Посскоднул с тебя, то что ты сделал не плохо но это просто нейрона не в ритм прочитала текст под просто риф.
/ • • /
/ √ /
| _ |
/ • • /
/ √ /
| _ |
зато какой и какая атмсфера) другие тратят милионы на мейнстрим клип и слушать незачем)
норм музло, бро)
давай ещё!
давай ещё!
О, Within Temptation один в один играет в вокарках.
вот как. пишем с его строницы девкам. чтоб когда соцуму будет трагично было чо повсопминать
Вторичный кал с текстами по кал и псевдомузыкой из пластмассовых плагинов. Шизики бывают гениями, но в твоем случае чуда не произошло, иди подрочи
что скажите? 2005 февраль никиты капернаумова. рассказывает о днях начала увлечения музыкой.
И наконец мы с мамой пошли к Артёмам. Это, видимо, был последний раз, когда мы у них были. Компьютер там стоял в зале, чуть ли даже не на полу, где мы когда-то с ним были фокусниками. Вроде какая-то стратегия была на экране, в духе «В тылу врага». На тот момент Артём уже стойко ассоциировался с неинтересными мне играми и «Властелином колец», и я понял, что наши интересы разошлись. Я взял свою Вайс-Сити.
Как это бывало в прошлом, когда мы от Артёмов уходили поздно вечером, они собрались нас провожать. Мы с Артёмом вышли из двора первыми, а мамы ещё возились в доме. На улице было полно снега, и мы задумали их разыграть — закопать меня в сугроб и чтобы я встал, когда они пройдут мимо. Мы закопали меня, но они не шли и не шли, и у меня уже потекла вода под одежду. Артём ходил рядом и тоже негодовал. Наконец они вышли, и только, когда я встал, они как-то поняли, что я сто лет просидел в снегу из-за их задержки и были не развеселены, а по-мамски взволнованы.
По тёмной и заледенелой дамбе мы прошли вчетвером полпути, где-то возле места с утопленником расстались, и дальше мы пошли с мамой вдвоём. Мы, наверное, в большой пятёрке купили «Причуду», как всегда. Когда вспоминаются идиллии тех лет, то вот вспоминаются такие редкие — и потому запомнившиеся — зимние вечерние возвращения вот так домой от Артёмов. А уж теперь с компьютером дома и с Гэ Тэ А в кармане это было и вовсе супер-возвращением.
Зная теперь, как делать сохранения игры, я стал скорыми темпами проходить эту волшебную игру. Всё также с читкодами, которые я называл всегда просто «коды». Радиостанцию Врок за первые дни я заслушал до мозолей в ушах и стал теперь много включать другие. Я стал замечать латиноамериканскую атмосферную прослойку этой игры: она выражалась как в соответствующей радиостанции «Эсперанто», персонажах с соответствующими именами и акцентами, так и в соответствующих местах и районах. Тот район во втором городе — Малая Гавана. Для меня это вышло будто бы в какой-то отдельный департамент игры Гэ Тэ А Вайс-Сити. Полностью отдельный от гламурных неоновых районов, небоскрёбов и пляжа, а при этом будто взывавший к воспоминаниям из моего детства, тем знойным солнечным каникулам на Фрунзе, со всеми нашими одноэтажными улицами с кучей столбов и проводов. Это же известная особенность бедных населённых пунктов — провода идут по верху. Там, в Вайс-Сити, вдобавок была ещё та персонажиха — толстая бабка-негритянка с гиперопекающими главного героя интонациями и манерами. В общем, то из-за одного, то из-за другого, от игры отрываться не хотелось.
Но больше, чем музыка «Эсперанто», у меня с той атмосферой центрально-американских захолустий и солнечности тогда вязалась песня группы Хьюман Лиг «Кип филлинг фасинейшн». Из-за аж по-дестки солнечной мелодики и наивных интонаций вокалистов я думал, её поют какие-то уже довольно взрослые тётки-простушки — мне тогда воображалась мама Саши Емельянова из детства — и какие-то балбесы-мужики. Мне казалось, это какая-то глупая смешная ерунда, хоть я её и не переключал, когда она играла по радио.
Именно она играла, пока каким-то утром в начале февраля мы с мамой вместо школы собирались в поликлинику, а я присел к компу, чтобы хоть двадцать минуток поиграть перед выходом. На улице была заледенелая срань, и я уже ненавидел страну, в которой жил.
В поликлинику мы шли по жопе, и вот примерно в тот день там появилось на слуху это: «пальцевое обследование». Это было кабздецом. Я думал: уж всё, уж хватит поликлиничного стресса. Вроде бы и по писечной части (так и не вылечив рези) прекратились наши походы, и по аллергии с сопутствующим её лечению сдачами крови из вены отъебались, и кишку я уже проглотил (спасибо за фетиш на игры с рвотой). И вот на тебе, нахуй — в жопу ещё залезть им надо. Сука.
