Можешь почитать Игоря Холина, если живёшь в России. Вот несколько стихов для затравки:
Был век им прожит,
Он ушел из жизни.
Служил отчизне.
А вот этапы славного пути,
Которые успел пройти.
А впрочем, кажется, одно
Довольно яркое пятно:
Покупка «Москвича»...
Скончался от паралича.
Работал машинистом портального крана. Свалился на дно котлована.
Комиссия заключила: «Виновата плохая погода». Жена довольна:
Похороны за счет завода.
Был кочегаром. Упал в пасть Раскаленного котла. Сгорел дотла.
Жизнь прошла, как во сне. Завод.
Магазин. Барак.
Муж погиб на войне. Работала
Не покладая рук. Надежду
Возлагала на сына:
Все же мужчина.
Вырастет,
Начнет помогать.
Вырос,
Стал выпивать.
Заявил:
— На мать наплевать!
В пивной слышен мат, Стаканов звон. Семенов у стойки,
Он возбужден,
Взбудоражил сознанье
Пьянки азарт. Побежал.
Заложил полушубок в ломбард.
Недавно женился. Она вдова,
Буфетчица из ресторана «Москва»
Без одного глаза.
Старше в два раза. Имеет квартиру У института МАИ. Предположил:
«Помрет, комнаты мои!»
Работал, как вол. Шлифовал ствол.
Норму перекрыл вдвойне. Повесили портрет на стене. Пришел домой,
Не разогнуть спины.
Попросил чай у жены. Лег на кровать. Думал:
«Пришла пора помирать». Во сне бормотал что-то. Утром ушел на работу.
Жил за городом
На даче. Покупал билет.
Кассирша не дала сдачи. Ругался
На весь вокзал.
На последнюю электричку
Опоздал.
В гостинице без паспорта
Не пустили в номер...
Ночевал на улице, Простудился
И помер.
Из переводной поэзии могу порекомендовать Уэльбека. Вот несколько его стихов:
Я шагал всю вторую половину дня;
Это была «физическая активность в контакте с природой»;
Тем не менее меня снова охватила тоска.
Отель комфортабелен;
К нему нельзя предъявить никаких претензий.
Дело просто в ощущении жизни, давящей на меня так,
Что вечера становятся практически невыносимыми.
Дело в наличии или отсутствии смысла,
От которого зависит наше счастье.
Я хорошо упражнял свои мускулы всю вторую половину дня,
Но с приближением вечера в воздухе опять что-то повисло,
Сдавив мне сердце.
На вокзале в Фантон-Саорж
(Заброшенном, замкнутом, с разбитым кафелем и засоренными туалетами)
Должен был пройти последний дневной поезд.
Я достал из рюкзака журнал для свингеров
(Какие там требуются половые партнеры?)
И, разорвав его пополам,
Бросил возле примитивных сортиров на кучу дерьма и сора.
Женщинам всегда будут нужны искусственные члены и большие черные пенисы -
Едва ли к восторгу пенсионера итальянских железных дорог,
Которого ноги сами привели на вокзал, где он делал свою карьеру,
Воспитывая детей обоего пола,
Пока не закрылась школа.
Я тут, я на матрасе весь,
И наша тяга обоюдна,
Но часть меня уже не здесь,
И ей вернуться будет трудно.
Мы в шкуре собственной дрожим,
Кровь заставляя суетиться.
Как по субботам мы спешим,
Принарядясь, совокупиться!
Я взглядом упираюсь в дверь,
В нее был вложен труд немалый.
Мы кончили. И я теперь
Пойду на кухню спать, пожалуй.
Я вновь дыханье обрету
На кафельном нестрашном льду.
Ребенком я любил конфеты,
Теперь мне все равно и это.
Туристки датские по рю Мартир проходят,
Глазами козьими кося;
Консьержка пуделей выводит;
Ночь обещает чудеса.
Сдуревший голубь озарится
Лучами фар - и гибнет в них
Безвольно. Варваров своих
Выблевывает в ночь столица.
