Покажите мне свои любимые стихи
Я за войну, за интервенцию,
Я за царя хоть мертвеца.
Российскую интеллигенцию
Я презираю до конца.
Мир управляется богами,
Не вшивым пролетариатом…
Сверкнёт над русскими снегами
Богами расщеплённый атом.
Георгий Иванов
<1944-1956?>
>Покажите мне свои любимые стихи
«Падаль»
Вы помните ли то, что видели мы летом?
Мой ангел, помните ли вы
Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,
Среди рыжеющей травы?
Полуистлевшая, она, раскинув ноги,
Подобно девке площадной,
Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,
Зловонный выделяя гной.
И солнце эту гниль палило с небосвода,
Чтобы останки сжечь дотла,
Чтоб слитое в одном великая Природа
Разъединенным приняла.
И в небо щерились уже куски скелета,
Большим подобные цветам.
От смрада на лугу, в душистом зное лета,
Едва не стало дурно вам.
Спеша на пиршество, жужжащей тучей мухи
Над мерзкой грудою вились,
И черви ползали и копошились в брюхе,
Как черная густая слизь.
Всё это двигалось, вздымалось и блестело,
Как будто, вдруг оживлено,
Росло и множилось чудовищное тело,
Дыханья смутного полно.
И этот мир струил таинственные звуки,
Как ветер, как бегущий вал,
Как будто сеятель, подъемля плавно руки,
Над нивой зерна развевал.
То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий,
Как первый очерк, как пятно,
Где взор художника провидит стан богини,
Готовый лечь на полотно.
Из-за куста на нас, худая, вся в коросте,
Косила сука злой зрачок,
И выжидала миг, чтоб отхватить от кости
И лакомый сожрать кусок.
Но вспомните: и вы, заразу источая,
Вы трупом ляжете гнилым,
Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,
Вы, лучезарный серафим.
И вас, красавица, и вас коснется тленье,
И вы сгниете до костей,
Одетая в цветы под скорбные моленья,
Добыча гробовых гостей.
Скажите же червям, когда начнут, целуя,
Вас пожирать во тьме сырой,
Что тленной красоты - навеки сберегу я
И форму, и бессмертный строй.
© Шарль Бодлер
Вы помните ли то, что видели мы летом?
Мой ангел, помните ли вы
Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,
Среди рыжеющей травы?
Полуистлевшая, она, раскинув ноги,
Подобно девке площадной,
Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,
Зловонный выделяя гной.
И солнце эту гниль палило с небосвода,
Чтобы останки сжечь дотла,
Чтоб слитое в одном великая Природа
Разъединенным приняла.
И в небо щерились уже куски скелета,
Большим подобные цветам.
От смрада на лугу, в душистом зное лета,
Едва не стало дурно вам.
Спеша на пиршество, жужжащей тучей мухи
Над мерзкой грудою вились,
И черви ползали и копошились в брюхе,
Как черная густая слизь.
Всё это двигалось, вздымалось и блестело,
Как будто, вдруг оживлено,
Росло и множилось чудовищное тело,
Дыханья смутного полно.
И этот мир струил таинственные звуки,
Как ветер, как бегущий вал,
Как будто сеятель, подъемля плавно руки,
Над нивой зерна развевал.
То зыбкий хаос был, лишенный форм и линий,
Как первый очерк, как пятно,
Где взор художника провидит стан богини,
Готовый лечь на полотно.
Из-за куста на нас, худая, вся в коросте,
Косила сука злой зрачок,
И выжидала миг, чтоб отхватить от кости
И лакомый сожрать кусок.
Но вспомните: и вы, заразу источая,
Вы трупом ляжете гнилым,
Вы, солнце глаз моих, звезда моя живая,
Вы, лучезарный серафим.
И вас, красавица, и вас коснется тленье,
И вы сгниете до костей,
Одетая в цветы под скорбные моленья,
Добыча гробовых гостей.
Скажите же червям, когда начнут, целуя,
Вас пожирать во тьме сырой,
Что тленной красоты - навеки сберегу я
И форму, и бессмертный строй.
© Шарль Бодлер
Я встретил путника; он шёл из стран далёких
И мне сказал: вдали, где вечность сторожит
Пустыни тишину, среди песков глубоких
Обломок статуи распавшейся лежит.
Из полустёртых черт сквозит надменный пламень,
Желанье заставлять весь мир себе служить;
Ваятель опытный вложил в бездушный камень
Те страсти, что могли столетья пережить.
И сохранил слова обломок изваянья: —
«Я — Озимандия, я — мощный царь царей!
Взгляните на мои великие деянья,
Владыки всех времён, всех стран и всех морей!»
Кругом нет ничего… Глубокое молчанье…
Пустыня мёртвая… И небеса над ней…
И мне сказал: вдали, где вечность сторожит
Пустыни тишину, среди песков глубоких
Обломок статуи распавшейся лежит.
Из полустёртых черт сквозит надменный пламень,
Желанье заставлять весь мир себе служить;
Ваятель опытный вложил в бездушный камень
Те страсти, что могли столетья пережить.
И сохранил слова обломок изваянья: —
«Я — Озимандия, я — мощный царь царей!
Взгляните на мои великие деянья,
Владыки всех времён, всех стран и всех морей!»
Кругом нет ничего… Глубокое молчанье…
Пустыня мёртвая… И небеса над ней…
l(a
le
af
fa
ll
s)
one
l
iness
le
af
fa
ll
s)
one
l
iness
Сложно в жопу п...
Больному
Есть горячее солнце, наивные дети,
Драгоценная радость мелодий и книг.
Если нет – то ведь были, ведь были на свете
И Бетховен, и Пушкин1, и Гейне, и Григ2...
Есть незримое творчество в каждом мгновеньи –
В умном слове, в улыбке, в сиянии глаз.
Будь творцом! Созидай золотые мгновенья –
В каждом дне есть раздумье и пряный экстаз...
Бесконечно позорно в припадке печали
Добровольно исчезнуть, как тень на стекле.
Разве Новые Встречи уже отсияли?
Разве только собаки живут на земле?
Если сам я угрюм, как голландская сажа3
(Улыбнись, улыбнись на сравненье мое!),
Этот черный румянец – налет от дренажа,
Это Муза меня подняла на копье.
Подожди! Я сживусь со своим новосельем –
Как весенний скворец запою на копье!
Оглушу твои уши цыганским весельем!
Дай лишь срок разобраться в проклятом тряпье.
Оставайся! Так мало здесь чутких и честных...
Оставайся! Лишь в них оправданье земли.
Адресов я не знаю – ищи неизвестных,
Как и ты неподвижно лежащих в пыли.
Если лучшие будут бросаться в пролеты,
Скиснет мир от бескрылых гиен и тупиц!
Полюби безотчетную радость полета...
Разверни свою душу до полных границ.
Будь женой или мужем, сестрой или братом,
Акушеркой, художником, нянькой, врачом,
Отдавай – и, дрожа, не тянись за возвратом:
Все сердца открываются этим ключом.
Есть еще острова одиночества мысли –
Будь умен и не бойся на них отдыхать.
Там обрывы над темной водою нависли –
Можешь думать... и камешки в воду бросать...
А вопросы... Вопросы не знают ответа –
Налетят, разожгут и умчатся, как корь.
Соломон нам оставил два мудрых совета:
Убегай от тоски и с глупцами не спорь.
Саша Черный
Есть горячее солнце, наивные дети,
Драгоценная радость мелодий и книг.
Если нет – то ведь были, ведь были на свете
И Бетховен, и Пушкин1, и Гейне, и Григ2...
Есть незримое творчество в каждом мгновеньи –
В умном слове, в улыбке, в сиянии глаз.
Будь творцом! Созидай золотые мгновенья –
В каждом дне есть раздумье и пряный экстаз...
Бесконечно позорно в припадке печали
Добровольно исчезнуть, как тень на стекле.
Разве Новые Встречи уже отсияли?
Разве только собаки живут на земле?
Если сам я угрюм, как голландская сажа3
(Улыбнись, улыбнись на сравненье мое!),
Этот черный румянец – налет от дренажа,
Это Муза меня подняла на копье.
Подожди! Я сживусь со своим новосельем –
Как весенний скворец запою на копье!
Оглушу твои уши цыганским весельем!
Дай лишь срок разобраться в проклятом тряпье.
Оставайся! Так мало здесь чутких и честных...
Оставайся! Лишь в них оправданье земли.
Адресов я не знаю – ищи неизвестных,
Как и ты неподвижно лежащих в пыли.
Если лучшие будут бросаться в пролеты,
Скиснет мир от бескрылых гиен и тупиц!
Полюби безотчетную радость полета...
Разверни свою душу до полных границ.
Будь женой или мужем, сестрой или братом,
Акушеркой, художником, нянькой, врачом,
Отдавай – и, дрожа, не тянись за возвратом:
Все сердца открываются этим ключом.
Есть еще острова одиночества мысли –
Будь умен и не бойся на них отдыхать.
Там обрывы над темной водою нависли –
Можешь думать... и камешки в воду бросать...
А вопросы... Вопросы не знают ответа –
Налетят, разожгут и умчатся, как корь.
Соломон нам оставил два мудрых совета:
Убегай от тоски и с глупцами не спорь.
Саша Черный
Rudyard Kipling : The Gods of the Copybook Headings
As I pass through my incarnations in every age and race,
I make my proper prostrations to the Gods of the Market Place.
Peering through reverent fingers I watch them flourish and fall,
And the Gods of the Copybook Headings, I notice, outlast them all.
We were living in trees when they met us. They showed us each in turn
That Water would certainly wet us, as Fire would certainly burn:
But we found them lacking in Uplift, Vision and Breadth of Mind,
So we left them to teach the Gorillas while we followed the March of Mankind.
We moved as the Spirit listed. They never altered their pace,
Being neither cloud nor wind-borne like the Gods of the Market Place;
But they always caught up with our progress, and presently word would come
That a tribe had been wiped off its icefield, or the lights had gone out in Rome.
With the Hopes that our World is built on they were utterly out of touch,
They denied that the Moon was Stilton; they denied she was even Dutch;
They denied that Wishes were Horses; they denied that a Pig had Wings;
So we worshipped the Gods of the Market who promised these beautiful things.
When the Cambrian measures were forming, They promised perpetual peace.
They swore, if we gave them our weapons, that the wars of the tribes would cease.
But when we disarmed They sold us and delivered us bound to our foe,
And the Gods of the Copybook Headings said: "Stick to the Devil you know."
On the first Feminian Sandstones we were promised the Fuller Life
(Which started by loving our neighbour and ended by loving his wife)
Till our women had no more children and the men lost reason and faith,
And the Gods of the Copybook Headings said: "The Wages of Sin is Death."
In the Carboniferous Epoch we were promised abundance for all,
By robbing selected Peter to pay for collective Paul;
But, though we had plenty of money, there was nothing our money could buy,
And the Gods of the Copybook Headings said: "If you don't work you die."
Then the Gods of the Market tumbled, and their smooth-tongued wizards withdrew
And the hearts of the meanest were humbled and began to believe it was true
That All is not Gold that Glitters, and Two and Two make Four —
And the Gods of the Copybook Headings limped up to explain it once more.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
As it will be in the future, it was at the birth of Man —
There are only four things certain since Social Progress began: —
That the Dog returns to his Vomit and the Sow returns to her Mire,
And the burnt Fool's bandaged finger goes wabbling back to the Fire;
And that after this is accomplished, and the brave new world begins
When all men are paid for existing and no man must pay for his sins,
As surely as Water will wet us, as surely as Fire will burn,
The Gods of the Copybook Headings with terror and slaughter return!
1919
As I pass through my incarnations in every age and race,
I make my proper prostrations to the Gods of the Market Place.
Peering through reverent fingers I watch them flourish and fall,
And the Gods of the Copybook Headings, I notice, outlast them all.
We were living in trees when they met us. They showed us each in turn
That Water would certainly wet us, as Fire would certainly burn:
But we found them lacking in Uplift, Vision and Breadth of Mind,
So we left them to teach the Gorillas while we followed the March of Mankind.
We moved as the Spirit listed. They never altered their pace,
Being neither cloud nor wind-borne like the Gods of the Market Place;
But they always caught up with our progress, and presently word would come
That a tribe had been wiped off its icefield, or the lights had gone out in Rome.
With the Hopes that our World is built on they were utterly out of touch,
They denied that the Moon was Stilton; they denied she was even Dutch;
They denied that Wishes were Horses; they denied that a Pig had Wings;
So we worshipped the Gods of the Market who promised these beautiful things.
When the Cambrian measures were forming, They promised perpetual peace.
They swore, if we gave them our weapons, that the wars of the tribes would cease.
But when we disarmed They sold us and delivered us bound to our foe,
And the Gods of the Copybook Headings said: "Stick to the Devil you know."
On the first Feminian Sandstones we were promised the Fuller Life
(Which started by loving our neighbour and ended by loving his wife)
Till our women had no more children and the men lost reason and faith,
And the Gods of the Copybook Headings said: "The Wages of Sin is Death."
In the Carboniferous Epoch we were promised abundance for all,
By robbing selected Peter to pay for collective Paul;
But, though we had plenty of money, there was nothing our money could buy,
And the Gods of the Copybook Headings said: "If you don't work you die."
Then the Gods of the Market tumbled, and their smooth-tongued wizards withdrew
And the hearts of the meanest were humbled and began to believe it was true
That All is not Gold that Glitters, and Two and Two make Four —
And the Gods of the Copybook Headings limped up to explain it once more.
. . . . . . . . . . . . . . . . . .
As it will be in the future, it was at the birth of Man —
There are only four things certain since Social Progress began: —
That the Dog returns to his Vomit and the Sow returns to her Mire,
And the burnt Fool's bandaged finger goes wabbling back to the Fire;
And that after this is accomplished, and the brave new world begins
When all men are paid for existing and no man must pay for his sins,
As surely as Water will wet us, as surely as Fire will burn,
The Gods of the Copybook Headings with terror and slaughter return!
1919
Да бля, я ради того чтобы это написать сюда и зашёл.
Потому что шедевр.
СЛОВНО ХУЙ ДРОЧЕНЫЙ В ЖОПУ ПИДОРА!!!
В УКРАИНУ РАТЬ РОССИЙСКАЯ ВОШЛА!!!
НЕ ОСТАВИВ ФАШИКАМ НИ ВЫБОРА!!!
АРМИЯ НА КИЕВ В БОЙ ПОШЛА!!!
СКОРО ВЫ УЕБИЩА ОТВЕТИТЕ!!!
ЗА МАЙДАН ЗА СЛЁЗЫ ДОНБАСЯТ!!!
ЕСЛИ НЕ ИЗДОХНИТЕ ПОЕДЕТЕ!!!
НА КИЧУ ЛЕТ МИНИМУМ НА ПЯТЬ!!!
ВЫ МОЛИТЕСЬ СУКИ О ПРОЩЕНИИ!!!
ЧТОБ ВАС НЕКРОМСАЛИ КАК СВИНЕЙ!!!
МЫ ИМЕЕМ ПРАВО НА ОТМЩЕНИЕ!!!
БОЛЬШЕ ТЫ В МИРНЯК СТРЕЛЯТЬ НЕ СМЕЙ!!!
ВСТАНЬТЕ НА КОЛЕНИ СУКИ ЕБАНЫЕ!!!
ПРИГОТОВЬТЕСЬ ПАСТЬЮ ХУЙ СОСАТЬ!!!
ЖОПЫ ВАШИ БУДУТ ЖЕТСКО ВЫЕБАНЫ!!!
ТОЛЬКО ТАК МЫ БУДЕМ ВАС "ПРОЩАТЬ"!!!
ВОСЕМЬ ЛЕТ ДОНБАСС ХОТЕЛИ ВЫЕБАТЬ!!!
А ТЕПЕРЬ ЖЕ ВСЕ НАОБОРОТ!!!
ЕСТЬ У ВАС УЕБИЩ ПРАВО ВЫБИРАТЬ!!!
РУССКИЙ ХУЙ СОВАТЬ ИЛЬ В ЖОПУ ИЛИ ВРОТ!!!
В УКРАИНУ РАТЬ РОССИЙСКАЯ ВОШЛА!!!
НЕ ОСТАВИВ ФАШИКАМ НИ ВЫБОРА!!!
АРМИЯ НА КИЕВ В БОЙ ПОШЛА!!!
СКОРО ВЫ УЕБИЩА ОТВЕТИТЕ!!!
ЗА МАЙДАН ЗА СЛЁЗЫ ДОНБАСЯТ!!!
ЕСЛИ НЕ ИЗДОХНИТЕ ПОЕДЕТЕ!!!
НА КИЧУ ЛЕТ МИНИМУМ НА ПЯТЬ!!!
ВЫ МОЛИТЕСЬ СУКИ О ПРОЩЕНИИ!!!
ЧТОБ ВАС НЕКРОМСАЛИ КАК СВИНЕЙ!!!
МЫ ИМЕЕМ ПРАВО НА ОТМЩЕНИЕ!!!
БОЛЬШЕ ТЫ В МИРНЯК СТРЕЛЯТЬ НЕ СМЕЙ!!!
ВСТАНЬТЕ НА КОЛЕНИ СУКИ ЕБАНЫЕ!!!
ПРИГОТОВЬТЕСЬ ПАСТЬЮ ХУЙ СОСАТЬ!!!
ЖОПЫ ВАШИ БУДУТ ЖЕТСКО ВЫЕБАНЫ!!!
ТОЛЬКО ТАК МЫ БУДЕМ ВАС "ПРОЩАТЬ"!!!
ВОСЕМЬ ЛЕТ ДОНБАСС ХОТЕЛИ ВЫЕБАТЬ!!!