Несмотря на то, что хирург там был всегда мужик и залезать должен был он, а не тётка, у меня, тем не менее, это автоматически связалось с сексуальностью. Там перемешался и детский страх клизм (боязнь неизвестности своего тела), и страх соскобов (фобия вмешательств в своё тело), а сдобрено это теперь было знанием о существовании анального секса — феномен, который я пока ещё совсем не успел переварить. Я до этого относился к нему как к какому-то полумифу и считал, что в реальности он существует, может быть, только у каких-то самых поехавших взрослых мужиков в тюрьме. Но с этой простотой, с которой в поликлинике обсуждалось проникновение в задницу, я стал думать и о женщинах, вполне возможно, значит, тоже дающих в жопу, и, главное, соответственно, о том, что они этого, получается, не боятся. А у меня, что называется, сердце в пятки уходило в коридоре, когда мы сидели с мамой в очереди в кабинет, на приёме в котором могло решиться, что мне назначат это обследование.
И несмотря на нейтральное отношение к этому обследованию, оно в то же время было не мелочью, а предполагало прямо какую-то отдельную процедуру, в специальный, выделенный для этого день, к которому нужно как-то подготовиться, и там, на процедуре, тоже не просто залезут и вылезут, а именно повозятся, применяя специальные смазки и что-то такое. Блять, я не помню, но там речь, по крайней мере, в какой-то момент, могла идти даже о том, чтобы мне делали именно настоящую гастроскопию, и со снотворным. Я попробовал уточнить сейчас у мамы, но она этого всего вообще не запомнила — для неё-то, конечно, это не было настолько выделяющимся моим событием, даже хотя бы на уровне моей резни письки, которую она помнит хорошо. Сука, в любом случае, там началось моё нытьё и умоляние мамы, чтобы она решила, чтобы мне это не делали.
Сначала это пальцевое обследование (мы его называли просто «пальцевое») появилось просто «на слуху», как я сказал, и лишь постепенно, с каждым очередным походом в поликлинику по жопе, становилось более серьёзно и реально могущим быть мне назначенным. Это растянется на весь февраль и март.
И наконец мы с мамой пошли к Артёмам. Это, видимо, был последний раз, когда мы у них были. Компьютер там стоял в зале, чуть ли даже не на полу, где мы когда-то с ним были фокусниками. Вроде какая-то стратегия была на экране, в духе «В тылу врага». На тот момент Артём уже стойко ассоциировался с неинтересными мне играми и «Властелином колец», и я понял, что наши интересы разошлись. Я взял свою Вайс-Сити.
Как это бывало в прошлом, когда мы от Артёмов уходили поздно вечером, они собрались нас провожать. Мы с Артёмом вышли из двора первыми, а мамы ещё возились в доме. На улице было полно снега, и мы задумали их разыграть — закопать меня в сугроб и чтобы я встал, когда они пройдут мимо. Мы закопали меня, но они не шли и не шли, и у меня уже потекла вода под одежду. Артём ходил рядом и тоже негодовал. Наконец они вышли, и только, когда я встал, они как-то поняли, что я сто лет просидел в снегу из-за их задержки и были не развеселены, а по-мамски взволнованы.
По тёмной и заледенелой дамбе мы прошли вчетвером полпути, где-то возле места с утопленником расстались, и дальше мы пошли с мамой вдвоём. Мы, наверное, в большой пятёрке купили «Причуду», как всегда. Когда вспоминаются идиллии тех лет, то вот вспоминаются такие редкие — и потому запомнившиеся — зимние вечерние возвращения вот так домой от Артёмов. А уж теперь с компьютером дома и с Гэ Тэ А в кармане это было и вовсе супер-возвращением.
Зная теперь, как делать сохранения игры, я стал скорыми темпами проходить эту волшебную игру. Всё также с читкодами, которые я называл всегда просто «коды». Радиостанцию Врок за первые дни я заслушал до мозолей в ушах и стал теперь много включать другие. Я стал замечать латиноамериканскую атмосферную прослойку этой игры: она выражалась как в соответствующей радиостанции «Эсперанто», персонажах с соответствующими именами и акцентами, так и в соответствующих местах и районах. Тот район во втором городе — Малая Гавана. Для меня это вышло будто бы в какой-то отдельный департамент игры Гэ Тэ А Вайс-Сити. Полностью отдельный от гламурных неоновых районов, небоскрёбов и пляжа, а при этом будто взывавший к воспоминаниям из моего детства, тем знойным солнечным каникулам на Фрунзе, со всеми нашими одноэтажными улицами с кучей столбов и проводов. Это же известная особенность бедных населённых пунктов — провода идут по верху. Там, в Вайс-Сити, вдобавок была ещё та персонажиха — толстая бабка-негритянка с гиперопекающими главного героя интонациями и манерами. В общем, то из-за одного, то из-за другого, от игры отрываться не хотелось.
Но больше, чем музыка «Эсперанто», у меня с той атмосферой центрально-американских захолустий и солнечности тогда вязалась песня группы Хьюман Лиг «Кип филлинг фасинейшн». Из-за аж по-дестки солнечной мелодики и наивных интонаций вокалистов я думал, её поют какие-то уже довольно взрослые тётки-простушки — мне тогда воображалась мама Саши Емельянова из детства — и какие-то балбесы-мужики. Мне казалось, это какая-то глупая смешная ерунда, хоть я её и не переключал, когда она играла по радио.
