красных сапогах), отсутствие во всех трёх случаях вербального контакта с жертвами и прочий эксклюзивный «почерк», помноженные на высокую эффективность нападений, позволяли с уверенностью предполагать, что нападавший уже имеет опыт совершения такого рода преступлений. Эта очевидная мысль, однако, никому ни в МУРе, ни в московской прокуратуре в голову не пришла. Да и как бы она поместилась в головах, представляющих собою сплошную кость? И хотя на тот момент на счету «таганского маньяка» действительно уже были совершённые в весьма схожей манере убийства, никто из работников правоохранительных органов не связал эпизоды воедино. Вот она, яркая иллюстрация полнейшего отсутствия той самой хваленой аналитической работы, о которой было написано выше. Уже только после ареста преступника выяснится, что убийства он совершал и раньше — кто бы мог подумать? Да кто угодно, если он не советский милиционер.
Однажды (еще до случая с Таганкой) одна из жертв Евсеева выжила после нападения, и тогда он, поняв, что жертва его запомнила и сможет дать правоохранительным органам описание, решил инсценировать собственную гибель. А именно, убить какого-нибудь алкаша (благо, в самом алкоголизированном государстве мира с поиском оного проблем возникнуть не могло), нарядить в свою одежду, испачканную кровью той несостоявшейся жертвы, обезобразить алкашу лицо (чтоб никто не смог узнать) и навести на труп ментов. По умыслу преступника, менты после обнаружения трупа найдут на одежде кровь той самой жертвы и решат, что убитый и есть знаменитый серийный убийца, ввиду чего все трупы повесят на безвременно ушедшего, а Евсеева больше не будут искать. Наивный. Ему ж и в голову не могло прийти, что его никто и не собирался искать. Однако идея была неплоха, даже реализация не подкачала. Только вот в реалиях эпохи «победившего социализма» подобное хитроумие являлось избыточным. Криминалисты Московского УВД изучили пиджак, обнаружили на нём пятна крови, чья групповая принадлежность не соответствовала группе крови убитого, и... на этом успокоились. Никому даже в голову не пришло задуматься над тем, кому эта кровь могла принадлежать. Ну, в самом деле, какой-то опустившийся алкаш... мало ли с каким другим алкашом мог подраться за бутылку советской стабильности? Так что со всей ответственностью можно сказать, что хитроумный «таганский маньяк», задумав и осуществив это убийство, перехитрил лишь самого себя. Он даже не мог предположить, что всем настолько на него похуй. Другими словами, если оценивать этот эпизод в баллах, то задумка была на твёрдую «пятёрку», реализация — на нее же, а вот практическая польза — «ноль». Ну, то есть вообще никакой пользы.
Но, вернемся к злополучному дню на Таганской площади. Когда в течение дня в центре Москвы на улице режут сразу трех женщин, это не может не привлечь внимание. Так что, если преступник хотел славы, то своей цели он достиг: невзирая на то, что органы правопорядка строжайшим образом все сразу же засекретили, по Москве поползли нехорошие слухи (как всегда, преувеличенные, ибо у страха, сами знаете что широко). В ответ на слухи 2 ноября 1974 г. газета «Вечерняя Москва» опубликовала «пресмешнейший» фельетон, высмеивавший сплетни, которыми москвичи обмениваются в очередях. Мол-де, «в какую же глупость верят несознательные жители столицы: то они говорят, будто из Бутырки сбежала толпа уголовников, аж даже 30 человек, то повторяют какие побасенки про то, что «некие маньяки» режут женщин в красном, ха-ха..!».
Однако коммунистические идеологи просчитались — стабильность стабильностью, но в 70-е уже всем было хорошо известно: если власть уверяет, что чего-то наверняка нет, значит что-то наверняка есть! Масла в огонь подлила и главная заноза, нестерпимой болью отражающаяся в обрюзгшей заднице любого уважающего себя советского партократа — радиостанция «Голос Америки», сообщившая о том, что, скрываясь в серых буднях советского быта, в центре Москвы орудует самый настоящий маньяк. А все, что говорилось тогда по подпольному «Голосу...», в представлении жителей автоматом назначалось правдой и истиной в последней инстанции. К слову, «Голос Америки» уже далеко не в первый раз фигурирует в нашей серии статей, посвященных завидному благополучию советской жизни. Подобная осведомленность западной радиостанции о советских секретных происшествиях недвусмысленно намекает на существование прозападных осведомителей в ЦК, которые на Запад сливали всю секретную инфу. Так «таганский маньяк» и сделался орудием «идеологической диверсии». Советская власть могла проявлять поражающее безразличие к убийству советского же гражданина, но игнорировать идеологическую диверсию — никогда! Поэтому, как она ни не хотела, а наличие маньяка пришлось признать. Впрочем, для утешения москвичей власть пообещала преступника, отличившегося столь недостойными советского человека пристрастиями, в кратчайшие сроки изобличить, растоптать, заклеймить партийным порицанием да представить на суд всей честной общественности. А раз власть пообещала, что что-то точно будет, значит чего-то точно не будет. Так что убийцу не поймали ни в 1974 году, ни в 75, ни в 76 годах... Убийства в столице меж тем продолжались.
Таким образом, советские органы были настолько некомпетентны, что серийный убийца вполне мог орудовать сколько его серийной душе угодно даже в центре Москвы, пока его не приведет к органам правопорядка его же непроходимая глупость. В этом плане под все описанные категории разом попадает Андрей Евсеев, орудовавший в районе воспетой Николаем Расторгуевым станции Таганской. Начнем, пожалуй, с классики литературных шаблонов — «Ничего не предвещало беды» — сколь странно бы не звучал данный фразеологизм относительно страны с победившей властью советов. Итак, ничто не предвещало беды в уныло текущем календарном цикле Белокаменной, как вдруг некто решил внести свои коррективы в устоявшиеся порядки столичных будней и 8 октября 1974 года, выйдя из привычного леса аж в центр Москвы, устроил свой маленький победный Аустерлиц столичным представительницам прекрасного пола. Неизвестным возмутителем спокойствия окажется Евсеев, который на Таганской площади в течении одного дня на глазах кучи свидетелей поочередно совершил три нападения на женщин, два из которых — оказались смертельными. Центр Москвы, кишащий милицией, уйма свидетелей — казалось бы, не раскрыть такое преступление просто невозможно. Но российская милиция превзошла саму себя и... не раскрыла. Видимо, в своей песне «Невозможное возможно» Дима Билан завуалированно пел как раз об одной ныне канувшей в небытие стране.
Крайняя жестокость, дерзость, манера нападения, общий типаж жертв (например, все женщины были в красных сапогах), отсутствие во всех трёх случаях вербального контакта с жертвами и прочий эксклюзивный «почерк», помноженные на высокую эффективность нападений, позволяли с уверенностью предполагать, что нападавший уже имеет опыт совершения такого рода преступлений. Эта очевидная мысль, однако, никому ни в МУРе, ни в московской прокуратуре в голову не пришла. Да и как бы она поместилась в головах, представляющих собою сплошную кость? И хотя на тот момент на счету «таганского маньяка» действительно уже были совершённые в весьма схожей манере убийства, никто из работников правоохранительных органов не связал эпизоды воедино. Вот она, яркая иллюстрация полнейшего отсутствия той самой хваленой аналитической работы, о которой было написано выше. Уже только после ареста преступника выяснится, что убийства он совершал и раньше — кто бы мог подумать? Да кто угодно, если он не советский милиционер.