А ночь тепла, и есть желанье
Гулять, кутнуть на всю катушку,
Как вдруг потребностью в молчанье
Вы скручены. И жизнь-ловушка
Берет свое. Я - всё, я пас.
Как их-то не сшибает с ног -
Всех этих, встреченных сейчас?
Растерян я и одинок.
Пойти назад? Я что, дурак?
Я в их толпе дошел до точки.
К чему мне столько передряг?
Отлить могу и на песочке.
Я холодок тебе припас,
Мой бедный хрен, на той полянке,
Где полюбуются на нас,
Устав от пьянки, иностранки.
Как нить в игольное ушко,
Вползаю в похоть суицида,
Я всех оттрахаю легко,
Коль поведет меня либидо.
Да я бы отдал черт-те что
Хотя б за ночь совокуплений,
Но радость, как сквозь решето,
Проходит сквозь пустые тени.
Мой бедный, ты всегда со мной,
Там, под одеждой, без опаски,
Как старый пес сторожевой,
Ты просыпаешься от ласки.
Тебя ль не знать моей руке?
Вы с ней уже давно знакомцы,
Она уводит налегке
Меня в последний путь под солнцем.
Покуда пьяного меня
Сметают волны мастурбаций,
Как смерти, жду начала дня
И не могу никак дождаться.
Когда пирует естество,
Когда любви и ласки хочется,
Куда мне преклонить того,
Кто не спасет от одиночества?
Мы в безопасности; мы едем вдоль холмов;
Над нами ровный свет; наш мир цивилизован;
Удобен наш вагон, а поезд - быстр и нов:
На полной скорости уже лететь готов он.
И в геометрии наделов за окном,
И под охраною надежных переборок
Мы в безопасности и грезим об одном,
Мир, ставший пустотой, понятен нам и дорог.
У каждого полным-полно своих забот,
И все же общим мы дыханием едины,
И зверь, живущий в нас, уже готов вот-вот
От человеческой избавиться личины.
Мы в безопасности; мы едем по Земле;
В скорлупах пустоты мы сбиты в кучу тягой;
Путь сочленяет нас в уюте и тепле,
И ты меня своей интересуешь влагой.
Уже пошли дома; там - улицы; на них
То редкий пешеход, то грузовик случайный.
Вот-вот и встретимся мы с продуктивной тайной
Больших заводов, одиноких и пустых.
Что истина? Она как лужа
Вокруг прилавка мясника.
Любовь Всевышнего к тому же
Обманчива и далека.
У псов озноб бежит по коже
От потрохов слюна течет,
И мы с тобой на них похожи,
Нас тоже идол наш влечет.
Для черной мессы тело самки
Слилось со спермою самца;
Страсть, выходящая за рамки,
Мне изменяет без конца.
Где истина? Она в крови,
Как в венах наша кровь живая.
И я зверею от любви,
В тебя, как в суку, проникая.
Волна дразнящим языком
Лизнет песок и схлынет снова.
Ракушки собирая, ждем
Спасителя (уже второго).
Умрем - останется скелет,
Чтоб белизны достичь с годами.
У рыбы есть внутри хребет.
Ждет рыба рыбака с сетями.
Внутри у человека скот
Заложен в качестве основы;
Но век свой зряшный напролет
Он ждет Спасителя второго.
Мой отец, неотесанный злой идиот,
Пьяно грезил, уставившись в телеэкран,
С торжеством наблюдая, как прахом идет
За несбыточным планом несбыточный план.
Обращался он с сыном, как с крысой чумной;
Я ему никогда не умел угодить:
Он хотя бы за то недоволен был мной,
Что имел я все шансы его пережить.
Умирал он в апреле, метался, стонал,
Взглядом бешеным гневно пространство сверлил,
Был весной недоволен, похабно шутил,
Три минуты дерьмом мою мать поливал.
Перед самым концом, одинокий как волк,
На мгновение вдруг перестал он стонать.
Улыбнувшись, сказал: «Я наделал в кровать».
А потом захрипел и навеки умолк.