Именно она играла, пока каким-то утром в начале февраля мы с мамой вместо школы собирались в поликлинику, а я присел к компу, чтобы хоть двадцать минуток поиграть перед выходом. На улице была заледенелая срань, и я уже ненавидел страну, в которой жил.
В поликлинику мы шли по жопе, и вот примерно в тот день там появилось на слуху это: «пальцевое обследование». Это было кабздецом. Я думал: уж всё, уж хватит поликлиничного стресса. Вроде бы и по писечной части (так и не вылечив рези) прекратились наши походы, и по аллергии с сопутствующим её лечению сдачами крови из вены отъебались, и кишку я уже проглотил (спасибо за фетиш на игры с рвотой). И вот на тебе, нахуй — в жопу ещё залезть им надо. Сука.
Несмотря на то, что хирург там был всегда мужик и залезать должен был он, а не тётка, у меня, тем не менее, это автоматически связалось с сексуальностью. Там перемешался и детский страх клизм (боязнь неизвестности своего тела), и страх соскобов (фобия вмешательств в своё тело), а сдобрено это теперь было знанием о существовании анального секса — феномен, который я пока ещё совсем не успел переварить. Я до этого относился к нему как к какому-то полумифу и считал, что в реальности он существует, может быть, только у каких-то самых поехавших взрослых мужиков в тюрьме. Но с этой простотой, с которой в поликлинике обсуждалось проникновение в задницу, я стал думать и о женщинах, вполне возможно, значит, тоже дающих в жопу, и, главное, соответственно, о том, что они этого, получается, не боятся. А у меня, что называется, сердце в пятки уходило в коридоре, когда мы сидели с мамой в очереди в кабинет, на приёме в котором могло решиться, что мне назначат это обследование.
И несмотря на нейтральное отношение к этому обследованию, оно в то же время было не мелочью, а предполагало прямо какую-то отдельную процедуру, в специальный, выделенный для этого день, к которому нужно как-то подготовиться, и там, на процедуре, тоже не просто залезут и вылезут, а именно повозятся, применяя специальные смазки и что-то такое. Блять, я не помню, но там речь, по крайней мере, в какой-то момент, могла идти даже о том, чтобы мне делали именно настоящую гастроскопию, и со снотворным. Я попробовал уточнить сейчас у мамы, но она этого всего вообще не запомнила — для неё-то, конечно, это не было настолько выделяющимся моим событием, даже хотя бы на уровне моей резни письки, которую она помнит хорошо. Сука, в любом случае, там началось моё нытьё и умоляние мамы, чтобы она решила, чтобы мне это не делали.
Сначала это пальцевое обследование (мы его называли просто «пальцевое») появилось просто «на слуху», как я сказал, и лишь постепенно, с каждым очередным походом в поликлинику по жопе, становилось более серьёзно и реально могущим быть мне назначенным. Это растянется на весь февраль и март.
>что скажите?
Скажу «читать впадлу»
нет проблем, оставайся двачером а мы пойдём дальше
кусок из биы конец 2004го у ничика каперского.
*
Король и Шут, как тема, развился для меня стремительными темпами и неожиданно. Ещё недавно были «неоновые», «нуарные» Вайс-Ситевские хиты с синтезаторными тембрами; в сентябре, став пока лишь значительным заделом на перспективу, пронёсся Дайр Стрейтс, а теперь уже на уши насел вот этот очень русский, очень местный, «загаражный» мелодичный рок. Как я позже узнаю, это был панк, но я никогда не пойму, почему, ведь панк ассоциировался с ирокезами, маргинальностью или даже безалаберностью, а такая выверенная гармоничность и запоминаемость мелодий, которые были у Короля и Шута, были лишь у исключительных групп классического рока — и тем сильнее, поэтому, я буду ощущать себя в разладе со всякими взрослыми ценителями каноничного рока, которых буду встречать как в жизни — в музыкальных магазинах, — так и потом в интернете, на форумах, не воспринимающими всерьёз классного Короля и Шута и почитающими всяких грёбаных классических Дип Пёплов и Аси-Диси.
Способствовало эМ Ти Ви: помимо «Проклятого дома», под вышедший у них тринадцатого ноября альбом там постоянно крутили песню «Месть Гарри». Сейчас, опытный вивисектор своей мелодической эстетики, почему главная мелодия песни мне так запала я, конечно, могу сказать сходу: пентатонические ходы, в частности та верхняя нота на один тон вниз от тоники отправляла меня в ностальгическом подсознании в дни Человека-Паука, Мортал Комбата и множество других моментов прошлого, где в ассоциирующихся с ними мелодиях эта нота фигурировала также ярко. Но в те года я ничего не анализировал и для меня каждое очередное впечатление было новым. В этот раз эта пентатоника, как и весь хитовый репертуар Короля и Шута, смешался с позднеосенней хмуростью, тёмной грязью и начинающимися морозами. Гаражи, базары с коричневыми лужами и хачапурнями, киоски с кассетами, летающие по отмораживающему нос ветру упаковки от «Кириешек» — всё вот это девяностовщинское, холодное, связанное с первым фильмом Брат и ещё лотками с рокерской амуницией.