Однажды (еще до случая с Таганкой) одна из жертв Евсеева выжила после нападения, и тогда он, поняв, что жертва его запомнила и сможет дать правоохранительным органам описание, решил инсценировать собственную гибель. А именно, убить какого-нибудь алкаша (благо, в самом алкоголизированном государстве мира с поиском оного проблем возникнуть не могло), нарядить в свою одежду, испачканную кровью той несостоявшейся жертвы, обезобразить алкашу лицо (чтоб никто не смог узнать) и навести на труп ментов. По умыслу преступника, менты после обнаружения трупа найдут на одежде кровь той самой жертвы и решат, что убитый и есть знаменитый серийный убийца, ввиду чего все трупы повесят на безвременно ушедшего, а Евсеева больше не будут искать. Наивный. Ему ж и в голову не могло прийти, что его никто и не собирался искать. Однако идея была неплоха, даже реализация не подкачала. Только вот в реалиях эпохи «победившего социализма» подобное хитроумие являлось избыточным. Криминалисты Московского УВД изучили пиджак, обнаружили на нём пятна крови, чья групповая принадлежность не соответствовала группе крови убитого, и... на этом успокоились. Никому даже в голову не пришло задуматься над тем, кому эта кровь могла принадлежать. Ну, в самом деле, какой-то опустившийся алкаш... мало ли с каким другим алкашом мог подраться за бутылку советской стабильности? Так что со всей ответственностью можно сказать, что хитроумный «таганский маньяк», задумав и осуществив это убийство, перехитрил лишь самого себя. Он даже не мог предположить, что всем настолько на него похуй. Другими словами, если оценивать этот эпизод в баллах, то задумка была на твёрдую «пятёрку», реализация — на нее же, а вот практическая польза — «ноль». Ну, то есть вообще никакой пользы.
Но, вернемся к злополучному дню на Таганской площади. Когда в течение дня в центре Москвы на улице режут сразу трех женщин, это не может не привлечь внимание. Так что, если преступник хотел славы, то своей цели он достиг: невзирая на то, что органы правопорядка строжайшим образом все сразу же засекретили, по Москве поползли нехорошие слухи (как всегда, преувеличенные, ибо у страха, сами знаете что широко). В ответ на слухи 2 ноября 1974 г. газета «Вечерняя Москва» опубликовала «пресмешнейший» фельетон, высмеивавший сплетни, которыми москвичи обмениваются в очередях. Мол-де, «в какую же глупость верят несознательные жители столицы: то они говорят, будто из Бутырки сбежала толпа уголовников, аж даже 30 человек, то повторяют какие побасенки про то, что «некие маньяки» режут женщин в красном, ха-ха..!».
Однако коммунистические идеологи просчитались — стабильность стабильностью, но в 70-е уже всем было хорошо известно: если власть уверяет, что чего-то наверняка нет, значит что-то наверняка есть! Масла в огонь подлила и главная заноза, нестерпимой болью отражающаяся в обрюзгшей заднице любого уважающего себя советского партократа — радиостанция «Голос Америки», сообщившая о том, что, скрываясь в серых буднях советского быта, в центре Москвы орудует самый настоящий маньяк. А все, что говорилось тогда по подпольному «Голосу...», в представлении жителей автоматом назначалось правдой и истиной в последней инстанции. К слову, «Голос Америки» уже далеко не в первый раз фигурирует в нашей серии статей, посвященных завидному благополучию советской жизни. Подобная осведомленность западной радиостанции о советских секретных происшествиях недвусмысленно намекает на существование прозападных осведомителей в ЦК, которые на Запад сливали всю секретную инфу. Так «таганский маньяк» и сделался орудием «идеологической диверсии». Советская власть могла проявлять поражающее безразличие к убийству советского же гражданина, но игнорировать идеологическую диверсию — никогда! Поэтому, как она ни не хотела, а наличие маньяка пришлось признать. Впрочем, для утешения москвичей власть пообещала преступника, отличившегося столь недостойными советского человека пристрастиями, в кратчайшие сроки изобличить, растоптать, заклеймить партийным порицанием да представить на суд всей честной общественности. А раз власть пообещала, что что-то точно будет, значит чего-то точно не будет. Так что убийцу не поймали ни в 1974 году, ни в 75, ни в 76 годах... Убийства в столице меж тем продолжались.
Пойман же, в конечном счете, преступник оказался совершенно неожиданно как для следователей, так и для себя самого. Запамятовав о правиле, хорошо известном даже низшим млекопитающим «Не сри там, где ешь», в 1977 году он совершил очередное убийство женщины прямо в 200 метрах от своей работы, чем лишь подтвердил громогласное звание очередного «Гениально-неуловимого» серийника. В своей привычной манере он быстро догнал жертву и без лишних разговоров нанёс ей четыре удара самодельной заточкой в голову (в Советском Союзе практически не было качественных ножей заводского производства, поэтому всякий уважающий себя маньяк имел самодельный нож из хорошей инструментальной стали. Таганский Маньяк, убедившись на личном опыте в ненадёжности «магазинных» ножей, которые постоянно ломались во время нападений, с 1976 года стал использовать именно самоделки). Женщина, сопротивляясь, сильно расцарапала левую часть лица напавшего. Убийство происходило в 6 часов утра прямо у тропинки, по которой к электричке шли утренние рабочие, ставшие невольными свидетелями преступления.
Однако поскольку в СССР преступности не было, все проходящие мимо принимали происходящее неподалеку от тропинки за типичную для советского быта пьяную драку, что странно — ведь пьянства в СССР тоже не было. Так что картину произошедшего удалось восстановить в точности до деталей, и в этот же день работавший в этом же месте Евсеев был опознан по ране на лице. Благо, за ним даже ходить далеко не пришлось.
Как мы видим, в очередной раз преступник изобличен отнюдь не силами милиции, а собственной непроходимой тупостью. Таким образом, маньяк, не соблюдавший даже малейших мер предосторожности, много лет подряд убивал теток в самом центре Москвы при куче свидетелей, и милиция была абсолютно бессильна. При этом Евсеев всегда действовал чрезвычайно грубо и небрежно, зачастую оставляя множество следов. О том, что «таганского маньяка» видели люди во время его нападений 8 октября 1974 г., уже было написано выше, но это, кстати, отнюдь не самый показательный случай. В другой раз — во время нападения осенью 1976 г. — убийца погнался за жертвой, вошедшей в здание рабочего общежития, пробежал мимо женщины-вахтёра, догнал девушку на лестнице, зарезал её там (14 ножевых ранений в лицо, шею и плечи!), а потом, залитый кровью жертвы, спокойно вышел на улицу. Опять-таки, мимо вахтёра и людей, входивших в это время в общежитие. И в этом случае свидетели дали отличное описание нападавшего, только это ничуть не помогло его розыску.
Примечательно, что Евсеев даже и не особенно прятался — жил с мамой в Хотьково, документов не менял, в иные населённые пункты на постоянное жительство не переезжал... Трудно отделаться от ощущения, что его вообще не очень-то и искали. Удалось поймать по горячим следам — отлично, ну, а если бы не удалось, что ж! Подождали бы до следующего раза, в надежде, что может, там, наконец-то, проколется… Именно таковой была логика следственной машины при расследовании всех преступлений данного типа. А ведь если б однажды Евсееву не пришла в голову гениальная идея убить кого-нибудь прямо у своего дома, где его все знают, его бы так и не поймали. Более того, его ведь даже после задержания изначально не сопоставили с остальными схожими убийствами (включая резню на Таганке), невзирая на то, что у него дома хранились трофеи с вещами жертв — да, на поимке обсеры милиции не закончились. Просто Евсеев оказался настолько умен, что, находясь в СИЗО, додумался рассказать сокамерникам о том, что у него дома в мешке с мукой лежат личные вещи убитых.
Ага! Эти важнейшие улики не были обнаружены в ходе обыска квартиры, что в известной мере характеризует степень компетентности советской милиции. Это в дореволюционных наставлениях по проведению обысков предписывалось обязательно просеивать все сыпучие материалы и продукты, найденные по месту проведения обыска, но... советские милиционеры не читали дореволюционных книжек! Их развитие, судя по всему, на третьей букве азбуки и остановилось. Так что Евсеев сдал самого себя, как стеклотару, сболтнув лишнего в присутствии внутрикамерного осведомителя. Так работала правоохранительная система в Москве и Московской области, без преувеличения сказать, в самом центре страны... А что же тогда творилось на периферии? Кто-то еще удивлен тем, что в СССР было так мало серийных убийц?