А ТЕПЕРЬ ЖЕ ВСЕ НАОБОРОТ!!!
ЕСТЬ У ВАС УЕБИЩ ПРАВО ВЫБИРАТЬ!!!
РУССКИЙ ХУЙ СОВАТЬ ИЛЬ В ЖОПУ ИЛИ ВРОТ!!!
Говорят, одежду шьёт, занимается стряпнёй какой-то.
Решила вдруг зайти ко мне. С чего это?
В двенадцать, считай ночью, объявилась вдруг.
Что ж она хочет?
Ну пусть только заикнётся об этих двух. Рот свой откроет тут
В прихожей. Или позже, на кухне.
Да как она может вслух при мне говорить такое!!!
Хотя — не. Наверно там что-то другое.
Решила вдруг зайти ко мне. С чего это?
В двенадцать, считай ночью, объявилась вдруг.
Что ж она хочет?
Ну пусть только заикнётся об этих двух. Рот свой откроет тут
В прихожей. Или позже, на кухне.
Да как она может вслух при мне говорить такое!!!
Хотя — не. Наверно там что-то другое.
Настал июль: ебутся пчелы,
Ебутся в поле овода,
Ебутся с неграми монголы
И с крепостными господа.
Лишь я, неебаный, небритый
Дрочил в заплеванных углах,
И мне сказал отец сердитый:
"Без ебли ты совсем зачах!
Пойди, дурак, на дворик скотный
И выбери себе овцу".
И вот вступил я, беззаботный
На путь к бесславному концу.
Я оседлал овцу и с жаром
Воткнул в манду ей свой хуек, -
Но в жопу яростным ударом
Меня баран с овцы совлек.
Я пал в навоз и обосрался,
И от обиды зарыдал...
Коварный небосклон смеялся
И победитель мой блеял.
О бля, здарова. Не поверишь, но буквально пару минут назад тебя вспоминал.
Оо, я тоже его любила когда была нитакусей 15лвл. Попалось в каком-то яой фанфике.
У ELDO есть парфюм, посвящённый этому стихотворению, кстати. Charogne.
Бездарно, как и вся последующая движуха.
https://www.youtube.com/watch?v=RFiVkWWQfNM&list=PLXEIqZdie2hKr-bVOGUQyvGcebeXtOxQn
Прикольно звучит.
Мне над подружку хохлика выцепить, сконнектиться с ним. Обоих давно не вижу.
Прикольно звучит.
Мне над подружку хохлика выцепить, сконнектиться с ним. Обоих давно не вижу.
Тропа лежит средь зла и слёз,
Дальнейший путь не ясен, пусть,
Но всё же трудностей и бед
Я, как и прежде, не боюсь.
Дальнейший путь не ясен, пусть,
Но всё же трудностей и бед
Я, как и прежде, не боюсь.
Непокорённый - база.
Святы́й А́нгеле, предстоя́й окая́нной мое́й души́ и стра́стной мое́й жи́зни, не оста́ви мене́ гре́шнаго, ниже́ отступи́ от мене́ за невоздержа́ние мое́. Не даждь ме́ста лука́вому де́мону облада́ти мно́ю, наси́льством сме́ртнаго сего́ телесе́; укрепи́ бе́дствующую и худу́ю мою́ ру́ку и наста́ви мя на путь спасе́ния.
Ей, святы́й А́нгеле Бо́жий, храни́телю и покрови́телю окая́нныя моея́ души́ и те́ла, вся мне прости́, ели́кими тя оскорби́х во вся дни живота́ моего, и а́ще что согреши́х в преше́дшую нощь сию́, покры́й мя в настоя́щий день, и сохрани́ мя от вся́каго искуше́ния проти́внаго, да ни в ко́ем гресе́ прогне́ваю Бо́га, и моли́ся за мя ко Го́споду, да утверди́т мя в стра́се Свое́м, и досто́йна пока́жет мя раба́ Своея́ бла́гости. Ами́нь.
Ей, святы́й А́нгеле Бо́жий, храни́телю и покрови́телю окая́нныя моея́ души́ и те́ла, вся мне прости́, ели́кими тя оскорби́х во вся дни живота́ моего, и а́ще что согреши́х в преше́дшую нощь сию́, покры́й мя в настоя́щий день, и сохрани́ мя от вся́каго искуше́ния проти́внаго, да ни в ко́ем гресе́ прогне́ваю Бо́га, и моли́ся за мя ко Го́споду, да утверди́т мя в стра́се Свое́м, и досто́йна пока́жет мя раба́ Своея́ бла́гости. Ами́нь.
Александр Пушкин
Русалка
Над озером, вглухих дубровах,
Спасался некогда монах,
Всегда взанятиях суровых,
Впосте, молитве итрудах.
Уже лопаткою смиренной
Себе могилу старец рыл —
Илишь осмерти вожделенной
Святых угодников молил.
Однажды летом упорогу
Поникшей хижины своей
Анахорет молился богу.
Дубравы делались черней;
Туман над озером дымился,
Икрасный месяц воблаках
Тихонько понебу катился.
Наводы стал глядеть монах.
Глядит, невольно страха полный;
Неможет сам себя понять…
Ивидит: закипели волны
Иприсмирели вдруг опять…
Ивдруг… легка, как тень ночная,
Бела, как ранний снег холмов,
Выходит женщина нагая
Имолча села убрегов.
Глядит настарого монаха
Ичешет влажные власы.
Святой монах дрожит состраха
Исмотрит наеекрасы.
Она манит его рукою,
Кивает быстро головой…
Ивдруг— падучею звездою —
Под сонной скрылася волной.
Всю ночь неспал старик угрюмый
Инемолился целый день —
Перед собой сневольной думой
Все видел чудной девы тень.
Дубравы вновь оделись тьмою;
Пошла пооблакам луна,
Иснова дева над водою
Сидит, прелестна ибледна.
Глядит, кивает головою,
Целует издали шутя,
Играет, плещется волною,
Хохочет, плачет, как дитя,
Зовет монаха, нежно стонет…
«Монах, монах! Комне, комне!..»
Ивдруг вволнах прозрачных тонет;
Ивсе вглубокой тишине.
Натретий день отшельник страстный
Близ очарованных брегов
Сидел идевы ждал прекрасной,
Атень ложилась средь дубров…
Заря прогнала тьму ночную:
Монаха ненашли нигде,
Итолько бороду седую
Мальчишки видели вводе.
1819г.
Русалка
Над озером, вглухих дубровах,
Спасался некогда монах,
Всегда взанятиях суровых,
Впосте, молитве итрудах.
Уже лопаткою смиренной
Себе могилу старец рыл —
Илишь осмерти вожделенной
Святых угодников молил.
Однажды летом упорогу
Поникшей хижины своей
Анахорет молился богу.
Дубравы делались черней;
Туман над озером дымился,
Икрасный месяц воблаках
Тихонько понебу катился.
Наводы стал глядеть монах.
Глядит, невольно страха полный;
Неможет сам себя понять…
Ивидит: закипели волны
Иприсмирели вдруг опять…
Ивдруг… легка, как тень ночная,
Бела, как ранний снег холмов,
Выходит женщина нагая
Имолча села убрегов.
Глядит настарого монаха
Ичешет влажные власы.
Святой монах дрожит состраха
Исмотрит наеекрасы.
Она манит его рукою,
Кивает быстро головой…
Ивдруг— падучею звездою —
Под сонной скрылася волной.
Всю ночь неспал старик угрюмый
Инемолился целый день —
Перед собой сневольной думой
Все видел чудной девы тень.
Дубравы вновь оделись тьмою;
Пошла пооблакам луна,
Иснова дева над водою
Сидит, прелестна ибледна.
Глядит, кивает головою,
Целует издали шутя,
Играет, плещется волною,
Хохочет, плачет, как дитя,
Зовет монаха, нежно стонет…
«Монах, монах! Комне, комне!..»
Ивдруг вволнах прозрачных тонет;
Ивсе вглубокой тишине.
Натретий день отшельник страстный
Близ очарованных брегов
Сидел идевы ждал прекрасной,
Атень ложилась средь дубров…
Заря прогнала тьму ночную:
Монаха ненашли нигде,
Итолько бороду седую
Мальчишки видели вводе.
1819г.
О Нил, Нил...
Абу спиздил пробелы, ебать спасибо
Абу благословил этот пост.
— Отдать тебе любовь?
— Отдай...
— Она в грязи...
— Отдай в грязи.
— Я погадать хочу...
— Гадай.
— Ещё хочу спросить...
— Спроси.
— Допустим, постучусь...
— Впущу.
— Допустим, позову...
— Пойду.
— А если там беда?
— В беду.
— А если обману?
— Прощу.
— «Спой!» — прикажу тебе...
— Спою.
— Запри для друга дверь...
— Запру.
— Скажу тебе: убей!
— Убью.
— Скажу тебе: умри!
— Умру.
— А если захлебнусь?
— Спасу.
— А если будет боль?
— Стерплю.
— А если вдруг стена?
— Снесу.
— А если узел?
— Разрублю!
— А если сто узлов?
— И сто.
— Любовь тебе отдать?
— Любовь.
— Не будет этого!
— За что?!
— За то, что не люблю рабов.
— Отдай...
— Она в грязи...
— Отдай в грязи.
— Я погадать хочу...
— Гадай.
— Ещё хочу спросить...
— Спроси.
— Допустим, постучусь...
— Впущу.
— Допустим, позову...
— Пойду.
— А если там беда?
— В беду.
— А если обману?
— Прощу.
— «Спой!» — прикажу тебе...
— Спою.
— Запри для друга дверь...
— Запру.
— Скажу тебе: убей!
— Убью.
— Скажу тебе: умри!
— Умру.
— А если захлебнусь?
— Спасу.
— А если будет боль?
— Стерплю.
— А если вдруг стена?
— Снесу.
— А если узел?
— Разрублю!
— А если сто узлов?
— И сто.
— Любовь тебе отдать?
— Любовь.
— Не будет этого!
— За что?!
— За то, что не люблю рабов.
Что поделать, мой необычайный ум и несравненные шутки оставляют след в любом человеке, и уж тем более ботохуете!
https://www.youtube.com/shorts/QBr_bxqDi4g
Cпасибо за "качественные" продукты.
Cпасибо за "качественные" продукты.
Страна гандонов ебучих. Будьте вы все прокляты.
От ботохуеты слышу.
Едут навстречу мне гробики полные,
В каждом — мертвец молодой.
Сердцу от этого весело, радостно,
Словно березке весной!
Вы околели, собаки несчастные, —
Я же дышу и хожу.
Крышки над вами забиты тяжелые, —
Я же на небо гляжу!
Может, — в тех гробиках гении разные,
Может, — поэт Гумилев...
Я же, презренный и всеми оплеванный,
Жив и здоров!
Скоро, конечно, и я тоже сделаюсь
Падалью, полной червей,
Но пока жив, — я ликую над трупами
Раньше умерших людей
---
Не играл я ребенком с детьми,
Детство длилось, как после — тюрьма...
Но я знал, что игра — чепуха,
Надо возраста ждать и ума!
...Подрастая, я был убежден,
Что вся правда откроется мне —
Я прославлюсь годам к тридцати
И, наверно, умру на Луне!
— Как я многого ждал! А теперь
Я не знаю, зачем я живу,
И чего я хочу от зверей,
Населяющих злую Москву!
...Женщин быстро коверкает жизнь.
В тридцать лет уже нет красоты...
А мужья их терзают и бьют
И, напившись, орут, как коты.
А еще — они верят в прогресс,
В справедливый общественный строй;
Несогласных сажают в тюрьму,
Да и сами кончают тюрьмой.
...Очень жаль, но не дело мое
Истреблять этих мелких людей.
Лучше я совращу на их казнь
Их же собственных глупых детей!
Эти мальчики могут понять,
Что любить или верить — смешно,
Что тираны — отец их и мать,
И убить их пора бы давно!
Эти мальчики кончат петлей,
А меня не осудит никто, —
И стихи эти будут читать
Сумасшедшие лет через сто!
----
Заползу я, как собака,
В угол грязный и глухой
И под занавесью мрака
Порешу я там с собой.
Снарядившись в путь-дорогу,
Я налью стакан вином,
Чтобы к смертному порогу
Подойти весельчаком.
Покурю, и на пол сплюну,
И — сдержав веселый крик, —
В петлю голову я всуну,
Синий высуну язык.
И коптилка жестяная
На загаженном столе
Замигает, дорогая,
И останусь я во мгле.
Руки ласковые Смерти
Труп повисший охладят,
И запляшут лихо черти,
Увлекая дух мой в ад!
---
Хорошо, что нет Царя.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет.
Только желтая заря,
Только звезды ледяные,
Только миллионы лет.
Хорошо - что никого,
Хорошо - что ничего,
Так черно и так мертво,
Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет
И не надо помогать
---
Лежит неубранный солдат
В канаве у дороги,
Как деревянные торчат
Его босые ноги.
Лежит, как вымокшая жердь,
Он в луже лиловатой...
...Во что вы превратили смерть,
Жестокие солдаты!
...Стремглав за тридевять земель
Толпой несутся кони;
Но и за тридцать вёрст отсель
Коней мутит от вони,
Гниёт под мёртвыми земля,
Сырые камни алы,
И всех не сложат в штабеля –
Иных съедят шакалы...
...Я вспомнил светлый детский страх.
В тиши лампады меркли.
Лежала девочка в цветах
Среди высокой церкви...
И все стояли у крыльца
И ждали отпеванья, –
А я смотрел, как у лица
Менялись очертанья,
Как будто сердце умерло,
А ткань ещё боролась...
И терпеливо и тепло
Запел протяжный голос,
И тихо в ней светила смерть,
Как тёмный блеск агата...
...В гнилой воде лежит, как жердь,
Разутый труп солдата...
---
Огромный город — церкви, зданья, банки —
(где я всю жизнь нежданный гость)
похож на полусъеденный лосось,
чьи ломти спят на дне консервной банки.
Ну а Христа здесь приняли б за панка…
И каково лохматому б пришлось:
не отберешь же у собаки кость,
тем паче если ты противник палки.
Луна, облагородив небосвод,
мертвецкий взгляд несуетливо прячет,
как незнакомец — в полы мятой шляпы,
кусками тучи вытирая лоб,
за ту же тучу. Каждый новый год
новейший ливень обновляет слякоть,
не очищая. И не надо плакать;
судьба здесь такова, таков народ.
Воруют все: помногу и помалу.
Воруют все: и умный, и дурак.
Взойдет скорее сор, чем добрый злак,
когда поля ничем не засевают.
Но все приходит к своему финалу
задолго до финала. И за так
лишь бог хранит любителей собак
и меХиканских телесериалов.
С букетом алых роз на стеблях вен
уйти к нему не глупо, но излишне.
Здесь даже смерть, и та живет и дышит,
и так же ощущает тяжесть стен,
в которых я живу две тыщи лет,
за коими, под стать летучей мыши,
висит звезда над одинокой крышей,
сребря кресты могильные антенн.
Но можно выйти в улицу и встать
над допотопной рыжеватой лужей,
и прошептать «я никому не нужен»,
в лицо извне глядящего отца,
и ждать ответа, или ждать конца.
Вот-вот начнется плесневая стужа.
Здесь трудно жить, когда ты безоружен.
А день в Свердловске тяжелей свинца
---
мне снилось что Христос воскрес
и жив как я и ты
идет неся незримый вес
а на руках - бинты
идет по вымершим дворам
тоскливых городов
и слово мыслит молвить нам
но не находит слов
мне снилось - он мне позвонил
когда искал приют
и безразлично обронил
что здесь его убьют
мне снилось что он пил вино
в подъезде со шпаной
и били до смерти его
цепочкою стальной
звучал его последний смех
переходящий в стон
мне снилось - я один из тех
с кем пил в подъезде он
проснулся я и закурил
и встал перед окном
и был весь опустевший мир –
один сиротский дом
Самое любимое вот, Киплинг
Джизус?
Соовно хуй дрочёный в жопу пидора в тегеран ракеты амеров вошли
Биомусор мимо рыгабу
Вот так сразу вколчья порвался? Не бережёшь себя
Ваще не говори. Отдаю себя без отстатся. Ни чуть не меньше, чем Иисус.
Лил пип
Всеволод Рождественский. Путешествие
Нет не Генуя и не Флоренция
Не высокий как слава Рим,
Просто маленькая гостиница
Где вино ударяет в голову,
Где постели пахнут лавандою,
А над крышей — лиловый дым.
Прогуляем с утра до вечера...
Выйдет Вега — условный знак
Мы смеемся, читаем Пушкина,
Отвернется сосед — целуемся
И по узкой, скрипучей лестнице -
Кто скорей — взбежим на чердак.
Платье, солнечное как облако,
Соскользнуло, и, вся в луне,
Ты прижалась, неутолимая,
Перепутала наши волосы...
Вся любовь моя солнцем выпита.
Пей и ты золотую лень!
Встанет месяц над черепицами,
И тогда мы уснем и к нам
Постучатся не раньше завтрака.
Дилижанс протрубит на площади,
Ты махнешь платком, дернут лошади.
Снова горы и виноградники...
Здесь сегодня а завтра там...
Нет не Генуя и не Флоренция
Не высокий как слава Рим,
Просто маленькая гостиница
Где вино ударяет в голову,
Где постели пахнут лавандою,
А над крышей — лиловый дым.
Прогуляем с утра до вечера...
Выйдет Вега — условный знак
Мы смеемся, читаем Пушкина,
Отвернется сосед — целуемся
И по узкой, скрипучей лестнице -
Кто скорей — взбежим на чердак.