Так, в итоге, отделавшись наконец от ебучей учёбы и уставший уже и сам от скулежа утопающей Эми Ли, в последний день ноября, в хмурый обед, я целенаправленно пошёл по дороге, как на базар, на перекрёсток Волоха и Тельмана — там, у дома Волоха, пять, в киоске был магазинчик кассет и дисков. И купил аудиокассету-сборник Короля и Шута.
Это было снова либо супер-совпадение (что первые песни, которые слышишь у исполнителя и которые у него полюбишь, реально сразу идеальные на твой вкус), либо «феномен первого знакомства». Там были песни: «Исповедь вампира», «Лесник», «Проклятый старый дом», «Воспоминания о былой любви», «Прыгну со скалы», «Инструмент», «Ели мясо мужики». Этот порядок — и на кассете, и в моём рейтинге. Не хватало только «Месть Гарри». Первая песня внезапно вообще стала моим фаворитом в тяжёлой музыке, уступая разве что той самой тяжёлой из «Вайс-Сити». В общем, окромя, может, слишком простой «Инструмент», которая воспринималась как какой-то бонус-трек, все песни я классифицировал хитовыми — точно как Эванесенс, как Гребенщиковский «Террариум», как все песни в «Короле Льве». Жаль, никак не провести эксперимент: полюбил бы я точно также другое, например, тот их новый альбом, в котором, как сейчас послушал, очень много того, что для меня сейчас звучит как проходная музыка по сравнению с песнями с моей кассеты, даже если абстрагироваться от ностальгического компонента в восприятии их. К тому же, были же в те времена на Эм Ти Ви другие группы — какие-то «Корни», «Уматурман», «Токио Хотель», «Звери», — которые совсем ничем не зацепили. В общем, очень важный для меня вопрос — существует ли «феномен первого знакомства», — и никак не получить на него лабораторно-точного ответа без эксперимента, а он невозможен.
.:::.
>>> Часть 54 текст 4. Аудиофильский загон и возня с колонками,,, переезд в маленькую комнату,,, тяга к постсовковым дворам с атмосферой Рамштайна,,, по мусоркам в поиске динамиков,,, встреча с тёть Леной и диск Рамштайна.
.::::.
Пару дней, или даже меньше, я сидел в зелёном кресле под «Кенвудом» с этой кассетой по кругу, а потом я встал, и меня понесло экспериментировать с огромными колонками отца «Амфитон», стоявшими у нас уже миллион лет в зале. Я расследовал, что у них сзади были зажимы, которые были явно для проводов и похожи на те, что в «Кенвуде». Ничего большего в аудиотехнике не смысля, я изыскал какой-то двухжильный провод, оголил у него медные концы, перенёс «Кенвуд» к большим колонкам и на удачу подключил. И, о чудо, — зазвучало. Причём с этим настоящим сильным басом, сразу создавшим атмосферу какой-то звуковой студии или концертной сцены.
И дальше на меня нашёл аудиофильский загон. Он ещё слился с недавнишним бзиком по уютным гнёздышкам — ну, в смысле, как я там ставил перед собой доску-столешницу на кресло и какие-то дни жил в том кресле, не желая никуда из него вставать вообще. Теперь я стал хотеть свить аудиофильское гнёздышко, чтоб колонки стояли как-то с двух сторон близко, а я бы лежал уютно на ковре возле. Холодный, продуваемый от балкона зал не подходил, и мы перенесли с мамой большие колонки в мою среднюю комнату. Там я их расставил, притащил и включил себе обогреватель сбоку, и лёг на ковёр в своей идиллии.
Дня два я там пролежал, крутя Короля и Шута по кругу. По чуть-чуть я уже обращал внимание и на слова в песнях, и это так я впервые обнаружил для себя привлекательность непристойной, примитивной лирики. В «Проклятом старом доме» в той глупой строчке «я очень много-много лет мечтаю только о еде» нельзя было не заменить мысленно последнее слово. Песня «Инструмент» тоже была явно про письки. Со строчкой «завёл я девушку в сарай» она ещё была мне особенно близка, потому что легко визуализировалась — я же всё детство провёл на Фрунзе, копошась в тамошних сараях. Моя полёжка на ковре перед колонками походом как раз на Фрунзу с мамой и прерывалась в те дни, как помню. На улице были сильные заморозки. Ну а песня «Прыгну со скалы» занятно вязалась с совсем давешними и далеко не рассосавшимися моими личными порывами. В другой день я был дома один до вечера; чуть ли не заснул на полу, пока мама, может, ездила в гимназию забирать документы.
А, я вспомнил, почему я ещё переехал в среднюю комнату. Там был компьютерный стол. Я хотел быть уже в окончательном месте, и меня дофаминило от воображения, как я, понявший теперь принцип работы аудиотехники на простейшем уровне, свяжу компьютер через «Кенвуд» с этими огромными колонками. У меня, по сути, уже была готова вся аудиосистема. И я сильно музицировался в то время. В голове было уже немало мелодий. Как-то раз на кухне даже мама подхватила ту хоррорную мелодию из «Слэйера» — я её постоянно мычал. А ещё я заговорил про Майами и положил начало идее фикс следующих двух лет, предложив маме: «Давай переедем в Америку?».