Нет, не то. Стараюсь быть в форме на все сто. Я умер, может быть, но этого не ведает никто. Наверно, что-то надо делать, не знаю только что. Никто совета мне не дал. В этом году я сильно сдал. Я выкурил восемь тысяч сигарет. Головная боль - вот для беспокойства предмет. Ответ на вопрос «как жить?» что-то сложен слишком. Об этом ничего не отыскал я в книжках. Есть люди, а порой - лишь персонажей вереница. С годами и тех, и других я забываю лица.
Как человека уважать? Завидую ему я все же.
Просыпаюсь, и мир на меня обрушивается, как скала,
Забивает гортань мою, как песок.
На лестницу падает солнце; начинаю свой монолог,
Диалог ненависти и зла.
И впрямь, себе говорит Мишель, жизнь должна быть разнообразной,
Должна быть более цельной и более праздной;
И вовсе не обязательно видеть и те, и эти
Обстоятельства в желаемом свете.
Пробивается солнце сквозь тучи на улицы городские,
И в резких его лучах,
В мощных лучах его видно, как немощны судьбы людские.
Приближается полдень, и воцаряется страх.
Я шагал всю вторую половину дня;
Это была «физическая активность в контакте с природой»;
Тем не менее меня снова охватила тоска.
Отель комфортабелен;
К нему нельзя предъявить никаких претензий.
Дело просто в ощущении жизни, давящей на меня так,
Что вечера становятся практически невыносимыми.
Дело в наличии или отсутствии смысла,
От которого зависит наше счастье.
Я хорошо упражнял свои мускулы всю вторую половину дня,
Но с приближением вечера в воздухе опять что-то повисло,
Сдавив мне сердце.
На вокзале в Фантон-Саорж
(Заброшенном, замкнутом, с разбитым кафелем и засоренными туалетами)
Должен был пройти последний дневной поезд.
Я достал из рюкзака журнал для свингеров
(Какие там требуются половые партнеры?)
И, разорвав его пополам,
Бросил возле примитивных сортиров на кучу дерьма и сора.
Женщинам всегда будут нужны искусственные члены и большие черные пенисы -
Едва ли к восторгу пенсионера итальянских железных дорог,
Которого ноги сами привели на вокзал, где он делал свою карьеру,
Воспитывая детей обоего пола,
Пока не закрылась школа.
Я тут, я на матрасе весь,
И наша тяга обоюдна,
Но часть меня уже не здесь,
И ей вернуться будет трудно.
Мы в шкуре собственной дрожим,
Кровь заставляя суетиться.
Как по субботам мы спешим,
Принарядясь, совокупиться!
Я взглядом упираюсь в дверь,
В нее был вложен труд немалый.
Мы кончили. И я теперь
Пойду на кухню спать, пожалуй.
Я вновь дыханье обрету
На кафельном нестрашном льду.
Ребенком я любил конфеты,
Теперь мне все равно и это.
Туристки датские по рю Мартир проходят,
Глазами козьими кося;
Консьержка пуделей выводит;
Ночь обещает чудеса.
Сдуревший голубь озарится
Лучами фар - и гибнет в них
Безвольно. Варваров своих
Выблевывает в ночь столица.
А ночь тепла, и есть желанье
Гулять, кутнуть на всю катушку,
Как вдруг потребностью в молчанье
Вы скручены. И жизнь-ловушка
Берет свое. Я - всё, я пас.
Как их-то не сшибает с ног -
Всех этих, встреченных сейчас?
Растерян я и одинок.
Пойти назад? Я что, дурак?
Я в их толпе дошел до точки.
К чему мне столько передряг?
Отлить могу и на песочке.
Я холодок тебе припас,
Мой бедный хрен, на той полянке,
Где полюбуются на нас,
Устав от пьянки, иностранки.
Как нить в игольное ушко,
Вползаю в похоть суицида,
Я всех оттрахаю легко,
Коль поведет меня либидо.
Да я бы отдал черт-те что
Хотя б за ночь совокуплений,
Но радость, как сквозь решето,
Проходит сквозь пустые тени.