И «высокая» эффективность обысков советской милицией обнаруживала себя в таких делах шокирующе часто. Например, был такой серийный убийца Николай Джумагалиев. Он убивал женщин, а части их тел, как настоящий советский гурман, засаливал у себя в бочке — нормального мяса ж в разящем изобилием советском универмаге было не достать, так что советские люди выкручивались, как могли. Задержали его уже после пятого убийства, однако по совершенно иной линии преступного промысла — он по неосторожности застрелил коллегу по работе. Его упаковали, но в бочку при обысках заглянуть забыли, так что очень скоро он вернулся и продолжил реализовывать свои таланты искусного художника по мясу и костям. И точно так же, в конечном счете, он попался благодаря абсолютнейшей нелепости — во время посиделок с друзьями завел девушку в другую комнату, убил и расчленил. Да, у него был настолько блистательный ум, воспетый относительно маньяков в СМИ, что он даже не подумал о том, что через хлипкую стенку убогой хрущевки гости могут услышать что-то подозрительное. И они услышали. Заглянули в комнату. Обосрались и убежали в милицию. Приехала милиция, тоже заглянула в комнату, и... тоже обосралась и убежала. Это не шутка. Они в одну сторону, Джумагалиев — в другую. Ну, так все, что могли советские милицонеры, — это окружить кого-нибудь и засвистеть своими свистками до сумасшествия. А тут маньячина с тесаком – ну его нахуй. Впрочем, долго наш герой не пробегал — его непревзойдённый криминальный талант подсказал ему самое надежное из возможных мест для залегания на дно: у родственницы, где его уже ждали. А если б не этот случай, продолжал бы наш «Коля-Коля-Николай — сиди дома, расчленяй» свое мрачное ремесло, а милиция продолжала бы голосить об очередном невероятно хитром и неуловимом маньяке. Порой создается впечатление, что единственная функция, для которой предназначалась голова советского милиционера — свистеть в свисток. Не удивлюсь, что эти дегенераты были настолько беспомощны, что не умели даже разжевывать пищу, ввиду чего в их милицеичных под рабочими столами стояли специальные кормовые аппараты с трубками, по которым во время обеда им прямиком в горло подавали вареную кукурузную крупу, как уткам на фермах.
Однако поскольку в СССР преступности не было, все проходящие мимо принимали происходящее неподалеку от тропинки за типичную для советского быта пьяную драку, что странно — ведь пьянства в СССР тоже не было. Так что картину произошедшего удалось восстановить в точности до деталей, и в этот же день работавший в этом же месте Евсеев был опознан по ране на лице. Благо, за ним даже ходить далеко не пришлось.
Как мы видим, в очередной раз преступник изобличен отнюдь не силами милиции, а собственной непроходимой тупостью. Таким образом, маньяк, не соблюдавший даже малейших мер предосторожности, много лет подряд убивал теток в самом центре Москвы при куче свидетелей, и милиция была абсолютно бессильна. При этом Евсеев всегда действовал чрезвычайно грубо и небрежно, зачастую оставляя множество следов. О том, что «таганского маньяка» видели люди во время его нападений 8 октября 1974 г., уже было написано выше, но это, кстати, отнюдь не самый показательный случай. В другой раз — во время нападения осенью 1976 г. — убийца погнался за жертвой, вошедшей в здание рабочего общежития, пробежал мимо женщины-вахтёра, догнал девушку на лестнице, зарезал её там (14 ножевых ранений в лицо, шею и плечи!), а потом, залитый кровью жертвы, спокойно вышел на улицу. Опять-таки, мимо вахтёра и людей, входивших в это время в общежитие. И в этом случае свидетели дали отличное описание нападавшего, только это ничуть не помогло его розыску.
Примечательно, что Евсеев даже и не особенно прятался — жил с мамой в Хотьково, документов не менял, в иные населённые пункты на постоянное жительство не переезжал... Трудно отделаться от ощущения, что его вообще не очень-то и искали. Удалось поймать по горячим следам — отлично, ну, а если бы не удалось, что ж! Подождали бы до следующего раза, в надежде, что может, там, наконец-то, проколется… Именно таковой была логика следственной машины при расследовании всех преступлений данного типа. А ведь если б однажды Евсееву не пришла в голову гениальная идея убить кого-нибудь прямо у своего дома, где его все знают, его бы так и не поймали. Более того, его ведь даже после задержания изначально не сопоставили с остальными схожими убийствами (включая резню на Таганке), невзирая на то, что у него дома хранились трофеи с вещами жертв — да, на поимке обсеры милиции не закончились. Просто Евсеев оказался настолько умен, что, находясь в СИЗО, додумался рассказать сокамерникам о том, что у него дома в мешке с мукой лежат личные вещи убитых.
Ага! Эти важнейшие улики не были обнаружены в ходе обыска квартиры, что в известной мере характеризует степень компетентности советской милиции. Это в дореволюционных наставлениях по проведению обысков предписывалось обязательно просеивать все сыпучие материалы и продукты, найденные по месту проведения обыска, но... советские милиционеры не читали дореволюционных книжек! Их развитие, судя по всему, на третьей букве азбуки и остановилось. Так что Евсеев сдал самого себя, как стеклотару, сболтнув лишнего в присутствии внутрикамерного осведомителя. Так работала правоохранительная система в Москве и Московской области, без преувеличения сказать, в самом центре страны... А что же тогда творилось на периферии? Кто-то еще удивлен тем, что в СССР было так мало серийных убийц?
И «высокая» эффективность обысков советской милицией обнаруживала себя в таких делах шокирующе часто. Например, был такой серийный убийца Николай Джумагалиев. Он убивал женщин, а части их тел, как настоящий советский гурман, засаливал у себя в бочке — нормального мяса ж в разящем изобилием советском универмаге было не достать, так что советские люди выкручивались, как могли. Задержали его уже после пятого убийства, однако по совершенно иной линии преступного промысла — он по неосторожности застрелил коллегу по работе. Его упаковали, но в бочку при обысках заглянуть забыли, так что очень скоро он вернулся и продолжил реализовывать свои таланты искусного художника по мясу и костям. И точно так же, в конечном счете, он попался благодаря абсолютнейшей нелепости — во время посиделок с друзьями завел девушку в другую комнату, убил и расчленил. Да, у него был настолько блистательный ум, воспетый относительно маньяков в СМИ, что он даже не подумал о том, что через хлипкую стенку убогой хрущевки гости могут услышать что-то подозрительное. И они услышали. Заглянули в комнату. Обосрались и убежали в милицию. Приехала милиция, тоже заглянула в комнату, и... тоже обосралась и убежала. Это не шутка. Они в одну сторону, Джумагалиев — в другую. Ну, так все, что могли советские милицонеры, — это окружить кого-нибудь и засвистеть своими свистками до сумасшествия. А тут маньячина с тесаком – ну его нахуй. Впрочем, долго наш герой не пробегал — его непревзойдённый криминальный талант подсказал ему самое надежное из возможных мест для залегания на дно: у родственницы, где его уже ждали. А если б не этот случай, продолжал бы наш «Коля-Коля-Николай — сиди дома, расчленяй» свое мрачное ремесло, а милиция продолжала бы голосить об очередном невероятно хитром и неуловимом маньяке. Порой создается впечатление, что единственная функция, для которой предназначалась голова советского милиционера — свистеть в свисток. Не удивлюсь, что эти дегенераты были настолько беспомощны, что не умели даже разжевывать пищу, ввиду чего в их милицеичных под рабочими столами стояли специальные кормовые аппараты с трубками, по которым во время обеда им прямиком в горло подавали вареную кукурузную крупу, как уткам на фермах.