А потом, в духе времён моих домашних зверинцев, я выцыганил маленькую комнату под свой компьютерный и аудиофильский кабинет. Мы перенесли с мамой её большую кровать в среднюю, а компьютер, колонки, зелёный ковёр и мою кровать — в маленькую. Сразу после переезда меня осенило: я же могу зажать в «Кенвудских» разъёмах не один, а столько проводов, сколько влезет туда от других колонок — и все колонки будут звучать. Я присоединил ещё родные «Кенвудские». А потом я пошёл дальше и вспомнил про ещё какие-то динамики, найденные когда-то на улице, нашёл ещё проводки, что-то куда-то прижал, прикрутил — и у меня стало уже пять или шесть колонок. Я их подвесил на шурупы в стене. Я думал, у меня объёмное звучание. В процессе этого занятия я также уже освоил запись на кассету с помощью «Кенвуда». Одним вечером по радио «Максимум» заиграл «Биттер Енд», и я успел включить и записать большую часть песни. Я лежал на ковре и вспоминал первые месяцы гимнастики — начало конца — наши с мамой походы по дворам с турниками в дальних энгельсских районах, о которых теперь я уже даже не хотел вспоминать и быстрее стряхивал головой эти образы, как какую-то гадость, возвращая себя мысленно в трёхмерную солнечную Америку.
*
Король и Шут, как тема, развился для меня стремительными темпами и неожиданно. Ещё недавно были «неоновые», «нуарные» Вайс-Ситевские хиты с синтезаторными тембрами; в сентябре, став пока лишь значительным заделом на перспективу, пронёсся Дайр Стрейтс, а теперь уже на уши насел вот этот очень русский, очень местный, «загаражный» мелодичный рок. Как я позже узнаю, это был панк, но я никогда не пойму, почему, ведь панк ассоциировался с ирокезами, маргинальностью или даже безалаберностью, а такая выверенная гармоничность и запоминаемость мелодий, которые были у Короля и Шута, были лишь у исключительных групп классического рока — и тем сильнее, поэтому, я буду ощущать себя в разладе со всякими взрослыми ценителями каноничного рока, которых буду встречать как в жизни — в музыкальных магазинах, — так и потом в интернете, на форумах, не воспринимающими всерьёз классного Короля и Шута и почитающими всяких грёбаных классических Дип Пёплов и Аси-Диси.
Способствовало эМ Ти Ви: помимо «Проклятого дома», под вышедший у них тринадцатого ноября альбом там постоянно крутили песню «Месть Гарри». Сейчас, опытный вивисектор своей мелодической эстетики, почему главная мелодия песни мне так запала я, конечно, могу сказать сходу: пентатонические ходы, в частности та верхняя нота на один тон вниз от тоники отправляла меня в ностальгическом подсознании в дни Человека-Паука, Мортал Комбата и множество других моментов прошлого, где в ассоциирующихся с ними мелодиях эта нота фигурировала также ярко. Но в те года я ничего не анализировал и для меня каждое очередное впечатление было новым. В этот раз эта пентатоника, как и весь хитовый репертуар Короля и Шута, смешался с позднеосенней хмуростью, тёмной грязью и начинающимися морозами. Гаражи, базары с коричневыми лужами и хачапурнями, киоски с кассетами, летающие по отмораживающему нос ветру упаковки от «Кириешек» — всё вот это девяностовщинское, холодное, связанное с первым фильмом Брат и ещё лотками с рокерской амуницией.
Так, в итоге, отделавшись наконец от ебучей учёбы и уставший уже и сам от скулежа утопающей Эми Ли, в последний день ноября, в хмурый обед, я целенаправленно пошёл по дороге, как на базар, на перекрёсток Волоха и Тельмана — там, у дома Волоха, пять, в киоске был магазинчик кассет и дисков. И купил аудиокассету-сборник Короля и Шута.
Это было снова либо супер-совпадение (что первые песни, которые слышишь у исполнителя и которые у него полюбишь, реально сразу идеальные на твой вкус), либо «феномен первого знакомства». Там были песни: «Исповедь вампира», «Лесник», «Проклятый старый дом», «Воспоминания о былой любви», «Прыгну со скалы», «Инструмент», «Ели мясо мужики». Этот порядок — и на кассете, и в моём рейтинге. Не хватало только «Месть Гарри». Первая песня внезапно вообще стала моим фаворитом в тяжёлой музыке, уступая разве что той самой тяжёлой из «Вайс-Сити». В общем, окромя, может, слишком простой «Инструмент», которая воспринималась как какой-то бонус-трек, все песни я классифицировал хитовыми — точно как Эванесенс, как Гребенщиковский «Террариум», как все песни в «Короле Льве». Жаль, никак не провести эксперимент: полюбил бы я точно также другое, например, тот их новый альбом, в котором, как сейчас послушал, очень много того, что для меня сейчас звучит как проходная музыка по сравнению с песнями с моей кассеты, даже если абстрагироваться от ностальгического компонента в восприятии их. К тому же, были же в те времена на Эм Ти Ви другие группы — какие-то «Корни», «Уматурман», «Токио Хотель», «Звери», — которые совсем ничем не зацепили. В общем, очень важный для меня вопрос — существует ли «феномен первого знакомства», — и никак не получить на него лабораторно-точного ответа без эксперимента, а он невозможен.
.:::.