Платье, солнечное как облако,
Соскользнуло, и, вся в луне,
Ты прижалась, неутолимая,
Перепутала наши волосы...
Вся любовь моя солнцем выпита.
Пей и ты золотую лень!
Встанет месяц над черепицами,
И тогда мы уснем и к нам
Постучатся не раньше завтрака.
Дилижанс протрубит на площади,
Ты махнешь платком, дернут лошади.
Снова горы и виноградники...
Здесь сегодня а завтра там...
Быть может, в болотном Бенгале,
Где всë превращается в прах,
Быть может, в горах Трансвааля,
Быть может - в афганских горах,
У черных суданских колодцев,
На быстрой бирманской реке -
Однажды тебе доведется
Стоять на кровавом песке.
Стоять, как на том эшафоте,
Свое проклинать удальство,
Ведь сильные люди напротив,
А рядом с тобой - никого.
Откушав несвежий лишайник,
Падет боевой дромадер,
Конь может споткнуться случайно,
И ноги сломать, например.
Твой номер шестой, а не первый,
Быть может и вовсе шестьсот,
К тебе не подтянут резервы,
И помощь к тебе не придет.
Забудь про линкор или крейсер,
Внезапно застрявший в пути,
На друга в бою не надейся -
Он сможет тебя подвести.
Когда на окраине света
Вам рядом придется стоять,
Он сможет удрать незаметно,
И даже цвета поменять.
Забудь про товарищей тыщи,
И прочие сотни химер,
Ты друга верней не отыщешь,
Чем твой боевой револьвер!
Он только, лежавший в кармане,
В последний решительный час
Тебя никогда не обманет,
Тебя никогда не предаст!
Забудь арбалеты и пики -
В отставку отправлены в срок,
Залит в нержавеющий никель
Тяжелый британский "Бульдог"!
Сошел не с конвейерной ленты -
Ручная работа и план,
Системы "Веблей" или "Трентер",
"Бленд-Прайс" или даже "Варнан".
А может - системы Франкотта,
Лежавший на дне кобуры,
Где дверца Абади - ворота,
Ворота в другие миры!
С тобой через воды пожарищ,
И медные трубы прошел,
Твой самый надежный товарищ -
Заботься о нем хорошо!
Накладки из черной резины
Скрепи крестовидным винтом,
Корми его маслом машинным,
И самым отборным свинцом.
Свинец окольцован оправой
(Ее протереть не забудь!) —
Цилиндры из медного сплава,
На донце - гремучая ртуть.
Считай их, за дверцей Абади:
Раз, два, три, четыре, пять, шесть.
Есть адрес на каждом снаряде,
На пуле - тем более есть!
Чей адрес на твердом бауле,
Куда упакована смерть?
Кому предназначена пуля,
Куда ей сегодня лететь?
Куда, за раскатами грома,
Снаряд бронебойный ушел?
В туннель из блестящего хрома,
Известный под именем "ствол".
Калибр — легко испугаться,
Покой потерять насовсем,
На глаз - миллиметров тринадцать,
Точнее - двенадцать и семь,
Полдюйма - дрожать заставляют
Небес и земли существо,
Полдюйма всего отделяют
От смерти врага твоего!
Но помни, вступающий в битву:
Крючок спусковой нажимай
И только одну лишь молитву
Всегда и везде повторяй,
Запомни молитву простую,
Всегда повторяй и везде:
Врагу - предпоследнюю пулю,
Последнюю пулю - себе!
Приписывается Адаму Линдсею Гордону.
Где всë превращается в прах,
Быть может, в горах Трансвааля,
Быть может - в афганских горах,
У черных суданских колодцев,
На быстрой бирманской реке -
Однажды тебе доведется
Стоять на кровавом песке.
Стоять, как на том эшафоте,
Свое проклинать удальство,
Ведь сильные люди напротив,
А рядом с тобой - никого.
Откушав несвежий лишайник,
Падет боевой дромадер,
Конь может споткнуться случайно,
И ноги сломать, например.
Твой номер шестой, а не первый,
Быть может и вовсе шестьсот,
К тебе не подтянут резервы,
И помощь к тебе не придет.
Забудь про линкор или крейсер,
Внезапно застрявший в пути,
На друга в бою не надейся -
Он сможет тебя подвести.
Когда на окраине света
Вам рядом придется стоять,
Он сможет удрать незаметно,
И даже цвета поменять.
Забудь про товарищей тыщи,
И прочие сотни химер,
Ты друга верней не отыщешь,
Чем твой боевой револьвер!
Он только, лежавший в кармане,
В последний решительный час
Тебя никогда не обманет,
Тебя никогда не предаст!
Забудь арбалеты и пики -
В отставку отправлены в срок,
Залит в нержавеющий никель
Тяжелый британский "Бульдог"!
Сошел не с конвейерной ленты -
Ручная работа и план,
Системы "Веблей" или "Трентер",
"Бленд-Прайс" или даже "Варнан".
А может - системы Франкотта,
Лежавший на дне кобуры,
Где дверца Абади - ворота,
Ворота в другие миры!
С тобой через воды пожарищ,
И медные трубы прошел,
Твой самый надежный товарищ -
Заботься о нем хорошо!
Накладки из черной резины
Скрепи крестовидным винтом,
Корми его маслом машинным,
И самым отборным свинцом.
Свинец окольцован оправой
(Ее протереть не забудь!) —
Цилиндры из медного сплава,
На донце - гремучая ртуть.
Считай их, за дверцей Абади:
Раз, два, три, четыре, пять, шесть.
Есть адрес на каждом снаряде,
На пуле - тем более есть!
Чей адрес на твердом бауле,
Куда упакована смерть?
Кому предназначена пуля,
Куда ей сегодня лететь?
Куда, за раскатами грома,
Снаряд бронебойный ушел?
В туннель из блестящего хрома,
Известный под именем "ствол".
Калибр — легко испугаться,
Покой потерять насовсем,
На глаз - миллиметров тринадцать,
Точнее - двенадцать и семь,
Полдюйма - дрожать заставляют
Небес и земли существо,
Полдюйма всего отделяют
От смерти врага твоего!
Но помни, вступающий в битву:
Крючок спусковой нажимай
И только одну лишь молитву
Всегда и везде повторяй,
Запомни молитву простую,
Всегда повторяй и везде:
Врагу - предпоследнюю пулю,
Последнюю пулю - себе!
Приписывается Адаму Линдсею Гордону.
Иду — и думаю о разном,
Плету на гроб себе венок,
И в этом мире безобразном
Благообразно одинок.
Но слышу вдруг: война, идея,
Последний бой, двадцатый век.
И вспоминаю, холодея,
Что я уже не человек,
А судорога идиота,
Природой созданная зря —
«Урра!» из пасти патриота,
«Долооой!» из глотки бунтаря.
Георгий Иванов.
Плету на гроб себе венок,
И в этом мире безобразном
Благообразно одинок.
Но слышу вдруг: война, идея,
Последний бой, двадцатый век.
И вспоминаю, холодея,
Что я уже не человек,
А судорога идиота,
Природой созданная зря —
«Урра!» из пасти патриота,
«Долооой!» из глотки бунтаря.
Георгий Иванов.
Стихи не нужны.
Поэзия - ложь.
Как и все в этом мире. И?
Вы любите розы?
А я на них срал.
Стране нужны паровозы!
Стране нужен металл!
Мрази ебаные. Удаляют андер
Нет, я не о философских пиздостраданиях говорю.
Выражая свое мнение и чувства в прозе - ты говоришь правду. То, что у тебя есть на уме - переносится на бумагу.
Когда ты пишешь стихи - ты подбираешь слова, чтобы у них совпали окончания и ударения.
Кораблик, возможно, бежал от счастья, а может наоборот - искал его, но мачта гнулась и скрыпела, и поэту нужно было срифмовать слова.
Поэтому поэзия - ложь.
>Когда ты пишешь стихи - ты подбираешь слова, чтобы у них совпали окончания и ударения.
Зависит от искусства писать стихи. Есть лицемерные бляди, коих большинство, а есть люди толковые, коих 1%, от силы.
Никто и не станет писать о чем - то неправдивом, если не хочется
Forward!
Anaal Nathrakh ‧ 2018 г.
Book keepers, butchers
Ladies' men, school teachers
Kissed sweethearts
A row of pansies
Kids in the treehouse
Proud parents
It'll all be over by Christmas
Oh, for one last bowl of borscht
Glass of beer
Cup of Rosie Lee
Up and over (forward!)
Forget your fear, the guns at your back scream (forward!)
Who gives a fuck if your enemy's starving? (forward!)
No place for cowards, up and over (forward!)
Your country needs you, so start killing
Bells ringing
Enjoy a good shit with a paper
Class photos
Knowing everyone in the pub's name
Beaming wives
It'll all be over by Christmas
Oh, for one last
Spotted dick
Pierog
Slice of Stollen cake
Up and over (forward!)
Forget your fear, the guns at your back scream (forward!)
Who gives a fuck if your enemy's starving? (Forward!)
Onward through the stench of death, screaming (forward!)
Your country needs you, so start killing
Forward
Forward
Forward
Forget your fear
The guards at your back scream
Forward
Anaal Nathrakh ‧ 2018 г.
Book keepers, butchers
Ladies' men, school teachers
Kissed sweethearts
A row of pansies
Kids in the treehouse
Proud parents
It'll all be over by Christmas
Oh, for one last bowl of borscht
Glass of beer
Cup of Rosie Lee
Up and over (forward!)
Forget your fear, the guns at your back scream (forward!)
Who gives a fuck if your enemy's starving? (forward!)
No place for cowards, up and over (forward!)
Your country needs you, so start killing
Bells ringing
Enjoy a good shit with a paper
Class photos
Knowing everyone in the pub's name
Beaming wives
It'll all be over by Christmas
Oh, for one last
Spotted dick
Pierog
Slice of Stollen cake
Up and over (forward!)
Forget your fear, the guns at your back scream (forward!)
Who gives a fuck if your enemy's starving? (Forward!)
Onward through the stench of death, screaming (forward!)
Your country needs you, so start killing
Forward
Forward
Forward
Forget your fear
The guards at your back scream
Forward
Миша, 7Б
СЛОВНО ХУЙ ДРОЧЕНЫЙ В ЖОПУ ПИДОРА
Вы любите розы?
а я на них срал!
стране нужны паровозы,
нам нужен металл!
товарищ!
не охай,
не ахай!
не дёргай узду!
коль выполнил план,
посылай всех
в пизду
не выполнил —
сам
иди
на
хуй
Оцени:
Всё, слепляясь,
Перемешиваясь и повторяясь
Постоянно в одно и тоже
Странной массой и по новой;
"Всё так было и поэтому пускай будет всё иначе впреть"
Как словно что-то новое, хотя на деле нет;
Почему так странно это, что на выбор мне
Решают подсказать: Обернуться иль идти мне дальше,
Там где впереди где край где смерть - где переход;
Как словно бег сбежать мне чтобы
Только мчиться так за мной оно?
И так странно, что за спиной, я не вижу ничего
Лишь там где дальше всё знакомо -
Уже настигли все меня, давно так перегнали и
Догнали, надо лишь назад
За спину мне бежать не видя мест:
Странных и знакомых лет дальше давних воспоминаний,
Далеко во что-то новое, дальше странной массы этой;
И прорвав ту призму перемешенных всех бывших мне знакомых
В новое то время полностью прорваться мне, пока смотрю я за спиной что будет дальше
И никогда не обернуться опять
Пока меня не перегонят вспять
Мой новый комок странных воспоминаний
ВИСЕЛИЦА
Страх смерти потрясти и самых стойких сможет;
И сон бежит от глаз,
Когда отчаянье всю ночь не спит и гложет
Того, чей пробил час.
Как ни была б душа закалена судьбою,
Как ни была б сильна,-
Погибель верную увидев пред собою,
Она потрясена…
Пока для узника еще не стало ясно,
Что все предрешено,
Скрежещущих оков влачит он груз ужасный
С надеждой заодно.
Когда же приговор кровавый и суровый
Порвет надежды нить,
Когда войдет палач, чтоб узника оковы
Веревкой заменить,
Тогда до капли кровь в его застынет жилах,
Застынет в горле крик,
Виденье виселицы он теперь не в силах
Забыть хотя б на миг.
Всем существом своим он неразлучен с нею:
Сводя его с ума,
Она встает пред ним, и вид ее страшнее,
Чем яд или чума.
Своим отчаяньем родных он заражает,
Поит он допьяна
Своей бедой толпу, что на него взирает,
От мук его бледна.
А с Гревской площади последним веет чадом,
Глядит на Сену он –
И видит Ахерон, и каждый, кто с ним рядом,
Не человек – Харон.
Слов утешения монаха он не слышит,
И в глухоте своей,
Хотя еще живой, хотя еще он дышит,
Он мертвеца мертвей.
Все чувства умерли, черты лица сместились,
В глазах застыла тьма…
Безумьем было бы, когда бы сохранились
В нем проблески ума.
Всё уничтожили в нем ужас и страданье;
Сквозь тысячу смертей
Прошел он… И удар, что оборвал дыханье,
Был всех других слабей.
Это прям маркер нитакуси 1000%
Естессно, пикрил этого не писал никогда.
Не имея целью дразнить читателя,
но в интересах правды сугубо,
скажу, что сострадание, или эмпатия,
людям выделено крайне скупо.
И даже совсем небольшой процент
способный к милосердию в немилосердную эру
налагает на сочувствие строгий ценз—
молодости и экстерьера.
Разве что изверг не пожалеет девицу—
длинноногую, юную, с кольцом в пупке—
если слёзы, падая с водостоков ресниц,
синие бороздки чертят на щеке.
Сразу хочется утешить её, обнять,
взять под крыло, опекать как питомицу—
во-первых, эстетически это приятно,
во вторых— может, чего и обломится.
Но если плачет пятидесятилетняя тётка—
толстоногая, с перманентом и одышкой,
с заплывшим лицом, двойным подбородком
и потными, в складках, подмышками—
её горе— пошлая юмореска,
сочувствия ей меньше, чем бродячей собаке,
и прохожий думает, приблизиться брезгуя:
«В газен-ваген, корова! В газен-ваген!»
Бандит, хоть сотню он укокошь,
не может быть совсем уж скотина,
если он в профиль немного похож
на Джорджа Клуни или Джеймса Дина.
Ну, может, он кого и прибил,
это мелочи, при такой фактуре.
Да и разве мало на свете терпил?
А он мятежник и ищет бури.
Он мужчина крутой, брутальный,
харизма так и брызжет из пор,
а у терпил взгляд был затравленный—
в общем, естественный отбор.
В наши дни небезопасно и стрёмно
защищать лохов и ободрять трусов—
стране нужен пассионарный подъём,
а они генетический шлак и мусор.
Налицо некоторый парадокс:
те, кто в помощи крайне нуждается,
получают крепким кулаком в нос,
а некоторые— ботинком по яйцам.
Человечность имеет милые странности,
попробую их сформулировать внятно:
мы гуманны, но предмет гуманности
должен выглядеть достойно и приятно.
Сочувствие строится на идентификации
себя с объектом— если, например,
Вильяма и Кейт достали папарацци,
хочется возмущаться и требовать мер.
Но если у объекта уши пельменями,
если он толст и громко икает,
гуманист испытывает омерзение:
Я не такой! Я не такая!
Некрасивые люди понимают рано,
что они противны даже близким:
Их собственные папа и мама
смотрят на них как на что-то склизкое.
В жизни родителей событий мало,
всё как-то серо и очень уныло,
а тут ещё потомство разочаровало
и совершенно не вышло рылом.
Самое большая любовь на свете—
это ненависть к самому себе.
И бредут, бредут некрасивые дети
по одинокой своей тропе.
Где-то носятся сверстников стаи,
сволочь-время практически не течёт,
и когда они, наконец, вырастают,
их можно ставить на психиатрический учёт.
Их пугают люди, тяготит одиночество,
им очень хочется стать невидимыми,
но, слава богу, сейчас есть сообщества,
где все безлики и почти анонимны.
Здесь оценят, поймут, похвалят
их ум, начитанность и таланты,
их мощный слог— всё, что в реале
ну, абсолютно нерелевантно.
В виртуальном мире свои соблазны,
дружба, вражда, любовная игра,
и— как стадо дикобразов
в притче философа Шопенгауэра,
которых в поле застал мороз—
в аду тесного колючего круга,
где вместе больно и холодно врозь,
некрасивые люди изводят друг друга.
Получается неплохой суррогат
жизни и даже её гипербола,
пока, оторвавшись от монитора, взгляд
не упрётся в беспощадное зеркало.
Зеркалу плевать на сетевое реноме,
и сволочь-время бежит упрямо,
и вот уже показались в раме
ненавистные папа или мама.
А рядом бегают некрасивые дети,
требуют любви, громко пища:
и откуда только взялись эти
уёбища?
Так проходит за годом год,
завтрашний день скучнее вчерашнего,
и повторяется круговорот
проклятия, обыденного и страшного.
Вышеописанное не имеет к нам
ни малейшего отношения—
симпатичным и популярным
у обширного окружения.
Но на всякий случай, сёстры и братья,
чтобы не резать вены, стыдом горя́,
не испытывайте человеческую эмпатию
публичным проявлением го́ря.
но в интересах правды сугубо,
скажу, что сострадание, или эмпатия,
людям выделено крайне скупо.
И даже совсем небольшой процент
способный к милосердию в немилосердную эру
налагает на сочувствие строгий ценз—
молодости и экстерьера.
Разве что изверг не пожалеет девицу—
длинноногую, юную, с кольцом в пупке—
если слёзы, падая с водостоков ресниц,
синие бороздки чертят на щеке.