Мой бедный, ты всегда со мной,
Там, под одеждой, без опаски,
Как старый пес сторожевой,
Ты просыпаешься от ласки.
Тебя ль не знать моей руке?
Вы с ней уже давно знакомцы,
Она уводит налегке
Меня в последний путь под солнцем.
Покуда пьяного меня
Сметают волны мастурбаций,
Как смерти, жду начала дня
И не могу никак дождаться.
Когда пирует естество,
Когда любви и ласки хочется,
Куда мне преклонить того,
Кто не спасет от одиночества?
Мы в безопасности; мы едем вдоль холмов;
Над нами ровный свет; наш мир цивилизован;
Удобен наш вагон, а поезд - быстр и нов:
На полной скорости уже лететь готов он.
И в геометрии наделов за окном,
И под охраною надежных переборок
Мы в безопасности и грезим об одном,
Мир, ставший пустотой, понятен нам и дорог.
У каждого полным-полно своих забот,
И все же общим мы дыханием едины,
И зверь, живущий в нас, уже готов вот-вот
От человеческой избавиться личины.
Мы в безопасности; мы едем по Земле;
В скорлупах пустоты мы сбиты в кучу тягой;
Путь сочленяет нас в уюте и тепле,
И ты меня своей интересуешь влагой.
Уже пошли дома; там - улицы; на них
То редкий пешеход, то грузовик случайный.
Вот-вот и встретимся мы с продуктивной тайной
Больших заводов, одиноких и пустых.
Что истина? Она как лужа
Вокруг прилавка мясника.
Любовь Всевышнего к тому же
Обманчива и далека.
У псов озноб бежит по коже
От потрохов слюна течет,
И мы с тобой на них похожи,
Нас тоже идол наш влечет.
Для черной мессы тело самки
Слилось со спермою самца;
Страсть, выходящая за рамки,
Мне изменяет без конца.
Где истина? Она в крови,
Как в венах наша кровь живая.
И я зверею от любви,
В тебя, как в суку, проникая.
Волна дразнящим языком
Лизнет песок и схлынет снова.
Ракушки собирая, ждем
Спасителя (уже второго).
Умрем - останется скелет,
Чтоб белизны достичь с годами.
У рыбы есть внутри хребет.
Ждет рыба рыбака с сетями.
Внутри у человека скот
Заложен в качестве основы;
Но век свой зряшный напролет
Он ждет Спасителя второго.
Мой отец, неотесанный злой идиот,
Пьяно грезил, уставившись в телеэкран,
С торжеством наблюдая, как прахом идет
За несбыточным планом несбыточный план.
Обращался он с сыном, как с крысой чумной;
Я ему никогда не умел угодить:
Он хотя бы за то недоволен был мной,
Что имел я все шансы его пережить.
Умирал он в апреле, метался, стонал,
Взглядом бешеным гневно пространство сверлил,
Был весной недоволен, похабно шутил,
Три минуты дерьмом мою мать поливал.
Перед самым концом, одинокий как волк,
На мгновение вдруг перестал он стонать.
Улыбнувшись, сказал: «Я наделал в кровать».
А потом захрипел и навеки умолк.
Нет, не то. Стараюсь быть в форме на все сто. Я умер, может быть, но этого не ведает никто. Наверно, что-то надо делать, не знаю только что. Никто совета мне не дал. В этом году я сильно сдал. Я выкурил восемь тысяч сигарет. Головная боль - вот для беспокойства предмет. Ответ на вопрос «как жить?» что-то сложен слишком. Об этом ничего не отыскал я в книжках. Есть люди, а порой - лишь персонажей вереница. С годами и тех, и других я забываю лица.
Как человека уважать? Завидую ему я все же.
Просыпаюсь, и мир на меня обрушивается, как скала,
Забивает гортань мою, как песок.
На лестницу падает солнце; начинаю свой монолог,
Диалог ненависти и зла.