>>> Часть 54 текст 4. Аудиофильский загон и возня с колонками,,, переезд в маленькую комнату,,, тяга к постсовковым дворам с атмосферой Рамштайна,,, по мусоркам в поиске динамиков,,, встреча с тёть Леной и диск Рамштайна.
.::::.
Пару дней, или даже меньше, я сидел в зелёном кресле под «Кенвудом» с этой кассетой по кругу, а потом я встал, и меня понесло экспериментировать с огромными колонками отца «Амфитон», стоявшими у нас уже миллион лет в зале. Я расследовал, что у них сзади были зажимы, которые были явно для проводов и похожи на те, что в «Кенвуде». Ничего большего в аудиотехнике не смысля, я изыскал какой-то двухжильный провод, оголил у него медные концы, перенёс «Кенвуд» к большим колонкам и на удачу подключил. И, о чудо, — зазвучало. Причём с этим настоящим сильным басом, сразу создавшим атмосферу какой-то звуковой студии или концертной сцены.
И дальше на меня нашёл аудиофильский загон. Он ещё слился с недавнишним бзиком по уютным гнёздышкам — ну, в смысле, как я там ставил перед собой доску-столешницу на кресло и какие-то дни жил в том кресле, не желая никуда из него вставать вообще. Теперь я стал хотеть свить аудиофильское гнёздышко, чтоб колонки стояли как-то с двух сторон близко, а я бы лежал уютно на ковре возле. Холодный, продуваемый от балкона зал не подходил, и мы перенесли с мамой большие колонки в мою среднюю комнату. Там я их расставил, притащил и включил себе обогреватель сбоку, и лёг на ковёр в своей идиллии.
Дня два я там пролежал, крутя Короля и Шута по кругу. По чуть-чуть я уже обращал внимание и на слова в песнях, и это так я впервые обнаружил для себя привлекательность непристойной, примитивной лирики. В «Проклятом старом доме» в той глупой строчке «я очень много-много лет мечтаю только о еде» нельзя было не заменить мысленно последнее слово. Песня «Инструмент» тоже была явно про письки. Со строчкой «завёл я девушку в сарай» она ещё была мне особенно близка, потому что легко визуализировалась — я же всё детство провёл на Фрунзе, копошась в тамошних сараях. Моя полёжка на ковре перед колонками походом как раз на Фрунзу с мамой и прерывалась в те дни, как помню. На улице были сильные заморозки. Ну а песня «Прыгну со скалы» занятно вязалась с совсем давешними и далеко не рассосавшимися моими личными порывами. В другой день я был дома один до вечера; чуть ли не заснул на полу, пока мама, может, ездила в гимназию забирать документы.
А, я вспомнил, почему я ещё переехал в среднюю комнату. Там был компьютерный стол. Я хотел быть уже в окончательном месте, и меня дофаминило от воображения, как я, понявший теперь принцип работы аудиотехники на простейшем уровне, свяжу компьютер через «Кенвуд» с этими огромными колонками. У меня, по сути, уже была готова вся аудиосистема. И я сильно музицировался в то время. В голове было уже немало мелодий. Как-то раз на кухне даже мама подхватила ту хоррорную мелодию из «Слэйера» — я её постоянно мычал. А ещё я заговорил про Майами и положил начало идее фикс следующих двух лет, предложив маме: «Давай переедем в Америку?».
А потом, в духе времён моих домашних зверинцев, я выцыганил маленькую комнату под свой компьютерный и аудиофильский кабинет. Мы перенесли с мамой её большую кровать в среднюю, а компьютер, колонки, зелёный ковёр и мою кровать — в маленькую. Сразу после переезда меня осенило: я же могу зажать в «Кенвудских» разъёмах не один, а столько проводов, сколько влезет туда от других колонок — и все колонки будут звучать. Я присоединил ещё родные «Кенвудские». А потом я пошёл дальше и вспомнил про ещё какие-то динамики, найденные когда-то на улице, нашёл ещё проводки, что-то куда-то прижал, прикрутил — и у меня стало уже пять или шесть колонок. Я их подвесил на шурупы в стене. Я думал, у меня объёмное звучание. В процессе этого занятия я также уже освоил запись на кассету с помощью «Кенвуда». Одним вечером по радио «Максимум» заиграл «Биттер Енд», и я успел включить и записать большую часть песни. Я лежал на ковре и вспоминал первые месяцы гимнастики — начало конца — наши с мамой походы по дворам с турниками в дальних энгельсских районах, о которых теперь я уже даже не хотел вспоминать и быстрее стряхивал головой эти образы, как какую-то гадость, возвращая себя мысленно в трёхмерную солнечную Америку.
>гастроскопию
фикс - колоноскопию
Я просиживал целыми днями в зале и, помимо «Амели», пересмотрел все более-менее взрослые кассеты, какие у меня были. «Форреста», «Титаник», «Шоколад», «Короля льва», «Мумию». Даже тот диснеевский фильм «Динозавр»: в нём, помимо нравящейся мне музыки, я проникался эмпатией к лемуру-инцелу — есть там такой персонаж. У меня была сильная плаксивость, и вещи типа «Титаника» я поэтому смотрел в основном, когда родители сваливали из квартиры, хотя плаксивость была такая, что из меня брызгало и даже на каких-нибудь вообще не связанных с трагедиями моментах — например, в геройских моментах в приключенческих фильмах или, например, на том моменте, когда Форрест впервые побежал.