Сразу хочется утешить её, обнять,
взять под крыло, опекать как питомицу—
во-первых, эстетически это приятно,
во вторых— может, чего и обломится.
Но если плачет пятидесятилетняя тётка—
толстоногая, с перманентом и одышкой,
с заплывшим лицом, двойным подбородком
и потными, в складках, подмышками—
её горе— пошлая юмореска,
сочувствия ей меньше, чем бродячей собаке,
и прохожий думает, приблизиться брезгуя:
«В газен-ваген, корова! В газен-ваген!»
Бандит, хоть сотню он укокошь,
не может быть совсем уж скотина,
если он в профиль немного похож
на Джорджа Клуни или Джеймса Дина.
Ну, может, он кого и прибил,
это мелочи, при такой фактуре.
Да и разве мало на свете терпил?
А он мятежник и ищет бури.
Он мужчина крутой, брутальный,
харизма так и брызжет из пор,
а у терпил взгляд был затравленный—
в общем, естественный отбор.
В наши дни небезопасно и стрёмно
защищать лохов и ободрять трусов—
стране нужен пассионарный подъём,
а они генетический шлак и мусор.
Налицо некоторый парадокс:
те, кто в помощи крайне нуждается,
получают крепким кулаком в нос,
а некоторые— ботинком по яйцам.
Человечность имеет милые странности,
попробую их сформулировать внятно:
мы гуманны, но предмет гуманности
должен выглядеть достойно и приятно.
Сочувствие строится на идентификации
себя с объектом— если, например,
Вильяма и Кейт достали папарацци,
хочется возмущаться и требовать мер.
Но если у объекта уши пельменями,
если он толст и громко икает,
гуманист испытывает омерзение:
Я не такой! Я не такая!
Некрасивые люди понимают рано,
что они противны даже близким:
Их собственные папа и мама
смотрят на них как на что-то склизкое.
В жизни родителей событий мало,
всё как-то серо и очень уныло,
а тут ещё потомство разочаровало
и совершенно не вышло рылом.
Самое большая любовь на свете—
это ненависть к самому себе.
И бредут, бредут некрасивые дети
по одинокой своей тропе.
Где-то носятся сверстников стаи,
сволочь-время практически не течёт,
и когда они, наконец, вырастают,
их можно ставить на психиатрический учёт.
Их пугают люди, тяготит одиночество,
им очень хочется стать невидимыми,
но, слава богу, сейчас есть сообщества,
где все безлики и почти анонимны.
Здесь оценят, поймут, похвалят
их ум, начитанность и таланты,
их мощный слог— всё, что в реале
ну, абсолютно нерелевантно.
В виртуальном мире свои соблазны,
дружба, вражда, любовная игра,
и— как стадо дикобразов
в притче философа Шопенгауэра,
которых в поле застал мороз—
в аду тесного колючего круга,
где вместе больно и холодно врозь,
некрасивые люди изводят друг друга.
Получается неплохой суррогат
жизни и даже её гипербола,
пока, оторвавшись от монитора, взгляд
не упрётся в беспощадное зеркало.
Зеркалу плевать на сетевое реноме,
и сволочь-время бежит упрямо,
и вот уже показались в раме
ненавистные папа или мама.
А рядом бегают некрасивые дети,
требуют любви, громко пища:
и откуда только взялись эти
уёбища?
Так проходит за годом год,
завтрашний день скучнее вчерашнего,
и повторяется круговорот
проклятия, обыденного и страшного.
Вышеописанное не имеет к нам
ни малейшего отношения—
симпатичным и популярным
у обширного окружения.
Но на всякий случай, сёстры и братья,
чтобы не резать вены, стыдом горя́,
не испытывайте человеческую эмпатию
публичным проявлением го́ря.
В целом
люди прекрасны.
Одеты по моде.
Основная их масса живет на свободе.
Поработают
и отправляются к морю.
Только мы нарушаем гармонию.
Потому что содержимся в лагерях.
Одеянием напоминаем нерях.
Мысли спутаны.
Воспоминания смутны.
Смотрим в небо,
когда появляется Спутник.
Смотрим вдаль,
если в поле коровы на выпасе.
Твердо знаем одно:
что в итоге нас выпустят.
Ведь никто никогда не издаст запрещения
возвращаться на волю из мест заключения.
Лишь отпустят,
мы сразу приступим к работе.
(Заключенные толк понимают в свободе).
Лично я
буду строить дороги железные.
Жизнь,
свободен когда,
можно сделать полезною.
люди прекрасны.
Одеты по моде.
Основная их масса живет на свободе.
Поработают
и отправляются к морю.
Только мы нарушаем гармонию.
Потому что содержимся в лагерях.
Одеянием напоминаем нерях.
Мысли спутаны.
Воспоминания смутны.
Смотрим в небо,
когда появляется Спутник.
Смотрим вдаль,
если в поле коровы на выпасе.
Твердо знаем одно:
что в итоге нас выпустят.
Ведь никто никогда не издаст запрещения
возвращаться на волю из мест заключения.
Лишь отпустят,
мы сразу приступим к работе.
(Заключенные толк понимают в свободе).
Лично я
буду строить дороги железные.
Жизнь,
свободен когда,
можно сделать полезною.
>Это прям маркер нитакуси 1000%
Ну как скажешь, братан
Тоже люблю Киплинга.
От трёх трясётся земля, четырёх она не может носить:
раба, когда он делается царём,
глупого, когда он досыта ест хлеб,
позорную женщину, когда она выходит замуж
и служанку, когда она занимает место госпожи своей.
—Книга притч Соломоновых, глава30, стихи 21…23
От трёх земля трясётся,
ей четырёх не снесть;
мудрец их, как ведётся,
счёл в книге всех, как есть.
Гнобить людей без меры
дано всем четырём,
но всё же назван первым
слуга, что стал царём.
Мнит девка королевой
себя? — Не знайтесь с ней.
Глупца с набитым чревом
накроет сон, ей-ей!
Грехи замужней суки
иску́пятся дитём;
но приговор на муки —
слуга, что стал царём.
Он топает ногами,
чтоб в руки дел не брать,
умом пренебрегая,
чуть что, горазд орать.
Он власти сласть вкусил и
всё тянется к кнуту,
не в правде видя силу,
а в силе — правоту.
Служил он господину,
пока не занял трон,
и прятался за спину
чужую часто он.
Теперь же бестолково
страну ввергает в ад,
но ищет всё другого,
кто в этом виноват.
Он лжёт, он лицемерит —
иного ждать нельзя.
Он никому не верит,
особенно друзьям.
Но есть круги, которым
в правлении своём
как никогда поко́рен
слуга, что стал царём
В нулевых этот стих был у каждой второй педовки на стенке вк, братан)
Не видел такого, хотя в нулевых я был свеж и молод и этих самых педовок ебал пачками. Не уверен что это объктивный факт а не искажение твоего личного восприятия окружающего мира
лох
Ну, естессно, я только о своем опыте говорю, тем не менее, факт.
Возможно ты просто не обращал внимания.
Проза в стихе
Пора и нам с тобой – пойдем!
Пал вечер на небесный окоем,
Как вялый пациент на стол больничный;
Пойдем вдоль улиц мы полупустых
К открытиям ночных
Кафе и номерам неприхотливым,
Где сор и хлам в углах и пахнет пивом:
По улицам, что тянутся, как спор,
Сквозь праздный разговор
Нас приводя к вопросу непростому…
О, не пытайся отгадать!
Пойдем, чтоб время не терять.
Пал вечер на небесный окоем,
Как вялый пациент на стол больничный;
Пойдем вдоль улиц мы полупустых
К открытиям ночных
Кафе и номерам неприхотливым,
Где сор и хлам в углах и пахнет пивом:
По улицам, что тянутся, как спор,
Сквозь праздный разговор
Нас приводя к вопросу непростому…
О, не пытайся отгадать!
Пойдем, чтоб время не терять.
Чё сказать-то хотел?
знаете: а я ведь снова нарезался
тут
слушая Чайковского
по радио.
Боже мой, я слышал его 47 лет
назад
когда был голодавшим писателем
и вот он
снова
а я добился умеренного успеха как
писатель
и смерть расхаживает
взад-вперёд
по этой комнате
куря мои сигары
прикладываясь к моему
вину
а Чайк пилит, себя не помня
свою Патетическую
ну и дорожка мне выпала
и если мне везло, то только
потому, что я правильно кидал
кости:
голодал за своё искусство, голодал чтобы
выкроить 5 проклятущих минут, 5 часов,
5 дней —
я хотел лишь пришпилить слово
к бумаге;
слава, деньги — всё туфта:
я хотел поймать слово
а они хотели поставить меня к перфоратору,
к конвейеру
они хотели, чтоб я стал кладовщиком в
универмаге.
ладно, говорит смерть, проходя мимо,
я всё равно тебя достану
кем бы ты там ни был:
писателем, таксистом, сутенёром, мясником,
парашютистом, я тебя
достану...
хорошо, крошка, отвечаю я ей.
мы выпиваем с нею вместе
а час ночи соскальзывает к двум
и
только она знает нужный
момент, но я её
облапошил: свои
5 проклятущих минут
я уже получил — и не
только их.
тут
слушая Чайковского
по радио.
Боже мой, я слышал его 47 лет
назад
когда был голодавшим писателем
и вот он
снова
а я добился умеренного успеха как
писатель
и смерть расхаживает
взад-вперёд
по этой комнате
куря мои сигары
прикладываясь к моему
вину
а Чайк пилит, себя не помня
свою Патетическую
ну и дорожка мне выпала
и если мне везло, то только
потому, что я правильно кидал
кости:
голодал за своё искусство, голодал чтобы
выкроить 5 проклятущих минут, 5 часов,
5 дней —
я хотел лишь пришпилить слово
к бумаге;
слава, деньги — всё туфта:
я хотел поймать слово
а они хотели поставить меня к перфоратору,
к конвейеру
они хотели, чтоб я стал кладовщиком в
универмаге.
ладно, говорит смерть, проходя мимо,
я всё равно тебя достану
кем бы ты там ни был:
писателем, таксистом, сутенёром, мясником,
парашютистом, я тебя
достану...
хорошо, крошка, отвечаю я ей.
мы выпиваем с нею вместе
а час ночи соскальзывает к двум
и
только она знает нужный
момент, но я её
облапошил: свои
5 проклятущих минут
я уже получил — и не
только их.
Будет ласковый дождь, будет запах земли,
Щебет юрких стрижей от зари до зари,
И ночные рулады лягушек в прудах,
И цветение слив в белопенных садах.
Огнегрудый комочек слетит на забор,
И малиновки трель выткет звонкий узор.
И никто, и никто не вспомянет войну —
Пережито-забыто, ворошить ни к чему.
И ни птица, ни ива слезы не прольёт,
Если сгинет с Земли человеческий род.
И весна... и весна встретит новый рассвет,
Не заметив, что нас уже нет.
Щебет юрких стрижей от зари до зари,
И ночные рулады лягушек в прудах,
И цветение слив в белопенных садах.
Огнегрудый комочек слетит на забор,
И малиновки трель выткет звонкий узор.
И никто, и никто не вспомянет войну —
Пережито-забыто, ворошить ни к чему.
И ни птица, ни ива слезы не прольёт,
Если сгинет с Земли человеческий род.
И весна... и весна встретит новый рассвет,
Не заметив, что нас уже нет.
У тебя всё, что имеет рифму сложнее, чем любовь-кровь, наверно, проза.
Опять верлиброяные экскременты
У тебя везде рифма ситуативна и непостоянна, что говорит о слабых навыках стихосложения
Чая этому анону!
Знать всё на свете нереально, Но я, мечту свою лелея, Решил проблему гениально — Я подключаюсь, подключаюсь К Галиле-ео, к Галиле-ео, К Галилео, е-е, к Галиле... Подключился? Хорошо!.
Нет, жребий смертного творенья,
Поверь мне, ангел мой земной,
Не стоит одного мгновенья
Твоей печали дорогой!
На воздушном океане,
Без руля и без ветрил,
Тихо плавают в тумане
Хоры стройные светил;
Средь полей необозримых
В небе ходят без следа
Облаков неуловимых
Волокнистые стада.
Час разлуки, час свиданья —
Им ни радость, ни печаль;
Им в грядущем нет желанья
И прошедшего не жаль.
В день томительный несчастья
Ты об них лишь вспомяни;
Будь к земному без участья
И беспечна, как они!
Сержень-Юрт, здесь птицы не поют.
В лесу, с опавшею листвой,
Здесь все пропитано войной,
Здесь ночью был неравный бой.
Ночи мгла, и в блиндаже все спят,
На посту двое лишь стоят,
Но никто не посмотрел назад,
К ним в тыл, врагов идет отряд.
Но дремлет часовой, а враг недалеко,
И вдруг к нему во сне
Пришел старик седой.
И парень подскочил,
Он слышит топот ног,
Но кто же к ним идет
Он сразу понять не смог.
Лунна ночь, им видны они,
Спец отряд. наемников враги.
Идут, крадучась не спеша,
Но их ждут, их ждут два паренька.
Топот ног, они уж подошли,
Но огонь, по ним уже открыт.
Спец отряд, против восьмерых.
Взрывов гул, и все кругом горит.
Подствольников щелчки,
И свист пуль разрывных,
И мухи, и шмели, и все было у них,
Нас восемь человек, держали тот блиндаж,
Лишь мертвый лес кругом,
Нам в помощь лишь Аллах.
На отход, нам надо в лес назад,
Мы лежим, сжимая автомат.
Подмоги нет, и сделали заслон,
Со всех, сторон, идет огонь.
Пулемет, очередь послал,
В этот миг, я друга потерял.
Заряд, подствольника и взрыв
И стон. Средь нас уж нет двоих.
Мы сделали рывок, успели отойти,
Все ранены средь нас, и все оглушены,
Но до подмоги мы, держали высоту,
Не долгим будет бой, все близится к концу.
В неравной схватке той, друзей я потерял,
Ведь в тыл дорогу к нам, предатель указал,
Но точно помню я, как он в ночи стонал,
Одним из первых он, сражен был наповал.
Сержень-Юрт, здесь птицы не поют.
В лесу, с опавшею листвой,
Здесь все, пропитано войной,
Здесь ночью был неравный бой
В лесу, с опавшею листвой,
Здесь все пропитано войной,
Здесь ночью был неравный бой.
Ночи мгла, и в блиндаже все спят,
На посту двое лишь стоят,
Но никто не посмотрел назад,
К ним в тыл, врагов идет отряд.
Но дремлет часовой, а враг недалеко,
И вдруг к нему во сне
Пришел старик седой.
И парень подскочил,
Он слышит топот ног,
Но кто же к ним идет
Он сразу понять не смог.
Лунна ночь, им видны они,
Спец отряд. наемников враги.
Идут, крадучась не спеша,
Но их ждут, их ждут два паренька.
Топот ног, они уж подошли,
Но огонь, по ним уже открыт.
Спец отряд, против восьмерых.
Взрывов гул, и все кругом горит.
Подствольников щелчки,
И свист пуль разрывных,
И мухи, и шмели, и все было у них,
Нас восемь человек, держали тот блиндаж,
Лишь мертвый лес кругом,
Нам в помощь лишь Аллах.
На отход, нам надо в лес назад,
Мы лежим, сжимая автомат.
Подмоги нет, и сделали заслон,
Со всех, сторон, идет огонь.
Пулемет, очередь послал,
В этот миг, я друга потерял.
Заряд, подствольника и взрыв
И стон. Средь нас уж нет двоих.
Мы сделали рывок, успели отойти,
Все ранены средь нас, и все оглушены,
Но до подмоги мы, держали высоту,
Не долгим будет бой, все близится к концу.
В неравной схватке той, друзей я потерял,
Ведь в тыл дорогу к нам, предатель указал,
Но точно помню я, как он в ночи стонал,
Одним из первых он, сражен был наповал.
Сержень-Юрт, здесь птицы не поют.
В лесу, с опавшею листвой,
Здесь все, пропитано войной,
Здесь ночью был неравный бой
Я молюсь каждый день за свою смерть
Когда наступит тот день, когда смогу умереть
Когда наступит пора
Когда будет пора умереть и отлететь от мира сего
Злого всего
Страданий его
Мира сего
А может быть ты в глаза ебёшься и не видишь рифму там, где она есть. Ну попробуй вслух прочитать, не знаю, как ещё тебе помочь.
Нравиться стих Пушкина про вещего Олега.
Учился в укр школе, поэтому нашел его почти случайно.
Это же стих? А то сейчас вылезут литературоведы и скажут мне что это стихованная притчивая повесть
Как ныне сбирается вещий Олег
Отмстить неразумным хозарам,
Их селы и нивы за буйный набег
Обрек он мечам и пожарам;
С дружиной своей, в цареградской броне,
Князь по полю едет на верном коне.
Из темного леса навстречу ему
Идет вдохновенный кудесник,
Покорный Перуну старик одному,
Заветов грядущего вестник,
В мольбах и гаданьях проведший весь век.
И к мудрому старцу подъехал Олег.
«Скажи мне, кудесник, любимец богов,
Что сбудется в жизни со мною?
И скоро ль, на радость соседей-врагов,
Могильной засыплюсь землею?
Открой мне всю правду, не бойся меня:
В награду любого возьмешь ты коня».
«Волхвы не боятся могучих владык,
А княжеский дар им не нужен;
Правдив и свободен их вещий язык
И с волей небесною дружен.
Грядущие годы таятся во мгле;
Но вижу твой жребий на светлом челе.
Запомни же ныне ты слово мое:
Воителю слава — отрада;
Победой прославлено имя твое;
Твой щит на вратах Цареграда;
И волны и суша покорны тебе;
Завидует недруг столь дивной судьбе.