Подобного рода недозволительные проебы вроде отсутствия обысков или отсутствия аналитики интересующегося читателя будут сопровождать бок о бок на протяжении всего его увлекательно путешествия в мир советских серийных убийц. То же знаменитое дело Чикатило без этого, конечно, не обошлось. Речь о злосчастной истории, согласно которой Чикатило был «невыделителем группового антигена», и потому судебные медики неверно определили его группу крови по сперме. По сей день неизменно подчёркивается, что «невыделительство» — это столь уникальная аномалия, что никто из криминалистов в расчёт её не принимал; невыделителей, мол, чуть ли не один человек из миллиона. Или даже из десяти миллионов... Сегодняшние криминалисты скажут о том, что данная история не выдерживает никакой критики ввиду своей смехотворности. Судебные медики хорошо знают, что «невыделителями» является очень большой процент людей (до 20%), эта аномалия распространена куда шире, нежели отрицательный резус крови или левшизм. Поэтому всерьёз говорить о том, что «невыделительство» Чикатило на протяжении многих лет ставило в тупик идущих по его следу сыщиков, значит, в иносказательной форме называть их дебилами, коими они, собственно, и являлись. По сути эти дегенераты просто перепутали анализы и, выдумав историю про «невыделительство», решили снять с себя ответственность.
Если вы думаете, что на этом обсер наших правоохранителей заканчивается, то вы вновь их недооценили... В конечном счете, Евсеева признали не серийным убийцей, а уличным грабителем. И даже когда на допросах он утверждал, что выходил на свою охоту вовсе не из-за нехватки денег, ему не верили, считая, что он просто «косит под психа». Между прочим, с точки зрения базовых представлений криминалистики можно почти не сомневаться в правдивости слов Евсеева — он убивал просто потому, что ему нравилось охотиться на людей... Советским милиционерам было неизвестно такое понятие как «серийный убийца» и то, что такие люди всегда забирают у своих жертв трофеи — им ни к чему было разбираться в таких мелочах, ведь эти ваши маньяки — не более чем удел загнивающего империализма. Впрочем, нет, однажды Евсеев все же кое-что забрал у жертвы из корыстного мотива, я даже процитирую что: «У убитого Евсеев похитил дефицитный в советское время продуктовый заказ — курицу-бройлера и три килограмма болгарских персиков». Такое оно, советское изобилие. Всего жертвами Евсеева стало около 40 человек.
Аналогичным образом самой лучшей судебной системой в мире уличным грабителем был назначен Александр Лабуткин, орудовавший в Ленинграде. И точно так же Лабуткин был пойман не благодаря качеству оперативно-розыскных работ, а исключительно потому, что оказался феерически непроходимым долбоебом. Лабуткин специализировался на том, что убивал гуляющие парочки, причем, как и у многих других маньяков, ареал его активности был строго привязан к конкретному району, в данном случае — Ржевка-Пороховые. Последним преступлением Лабуткина стало нападение на гулявшую в лесу парочку, причем мужика он убил, а баба ему видимо так понравилась, что он... наберите воздуха в грудь, в это просто невозможно поверить... попросил её записать домашний адресочек и назначил ей свидание. Далее здесь в полной мере раскрываются славные нравы советского человека — ведь явившаяся с прогулки женщина, на которой убили её спутника... не пошла в милицию, а отправилась с рассказами о случившемся к подруге, дабы посоветоваться, идти ей на свидание или нет. Да, это не шутка. Лишь окольными путями, по агентурной «наводке» сотрудники уголовного розыска узнали через несколько дней о «социалистической женщине новой формации», ведущей с подругами разговоры об убийстве любовника на её глазах (труп мужчины был к тому моменту уже найден, так что связать воедино подозрительные рассказы и реальное происшествие труда не составило, хотя и это странно для советской милиции). Так что скоро к Лабуткину в гости пришли люди, которых мало кто из вас хотел бы увидеть в своем дверном глазке. Обыск по месту жительства привёл к обнаружению многих вещей, похищенных у жертв нападений, так выяснилось, что количество жертв Лабуткина исчислялось десятками. Тот факт, что убийца не распродавал награбленные вещи, недвусмысленно указывает на отсутствие в его действиях корыстной подоплёки, что не помешало его также оформить как грабителя.
Так что, ввиду импотенции плода любви алкогольного делирия и лишней хромосомы, известного, как советский милиционер, маньяки не только в лесополосе и гаражных кооперативах черпали свое мрачное вдохновение. Некоторые могли совершенно ебспрепятственно сокращать количество лихих строителей социализма прямо в центре Москвы. Но были среди них и особенно дерзкие — те, кто уличной непогоде предпочитали атмосферу домашнего тепла и уюта. Это сегодня любой ребенок знает о том, что без родителей незнакомцам двери открывать бывает чревато — можно неожиданно для себя повзрослеть, и отнюдь не в лучшем из значений данного выражения. В годы же советского благополучия, как известно, преступности не было, а стало быть и детей никто не обучал элементарнейшим правилам предосторожности. В наши дни нередко можно слышать старческое брюзжание, дескать «Вот это люди раньше были! Не то что щас!» — и детей одних невесть куда отпускали, и «Мы дажо дверь не закрывали никогда» (хотя зачем в СССР закрывать дверь, если у рядового россиянина кроме серванта с дешевым хрусталем брать-то было и нечего?) .
Если вы думаете, что на этом обсер наших правоохранителей заканчивается, то вы вновь их недооценили... В конечном счете, Евсеева признали не серийным убийцей, а уличным грабителем. И даже когда на допросах он утверждал, что выходил на свою охоту вовсе не из-за нехватки денег, ему не верили, считая, что он просто «косит под психа». Между прочим, с точки зрения базовых представлений криминалистики можно почти не сомневаться в правдивости слов Евсеева — он убивал просто потому, что ему нравилось охотиться на людей... Советским милиционерам было неизвестно такое понятие как «серийный убийца» и то, что такие люди всегда забирают у своих жертв трофеи — им ни к чему было разбираться в таких мелочах, ведь эти ваши маньяки — не более чем удел загнивающего империализма. Впрочем, нет, однажды Евсеев все же кое-что забрал у жертвы из корыстного мотива, я даже процитирую что: «У убитого Евсеев похитил дефицитный в советское время продуктовый заказ — курицу-бройлера и три килограмма болгарских персиков». Такое оно, советское изобилие. Всего жертвами Евсеева стало около 40 человек.
Аналогичным образом самой лучшей судебной системой в мире уличным грабителем был назначен Александр Лабуткин, орудовавший в Ленинграде. И точно так же Лабуткин был пойман не благодаря качеству оперативно-розыскных работ, а исключительно потому, что оказался феерически непроходимым долбоебом. Лабуткин специализировался на том, что убивал гуляющие парочки, причем, как и у многих других маньяков, ареал его активности был строго привязан к конкретному району, в данном случае — Ржевка-Пороховые. Последним преступлением Лабуткина стало нападение на гулявшую в лесу парочку, причем мужика он убил, а баба ему видимо так понравилась, что он... наберите воздуха в грудь, в это просто невозможно поверить... попросил её записать домашний адресочек и назначил ей свидание. Далее здесь в полной мере раскрываются славные нравы советского человека — ведь явившаяся с прогулки женщина, на которой убили её спутника... не пошла в милицию, а отправилась с рассказами о случившемся к подруге, дабы посоветоваться, идти ей на свидание или нет. Да, это не шутка. Лишь окольными путями, по агентурной «наводке» сотрудники уголовного розыска узнали через несколько дней о «социалистической женщине новой формации», ведущей с подругами разговоры об убийстве любовника на её глазах (труп мужчины был к тому моменту уже найден, так что связать воедино подозрительные рассказы и реальное происшествие труда не составило, хотя и это странно для советской милиции). Так что скоро к Лабуткину в гости пришли люди, которых мало кто из вас хотел бы увидеть в своем дверном глазке. Обыск по месту жительства привёл к обнаружению многих вещей, похищенных у жертв нападений, так выяснилось, что количество жертв Лабуткина исчислялось десятками. Тот факт, что убийца не распродавал награбленные вещи, недвусмысленно указывает на отсутствие в его действиях корыстной подоплёки, что не помешало его также оформить как грабителя.