Продолжал я и бесконечно слушать кассету с Вроком. Ту визгливую песню группы «Лав Фист», паранойски допуская, что она может выдать мои тайные истории, я слушал только когда один дома. А вот песни с вокалом из маскулинных типов — всякие «Ай вона рак» (как я в шутку её себе называл) — я легко слушал и при них. Это было про байкеров, про мужиков в джинсовых жилетках с нашивками — настолько маскулинное, что аж асексуальное.
Ну а прослушивание «Слэйера» при родителях, как и прослушивание наиболее агрессивно звучащих групп в будущем, было отдельным делом. Это было про грендельство. Как я говорил, после того Дня Поражения девятого мая, я осознанные мысли об убийствах вскоре вытеснил, но подсознательная психология прослушивания агрессивных групп при родителях (и даже навязчивое прослушивание — в смысле я прям хотел, чтоб они видели, что я слушаю такое, максимально злое) была в обещании им того, что я расквитаюсь однажды с этой мразью, с этим ёбаным социумом. Отомщу за всё, что я перенёс, чтобы они — родители — не сострадали мне за это. И лишь тогда бы я смог рассказать им об этом самом, что я перенёс. Тут был, конечно, парадокс, ведь я не мог отомстить социуму, пока родители живы, — из-за следующих страданий в виде тюряги — и не мог бы поэтому им рассказать про первые.
Ну а без родителей я слушал все эти самые тяжёлые треки по-другому — включая ещё громче и отрываясь под них посредине зала, тряся башкой и изображая у себя в руках электрогитару. Жаль, я не заснял на видео, как чудачески это выглядело — с моими-то пакетами на ногах.
Самым легализованным и стандартным при родителях так и оставалось послушать «Дайр Стрейтс». И я до сих пор воспринимал эту группу скучноватыми дедками, а также не больно-то мастерами композиции, считая, что резвые металлисты, типа той спид-метал группы «Тесла» с их песней со скоростным соляком, их в этом уделывали.
Продолжал я и бесконечно слушать кассету с Вроком. Ту визгливую песню группы «Лав Фист», паранойски допуская, что она может выдать мои тайные истории, я слушал только когда один дома. А вот песни с вокалом из маскулинных типов — всякие «Ай вона рак» (как я в шутку её себе называл) — я легко слушал и при них. Это было про байкеров, про мужиков в джинсовых жилетках с нашивками — настолько маскулинное, что аж асексуальное.
Ну а прослушивание «Слэйера» при родителях, как и прослушивание наиболее агрессивно звучащих групп в будущем, было отдельным делом. Это было про грендельство. Как я говорил, после того Дня Поражения девятого мая, я осознанные мысли об убийствах вскоре вытеснил, но подсознательная психология прослушивания агрессивных групп при родителях (и даже навязчивое прослушивание — в смысле я прям хотел, чтоб они видели, что я слушаю такое, максимально злое) была в обещании им того, что я расквитаюсь однажды с этой мразью, с этим ёбаным социумом. Отомщу за всё, что я перенёс, чтобы они — родители — не сострадали мне за это. И лишь тогда бы я смог рассказать им об этом самом, что я перенёс. Тут был, конечно, парадокс, ведь я не мог отомстить социуму, пока родители живы, — из-за следующих страданий в виде тюряги — и не мог бы поэтому им рассказать про первые.
Ну а без родителей я слушал все эти самые тяжёлые треки по-другому — включая ещё громче и отрываясь под них посредине зала, тряся башкой и изображая у себя в руках электрогитару. Жаль, я не заснял на видео, как чудачески это выглядело — с моими-то пакетами на ногах.
Самым легализованным и стандартным при родителях так и оставалось послушать «Дайр Стрейтс». И я до сих пор воспринимал эту группу скучноватыми дедками, а также не больно-то мастерами композиции, считая, что резвые металлисты, типа той спид-метал группы «Тесла» с их песней со скоростным соляком, их в этом уделывали.
2005 год покойного ничика
Двадцать пятого октября, проходя из школы через тот магазинчик музыкальных дисков в подвале, я решился, спустился и купил группу «Кисс». Дискографию в эм-пэ-три на двух дисках. Ди-ви-ди-плеер у нас эм-пэ-три проигрывал, и я уселся слушать в зале с зелёных кресел.
Параллельно этому делу я взял в руки тот кубик Рубика, который у меня появился в начале две тысячи четвёртого года, и я говорил, что он будет в истории позже. Вообще, у меня есть некоторое подозрение, что посиделки с ним были годом раньше, когда я сидел в депрессии под «Кенвудом» и слушал «Еванесенс» и «Короля и Шута», но, поскольку эмоционально он помнится в этом году, я решил, что всё-таки в этом. В общем, сидя также в этом же зелёном кресле у торцового окна, пока слушал музыку, я крутил теперь этот ебучий кубик Рубика целыми днями, когда не в школе. С ним у меня, кстати, не было и не будет никакого прогресса. Я собирал две стороны — и всё. Сотни раз я за полтора месяца их соберу.