И синего моря обманчивый вал
В часы роковой непогоды,
И пращ, и стрела, и лукавый кинжал
Щадят победителя годы...
Под грозной броней ты не ведаешь ран;
Незримый хранитель могущему дан.
Твой конь не боится опасных трудов;
Он, чуя господскую волю,
То смирный стоит под стрелами врагов,
То мчится по бранному полю.
И холод и сеча ему ничего...
Но примешь ты смерть от коня своего».
Олег усмехнулся — однако чело
И взор омрачилися думой.
В молчаньи, рукой опершись на седло,
С коня он слезает, угрюмый;
И верного друга прощальной рукой
И гладит и треплет по шее крутой.
«Прощай, мой товарищ, мой верный слуга,
Расстаться настало нам время;
Теперь отдыхай! уж не ступит нога
В твое позлащенное стремя.
Прощай, утешайся — да помни меня.
Вы, отроки-други, возьмите коня,
Покройте попоной, мохнатым ковром;
В мой луг под уздцы отведите;
Купайте; кормите отборным зерном;
Водой ключевою поите».
И отроки тотчас с конем отошли,
А князю другого коня подвели.
Пирует с дружиною вещий Олег
При звоне веселом стакана.
И кудри их белы, как утренний снег
Над славной главою кургана...
Они поминают минувшие дни
И битвы, где вместе рубились они...
«А где мой товарищ? — промолвил Олег, —
Скажите, где конь мой ретивый?
Здоров ли? все так же ль лего́к его бег?
Все тот же ль он бурный, игривый?»
И внемлет ответу: на холме крутом
Давно уж почил непробудным он сном.
Могучий Олег головою поник
И думает: «Что же гаданье?
Кудесник, ты лживый, безумный старик!
Презреть бы твое предсказанье!
Мой конь и доныне носил бы меня».
И хочет увидеть он кости коня.
Вот едет могучий Олег со двора,
С ним Игорь и старые гости,
И видят — на холме, у брега Днепра,
Лежат благородные кости;
Их моют дожди, засыпает их пыль,
И ветер волнует над ними ковыль.
Князь тихо на череп коня наступил
И молвил: «Спи, друг одинокой!
Твой старый хозяин тебя пережил:
На тризне, уже недалекой,
Не ты под секирой ковыль обагришь
И жаркою кровью мой прах напоишь!
Так вот где таилась погибель моя!
Мне смертию кость угрожала!»
Из мертвой главы гробовая змия,
Шипя, между тем выползала;
Как черная лента, вкруг ног обвилась,
И вскрикнул внезапно ужаленный князь.
Ковши круговые, запенясь, шипят
На тризне плачевной Олега;
Князь Игорь и Ольга на холме сидят;
Дружина пирует у брега;
Бойцы поминают минувшие дни
И битвы, где вместе рубились они.
Это Чарльз Буковски, да еще и в переводе. Но всё равно очень хорош. Если много читать его творения, то быстро обнаруживаешь скорее альтернативную стройность, то почему он хорош. По сравнению с ним, все стихоплеты просто существа традиции с ярковыраженным отсутствием оригинальности
о, это наверное его лучшее
вообще если подумать позор что весьма неплохого современного российского поэта знают только в итоге на дваче из-за табуированных тем в стихах
Помоги себе, перестань ебаться в глаза и в уши
>По сравнению с ним, все стихоплеты просто существа традиции с ярковыраженным отсутствием оригинальности
Из англоязычной традиции (где силлабо-тоническая система исчерпалась) - безусловно.
Я и не начинал, а тебе явно пора завязывать, пока совсем не ослеп и не оглох. Хотя может быть ты просто тупой, тогда вопросов к тебе нет.
Если ЭТО — лучшее, то какие же тогда худшие?
я искал чудовищ.
в Японском море,
на холодном северном берегу,
забирался в горы,
спросить про горе,
для которого я себя берегу.
я искал
сирен и Левиафана,
а во мне соцветья пускала тьма.
крылья чаек
бьются об океаны.
если я разобьюсь,
кто спасёт меня?
трёхголовые псы, безголовый всадник,
нелюбимые дети остывших гнёзд,
почему с желаньем под небесами,
мы не можем дождаться
летящих звёзд?
я искал
ифрита и василиска,
чтоб себя успокоить:
я не из них.
как молитву — строки большого списка
я читал, чтоб голос во мне
затих.
заблудился там, где всё было просто,
сбился компас, чудовищно ерундит.
на груди убаюкан мой тихий монстр,
беспокойно и нервно
он спит.
он спит?
мир двуличен,
правды в нём не уловишь,
временами каждый из нас злодей.
я почти всегда находил чудовищ
там, где должен был
находить людей.
Николай Некрасов
Забытая деревня
1
У бурмистра Власа бабушка Ненила
Починить избенку лесу попросила.
Отвечал: нет лесу, и не жди — не будет!
«Вот приедет барин — барин нас рассудит,
Барин сам увидит, что плоха избушка,
И велит дать лесу», — думает старушка.
2
Кто-то по соседству, лихоимец жадный,
У крестьян землицы косячок изрядный
Оттягал, отрезал плутовским манером.
«Вот приедет барин: будет землемерам! —
Думают крестьяне. — Скажет барин слово —
И землицу нашу отдадут нам снова».
3
Полюбил Наташу хлебопашец вольный,
Да перечит девке немец сердобольный,
Главный управитель. «Погодим, Игнаша,
Вот приедет барин!» — говорит Наташа.
Малые, большие — дело чуть за спором —
«Вот приедет барин!» — повторяют хором...
4
Умерла Ненила; на чужой землице
У соседа-плута — урожай сторицей;
Прежние парнишки ходят бородаты;
Хлебопашец вольный угодил в солдаты,
И сама Наташа свадьбой уж не бредит...
Барина всё нету... барин всё не едет!
5
Наконец однажды середи дороги
Шестернею цугом показались дроги:
На дрогах высоких гроб стоит дубовый,
А в гробу-то барин; а за гробом — новый.
Старого отпели, новый слезы вытер,
Сел в свою карету — и уехал в Питер.
Забытая деревня
1
У бурмистра Власа бабушка Ненила
Починить избенку лесу попросила.
Отвечал: нет лесу, и не жди — не будет!
«Вот приедет барин — барин нас рассудит,
Барин сам увидит, что плоха избушка,
И велит дать лесу», — думает старушка.
2
Кто-то по соседству, лихоимец жадный,
У крестьян землицы косячок изрядный
Оттягал, отрезал плутовским манером.
«Вот приедет барин: будет землемерам! —
Думают крестьяне. — Скажет барин слово —
И землицу нашу отдадут нам снова».
3
Полюбил Наташу хлебопашец вольный,
Да перечит девке немец сердобольный,
Главный управитель. «Погодим, Игнаша,
Вот приедет барин!» — говорит Наташа.
Малые, большие — дело чуть за спором —
«Вот приедет барин!» — повторяют хором...
4
Умерла Ненила; на чужой землице
У соседа-плута — урожай сторицей;
Прежние парнишки ходят бородаты;
Хлебопашец вольный угодил в солдаты,
И сама Наташа свадьбой уж не бредит...
Барина всё нету... барин всё не едет!
5
Наконец однажды середи дороги
Шестернею цугом показались дроги:
На дрогах высоких гроб стоит дубовый,
А в гробу-то барин; а за гробом — новый.
Старого отпели, новый слезы вытер,
Сел в свою карету — и уехал в Питер.
Человек, который не может грамотно писать, не заслуживает того чтобы на его срань тратили время
Сержень-Юрт, здесь птицы не поют.
В лесу, с опавшею листвой,
Здесь все пропитано войной,
Здесь ночью был неравный бой.
Ночи мгла, и в блиндаже все спят,
На посту двое лишь стоят,
Но никто не посмотрел назад,
К ним в тыл, врагов идет отряд.
Но дремлет часовой, а враг недалеко,
И вдруг к нему во сне
Пришел старик седой.
И парень подскочил,
Он слышит топот ног,
Но кто же к ним идет
Он сразу понять не смог.
Лунна ночь, им видны они,
Спец отряд. наемников враги.
Идут, крадучась не спеша,
Но их ждут, их ждут два паренька.
Топот ног, они уж подошли,
Но огонь, по ним уже открыт.
Спец отряд, против восьмерых.
Взрывов гул, и все кругом горит.
Подствольников щелчки,
И свист пуль разрывных,
И мухи, и шмели, и все было у них,
Нас восемь человек, держали тот блиндаж,
Лишь мертвый лес кругом,
Нам в помощь лишь Аллах.
На отход, нам надо в лес назад,
Мы лежим, сжимая автомат.
Подмоги нет, и сделали заслон,
Со всех, сторон, идет огонь.
Пулемет, очередь послал,
В этот миг, я друга потерял.
Заряд, подствольника и взрыв
И стон. Средь нас уж нет двоих.
Мы сделали рывок, успели отойти,
Все ранены средь нас, и все оглушены,
Но до подмоги мы, держали высоту,
Не долгим будет бой, все близится к концу.
В неравной схватке той, друзей я потерял,
Ведь в тыл дорогу к нам, предатель указал,
Но точно помню я, как он в ночи стонал,
Одним из первых он, сражен был наповал.
Сержень-Юрт, здесь птицы не поют.
В лесу, с опавшею листвой,
Здесь все, пропитано войной,
Здесь ночью был неравный бой
В лесу, с опавшею листвой,
Здесь все пропитано войной,
Здесь ночью был неравный бой.
Ночи мгла, и в блиндаже все спят,
На посту двое лишь стоят,
Но никто не посмотрел назад,
К ним в тыл, врагов идет отряд.
Но дремлет часовой, а враг недалеко,
И вдруг к нему во сне
Пришел старик седой.
И парень подскочил,
Он слышит топот ног,
Но кто же к ним идет
Он сразу понять не смог.
Лунна ночь, им видны они,
Спец отряд. наемников враги.
Идут, крадучась не спеша,
Но их ждут, их ждут два паренька.
Топот ног, они уж подошли,
Но огонь, по ним уже открыт.
Спец отряд, против восьмерых.
Взрывов гул, и все кругом горит.
Подствольников щелчки,
И свист пуль разрывных,
И мухи, и шмели, и все было у них,
Нас восемь человек, держали тот блиндаж,
Лишь мертвый лес кругом,
Нам в помощь лишь Аллах.
На отход, нам надо в лес назад,
Мы лежим, сжимая автомат.
Подмоги нет, и сделали заслон,
Со всех, сторон, идет огонь.
Пулемет, очередь послал,
В этот миг, я друга потерял.
Заряд, подствольника и взрыв
И стон. Средь нас уж нет двоих.
Мы сделали рывок, успели отойти,
Все ранены средь нас, и все оглушены,
Но до подмоги мы, держали высоту,
Не долгим будет бой, все близится к концу.
В неравной схватке той, друзей я потерял,
Ведь в тыл дорогу к нам, предатель указал,
Но точно помню я, как он в ночи стонал,
Одним из первых он, сражен был наповал.
Сержень-Юрт, здесь птицы не поют.
В лесу, с опавшею листвой,
Здесь все, пропитано войной,
Здесь ночью был неравный бой
офигенное тоже и блин если так подумать наверняка ведь это самое заметное стихотворение 22 года как минимум и вряд ли оно в обозримом будущем войдёт в какие-то учебники по литературе хотя бы как пример ар брют в поэзии
>сейчас вылезут литературоведы и скажут мне что это стихованная притчивая повесть
Меньше придавай значения словам всяких задротов, которые выебнуться хотят.
Это поэма. И да, это хороший стих, хотя в техническом плане, конечно, сильно устаревший.
пахнет дохлой лошадью?
Ля, а хорошо.
не совсем понимаю каким образом стих может устареть в техническом плане
Ктрл с ктрл в, пуся, не рвись.
Например рифмы простоваты (почти везде строго созвучны) и местами примитивны (моё/твоё, ничего/своего). Если вчитаешься, заметишь.
Не раскрылся парашют у пацана.
Смотрит — а под ним лежит страна.
Она лежит, раздвинув ноги.
Глаза пусты и одиноки.
Смотрит — а под ним лежит страна.
Она лежит, раздвинув ноги.
Глаза пусты и одиноки.
Это тред про стихотворения. То, что ты сюда принесла это новичковое поделие недоучки которая даже не может соблюсти правила орфографии
Осыпаются алые клёны,
полыхают вдали небеса,
солнцем розовым залиты склоны –
это я открываю глаза.
Где и с кем, и когда это было,
только это не я сочинил:
ты меня никогда не любила,
это я тебя очень любил.
Парк осенний стоит одиноко,
и к разлуке и к смерти готов.
Это что-то задолго до Блока,
это мог сочинить Огарёв.
Это в той допотопной манере,
когда люди сгорали дотла.
Что написано, по крайней мере
в первых строчках,
припомни без зла.
Не гляди на меня виновато,
я сейчас докурю и усну –
полусгнившую изгородь ада
по-мальчишески перемахну.
такуси тогда наверное
а вообще if - это одно из его самых известных стихотворений вроде как
мне лично оно не нравится, какое-то уныние, уж если брать его назидательные стихи то самое лучшее у него наверное это боги азбучных истин, много кому не мешало бы прочесть, там он прошёлся и по всяким верящим в марафоны желаний и прочий трансерфинг, верящим в коммунизм и тому подобные экономические авантюры и до кучи по блядству
ну назидательные стихи все уныние
Ах, родная, родная земля, я скажу тебе русское бля...
Сидоний Аполлинарий
Власть устроена занимательней, чем в будущей Польше.
Денег меньше, чем тех, кому их платить. Да и тех-то мало.
Центр не держит воды́, не говоря о большем.
Периферия давно отпала.
Даже хлеба и зрелищ народ (другого ему не нужно)
нынче требует в чуждой форме: «Блокбастеров и поп-корна!»
При таких условиях не защитишь безоружных
(я уж молчу о том, чтоб сокрушать непокорных).
Бургунды, недавно снятые с любимой вахты ам Райне
гуннским копытом, в Савойю слетевшие по наклонной—
и те бубнят только «млеко-яйки», да «ди ромише швайне»,
что по-нашему означает примерно «порка мадонна».
Одичавшие шавки на форуме— перед варварами неловко.
Но богов на помощь не сто́ит звать ни клике, ни клаке:
если б Марс и Квирин по Городу провели выбраковку,
уцелели бы только одни собаки
Власть устроена занимательней, чем в будущей Польше.
Денег меньше, чем тех, кому их платить. Да и тех-то мало.
Центр не держит воды́, не говоря о большем.
Периферия давно отпала.
Даже хлеба и зрелищ народ (другого ему не нужно)
нынче требует в чуждой форме: «Блокбастеров и поп-корна!»
При таких условиях не защитишь безоружных
(я уж молчу о том, чтоб сокрушать непокорных).
Бургунды, недавно снятые с любимой вахты ам Райне
гуннским копытом, в Савойю слетевшие по наклонной—
и те бубнят только «млеко-яйки», да «ди ромише швайне»,
что по-нашему означает примерно «порка мадонна».
Одичавшие шавки на форуме— перед варварами неловко.
Но богов на помощь не сто́ит звать ни клике, ни клаке:
если б Марс и Квирин по Городу провели выбраковку,
уцелели бы только одни собаки
«Что ты затосковал?»
— «Она ушла».
— «Кто?»
— «Женщина.
И не вернется,
Не сядет рядом у стола,
Не разольет нам чай, не улыбнется;
Пока не отыщу ее следа —
Ни есть, ни пить спокойно не смогу я…»
— «Брось тосковать!
Что за беда?
Поищем —
И найдем другую».
«Что ты затосковал?»
— «Она ушла!»
— «Кто?»
— «Муза.
Все сидела рядом.
И вдруг ушла и даже не могла
Предупредить хоть словом или взглядом.
Что ни пишу с тех пор — все бестолочь, вода,
Чернильные расплывшиеся пятна…»
— «Брось тосковать!
Что за беда?
Догоним, приведем обратно».
«Что ты затосковал?»
— «Да так…
Вот фотография прибита косо.
Дождь на дворе,
Забыл купить табак,
Обшарил стол — нигде ни папиросы.
Ни день, ни ночь —
Какой-то средний час.
И скучно, и не знаешь, что такое…»
— «Ну что ж, тоскуй.
На этот раз
Ты пойман настоящею тоскою…»
— «Она ушла».
— «Кто?»
— «Женщина.
И не вернется,
Не сядет рядом у стола,
Не разольет нам чай, не улыбнется;
Пока не отыщу ее следа —
Ни есть, ни пить спокойно не смогу я…»
— «Брось тосковать!
Что за беда?
Поищем —
И найдем другую».
«Что ты затосковал?»
— «Она ушла!»
— «Кто?»
— «Муза.
Все сидела рядом.
И вдруг ушла и даже не могла
Предупредить хоть словом или взглядом.
Что ни пишу с тех пор — все бестолочь, вода,
Чернильные расплывшиеся пятна…»
— «Брось тосковать!
Что за беда?
Догоним, приведем обратно».
«Что ты затосковал?»
— «Да так…
Вот фотография прибита косо.
Дождь на дворе,
Забыл купить табак,
Обшарил стол — нигде ни папиросы.
Ни день, ни ночь —
Какой-то средний час.
И скучно, и не знаешь, что такое…»
— «Ну что ж, тоскуй.
На этот раз
Ты пойман настоящею тоскою…»
строгая созвучность рифм не является "простоватостью", скорее уж отсутствие строгой созвучности является несовершенством, ты говоришь просто с точки зрения современной моды, объективно технически добиться строго созвучия значительно сложнее чем подбирать что-то примерно похоже звучащее, то есть тогда уж простоватостью надо назвать отсутствие строгости
Проза
У княгини Мещерской была одна изысканная вещица –
Платье из бархата, черного, как испанская ночь.