Так что, ввиду импотенции плода любви алкогольного делирия и лишней хромосомы, известного, как советский милиционер, маньяки не только в лесополосе и гаражных кооперативах черпали свое мрачное вдохновение. Некоторые могли совершенно ебспрепятственно сокращать количество лихих строителей социализма прямо в центре Москвы. Но были среди них и особенно дерзкие — те, кто уличной непогоде предпочитали атмосферу домашнего тепла и уюта. Это сегодня любой ребенок знает о том, что без родителей незнакомцам двери открывать бывает чревато — можно неожиданно для себя повзрослеть, и отнюдь не в лучшем из значений данного выражения. В годы же советского благополучия, как известно, преступности не было, а стало быть и детей никто не обучал элементарнейшим правилам предосторожности. В наши дни нередко можно слышать старческое брюзжание, дескать «Вот это люди раньше были! Не то что щас!» — и детей одних невесть куда отпускали, и «Мы дажо дверь не закрывали никогда» (хотя зачем в СССР закрывать дверь, если у рядового россиянина кроме серванта с дешевым хрусталем брать-то было и нечего?) .
пидер это нищенская помойка с мизерными зарплатами - я туда на заработки езжу, работаю сразу на двух работах - на одной последняя зарплата за май 28, на другой 29
Впрочем, те к кому томным вечерком наведался в гости МосГаз в лице Владимира Ионесяна, смею полагать, едва ли поддержат своим словечком подобных придыхателей: трудно говорить с топором воткнутым в лицо — язык об острие царапается. И уж точно едва ли такие ностальгирующие найдут поддержку в лице девочек, к которым однажды постучался в дверь любвеобильный петербуржец Сергей Григорьев. Как и любой другой герой нашей исторической Илиады, Григорьев не отличался особой изобретательностью, действуя исключительно «в лоб» и по каждому эпизоду своих преступлений оставляя количество свидетелей достаточное для того, чтобы выстроить из них целую очередь к советскому универсаму, в котором «выбросили на прилавок» рулон туалетной бумаги. Что, отнюдь, не помешало ему орудовать на протяжении 6 лет выстроив серию из почти полусотни проникновений как в жилище, так и в трусики юных ленинских пионерок. Действовал Григорьев совершенно бесхитростно и пер к вожделенной девственнице с упорством Чоршанбе из солнечного Узбекистана, который узрел на горизонте плитку, цемент и мастерок.
Если изъясняться точнее — Григорьев просто делал поквартирный обход звонясь во все двери подряд до тех пор, пока в какой-то из квартир не обнаруживался заскучавший ребенок. Ребенок дверь ему, естественно, открывал, ибо от родителей был хорошо наслышан о том, что преступность — удел стран загнивающего капитализма, в то время как в стране мощенной имбирным пряником и киселем, если кто в дверь и звонился, то лишь для того, чтобы угостить пломбиром по 48 копеек. Добрый дядя входил в квартиру, доставал самодельный нож (вестимо, чтоб нарезать советскую колбасу по 2,50), потом, собственно, доставал и колбасу, да немного не ту... После чего делал страшное — лишал детей веры в то, что «социализм не порождает преступности»!
Таким образом к вечеру уже целый дом жильцов давал свидетельские показания, по которым фоторобот преступника был с дактилоскопической точностью составлен после первого же его преступления. Казалось бы — покажи фоторобот по телевидению, или опубликуй на страницах газеты «Правда», и дело в шляпе: наверняка кто-то из соседей или коллег на работе узнает фигуранта дела и донесет куда следует. Вот только такой шаг в условиях "развитОго социализма" был совершенно невозможен. Средства массовой информации являлись орудием мощнейшего идеологического прессинга со стороны КПСС и руководящая партия не могла допустить официального признания существующего негатива! Поэтому на протяжении всех лет розыска следственная группа была лишена эффективнейшей поддержки газет и телевидения, а работа криминального художника являлась одной из самых бесполезных — его рисунки не выходили за границы конкретного отдела милиции. Т.е. даже среди правоохранительных органов, с фотороботами был знаком разве что следователь, занимающийся делом.
Разные отделы даже в рамках одного города практически никогда не взаимодействовали друг с другом на предмет установления схожести преступлений, из-за чего нередко случалось так, что преступления одного человека расследовали совершенно разные отделы независимо друг от друга, и более того — не подозревая о ведении работы кем-то еще (недопустимо низкий уровень аналитического сопровождения оперативно-розыскной работы м.б. видеть и много позже - уже в постперестроечной России, например, серийного убийцу Сергея Ряховского одновременно искали Московская городская и областная прокуратуры; то же самое можно сказать и в отношении другого известного преступника - Юрия Гриценко. Лишь только после поимки убийц становилось ясно, что различные подразделения Прокуратуры РФ и МВД искали одного и того же человека годами, при этом никак не координируя свою работу и даже не подозревая о том, что кто-то ещё работает в этом же направлении ).
Точно также можно было завершить карьеру Евсеева с московской Таганки после первых же убийств — достаточно было просто показать его фоторобот. Вот к чему приводит сокрытие всего и вся. Но что куда страшнее — это неминуемо приводит к ментовскому беспределу и произволу, и сейчас уже даже страшно представить, каких масштабов он мог достигать в те годы.
Впрочем, Григорьева можно было задержать в первые же годы деятельности не только благодаря его точному фотороботу. Была у него и еще одна отличительная особенность: преступления он совершал волнами, например: три месяца подряд мужчина в очках представляясь сотрудником ЖЭКа прозванивает квартиры в поисках одиноких детей, после чего на несколько месяцев пропадает, и так по кругу на протяжении шести лет. Но серийники не организованы в этом плане — они не совершают преступлений согласно отмеченным датам в календаре. Они их совершают, когда нужда приспичит. А стало быть, чем можно объяснить столь странную педантичность? Правильно, только тем, что этот человек имеет разъездной характер работы и регулярно уезжает в командировки — этим и обусловлена волнообразная тишина. Стало быть что? Стало быть надо пробить другие города на наличие преступности с конкретным почерком. До того, до чего мы с вами дошли за несколько минут, советский розыск додумывался 5,5 лет. Так, лишь на 6 год сериала, милиционеры подумали-подумали, да разослали запросы по всей стране. Каково же было изумление ленинградских сыщиков, когда сообщения о точь в точь таком же прозванивателе квартир, посыпались на них со всех сторон: из Орла, Москвы, Пензы, Витебска, Красноярска, Зеленограда... И именно в те периоды, когда в Ленинграде было затишье. А дальше уже оставалось дело техники: надлежит проверить граждан связанных с работой разъездного характера, выявить, кто из них ездил в данные города в обозначенные периоды, сравнить с фотороботом, и... преступник пойман. В итоге так и вышли на скромного дальнобойщика Григорьева. Это, к слову, редчайший в советской практике случай, когда серийник задержан не благодаря своей немыслимой тупости, или невероятного стечения обстоятельств, а благодаря оперативно-разыскным работам. Другое дело, что работы эти были проведены лишь на шестой год его активной деятельности.
Если изъясняться точнее — Григорьев просто делал поквартирный обход звонясь во все двери подряд до тех пор, пока в какой-то из квартир не обнаруживался заскучавший ребенок. Ребенок дверь ему, естественно, открывал, ибо от родителей был хорошо наслышан о том, что преступность — удел стран загнивающего капитализма, в то время как в стране мощенной имбирным пряником и киселем, если кто в дверь и звонился, то лишь для того, чтобы угостить пломбиром по 48 копеек. Добрый дядя входил в квартиру, доставал самодельный нож (вестимо, чтоб нарезать советскую колбасу по 2,50), потом, собственно, доставал и колбасу, да немного не ту... После чего делал страшное — лишал детей веры в то, что «социализм не порождает преступности»!