И впрямь, себе говорит Мишель, жизнь должна быть разнообразной,
Должна быть более цельной и более праздной;
И вовсе не обязательно видеть и те, и эти
Обстоятельства в желаемом свете.
Пробивается солнце сквозь тучи на улицы городские,
И в резких его лучах,
В мощных лучах его видно, как немощны судьбы людские.
Приближается полдень, и воцаряется страх.
Начал понимать волшебство ритмов и созвучий с гётевского Фауста в переводе Холодковского. Пришло осознание, что поэзия - единственный способ убедительно и красочно рассказать нечто нереалистичное, что в прозе будет выглядеть как наивная сказка для детей.
Мне поэзия начала нравиться только после поэзии в прозе, до этого думал кал ненужный. Да и сейчас думаю - все "чистые" поэты это в общем-то зажиточные люди которые могли бы делать карьеру но предпочли стать клоунами для своих же богатых товарищей в какой-то мере, соответственно от любого ценника считающегося хорошим стихотворения нужно отнимать стоимость их квартиры в центре москвы/связей в литературном мире.
> в прозе будет выглядеть как наивная сказка для детей
Ты не заметил в «Фаусте» плотности идей на каждую строчку? Так-то Гёте вообще-то крупный учёный, и он рассуждений о месте человека, познающего мир, туда напихал будь здоров.
Товарищ Гёте, вы большой учёный и в человеке знаете вы толк.
Пушкин писал красиво но очень ванильно
Алексей Шевцов
Ну здесь я солидарен с Лехой. Мне вот Блок нравится и ниже приведенные поэты
Эмалированное судно,
окошко, тумбочка, кровать, –
жить тяжело и неуютно,
зато уютно умирать.
Лежу и думаю: едва ли
вот этой белой простыней
того вчера не укрывали,
кто нынче вышел в мир иной.
И тихо капает из крана.
И жизнь, растрепана, как блядь,
выходит как бы из тумана
и видит: тумбочка, кровать...
И я пытаюсь приподняться,
хочу в глаза ей поглядеть.
Взглянуть в глаза и – разрыдаться
и никогда не умереть.
Борис Рыжий
В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
младенец родился в пещере, чтоб мир спасти:
мело, как только в пустыне может зимой мести.
Ему все казалось огромным: грудь матери, желтый пар
из воловьих ноздрей, волхвы — Балтазар, Гаспар,
Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.
Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
на лежащего в яслях ребенка издалека,
из глубины Вселенной, с другого ее конца,
звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.
Иосиф Бродский
Алексей Шевцов
Ну здесь я солидарен с Лехой. Мне вот Блок нравится и ниже приведенные поэты
Эмалированное судно,
окошко, тумбочка, кровать, –
жить тяжело и неуютно,
зато уютно умирать.
Лежу и думаю: едва ли
вот этой белой простыней
того вчера не укрывали,
кто нынче вышел в мир иной.
И тихо капает из крана.
И жизнь, растрепана, как блядь,
выходит как бы из тумана
и видит: тумбочка, кровать...
И я пытаюсь приподняться,
хочу в глаза ей поглядеть.
Взглянуть в глаза и – разрыдаться
и никогда не умереть.
Борис Рыжий
В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре,
чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе,
младенец родился в пещере, чтоб мир спасти:
мело, как только в пустыне может зимой мести.
Ему все казалось огромным: грудь матери, желтый пар
из воловьих ноздрей, волхвы — Балтазар, Гаспар,
Мельхиор; их подарки, втащенные сюда.
Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда.
Внимательно, не мигая, сквозь редкие облака,
на лежащего в яслях ребенка издалека,
из глубины Вселенной, с другого ее конца,
звезда смотрела в пещеру. И это был взгляд Отца.
Иосиф Бродский
А я простой анон зелёный , и мне товарищ - серый брянский волк
>С чего начинать поэзию? Как её понимать?
Поэзия. Учебник / Сост. Н.М. Азарова, К.М. Корчагин, Д.В. Кузьмин (2016)
В 2024 году вышло второе издание, но что там изменилось не знаю.