Она вышла в нем к другу дома, вернувшемуся из столицы,
И тот, увидя ее, задрожал и кинулся прочь.
«О, какая боль, – подумала княгиня, – какая истома!
Пойду сыграю что-нибудь из Брамса – почему бы и нет?»
А за портьерой в это время прятался обнаженный друг дома,
И страстно ласкал бублик, выкрашенный в черный цвет.
Эта история не произведет впечатления были
На маленьких ребят, не знающих, что когда-то у нас,
Кроме крестьян и рабочего класса, жили
Эксплуататоры, сосавшие кровь из народных масс.
Зато теперь любой рабочий имеет право
Надевать на себя бублик, как раньше князья и графы.
Платье из бархата, черного, как испанская ночь.
Она вышла в нем к другу дома, вернувшемуся из столицы,
И тот, увидя ее, задрожал и кинулся прочь.
«О, какая боль, – подумала княгиня, – какая истома!
Пойду сыграю что-нибудь из Брамса – почему бы и нет?»
А за портьерой в это время прятался обнаженный друг дома,
И страстно ласкал бублик, выкрашенный в черный цвет.
Эта история не произведет впечатления были
На маленьких ребят, не знающих, что когда-то у нас,
Кроме крестьян и рабочего класса, жили
Эксплуататоры, сосавшие кровь из народных масс.
Зато теперь любой рабочий имеет право
Надевать на себя бублик, как раньше князья и графы.
Весь день тружусь и к ночи полупьян,
Проснусь в четыре в тишине и вижу,
Что занавески всё светлее по краям
И смерть моя на сутки стала ближе.
От этого все мысли невозможны,
Лишь эта мысль моё сознанье гложет,
Где и когда умру я , вот вопрос,
Мне чудится весь ужас умиранья,
Приводит в трепет это ожиданье,
В небытиё ведёт проклятый мост.
Сознанье слепнет , видя этот блеск
Не угрызенье совести , а просто,
Добра не сделал, вот такой прогресс,
Да и любовь не принесла мне розы.
И время сорвано, потрачено впустую,-
Лет много пролетело вхолостую,
И выбраться из всех начал неверных,
Быть может невозможно никогда,
Ведь пустота царит везде всегда,
Не быть ни здесь, нигде,как это скверно…
Особый страх не отогнать ничем,
Религия пыталась это сделать,
Парча , изъеденная молью между тем,
О вечной жизни лицемерно пела.
Мол нечего бояться ,смерти нет,
Там нету чувств, где скрыт её секрет.
Вот и боимся , где ни зрения, ни слуха,
Ни вкуса , ни тепла и ни любви,
И в чувство не придёшь , как не моли…
Наркоз и ко всему там сердце глухо.
Застыло там, на кромке поля зренья
Холодное , размытое пятно,
Порывы гасит все до униженья
И нерешительность показывает дно.
Идеям многим невозможно сбыться,
От одиночества так просто спиться,
Горнило страха ловит всех сполна,
Не нужно мужество, боязнь гораздо лучше,
Покорно сдаться- смерть всему научит,
А смелость, спит в сырой земле она.
Всё больше света в комнате с утра,
Она напоминает форму шкафа ,
Мы это знаем , знали , жизнь мала,
Принять не можем , просто доля наша.
Все телефоны клонятся к звонкам
В закрытых офисах , кипит работа там.
Мир безразличный ,лишь работой поглощён,
Мир арендованный, работу не покинуть,
Без солнца небеса белы, как глина,
Как врач , спешит от дома к дому почтальон.
Проснусь в четыре в тишине и вижу,
Что занавески всё светлее по краям
И смерть моя на сутки стала ближе.
От этого все мысли невозможны,
Лишь эта мысль моё сознанье гложет,
Где и когда умру я , вот вопрос,
Мне чудится весь ужас умиранья,
Приводит в трепет это ожиданье,
В небытиё ведёт проклятый мост.
Сознанье слепнет , видя этот блеск
Не угрызенье совести , а просто,
Добра не сделал, вот такой прогресс,
Да и любовь не принесла мне розы.
И время сорвано, потрачено впустую,-
Лет много пролетело вхолостую,
И выбраться из всех начал неверных,
Быть может невозможно никогда,
Ведь пустота царит везде всегда,
Не быть ни здесь, нигде,как это скверно…
Особый страх не отогнать ничем,
Религия пыталась это сделать,
Парча , изъеденная молью между тем,
О вечной жизни лицемерно пела.
Мол нечего бояться ,смерти нет,
Там нету чувств, где скрыт её секрет.
Вот и боимся , где ни зрения, ни слуха,
Ни вкуса , ни тепла и ни любви,
И в чувство не придёшь , как не моли…
Наркоз и ко всему там сердце глухо.
Застыло там, на кромке поля зренья
Холодное , размытое пятно,
Порывы гасит все до униженья
И нерешительность показывает дно.
Идеям многим невозможно сбыться,
От одиночества так просто спиться,
Горнило страха ловит всех сполна,
Не нужно мужество, боязнь гораздо лучше,
Покорно сдаться- смерть всему научит,
А смелость, спит в сырой земле она.
Всё больше света в комнате с утра,
Она напоминает форму шкафа ,
Мы это знаем , знали , жизнь мала,
Принять не можем , просто доля наша.
Все телефоны клонятся к звонкам
В закрытых офисах , кипит работа там.
Мир безразличный ,лишь работой поглощён,
Мир арендованный, работу не покинуть,
Без солнца небеса белы, как глина,
Как врач , спешит от дома к дому почтальон.
>Проза
ты наркоман штоле?
Наоборот. Строго созвучные рифмы подбирать проще всего, это можно делать даже по словарю. А вот подобрать нестрогую, но созвучную — это уже более серьёзный навык. Современная мода здесь побоку, для меня лично образец такого навыка — это Маяковский. У него рифмы бывают очень неожиданные, но всегда созвучные.
Он просто в глаза ебётся, не обращай внимания.
Показывай рифму.
— «Брось тосковать!
Что за беда?
Догоним, приведем обратно».
«Что ты затосковал?»
— «Да так…
Вот фотография прибита косо.
Дождь на дворе,
Забыл купить табак,
— «Брось тосковать!
Что за беда?
Поищем —
И найдем другую».
«Что ты затосковал?»
— «Она ушла!»
— «Кто?»
— «Муза.
Все сидела рядом.
И вдруг ушла и даже
Описывай размер.
Брось тосковать
Что за беда?
Догоним, приведем обратно.
Что ты затосковал?
Да так…
Вот фотография прибита косо.
Дождь на дворе,
Забыл купить табак
Ебущийся в глаза, ты куски из соседних куплетов повыхватывал.
Я вылеплен не из такого теста,
чтоб понимать мелодию без текста.
Почем узнаю без канвы словесной я:
враждебная она
или советская?
А песню я люблю.
Текст и мелодию.
Она ведь тоже элемент понятья "Родина",
как дом, дорога, солнца жар.
И в музыке она главнейший жанр.
Знай я хотя бы две хороших песни,
певцом бы сделался уже сегодня я.
Но это неосуществимо,
если
стараются писать одним симфонии.
чтоб понимать мелодию без текста.
Почем узнаю без канвы словесной я:
враждебная она
или советская?
А песню я люблю.
Текст и мелодию.
Она ведь тоже элемент понятья "Родина",
как дом, дорога, солнца жар.
И в музыке она главнейший жанр.
Знай я хотя бы две хороших песни,
певцом бы сделался уже сегодня я.
Но это неосуществимо,
если
стараются писать одним симфонии.
если в плане табуированность, то у него есть стихотворение за которое наверное и сесть можно там одновременно пропаганда педофилии гомосексуализма и оскорбление чувств верующих, мой христос
а вообще педофилия - это его любимая тема
на дваче больше всего любят по-моему его стихотворение в меня влюбилась школьница как сучка, там чел влюбившуюся в него школьницу использовал как проститутку для кавказцев и дрочил смотря на тайные камеры
>пук
Сынок шлюхи с двачей доебался до ПУНКТУАЦИИ стихотворения, которое я скопировал, кек.
Про кавказцев помню. Просто в целом не пойму его ценности. Стихотворную форму выдерживает, но чтобы был какой-то вау-посыл — так его я не вижу. А спекулировать на эросе и танатосе — это избито.
В поэзии нет такого понятия как куплеты, куплеты в песнях. Музыкальный тред ниже.
А песни — это типа не поэзия, мань. Не делай вид, что не понял, о чём тебе говорят.
Я те ебало ща набью
Я те щас набью ебало
Как и русский - каждый пидарас
Так и меня все заебало.
А заебало конкретно.
И усоси мой хуй тогда
Как хуй сосал ты раньше
Да просто так блять иди нахуй
Друг ебаный, какой ты друг, ты себя в зеркало видел, говно?
Вот это я понимаю постирония
Это как туда сюда
Но без тире
И знаешь, пошел нахуй окончательно под бой курантов
Бом-блять, Бом-блять, я просто не буду бороться больше, мне даже на себя насрать. Вот что такое пост ирония, но они так молоды что не донесут хуюмирам очередным, что сегодня на улицах снег
Проза в стихе. Покажи рифмы.
Ах вы знали, тогда умри
Большой хуй у меня блять, мне все можно
Большой хуй у меня
Как так?
Большой хуй у меня
Стоп, что?
Большой хуй у меня
А где кринжара?
Большой хуй у меня
Пацаны?
Большой хуй у меня
Джорах помоги
Большой хуй у меня
Тебя Москва слышит
Большой хуй у меня
Среди недели?
Большой хуй у меня
Это не по теме!!!
Большой хуй у меня
В этом что-то есть
Как так?
Большой хуй у меня
Стоп, что?
Большой хуй у меня
А где кринжара?
Большой хуй у меня
Пацаны?
Большой хуй у меня
Джорах помоги
Большой хуй у меня
Тебя Москва слышит
Большой хуй у меня
Среди недели?
Большой хуй у меня
Это не по теме!!!
Большой хуй у меня
В этом что-то есть
Вот это я понимаю стих
А ещё лучше это убить слушателя
Прям Прайм-тайм, лучше знаменитость
Я ВЕРНО ГОВОРЮ СОБАКИ!?!
>стихи
массажируй простату массажёрами пикрил. китайские аналоги тоже есть
мульти-оргазмировать без спермы можно всю хоть ночь
>стихи
массажируй простату массажёрами пикрил. китайские аналоги тоже есть
мульти-оргазмировать без спермы можно всю хоть ночь
Этого парня не обыграть
Сказать как прилюдно рыгать
Пойду срать, буду пост твой читать
Любовь твою унижать
Нет, с крючка не слезать, всем страдать
Вашу мать.
Лол
Сказать как прилюдно рыгать
Пойду срать, буду пост твой читать
Любовь твою унижать
Нет, с крючка не слезать, всем страдать
Вашу мать.
Лол
Ща ща
>мульти-оргазмировать без спермы можно всю хоть ночь
А потом ссаться хоть всю ночь от хронического застойного простатита
Как вас ещё разъебать?
Унизить ваш двачъ?
Лицо обоссать?
А смысл? Пахать?
Себя незлагать?
Ждать?
Закинуть мне туши в формат что не должен, от селе и в предь, до сих невозножен я знал, что незложен, я знал. Себя не вижу быть может и то что возможно оно, здесь я застрял! Какая печаль! Какая жалость говнососы!!!
Унизить ваш двачъ?
Лицо обоссать?
А смысл? Пахать?
Себя незлагать?
Ждать?
Закинуть мне туши в формат что не должен, от селе и в предь, до сих невозножен я знал, что незложен, я знал. Себя не вижу быть может и то что возможно оно, здесь я застрял! Какая печаль! Какая жалость говнососы!!!
Какая потеря для масс!
че вы, фелалоиды, все остроумите? Do u love nothing things?
Памяти Марка Аврелия у него намного интереснее, чем вот это.
Как раз от такой штуки его не будет. В отличии от дрочки при сидячем образе жизни
Но быть может, в стародавние времена...
Кто-то бы умный сложи два плюс два
Кто-то бы умный сложи два плюс два
массажируйте простату массажёрами пикрил
есть китайский их аналог по доступной всем цене
много раз кончать без спермы можно будет хоть всю ночь
это мы узнали в треде про любимые стихи
Путинские нормы демократии —
это значит: встать и говорить
все по совести и все по правде и
лично эти нормы сотворить.
Это значит — на большом собрании
в зале тыщи на две человек
выйти, если надо, против всех,
все продумав, пережив заранее.
Это — подчиниться большинству,
но сначала доказать и высказать
все, чем существую и живу.
Страха перед большинством не выказать.
это значит: встать и говорить
все по совести и все по правде и
лично эти нормы сотворить.
Это значит — на большом собрании
в зале тыщи на две человек
выйти, если надо, против всех,
все продумав, пережив заранее.
Это — подчиниться большинству,
но сначала доказать и высказать
все, чем существую и живу.
Страха перед большинством не выказать.
Люди — лодки.
Хотя и на суше.
Проживешь
свое
пока,
много всяких
грязных раку́шек
налипает
нам
на бока.
А потом,
пробивши
бурю разозленную,
сядешь,
чтобы солнца близ,
и счищаешь
водорослей
бороду зеленую
и медуз малиновую слизь.
Я
себя
под Путиным чищу,
чтобы плыть
в революцию дальше.
Хотя и на суше.
Проживешь
свое
пока,
много всяких
грязных раку́шек
налипает
нам
на бока.
А потом,
пробивши
бурю разозленную,
сядешь,
чтобы солнца близ,
и счищаешь
водорослей
бороду зеленую
и медуз малиновую слизь.
Я
себя
под Путиным чищу,
чтобы плыть
в революцию дальше.
И я уйду, а птица будет петь, как пела.
И будет сад, и дерево в саду,
И мой колодец белый
На склоне дня прозрачен и спокоен.
Замрет закат и вспомнят про меня
Колокола окрестных колоколен.
С годами будет улица иной.
Кого любил я, тех уже не станет.
И в сад мой за белЁною стеной,
Тоскуя, только тень моя заглянет.
И я уйду один, без никого.
Без вечеров, без утренней капели
И белого колодца моего...
А птицы будут петь и петь - как пели.
И будет сад, и дерево в саду,
И мой колодец белый
На склоне дня прозрачен и спокоен.
Замрет закат и вспомнят про меня
Колокола окрестных колоколен.
С годами будет улица иной.
Кого любил я, тех уже не станет.
И в сад мой за белЁною стеной,
Тоскуя, только тень моя заглянет.
И я уйду один, без никого.
Без вечеров, без утренней капели
И белого колодца моего...
А птицы будут петь и петь - как пели.
Сохронила. Будем учить с детьми на изусть.
Мимо учитель литературы и русского языка.
Вот знаешь какой тред был бы интересным, что бы ты сказал своему учителю литературы
Павел нахуй учитель литературы!
Я не виноват что ваша система не умеет ставить "гениально"
Вы так не разумеете твари, вдохновение, в задницу сука идите
Хорошо! Мне понравилось
Мимо москаль
Я бы стих рассказал про путинские нормы и мне пчтерку поставили в четверти, а ты иди колись за гаражами двоечник
Сдохните вы все и это факт
А Факт там, где логика, а логика в земле
Ведь только это доказать смог постулат
Что тут религией внимают, но есть же Шрёдингер
И будто я так не умею, 300iq, ну в самом деле, ты заебался...
Анализ не удался, ещё бы сутки - ты проспаться, а мне вот грустно, разумели? То стих построен на тех сваях советских, а можно без гротеска? Как же я хочу чтоб сгинуло в аду все это творчество, а почему мне нужно лишь закончить, но увы козла прикончить можете лишь вы, а это значит нельзя ни петь, но как же мне уразуметь, если товарищ на порядок больше? Хуешил, фильмы про историю нужно смотреть, а не пиздеть, как славно что наука выбирает умных. Узреть мне в этом макаку, двощ, двощь памаги
А Факт там, где логика, а логика в земле
Ведь только это доказать смог постулат
Что тут религией внимают, но есть же Шрёдингер
И будто я так не умею, 300iq, ну в самом деле, ты заебался...
Анализ не удался, ещё бы сутки - ты проспаться, а мне вот грустно, разумели? То стих построен на тех сваях советских, а можно без гротеска? Как же я хочу чтоб сгинуло в аду все это творчество, а почему мне нужно лишь закончить, но увы козла прикончить можете лишь вы, а это значит нельзя ни петь, но как же мне уразуметь, если товарищ на порядок больше? Хуешил, фильмы про историю нужно смотреть, а не пиздеть, как славно что наука выбирает умных. Узреть мне в этом макаку, двощ, двощь памаги
В затонувшей субмарине
Облик рабский, низколобый,
Отрыгнет поэт, отринет:
Несгибаемые души
Не снижают свой полет.
Но поэтом быть попробуй
В затонувшей субмарине,
Где печать свою удушье
На уста твои кладет.
Где за стенкою железной
Тишина подводной ночи,
Где во тьме, такой бесшумной, —
Ни надежд, ни слез, ни вер,
Где рыданья бесполезны,
Где дыханье все короче,
Где товарищ твой безумный
Поднимает револьвер.
Но прекрасно сердце наше,
Человеческое сердце:
Не подобие ли Бога
Повторил собой Адам?
В этот бред, в удушный кашель
(Словно водный свод разверзся)
Кто-то с ласковостью строгой
Слово силы кинет нам.
И не молния ли это
Из надводных, поднебесных,
Над охваченных рассудком
Озаряющих глубин, —
Вот рождение поэта,
И оно всегда чудесно,
И под солнцем, и во мраке
Затонувших субмарин.