Таким образом к вечеру уже целый дом жильцов давал свидетельские показания, по которым фоторобот преступника был с дактилоскопической точностью составлен после первого же его преступления. Казалось бы — покажи фоторобот по телевидению, или опубликуй на страницах газеты «Правда», и дело в шляпе: наверняка кто-то из соседей или коллег на работе узнает фигуранта дела и донесет куда следует. Вот только такой шаг в условиях "развитОго социализма" был совершенно невозможен. Средства массовой информации являлись орудием мощнейшего идеологического прессинга со стороны КПСС и руководящая партия не могла допустить официального признания существующего негатива! Поэтому на протяжении всех лет розыска следственная группа была лишена эффективнейшей поддержки газет и телевидения, а работа криминального художника являлась одной из самых бесполезных — его рисунки не выходили за границы конкретного отдела милиции. Т.е. даже среди правоохранительных органов, с фотороботами был знаком разве что следователь, занимающийся делом.
Разные отделы даже в рамках одного города практически никогда не взаимодействовали друг с другом на предмет установления схожести преступлений, из-за чего нередко случалось так, что преступления одного человека расследовали совершенно разные отделы независимо друг от друга, и более того — не подозревая о ведении работы кем-то еще (недопустимо низкий уровень аналитического сопровождения оперативно-розыскной работы м.б. видеть и много позже - уже в постперестроечной России, например, серийного убийцу Сергея Ряховского одновременно искали Московская городская и областная прокуратуры; то же самое можно сказать и в отношении другого известного преступника - Юрия Гриценко. Лишь только после поимки убийц становилось ясно, что различные подразделения Прокуратуры РФ и МВД искали одного и того же человека годами, при этом никак не координируя свою работу и даже не подозревая о том, что кто-то ещё работает в этом же направлении ).
Точно также можно было завершить карьеру Евсеева с московской Таганки после первых же убийств — достаточно было просто показать его фоторобот. Вот к чему приводит сокрытие всего и вся. Но что куда страшнее — это неминуемо приводит к ментовскому беспределу и произволу, и сейчас уже даже страшно представить, каких масштабов он мог достигать в те годы.
Впрочем, Григорьева можно было задержать в первые же годы деятельности не только благодаря его точному фотороботу. Была у него и еще одна отличительная особенность: преступления он совершал волнами, например: три месяца подряд мужчина в очках представляясь сотрудником ЖЭКа прозванивает квартиры в поисках одиноких детей, после чего на несколько месяцев пропадает, и так по кругу на протяжении шести лет. Но серийники не организованы в этом плане — они не совершают преступлений согласно отмеченным датам в календаре. Они их совершают, когда нужда приспичит. А стало быть, чем можно объяснить столь странную педантичность? Правильно, только тем, что этот человек имеет разъездной характер работы и регулярно уезжает в командировки — этим и обусловлена волнообразная тишина. Стало быть что? Стало быть надо пробить другие города на наличие преступности с конкретным почерком. До того, до чего мы с вами дошли за несколько минут, советский розыск додумывался 5,5 лет. Так, лишь на 6 год сериала, милиционеры подумали-подумали, да разослали запросы по всей стране. Каково же было изумление ленинградских сыщиков, когда сообщения о точь в точь таком же прозванивателе квартир, посыпались на них со всех сторон: из Орла, Москвы, Пензы, Витебска, Красноярска, Зеленограда... И именно в те периоды, когда в Ленинграде было затишье. А дальше уже оставалось дело техники: надлежит проверить граждан связанных с работой разъездного характера, выявить, кто из них ездил в данные города в обозначенные периоды, сравнить с фотороботом, и... преступник пойман. В итоге так и вышли на скромного дальнобойщика Григорьева. Это, к слову, редчайший в советской практике случай, когда серийник задержан не благодаря своей немыслимой тупости, или невероятного стечения обстоятельств, а благодаря оперативно-разыскным работам. Другое дело, что работы эти были проведены лишь на шестой год его активной деятельности.
>во время суда рабочие даже не могли понять сути предъявленных им обвинений: ну выебали бабу в 40 рыл… А судят-то за что?
Аналогичным образом полнейшее отсутствие аналитической работы и сопоставления схожих преступлений по регионам, вынесло приговор и следователям расследовавшим дело Луганского маньяка Завена Алмазяна. Алмазян чередовал убийства с обычными изнасилованиями, и во-втором компоненте оправдывая свою южную маскулинность, прямо-таки, преуспел на бессильную зависть своих славянских собратьев по ремеслу: за 3 недели семь изнасилований в одном районе. Если бы советские криминалисты имели хотя бы смутное представление о криминалистике, то после этих же начальных эпизодов смогли бы разительно сузить круг подозреваемых. Каким образом? Как говорил прославленный литературный герой Конан-Дойля: «Элементарно, Ватсон!». Дело в том, что типичные уличные изнасилования вопреки распространенному стереотипу — большая редкость. Большая редкость как раз потому, что по-настоящему изнасиловать незнакомую женщину, если она этого не хочет, практически невозможно. Во-первых вопреки представлениям о слабом поле, справиться с женщиной находящейся в состоянии аффекта задача очень трудно реализуемая. А во-вторых, пока ты будешь ее бороть, она расцарапает тебя когтями, повыдирает к хуям все волосы, расхуячит твои стопы каблучками, и в конце-концов ударами хрупких коленок превратит в синюшное месево (наподобие советской курицы в Универсаме) твои еще более хрупкие яички. И в конечном счете, даже если до секса и дойдет, то у тебя после такой борьбы уже элементарно ничего не встанет. Так что семь(!) успешных изнасилований на живую за три недели — это просто-таки колоссальная, если не сказать — невероятная эффективность. Типичный щуплый серийник такой багаж бы попросту не вытянул, так что очевидно, что А: искать надо было очень физически крепкого мужчину, почти что гиганта, и Б: надо было мониторить другие регионы страны на схожие преступления, т.к. поразительная эффективность нападений говорит о том, что работал не только очень сильный, но и очень опытный человек, у которого схема таких нападений отточена с ювелирной точностью. А раз в данном регионе до определенной даты подобных преступлений не было, стало быть оттачивал свои навыки он в другом месте.
К слову, о невиданной физической силе нападавшего говорит и тот факт, что тех, кого он убил — он душил голыми руками, да так, что аж позвонки ломались. Я, вот честно скажу, как только об этом прочитал, первым делом подумал — «Да это ж борцуха!», и, как выяснил потом, оказался полностью прав. Стало быть надо кого искать? Недавно переехавшего в город очень крупного мужчину, скорее всего занимающегося единоборствами. Однако целая бригада оперативников до такого умудрилась не додуматься, и за преступления Алмазяна, по красивой советской традиции, был арестован простой невиновный мужичок Виталий Власов, грубой физической силой не владеющий, и всю свою жизнь проживший в этом же городе. Справедливости ради, Власов и сам был далеко не ангелом, действительно являясь насильником, но иного профиля: он просто по известной всем схеме спаивал соседок по общежитию и трахал их, что и позволило на него повесить преступления Алмазяна. Причем заявлений об изнасилованиях на Власова-то и не было. Просто в какой-то момент до оперативников дошла информация о том, что во время типичной пьяной вписки (которых, как вы знаете, в высоко-нравственном СССР не было — развратно-похотливые вписки, это же удел исключительно современной молодежи, не так ли?), он пользуясь пьяной бессознательностью соседки по общежитию вошел в ее лоно, как Ленин в дождливый октябрь. Этого советскому следствию оказалось достаточно — следователи быстренько провели проверку, нашли еще несколько дам, которые в перерывах между строительством государства равных прав и возможностей даровали незадачливому Власову возможность проникновения в их пьяные комсомольские тела, и очень вежливо попросили дам все-таки написать заявления об изнасилованиях. Как заявы оказались на столе следака, этой матерой ищейке стало очевидно — Власов и есть серийный убийца. Как легко, однако, все было в стране победивших кисельных ручейков. По славной советской традиции Власов во всем сознался, и сидеть бы ему вечность в стране ликующей справедливости, да вот чрезвычайная активнасть нашего южного мачо, можно сказать, спасла ему жизнь: неуемный Алмазян продолжал драть и душить все что шевелилось, чуть ли не каждую неделю, так что Власова пришлось отпустить. Кстати, а могли бы не отпускать, последующие эпизоды сериала расписывая по остальным случайным прохожим, как в практике советского следствия было регулярно.