Ну а насчёт «Кисс»… Это оказалось совсем не то, что мне хотелось. Намного более лёгкий рок, чем тот, что играл в «Гэ Тэ А Вайс-Сити». И почти самый нецепляющий меня вокал — из того оззи-осборновского типа, в котором мне воображались «сорокалетние мужики». Хуже только супермаскулинный рок-вокал, типа «Твистед Систер». Кубик Рубика был поэтому почти стопроцентно в этом году: без параллельного занятия я бы не вынес прослушивания. А я честно прослушал всю дискографию. Ну, были на классических альбомах пара запомнившихся мне песен, включая ту одну, которая была ещё в «Гэ Тэ А Сан-Андреас». Но вот ближе к концу дискографии вдруг заиграл альбом, который звучал совсем иначе — казалось даже, что играет какая-то другая группа. «Карнивэл ов Соулз» — их гранжевый альбом. Вот там прям тяжёлые гитары, как я хотел, и интересные риффы. Моя любимая песня была «Рэйн». Это единственный их альбом, который я переслушивал потом в юности.
С «Киссом» было, в общем, всё понятно. Но покупка диска была не зря: она положила начало моему аудиофильству «архивной» метал-музыки. Ведь, в отличие от «Еванесенса», «Киша» и «Рамштайна», промоутящихся в телевизоре, никаких «Кисс» и всяких «Айрон Мейден» спонтанно было для себя уже не открыть. Только копаться целенаправленно. И меня очень дофаминило. Я думал, я изучу все эти группы, буду спецом, и на этой базе у меня появятся единомышленники, социализация. Вспоминал сцены в рок-магазине из фильма «Брат», воображал, как меня тоже уже знают в таких магазинах, как я жду новый альбом очередной группы — и это объединяет меня с людьми, приводит к знакомству с какой-то девушкой. Блять, я был такой дурак.
Двадцать пятого октября, проходя из школы через тот магазинчик музыкальных дисков в подвале, я решился, спустился и купил группу «Кисс». Дискографию в эм-пэ-три на двух дисках. Ди-ви-ди-плеер у нас эм-пэ-три проигрывал, и я уселся слушать в зале с зелёных кресел.
Параллельно этому делу я взял в руки тот кубик Рубика, который у меня появился в начале две тысячи четвёртого года, и я говорил, что он будет в истории позже. Вообще, у меня есть некоторое подозрение, что посиделки с ним были годом раньше, когда я сидел в депрессии под «Кенвудом» и слушал «Еванесенс» и «Короля и Шута», но, поскольку эмоционально он помнится в этом году, я решил, что всё-таки в этом. В общем, сидя также в этом же зелёном кресле у торцового окна, пока слушал музыку, я крутил теперь этот ебучий кубик Рубика целыми днями, когда не в школе. С ним у меня, кстати, не было и не будет никакого прогресса. Я собирал две стороны — и всё. Сотни раз я за полтора месяца их соберу.
Ну а насчёт «Кисс»… Это оказалось совсем не то, что мне хотелось. Намного более лёгкий рок, чем тот, что играл в «Гэ Тэ А Вайс-Сити». И почти самый нецепляющий меня вокал — из того оззи-осборновского типа, в котором мне воображались «сорокалетние мужики». Хуже только супермаскулинный рок-вокал, типа «Твистед Систер». Кубик Рубика был поэтому почти стопроцентно в этом году: без параллельного занятия я бы не вынес прослушивания. А я честно прослушал всю дискографию. Ну, были на классических альбомах пара запомнившихся мне песен, включая ту одну, которая была ещё в «Гэ Тэ А Сан-Андреас». Но вот ближе к концу дискографии вдруг заиграл альбом, который звучал совсем иначе — казалось даже, что играет какая-то другая группа. «Карнивэл ов Соулз» — их гранжевый альбом. Вот там прям тяжёлые гитары, как я хотел, и интересные риффы. Моя любимая песня была «Рэйн». Это единственный их альбом, который я переслушивал потом в юности.
С «Киссом» было, в общем, всё понятно. Но покупка диска была не зря: она положила начало моему аудиофильству «архивной» метал-музыки. Ведь, в отличие от «Еванесенса», «Киша» и «Рамштайна», промоутящихся в телевизоре, никаких «Кисс» и всяких «Айрон Мейден» спонтанно было для себя уже не открыть. Только копаться целенаправленно. И меня очень дофаминило. Я думал, я изучу все эти группы, буду спецом, и на этой базе у меня появятся единомышленники, социализация. Вспоминал сцены в рок-магазине из фильма «Брат», воображал, как меня тоже уже знают в таких магазинах, как я жду новый альбом очередной группы — и это объединяет меня с людьми, приводит к знакомству с какой-то девушкой. Блять, я был такой дурак.
постригся блять
тг incelspb напишите если теперь ктонибудь хочет со мной сослизиться.
в спб я такой
тг incelspb напишите если теперь ктонибудь хочет со мной сослизиться.
в спб я такой
https://www.youtube.com/watch?v=oWiI1wSA3f0
https://vocaroo.com/1jWnqFCfsGWd
https://vocaroo.com/15d2FzONwC5T