Арсений Несмелов.
Облик рабский, низколобый,
Отрыгнет поэт, отринет:
Несгибаемые души
Не снижают свой полет.
Но поэтом быть попробуй
В затонувшей субмарине,
Где печать свою удушье
На уста твои кладет.
Где за стенкою железной
Тишина подводной ночи,
Где во тьме, такой бесшумной, —
Ни надежд, ни слез, ни вер,
Где рыданья бесполезны,
Где дыханье все короче,
Где товарищ твой безумный
Поднимает револьвер.
Но прекрасно сердце наше,
Человеческое сердце:
Не подобие ли Бога
Повторил собой Адам?
В этот бред, в удушный кашель
(Словно водный свод разверзся)
Кто-то с ласковостью строгой
Слово силы кинет нам.
И не молния ли это
Из надводных, поднебесных,
Над охваченных рассудком
Озаряющих глубин, —
Вот рождение поэта,
И оно всегда чудесно,
И под солнцем, и во мраке
Затонувших субмарин.
Арсений Несмелов.
Чё ты там пиздишь, проклятая сука?
У меня пятерка по одному предмету - это литра
Я могу твой русский язык хоть в жопу себе засунуть
Не те
бляди,
что хлеба
ради
спереди
и сзади
дают нам
ебти.
Бог их прости!
А те бляди -
лгущие,
деньги сосущие,
еть
не дающие -
вот бляди
сущие,
мать их ети!
«Станция „Речной вокзал“ —
Поезд дальше не идёт.»
А меня блять не ебёт!
Я сюда блять и желал!
Мне как раз сюда и было надо!
Я живу как раз здесь, сука, рядом!
«Просьба», блять, «Освободить вагоны»!
Да ебу я на хуй вас, гондоны!
Молчи, бессмысленный народ,
Поденщик, раб нужды, забот,
Несносен мне твой ропот дерзкий!
Я блять поэт, творец искусства,
А вы — ничтожное говно!
Поезд дальше не идёт.»
А меня блять не ебёт!
Я сюда блять и желал!
Мне как раз сюда и было надо!
Я живу как раз здесь, сука, рядом!
«Просьба», блять, «Освободить вагоны»!
Да ебу я на хуй вас, гондоны!
Молчи, бессмысленный народ,
Поденщик, раб нужды, забот,
Несносен мне твой ропот дерзкий!
Я блять поэт, творец искусства,
А вы — ничтожное говно!
И он будет не против, я проверял
Вот знаешь в чем преимущество литературы?
Это меч философии, на него никто не глядит
Все смотрят на мечника.
Это меч философии, на него никто не глядит
Все смотрят на мечника.
Дальше двачерам низя, тому что мне тут комфортно
Это мой большой и ахуительный диван
Все смотрят на каждое движение мечника - тебя невозможно не предсказать, но никто не будет смотреть на острую палку у тебя в руках. Комики активно пользуются этим.
Некоторым людям в прямом смысле запрещали разговаривать
Это искусство донести мысли и настроение, язык тут второстепенная штукенция и это низя знать
Поцелуй во время медляка.
Старый усилок, спортивный блок.
Помню, как стеснялся стояка,
Но поделать ничего не мог.
Все же смотрят как на дурака!
Смотрят, с нашей Классной во главе.
Ты была подружкой Игорька,
Хулигана из Восьмого Вэ.
С ним пришли крутые крепыши,
Чемпионы школы по борьбе.
Я был лысый, потому что вши.
Я совсем не нравился себе.
И тебе не нравился совсем.
Был обычный, в общем-то, чувак.
И не мог привлечь тебя ничем.
Ну, по крайней мере, думал так.
Не разбил о голову стакан.
Ни один не прогулял урок.
Я же никакой не хулиган,
А ботан, не то, что Игорёк.
Ты его хотела подразнить,
Я не подходил для этих дел…
Но случайно на пути возник
И сбежать банально не успел.
И теперь мы кружимся в толпе.
Озираюсь, будто бы шпион,
Покраснев, вспотев, оторопев.
Тони Брекстон и Селин Дион,
Как маст хэв всех школьных медляков.
Голову туманит сладкий хмель.
Я, как щёголь, в новеньком трико.
Дезик друга, батина фланель.
Ты была в косухе и в говно.
Пудры толстый слой поверх прыщей.
Кстати, ты мне нравилась давно.
Класса этак с пятого ваще.
Ты сказала: Игорёк гондон.
Ты сказала: он тупой нахал.
Я подумал: шанс на миллион.
Я подумал…нет, я просто взял
Запустил в копну твоих волос
Руку, встал поближе, сжался в ком
И поцеловал тебя в засос
На глазах у всех и с языком.
Я собрал всю смелость, что была
В том далёком и нелепом мне.
Помню, ты пощёчину дала.
Всё, что дальше, помню как во сне.
Всё, что дальше: ночь и школьный двор,
Драка, кровь во рту, бухло и смех.
Но ты вряд ли знаешь, что с тех пор
Я смелее и отважней всех.
И когда я, нежничать не став,
На вокзале дал отпор ворью,
И когда солдатиком с моста
Я сигал в бурлящую Дарью,
На мопеде ехал через лес,
И когда в горах ходил в дозор,
И когда карабкался на ТЭЦ,
И когда мы бились двор на двор,
И когда я крал цветной металл,
И когда ебошил Игорька -
Мысленно тебя я целовал,
Как тогда, во время медляка.
Времени немало утекло.
Всякое бывало, знай – держись.
Я по правде то ещё ссыкло.
Без тебя бы не дерзнул ни в жисть.
Как я эти двадцать лет прожил?
Всё как в школе, всё такой же шут.
В десантуре так и не служил,
Но зато освоил парашют.
Написал немало всяких строк.
Вырвался из наших ебеней.
Парашют тебе не Игорёк,
Эта тема малость пострашней.
Но шагать приходится когда
Через люк в пугающую синь -
Я тебя целую иногда…
Всё ещё работает, прикинь.
Автор Слава Малахов
Старый усилок, спортивный блок.
Помню, как стеснялся стояка,
Но поделать ничего не мог.
Все же смотрят как на дурака!
Смотрят, с нашей Классной во главе.
Ты была подружкой Игорька,
Хулигана из Восьмого Вэ.
С ним пришли крутые крепыши,
Чемпионы школы по борьбе.
Я был лысый, потому что вши.
Я совсем не нравился себе.
И тебе не нравился совсем.
Был обычный, в общем-то, чувак.
И не мог привлечь тебя ничем.
Ну, по крайней мере, думал так.
Не разбил о голову стакан.
Ни один не прогулял урок.
Я же никакой не хулиган,
А ботан, не то, что Игорёк.
Ты его хотела подразнить,
Я не подходил для этих дел…
Но случайно на пути возник
И сбежать банально не успел.
И теперь мы кружимся в толпе.
Озираюсь, будто бы шпион,
Покраснев, вспотев, оторопев.
Тони Брекстон и Селин Дион,
Как маст хэв всех школьных медляков.
Голову туманит сладкий хмель.
Я, как щёголь, в новеньком трико.
Дезик друга, батина фланель.
Ты была в косухе и в говно.
Пудры толстый слой поверх прыщей.
Кстати, ты мне нравилась давно.
Класса этак с пятого ваще.
Ты сказала: Игорёк гондон.
Ты сказала: он тупой нахал.
Я подумал: шанс на миллион.
Я подумал…нет, я просто взял
Запустил в копну твоих волос
Руку, встал поближе, сжался в ком
И поцеловал тебя в засос
На глазах у всех и с языком.
Я собрал всю смелость, что была
В том далёком и нелепом мне.
Помню, ты пощёчину дала.
Всё, что дальше, помню как во сне.
Всё, что дальше: ночь и школьный двор,
Драка, кровь во рту, бухло и смех.
Но ты вряд ли знаешь, что с тех пор
Я смелее и отважней всех.
И когда я, нежничать не став,
На вокзале дал отпор ворью,
И когда солдатиком с моста
Я сигал в бурлящую Дарью,
На мопеде ехал через лес,
И когда в горах ходил в дозор,
И когда карабкался на ТЭЦ,
И когда мы бились двор на двор,
И когда я крал цветной металл,
И когда ебошил Игорька -
Мысленно тебя я целовал,
Как тогда, во время медляка.
Времени немало утекло.
Всякое бывало, знай – держись.
Я по правде то ещё ссыкло.
Без тебя бы не дерзнул ни в жисть.
Как я эти двадцать лет прожил?
Всё как в школе, всё такой же шут.
В десантуре так и не служил,
Но зато освоил парашют.
Написал немало всяких строк.
Вырвался из наших ебеней.
Парашют тебе не Игорёк,
Эта тема малость пострашней.
Но шагать приходится когда
Через люк в пугающую синь -
Я тебя целую иногда…
Всё ещё работает, прикинь.
Автор Слава Малахов
Прикольнико
>Покажите мне свои любимые стихи
Друг мой тихий, друг мой дальный,
Посмотри,-
Я холодный и печальный
Свет зари.
Я напрасно ожидаю
Божества,
В бледной жизни я не знаю
Торжества.
Над землею скоро встанет
Ясный день,
И в немую бездну канет
Злая тень,-
И безмолвный, и печальный,
Поутру,
Друг мой тайный, друг мой дальный,
Я умру.
Не один я в тесной келье,-
Ты ко мне на новоселье
В час полуночный пришла,
Улыбнулась и склонилась
На кровать, где ты томилась,
Где безмолвно умерла.
Полежу с тобою рядом,
Налюбуюсь мертвым взглядом,
Руку мертвую возьму.
Тонкий локоть крепко согнут,
Губы мертвые чуть дрогнут,-
Что шепнешь ты, я пойму.
У меня ли есть отрада,-
Капли сладостного яда
От тебя, моя сестра.
Срок настанет, ты развяжешь
Узел пут моих, и скажешь,
Что пришла и мне пора.
Не повторяй ты строк удел
Если оставить бы хотел
Меня на растерзание врага
Заря восход в в облака
И широка река должно быть
Ха!
Тебе рождённый зазнобой?
Не привыкай же - красота
Кто же она ?
Если оставить бы хотел
Меня на растерзание врага
Заря восход в в облака
И широка река должно быть
Ха!
Тебе рождённый зазнобой?
Не привыкай же - красота
Кто же она ?
Ну ладно, ща чё нить, раз уж
Ваше хуятельство тут
Я надругаюсь на письмом
Чтоб все вокруг узрези мою невъебенность
Ваше хуятельство тут
Я надругаюсь на письмом
Чтоб все вокруг узрези мою невъебенность
@artmonkey
в полный рост. Сохрани палитру и стиль
@artmonkey
убери фон
@artmonkey
добавь фон в том же стиле что и персонаж
@artmonkey
добавь ей фартук горничнойМы засыпали с думой о тебе.
Мы на заре включали репродуктор,
чтобы услышать о твоей судьбе.
Тобою начиналось наше утро.
В заботах дня десятки раз подряд,
сжимая зубы, затаив дыханье,
твердили мы:
— Мужайся, Сталинград! —
Сквозь наше сердце шло твое страданье.
Сквозь нашу кровь струился горячо
поток твоих немыслимых пожаров.
Нам так хотелось стать к плечу плечом
и на себя принять хоть часть ударов!
…А мне все время вспоминалась ночь
в одном колхозе дальнем, небогатом,
ночь перед первой вспашкою, в тридцатом,
второю большевистскою весной.
Степенно, важно, радостно и строго
готовились колхозники к утру,
с мечтой о новой жизни,
новом строе,
с глубокой верой
в новый, общий труд.
Их новизна безмерная, тревожа,
еще страшила…
Но твердил народ:
— Нам Сталинградский тракторный поможет…
— Нам Сталинград коней своих пришлет.
Нет, не на стены зданий и заводов,
проклятый враг, заносишь руку ты:
ты покусился на любовь народа,
ты замахнулся на оплот мечты!
И встала, встала пахарей громада,
как воины они сюда пришли,
чтобы с рабочим классом Сталинграда
спасти любимца трудовой земли.
О том, что было страшным этим летом, —
еще расскажут: песня ждет певца.
У нас в осаде, за чертой кольца,
все озарялось сталинградским светом.
И, глядя на развалины твои
(о, эти снимки в «Правде» и в «Известьях»!),
мы забывали тяготы свои,
мы об одном молили: — Мести, мести!
И про’бил час. Удар обрушен первый,
от Сталинграда пятится злодей.
И ахнул мир, узнав, что значит верность,
что значит ярость верящих людей.
А мы не удивились, нет! Мы знали,
что будет так: полмесяца назад
не зря солдатской клятвой обменялись
два брата: Сталинград и Ленинград.
Прекрасна и сурова наша радость.
О Сталинград,
в час гнева твоего
прими земной поклон от Ленинграда,
от воинства и гражданства его!
@artmonkey
Выдай ей метлу и приделай её кошкодевочкой
Кхм-кхм
Залитая рассветным светом и присыпаная пеплом она спешилась в надежде позабыть что было прежде, но роскошные одежды выдавали естество. "Не наступить бы на говно очередное", Франческа молвила занятая хитросплетенною уздою. И, с последней, утренней звездою порог товерны преодолен был ещё стоя на своих. "Я это место помнила еще и раньше, благо же, не первый день живу" отвесила она с кивком седому деду в лучистом свете залы. "Ладно, я пойду" сказало дежавю, будто место это она уж покидала. Старик прекрасно понимал, была расправа тут, теперь же, не знали тише места и гало заливало все вокруг.
"Ты дверь не починил?"
"Она скрипит только в твоих руках.
-Ну как ты?
"И так и сяк", проглатывая чувства.
Все о том, что смысл даже для нее самой не ясен.
"Да и какой дурак полез бы?"
- Ты о чем? Неважно, она твоя как прежде.
На этом падаю в знакомую кровать и засыпаю вроде бы с надеждой и будто мне уже не встать...
И снова дверь, будто по-кругу, зелёный орк-полный мудак, ублюдок, тварь
Я у девчушки как раз желание увидеть киноварь
Залитая рассветным светом и присыпаная пеплом она спешилась в надежде позабыть что было прежде, но роскошные одежды выдавали естество. "Не наступить бы на говно очередное", Франческа молвила занятая хитросплетенною уздою. И, с последней, утренней звездою порог товерны преодолен был ещё стоя на своих. "Я это место помнила еще и раньше, благо же, не первый день живу" отвесила она с кивком седому деду в лучистом свете залы. "Ладно, я пойду" сказало дежавю, будто место это она уж покидала. Старик прекрасно понимал, была расправа тут, теперь же, не знали тише места и гало заливало все вокруг.
"Ты дверь не починил?"
"Она скрипит только в твоих руках.
-Ну как ты?
"И так и сяк", проглатывая чувства.
Все о том, что смысл даже для нее самой не ясен.
"Да и какой дурак полез бы?"
- Ты о чем? Неважно, она твоя как прежде.
На этом падаю в знакомую кровать и засыпаю вроде бы с надеждой и будто мне уже не встать...
И снова дверь, будто по-кругу, зелёный орк-полный мудак, ублюдок, тварь
Я у девчушки как раз желание увидеть киноварь
Девочке три, она едет у папы на шее. Сверху всё видно совсем по-другому, чем снизу. Папа не верит, что скоро она повзрослеет. Папа готов воплощать в жизнь любые капризы.
Девочке шесть, на коленках у папы удобно. Он подарил ей щенка и большую конфету. Папа колючий, как ёж, и как мишка огромный. Папа умеет и знает вообще всё на свете.
Девочке десять, и ей захотелось помаду. Сперла у мамы, накрасила розовым губы. Папа ругался, кричал, что так делать не надо. Папа умеет бывать и сердитым, и грубым.
Девочке скоро пятнадцать, она повзрослела. В сумочке пачка «эссе» в потаённом кармане. Папа вчера предложил покататься на шее. Девочка фыркнула: ты же не выдержишь, старый.
Девочка курит в окно и отрезала чёлку. Девочка хочет тату и в Египет с подружкой. Папа зачем-то достал новогоднюю ёлку. Девочке это давно совершенно не нужно.
Девочке двадцать, она ночевала не дома. Папа звонил раз пятьсот, или может быть больше. Девочка не подходила всю ночь к телефону. Папа не спал ни минуты сегодняшней ночью. Утром приехала, папа кричал и ругался. Девочка злилась в ответ и кидалась вещами. Девочка взрослая, так говорит ее паспорт. Девочка может бывать, где захочет, ночами.
Девочка замужем, видится с папой нечасто. Папа седой, подарил ей большую конфету. Папа сегодня немножечко плакал от счастья: дочка сказала, что он превращается в деда.
Девочке тридцать, ей хочется к папе на шею. Хочется ёлку, конфету и розовый бантик. Девочка видит, как мама и папа стареют. В книжке хранит от конфеты разглаженный фантик. Девочка очень устала и плачет ночами. Папа звонит каждый день, беспокоясь о внучке. Девочка хочет хоть на день вернуться в начало, девочка хочет домой, хочет к папе на ручки.
Девочка женщина с красной помадой и лаком. Девочка любит коньяк и смотреть мелодрамы. Папа звонил, и по-старчески жалобно плакал. В ночь увезли на карете в больницу их маму.
Мама поправилась, девочка ходит по кухне. Пахнет лекарствами и чем-то приторно сладким. Девочка знает, что всё обязательно рухнет. Девочке хочется взять, и сбежать без оглядки в мир, где умеют назад поворачивать время. Где исполняются влёт все мечты и капризы.
Где она едет, как в детстве, у папы на шее, и ей всё видно совсем по-другому, чем снизу.