Благо, на одном из мест преступлений была обнаружена важная улика, и стало ясно — поимка маньяка не за горами. Ага, наивные... «Не за горами» — это про кого угодно, но точно не про советскую милицию. Итак, на одном из мест преступлений был обнаружен обрывок ткани, который убийца использовал в качестве кляпа. Оказалось, что тряпка представляет собою кусок казённой простыни с фрагментом штампа организации, которой она принадлежала. На оттиске штампа криминалисты прочли число "96" - именно с этой комбинации, как они порешили, начинался номер организации. Это могла быть только воинская часть внутренних войск или вооружённых сил, и среди частей луганского гарнизона только одна воинская часть имела номер, начинавшийся с цифр "9" и "6". В часть сразу внедрили осведомителей, которые полгода следили за людьми в части, после чего стало ясно, что поимка маньяка — охх, как не скоро. В данной истории плохую шутку с органами сыграло доброе, надежное, вечное советское воровство всего и вся, что только можно уволочь. Особенно, если речь касается об армии: выяснилось, что заместитель командира по материально-техническому обеспечению, позабыв о том, что советский человек чист душой и помыслом пред отечеством, развернул широкую торговлю казенным воинским имуществом, в т.ч. и спальными принадлежностями. Масштабы воровства в части были столь грандиозны, что в Луганске редко какое общежитие можно было найти без спизженного из нее белья. Именно так и выглядит советское изобилие, если вы не знали. Так выяснилось, что бельем этой воинской части пользуется чуть ли не полгорода, а стало быть органы впустую потратили полгода выискивая серийника среди военнослужащих. Но и это еще не все — в конечном счете выяснилось, что криминалисты неправильно идентифицировали цифры на лоскуте ткани: они тройку перепутали с девяткой. Таким образом, мало того что они совершенно бессмысленно проебали полгода в воинской части, так еще и не в той. Просто сто из ста!
В конечном счете, по традиции, Алмазяна задержали благодаря случайности — кто-то увидел нападение на женщину и сообщил куда следует. В ходе прочесывания местности было задержано пять мужчин, в одном из которых потерпевшая и опознала Алмазяна. Впрочем, не опознать такую гориллу, шириной плеч подпирающую небосвод, было бы очень трудно.
Следует ли удивляться тому, что Алмазян оказался профессиональным борцом недавно переехавшим в Луганск, а ранее совершавшим преступления на территории Ростовской области?
К слову, о невиданной физической силе нападавшего говорит и тот факт, что тех, кого он убил — он душил голыми руками, да так, что аж позвонки ломались. Я, вот честно скажу, как только об этом прочитал, первым делом подумал — «Да это ж борцуха!», и, как выяснил потом, оказался полностью прав. Стало быть надо кого искать? Недавно переехавшего в город очень крупного мужчину, скорее всего занимающегося единоборствами. Однако целая бригада оперативников до такого умудрилась не додуматься, и за преступления Алмазяна, по красивой советской традиции, был арестован простой невиновный мужичок Виталий Власов, грубой физической силой не владеющий, и всю свою жизнь проживший в этом же городе. Справедливости ради, Власов и сам был далеко не ангелом, действительно являясь насильником, но иного профиля: он просто по известной всем схеме спаивал соседок по общежитию и трахал их, что и позволило на него повесить преступления Алмазяна. Причем заявлений об изнасилованиях на Власова-то и не было. Просто в какой-то момент до оперативников дошла информация о том, что во время типичной пьяной вписки (которых, как вы знаете, в высоко-нравственном СССР не было — развратно-похотливые вписки, это же удел исключительно современной молодежи, не так ли?), он пользуясь пьяной бессознательностью соседки по общежитию вошел в ее лоно, как Ленин в дождливый октябрь. Этого советскому следствию оказалось достаточно — следователи быстренько провели проверку, нашли еще несколько дам, которые в перерывах между строительством государства равных прав и возможностей даровали незадачливому Власову возможность проникновения в их пьяные комсомольские тела, и очень вежливо попросили дам все-таки написать заявления об изнасилованиях. Как заявы оказались на столе следака, этой матерой ищейке стало очевидно — Власов и есть серийный убийца. Как легко, однако, все было в стране победивших кисельных ручейков. По славной советской традиции Власов во всем сознался, и сидеть бы ему вечность в стране ликующей справедливости, да вот чрезвычайная активнасть нашего южного мачо, можно сказать, спасла ему жизнь: неуемный Алмазян продолжал драть и душить все что шевелилось, чуть ли не каждую неделю, так что Власова пришлось отпустить. Кстати, а могли бы не отпускать, последующие эпизоды сериала расписывая по остальным случайным прохожим, как в практике советского следствия было регулярно.
Благо, на одном из мест преступлений была обнаружена важная улика, и стало ясно — поимка маньяка не за горами. Ага, наивные... «Не за горами» — это про кого угодно, но точно не про советскую милицию. Итак, на одном из мест преступлений был обнаружен обрывок ткани, который убийца использовал в качестве кляпа. Оказалось, что тряпка представляет собою кусок казённой простыни с фрагментом штампа организации, которой она принадлежала. На оттиске штампа криминалисты прочли число "96" - именно с этой комбинации, как они порешили, начинался номер организации. Это могла быть только воинская часть внутренних войск или вооружённых сил, и среди частей луганского гарнизона только одна воинская часть имела номер, начинавшийся с цифр "9" и "6". В часть сразу внедрили осведомителей, которые полгода следили за людьми в части, после чего стало ясно, что поимка маньяка — охх, как не скоро. В данной истории плохую шутку с органами сыграло доброе, надежное, вечное советское воровство всего и вся, что только можно уволочь. Особенно, если речь касается об армии: выяснилось, что заместитель командира по материально-техническому обеспечению, позабыв о том, что советский человек чист душой и помыслом пред отечеством, развернул широкую торговлю казенным воинским имуществом, в т.ч. и спальными принадлежностями. Масштабы воровства в части были столь грандиозны, что в Луганске редко какое общежитие можно было найти без спизженного из нее белья. Именно так и выглядит советское изобилие, если вы не знали. Так выяснилось, что бельем этой воинской части пользуется чуть ли не полгорода, а стало быть органы впустую потратили полгода выискивая серийника среди военнослужащих. Но и это еще не все — в конечном счете выяснилось, что криминалисты неправильно идентифицировали цифры на лоскуте ткани: они тройку перепутали с девяткой. Таким образом, мало того что они совершенно бессмысленно проебали полгода в воинской части, так еще и не в той. Просто сто из ста!
В конечном счете, по традиции, Алмазяна задержали благодаря случайности — кто-то увидел нападение на женщину и сообщил куда следует. В ходе прочесывания местности было задержано пять мужчин, в одном из которых потерпевшая и опознала Алмазяна. Впрочем, не опознать такую гориллу, шириной плеч подпирающую небосвод, было бы очень трудно.
Следует ли удивляться тому, что Алмазян оказался профессиональным борцом недавно переехавшим в Луганск, а ранее совершавшим преступления на территории Ростовской области?
>рычка в хуй
Вообще в ПРБ питер надо нахуй снести из него одно говно в рашеньку лезет, это окно не в европу, а в сортир
Хороший город пидером не называют.