В том-то и дело, что заметил. О том и говорю: очень сомневаюсь, что это удалось бы хорошо выразить в прозе, используя те же художественные образы. Как я представляю, скажем, сцена продажи души выглядела бы в лучшем случае как отрывок из очередной сказки братьев Гримм.
Хотя из прозы я ещё Das Maerchen того же Гёте читал, но это слишком своеобразное произведение, чтобы сравнивать его с другими, полное средневековых символизмов.
можешь лотмана "анализ поэтического текста" почитать. там по ходу текста ознакомишься с примерами как самих стихов, так и анализа стихотворение (правда с точки зрения отдельной школы, которой лотман сам и принадлежал - школы структурализма(это когда нам пофиг на весь культурный и социальный конктекст, и мы берём чисто сухой текст и художественные приёмы в нём) ).
Стих - это говорить о многом малыми словами, говорить хлестко, метко, меметично.
Стих - это роман, сжатый до основы.
Слушай рэперов, учись у них. Я не шучу.
Рэп - это порождение негритянского среднего класса (а не уголовников, хотя они под них мимикрируют). Я читал посты негритянских рэперов, и все они свой рэп производят из традиций древнегреческого ямба (полемические и обидные "батлы" в форме двустиший, особенно они котируют такую классику, как Архилоха). Рэп вообще не в традиции негритянских народов Невольничьего берега, от него только бит (музыкальный мотив). Американские негры-рабы как раз любили песни с притоптываниями и прихлопываниями, а их песни были похожи на целую поэму, - конечно, вариации на тему псалмов, госпелы, были проще, но все же!
Рэп родился в просвещенной среде свободных негров, которые входили в масонские ложи, где был дроч на Древний Египет и Древнюю Грецию, поэтому негры стали потом заявлять, что, дескать, Др египтяне и Др греки (разные по этническому и языковому составу народы) были неграми. Однако им приглянулась ямбическая традиция, которая потом и стала рэпом. Зацени знаменитый прогон от воина-поэта Архилоха, который он прогнал в поэтическом поединке с другим поэтом:
"Я - служитель Ареса, могучего бога,
Так же дар поэтический мне знаком!"
И что ему ответили? Архилох сказал, что он - воин, и может натурально убить своего соперника. Он так же обосрал в веках бабу и ее отца, который отказался выдать эту шкуру за него.
Так что, мальчик, если хочешь ПОНЯТЬ сущность стихов, то обращайся к древности, к ее истокам. Эта древность и сейчас возрождена, так что все будет без налета пыли.
>и все они свой рэп производят из традиций древнегреческого ямба
Это всё равно что искать античные корни у кричалок футбольных болельщиков, или выводить тверк из балета. Рационализация естественного для человека стремления выражать мысль ритмично и мелодично. Песню написать сложно, реп - очень просто. Это недомузыка, ухватившая самое важное в самом явлении музыки и поэзии.
Rap is Rhythmic African Poetry. И я его никогда не слышал, потому что сешеашевцы-репперы не жители Африки, и не используют языки Африки. Я не могу оценить её, я с ней не знаком. Может быть на каком-нибудь африканском языке племени ёруба она приятней и ритмичней и складней чем творения репперов-сешеашевцев.
>Рэп родился в просвещенной среде свободных негров, которые входили в масонские ложи, где был дроч на Древний Египет и Древнюю Грецию, поэтому негры стали потом заявлять, что, дескать, Др египтяне и Др греки (разные по этническому и языковому составу народы) были неграми.
Отличные амбиции!
Прив, аноны, недавно задумался "а как вообще люди пишут стихи", да и вообще "как эту вашу поэзию понимать". Захотелось как-то углубляться в тему стихов, поэтому вопрос: С чего начинать поэзию? Как её понимать?
В школе на литре нам конечно задавали учить стихи, но я уже даже лукоморье забыл и помню только как Маяковский про широкие штанины писал. Слышал совет что стоит начинать с чего-то простого и понятного типа Пушкина или Есинина
А вы что думаете? Пишите советы