А еще там повсеместно прёт ссаниной и говной.
/тред
Хуя тут пичот от лучшего города в мире
Санкт-Быдлобург же. Самый помойный город в стране. Ничего кроме говна и биомусора не производит.
Жаль тянок, поиддее у нее пизда после этого как ведро
>ненавистников Питера
От говны когда почистите? Даже в ноябрьские заморозки ходить невозможно, будто срете всем пидером на улицах. Как индусы.
Жертвой стала 20-летняя работница пуговичной фабрики комсомолка Любовь Белова (по другой версии Белякова[1]), которая направлялась на Тамбовскую улицу к своей знакомой. В 10 часов вечера на пересечении Чубарова переулка и Предтеченской улицы[2] на нее напали неизвестные, накинули тряпку на голову и изнасиловали в близлежащем сквере «Сан-Галли». Затем преступники решили «заработать» на жертве и, превратив её в сексуальную рабыню, продавали её случайным людям по 20 копеек[2]. По заявлению потерпевшей, за ночь с ней вступили в сексуальный контакт против её воли около 30 человек. Помимо известных милиции хулиганов, в изнасиловании приняли участие и прежде не замеченные в совершении правонарушений рабочие завода «Кооператор» (бывший Чугунолитейный и механический завод Ф. К. Сан-Галли)[3].
Приговор по «Чубаровскому делу»
Зачинщиком преступления стала подвыпившая компания во главе с Павлом Кочергиным, которым сначала девушка приглянулась, а затем они захотели с ней развлечься. В результате изнасилования девушке были нанесены побои, и ей пришлось лечиться от нервного срыва и гонореи. В 3 часа 40 минут пострадавшей удалось добраться до пункта милиции и сделать заявление[4]. Правоохранители были подняты по тревоге, и около 10 часов утра большинство насильников уже давали показания.
Жестокое преступление вызвало широкую огласку. На заводах собрали около 60 тыс. подписей с требованием самой суровой кары для преступников[5]. Судебное разбирательство началось 16 декабря. Хулиганов обвинили в бандитизме и подрыве «основ советского правопорядка» по статье 76 УК РСФСР (организация или участие в бандах, вооружённых шайках и организуемых бандами разбойных нападениях, ограблениях и налётах на советские и частные учреждения и отдельных граждан). Семерым участникам были вынесены смертные приговоры (двое из них были помилованы). Остальных 19 преступников сослали в Соловецкий лагерь. Братом обвиняемого оказался комсорг крупного ленинградского завода, который позже был осуждён за дачу ложных показаний в защиту своего родственника. Во время суда в адрес судей и свидетелей поступали угрозы, что ещё больше накаляло атмосферу вокруг суда. «Чубаровщина» стала нарицательным термином для обозначения групповых изнасилований из хулиганских побуждений[6]. В прессе «Чубаровское дело» оценивалось как кульминация борьбы Советского государства с хулиганством[7].
Примечания
Приговор по «Чубаровскому делу»
Зачинщиком преступления стала подвыпившая компания во главе с Павлом Кочергиным, которым сначала девушка приглянулась, а затем они захотели с ней развлечься. В результате изнасилования девушке были нанесены побои, и ей пришлось лечиться от нервного срыва и гонореи. В 3 часа 40 минут пострадавшей удалось добраться до пункта милиции и сделать заявление[4]. Правоохранители были подняты по тревоге, и около 10 часов утра большинство насильников уже давали показания.
Жестокое преступление вызвало широкую огласку. На заводах собрали около 60 тыс. подписей с требованием самой суровой кары для преступников[5]. Судебное разбирательство началось 16 декабря. Хулиганов обвинили в бандитизме и подрыве «основ советского правопорядка» по статье 76 УК РСФСР (организация или участие в бандах, вооружённых шайках и организуемых бандами разбойных нападениях, ограблениях и налётах на советские и частные учреждения и отдельных граждан). Семерым участникам были вынесены смертные приговоры (двое из них были помилованы). Остальных 19 преступников сослали в Соловецкий лагерь. Братом обвиняемого оказался комсорг крупного ленинградского завода, который позже был осуждён за дачу ложных показаний в защиту своего родственника. Во время суда в адрес судей и свидетелей поступали угрозы, что ещё больше накаляло атмосферу вокруг суда. «Чубаровщина» стала нарицательным термином для обозначения групповых изнасилований из хулиганских побуждений[6]. В прессе «Чубаровское дело» оценивалось как кульминация борьбы Советского государства с хулиганством[7].
Примечания
>из него одно говно в рашеньку лезет, это окно не в европу, а в сортир
Да не, прост европа в это окно срёт.
Да ну на самом хуй, опять европка виновата тип, кто срет то финны чтоль?
В Москве этой европы куда больше и норм, москва хоть эволюционировала из параши в нормальный город.
Пидер нет
Доставь ссылку на первоисточник, пожалуйста.
>москва хоть эволюционировала из параши в нормальный город.
Люди другие. И по общению, и по поведению. Одна только расчлененка чего стоит. Или на дороге. Если в москве на дороге кто-то нагло ломится, даже нарушая - да пусть едет, подвинулись, пропустили, едем дальше в своей пробке. Всякое ведь бывает, может тетка начинающая запаниковала, чего зря нервозность нагонять.
И совсем другое дело пидерские. Боже упаси чуть замешкаться и вынужденно вжиматься в нужную полосу - боднут специально, с удовлетворением А ЧЕГО ОН?! И плевать что потом полдня стоят, как идиоты, что дела на сегодня пропали, что машину теперь в ремонт.
Или в эрмитаже было, живот схватило. Атмосфер на триста давление в пердаке, присел на подоконник чтоб прям на месте не бомбануть. Добротный прочный подоконник, краска еще советская облупилась, явно ни разу ни ценность и нихрена ему не будет - так тут же нарисовалась старая карга и давай визжать что сидеть не положено, извольте немедленно, значит, пердак от подоконника оторвать. И слушать ничего не хочет, на сморщенном ебале только радость что прищучила. Так от пидерастов противно стало, что пердак прошел.
Ебнутые они там. Может от болотных миазмов мозг разлагается, а может от вони из подворотен психика ломается.
>Может быть люди слегка лицемерны,
Как ты это понял?
Там в блокаду выжило самое говно, которое на продскладах подворовывало или канибалило.
Выжить на пайке было просто невозможно физически, такой своеобразный отбор произошел в масштабе большого города.
>Однако рекорд принадлежал Пскову
Горжусь родным городом!
Он жид шаломов в первую очередь, поэтому и свечки у жидов зажигает, и правительство из израителей с мишустинами состоит.
Пидербург это гнойное болото населенное долбоебами и чсвшным мудаками, кто говорит что это культурная столица тот никогда там не был. Разве что хачей поменьше чем в мск
>П.с.. Зинит говно
Ты, пидор, знаешь, что за такие слова у нас убивают нахуй? Зенит - это основа нашего города, самое святое, что есть у любого петербуржца, наша команда, наше достояние. Приезжай, говно, скажи нам это в лицо, сука, ты не проживешь и пяти минут. Тьфу, сука.
Да, полное, а Дзюба - пидарас и чмошник.
Бамр
Общался с разными людьми. Со многими. И вообще наблюдал. Возможно мне показалось. Но уж слишком приветливы и добродушны. Даже те, от кого по статусу это не требуется. Но возможно показалось. Маленькая выборка.
Тупой парашник-аутист целую книгу решил сюда перепостить
Удваиваю отписавшихся выше. Ссань-Пидорбург - сраное болото, просто позорный город. Уж сколько я катался по всей России, но в эту заблёванную дыру больше не ногой.
Почему в Питере это норма расчленять рэперов и студенток, а потом хранить их останки в холодильнике и выкидывать в Неву
Это какой тотосбый пидерский вайб?
Просто хочу разобраться
П.с.. Зинит говно