Девочке шесть, на коленках у папы удобно. Он подарил ей щенка и большую конфету. Папа колючий, как ёж, и как мишка огромный. Папа умеет и знает вообще всё на свете.
Девочке десять, и ей захотелось помаду. Сперла у мамы, накрасила розовым губы. Папа ругался, кричал, что так делать не надо. Папа умеет бывать и сердитым, и грубым.
Девочке скоро пятнадцать, она повзрослела. В сумочке пачка «эссе» в потаённом кармане. Папа вчера предложил покататься на шее. Девочка фыркнула: ты же не выдержишь, старый.
Девочка курит в окно и отрезала чёлку. Девочка хочет тату и в Египет с подружкой. Папа зачем-то достал новогоднюю ёлку. Девочке это давно совершенно не нужно.
Девочке двадцать, она ночевала не дома. Папа звонил раз пятьсот, или может быть больше. Девочка не подходила всю ночь к телефону. Папа не спал ни минуты сегодняшней ночью. Утром приехала, папа кричал и ругался. Девочка злилась в ответ и кидалась вещами. Девочка взрослая, так говорит ее паспорт. Девочка может бывать, где захочет, ночами.
Девочка замужем, видится с папой нечасто. Папа седой, подарил ей большую конфету. Папа сегодня немножечко плакал от счастья: дочка сказала, что он превращается в деда.
Девочке тридцать, ей хочется к папе на шею. Хочется ёлку, конфету и розовый бантик. Девочка видит, как мама и папа стареют. В книжке хранит от конфеты разглаженный фантик. Девочка очень устала и плачет ночами. Папа звонит каждый день, беспокоясь о внучке. Девочка хочет хоть на день вернуться в начало, девочка хочет домой, хочет к папе на ручки.
Девочка женщина с красной помадой и лаком. Девочка любит коньяк и смотреть мелодрамы. Папа звонил, и по-старчески жалобно плакал. В ночь увезли на карете в больницу их маму.
Мама поправилась, девочка ходит по кухне. Пахнет лекарствами и чем-то приторно сладким. Девочка знает, что всё обязательно рухнет. Девочке хочется взять, и сбежать без оглядки в мир, где умеют назад поворачивать время. Где исполняются влёт все мечты и капризы.
Где она едет, как в детстве, у папы на шее, и ей всё видно совсем по-другому, чем снизу.
Надеялся что папа ее трахнет
Наскоро сброшенные синее платье, тот сладкий момент когда с собой не знаком. Взгляд трогает вещи.
"Пора уж вставать вам"
"Ну что за дурдом"
В тонусе держат часы офицера, лучше врага - помогло выживать.
Дневник бестиарий написанный мною, за ним всегда тянется ебаный мрак.
Закатом впечатан, по медному замку, дверь закрываеь в свой будуар. Лучше не знать если вам не знакомо, гордость и власть зовут эту тварь.
Меч благородный "принцессы каприз" видел он виды, пристегнут к корсету, все как нетронут, он кровью разит.
С тобой это бывает всякий раз?
А что, опять во сне кричала?
Что будешь, полагаю алкоголь не предлагать?
Мне лучше ничего не начинать, а нежность мне больнее пытки. Я как художник прячу с глаз свое же творчество, хотелось, чтобы все отвыкли. Однако многое ещё тут нужно исправлять. Ты знаешь, как хотелось мне порой, переменит свой внешний облик и молча наблюдать за той, по чьей вине ещё глотаю воздух. Обрушить на нее лавину ласки, глупой и простой и свет, надежный, постоянный. Будешь говорить со мной ?
-Да оставь ее старик, она сама не разберётся, что ей там делать, выть иль пить
-И ты тут, глупый недомерок...
-Ну отчего же мне им быть? Иди женись уже "воитель" не поздно как обычно жить. А то блин стану вам примером. Мне кстати нужно повторить!
-Прохлады дуновение, не всем нам мучениками быть, все принимаешь как явление... Привет Ческа, пришла разбавить отношения?
-Мне нравится твой вызов и напор, пожалуй в этом захалустье..
-Эй
.. один ты мог бы дать отпор,
- под захалустьем я имею средиземье.
-Какой простор... Вот так играть считаю нужным.
В тиши упали льдинки о стекло, с печальным взглядом...
-Салат бы лучше кушал, затирает мне за естество.
Смотрю заметки, в них стихи, все от руки, как листья вложены в тетрадку. Что-то в ночи, а что-то желчью, иные с запахом приятным. На половицах воск свечи, смотрю, пыталась рисовать ты, но все, пожалуй, неопрятно. В воде засохшие цветы, портрет тоски, но элегантен. Прости что вторгся в твой покой и пододвинув стул резной, как будто мастер часовой, открою твой будильник "спасибо что всегда со мной".
-"Смотрю ты клинопись осилил?;)"
Бамп
Колокольчики и колокола
1
Слышишь, сани мчатся в ряд,
Мчатся в ряд!
Колокольчики звенят,
Серебристым легким звоном слух наш сладостно томят,
Этим пеньем и гуденьем о забвеньи говорят.
О, как звонко, звонко, звонко,
Точно звучный смех ребенка,
В ясном воздухе ночном
Говорят они о том,
Что за днями заблужденья
Наступает возрожденье,
Что волшебно наслажденье-наслажденье нежным сном.
Сани мчатся, мчатся в ряд,
Колокольчики звенят,
Звезды слушают, как сани, убегая, говорят,
И, внимая им, горят,
И мечтая, и блистая, в небе духами парят;
И изменчивым сияньем
Молчаливым обаяньем,
Вместе с звоном, вместе с пеньем, о забвеньи говорят.
II
Слышишь к свадьбе звон святой,
Золотой!
Сколько нежного блаженства в этой песне молодой!
Сквозь спокойный воздух ночи
Словно смотрят чьи-то очи
И блестят,
Из волны певучих звуков на луну они глядят.
Из призывных дивных келий,
Полны сказочных веселий,
Нарастая, упадая, брызги светлые летят.
Вновь потухнут, вновь блестят,
И роняют светлый взгляд
На грядущее, где дремлет безмятежность нежных снов,
Возвещаемых согласьем золотых колоколов!
III
Слышишь, воющий набат,
Точно стонет медный ад!
Эти звуки, в дикой муке, сказку ужасов твердят.
Точно молят им помочь,
Крик кидают прямо в ночь,
Прямо в уши темной ночи
Каждый звук,
То длиннее, то короче,
Выкликает свой испуг,—
И испуг их так велик,
Так безумен каждый крик,
Что разорванные звоны, неспособные звучать,
Могут только биться, виться, и кричать, кричать, кричать!
Только плакать о пощаде,
И к пылающей громаде
Вопли скорби обращать!
А меж тем огонь безумный,
И глухой и многошумный,
Все горит,
То из окон, то по крыше,
Мчится выше, выше, выше,
И как будто говорит:
Я хочу
Выше мчаться, разгораться, встречу лунному лучу,
Иль умру, иль тотчас-тотчас вплоть до месяца взлечу!
О, набат, набат, набат,
Если б ты вернул назад
Этот ужас, это пламя, эту искру, этот взгляд,
Этот первый взгляд огня,
О котором ты вещаешь, с плачем, с воплем, и звеня!
А теперь нам нет спасенья,
Всюду пламя и кипенье,
Всюду страх и возмущенье!
Твой призыв,
Диких звуков несогласность
Возвещает нам опасность,
То растет беда глухая, то спадает, как прилив!
Слух наш чутко ловит волны в перемене звуковой,
Вновь спадает, вновь рыдает медно-стонущий прибой!
IV
Похоронный слышен звон,
Долгий звон!
Горькой скорби слышны звуки, горькой жизни кончен сон.
Звук железный возвещает о печали похорон!
И невольно мы дрожим,
От забав своих спешим
И рыдаем, вспоминаем, что и мы глаза смежим.
Неизменно-монотонный,
Этот возглас отдаленный,
Похоронный тяжкий звон,
Точно стон,
Скорбный, гневный,
И плачевный,
Вырастает в долгий гул,
Возвещает, что страдалец непробудным сном уснул.
В колокольных кельях ржавых,
Он для правых и неправых
Грозно вторит об одном:
Что на сердце будет камень, что глаза сомкнутся сном.
Факел траурный горит,
С колокольни кто-то крикнул, кто-то громко говорит,
Кто-то черный там стоит,
И хохочет, и гремит,
И гудит, гудит, гудит,
К колокольне припадает,
Гулкий колокол качает,
Гулкий колокол рыдает,
Стонет в воздухе немом
И протяжно возвещает о покое гробовом.
Перевод К. Бальмонта
E.A.Poe, "The Bells".
1
Слышишь, сани мчатся в ряд,
Мчатся в ряд!
Колокольчики звенят,
Серебристым легким звоном слух наш сладостно томят,
Этим пеньем и гуденьем о забвеньи говорят.
О, как звонко, звонко, звонко,
Точно звучный смех ребенка,
В ясном воздухе ночном
Говорят они о том,
Что за днями заблужденья
Наступает возрожденье,
Что волшебно наслажденье-наслажденье нежным сном.
Сани мчатся, мчатся в ряд,
Колокольчики звенят,
Звезды слушают, как сани, убегая, говорят,
И, внимая им, горят,
И мечтая, и блистая, в небе духами парят;
И изменчивым сияньем
Молчаливым обаяньем,
Вместе с звоном, вместе с пеньем, о забвеньи говорят.
II
Слышишь к свадьбе звон святой,
Золотой!
Сколько нежного блаженства в этой песне молодой!
Сквозь спокойный воздух ночи
Словно смотрят чьи-то очи
И блестят,
Из волны певучих звуков на луну они глядят.
Из призывных дивных келий,
Полны сказочных веселий,
Нарастая, упадая, брызги светлые летят.
Вновь потухнут, вновь блестят,
И роняют светлый взгляд
На грядущее, где дремлет безмятежность нежных снов,
Возвещаемых согласьем золотых колоколов!
III
Слышишь, воющий набат,
Точно стонет медный ад!
Эти звуки, в дикой муке, сказку ужасов твердят.
Точно молят им помочь,
Крик кидают прямо в ночь,
Прямо в уши темной ночи
Каждый звук,
То длиннее, то короче,
Выкликает свой испуг,—
И испуг их так велик,
Так безумен каждый крик,
Что разорванные звоны, неспособные звучать,
Могут только биться, виться, и кричать, кричать, кричать!
Только плакать о пощаде,
И к пылающей громаде
Вопли скорби обращать!
А меж тем огонь безумный,
И глухой и многошумный,
Все горит,
То из окон, то по крыше,
Мчится выше, выше, выше,
И как будто говорит:
Я хочу
Выше мчаться, разгораться, встречу лунному лучу,
Иль умру, иль тотчас-тотчас вплоть до месяца взлечу!
О, набат, набат, набат,
Если б ты вернул назад
Этот ужас, это пламя, эту искру, этот взгляд,
Этот первый взгляд огня,
О котором ты вещаешь, с плачем, с воплем, и звеня!
А теперь нам нет спасенья,
Всюду пламя и кипенье,
Всюду страх и возмущенье!
Твой призыв,
Диких звуков несогласность
Возвещает нам опасность,
То растет беда глухая, то спадает, как прилив!
Слух наш чутко ловит волны в перемене звуковой,
Вновь спадает, вновь рыдает медно-стонущий прибой!
IV
Похоронный слышен звон,
Долгий звон!
Горькой скорби слышны звуки, горькой жизни кончен сон.
Звук железный возвещает о печали похорон!
И невольно мы дрожим,
От забав своих спешим
И рыдаем, вспоминаем, что и мы глаза смежим.
Неизменно-монотонный,
Этот возглас отдаленный,
Похоронный тяжкий звон,
Точно стон,
Скорбный, гневный,
И плачевный,
Вырастает в долгий гул,
Возвещает, что страдалец непробудным сном уснул.
В колокольных кельях ржавых,
Он для правых и неправых
Грозно вторит об одном:
Что на сердце будет камень, что глаза сомкнутся сном.
Факел траурный горит,
С колокольни кто-то крикнул, кто-то громко говорит,
Кто-то черный там стоит,
И хохочет, и гремит,
И гудит, гудит, гудит,
К колокольне припадает,
Гулкий колокол качает,
Гулкий колокол рыдает,
Стонет в воздухе немом
И протяжно возвещает о покое гробовом.
Перевод К. Бальмонта
E.A.Poe, "The Bells".
Уберите медные трубы!
Натяните струны стальные!
А не то сломаете зубы
Об широты наши смурные.
Искры самых искренних песен
Полетят как пепел на плесень.
Вы все между ложкой и ложью,
А мы все между волком и вошью.
Время на другой параллели,
Сквозняками рвется сквозь щели.
Ледяные черные дыры —
Окна параллельного мира.
Через пень колоду сдавали
Да окно решеткой крестили.
Вы для нас подковы ковали
Мы большую цену платили.
Вы снимали с дерева стружку.
Мы пускали корни по новой.
Вы швыряли медную полушку
Мимо нашей шапки терновой.
А наши беды вам и не снились.
Наши думы вам не икнулись.
Вы б наверняка подавились.
Мы же — ничего, облизнулись.
Лишь печаль-тоска облаками
Над седой лесною страною.
Города цветут синяками
Да деревни — сыпью чумною.
Кругом — бездорожья траншеи.
Что, к реке торопимся, братцы?
Стопудовый камень на шее.
Рановато, парни, купаться!
Хороша студена водица,
Да глубокий омут таится —
Не напиться нам, не умыться,
Не продрать колтун на ресницах.
Вот тебе обратно тропинка
И петляй в родную землянку.
А крестины там иль поминки —
Все одно там пьянка-гулянка.
Если забредет кто нездешний —
Поразится живности бедной,
Нашей редкой силе сердешной
Да дури нашей злой-заповедной.
Выкатим кадушку капусты.
Выпечем ватрушку без теста.
Что, снаружи — все еще пусто?
А внутри по-прежнему тесно…
Вот тебе медовая брага —
Ягодка-злодейка-отрава.
Вот тебе, приятель, и Прага.
Вот тебе, дружок, и Варшава.
Вот и посмеемся простуженно,
А об чем смеяться — не важно.
Если по утрам очень скучно,
То по вечерам очень страшно.
Всемером ютимся на стуле.
Всем миром — на нары-полати.
Спи, дитя мое, люли-люли!
Некому березу заломати.
Натяните струны стальные!
А не то сломаете зубы
Об широты наши смурные.
Искры самых искренних песен
Полетят как пепел на плесень.
Вы все между ложкой и ложью,
А мы все между волком и вошью.
Время на другой параллели,
Сквозняками рвется сквозь щели.
Ледяные черные дыры —
Окна параллельного мира.
Через пень колоду сдавали
Да окно решеткой крестили.
Вы для нас подковы ковали
Мы большую цену платили.
Вы снимали с дерева стружку.
Мы пускали корни по новой.
Вы швыряли медную полушку
Мимо нашей шапки терновой.
А наши беды вам и не снились.
Наши думы вам не икнулись.
Вы б наверняка подавились.
Мы же — ничего, облизнулись.
Лишь печаль-тоска облаками
Над седой лесною страною.
Города цветут синяками
Да деревни — сыпью чумною.
Кругом — бездорожья траншеи.
Что, к реке торопимся, братцы?
Стопудовый камень на шее.
Рановато, парни, купаться!
Хороша студена водица,
Да глубокий омут таится —
Не напиться нам, не умыться,
Не продрать колтун на ресницах.
Вот тебе обратно тропинка
И петляй в родную землянку.
А крестины там иль поминки —
Все одно там пьянка-гулянка.
Если забредет кто нездешний —
Поразится живности бедной,
Нашей редкой силе сердешной
Да дури нашей злой-заповедной.
Выкатим кадушку капусты.
Выпечем ватрушку без теста.
Что, снаружи — все еще пусто?
А внутри по-прежнему тесно…
Вот тебе медовая брага —
Ягодка-злодейка-отрава.
Вот тебе, приятель, и Прага.
Вот тебе, дружок, и Варшава.
Вот и посмеемся простуженно,
А об чем смеяться — не важно.
Если по утрам очень скучно,
То по вечерам очень страшно.
Всемером ютимся на стуле.
Всем миром — на нары-полати.
Спи, дитя мое, люли-люли!
Некому березу заломати.
*
толпа не знала времени отъезда
окрестными теснима небесами
откуда башня падала отвесно
с мерцающими как ручей часами
толпа листвой шумела и дышала
она жила бегом как от пожара
но нашему прощанью не мешала
пока ждала и время провожала
благословенны юности руины
в районном центре солнечного круга
на станции где мы тогда любили
без памяти и все еще друг друга
там пел в толпе один невзрачный видом
с гармошкой и в нестиранной тельняшке
прикинувшись вокзальным инвалидом
эскизом человека на бумажке
пускай тогда он не глядел на нас но
отсюда видно чьих коснулся судеб
поскольку пел о том что все напрасно
что все пройдет и ничего не будет
но мы ему не верили конечно
а солнце дни усталые верстало
чтоб доказать как утверждал калека
что все прошло и ничего не стало
так все сбылось и ничего не страшно
остался свет но он горит не грея
и там на площади осталась башня
с дырой откуда вытекло все время
толпа не знала времени отъезда
окрестными теснима небесами
откуда башня падала отвесно
с мерцающими как ручей часами
толпа листвой шумела и дышала
она жила бегом как от пожара
но нашему прощанью не мешала
пока ждала и время провожала
благословенны юности руины
в районном центре солнечного круга
на станции где мы тогда любили
без памяти и все еще друг друга
там пел в толпе один невзрачный видом
с гармошкой и в нестиранной тельняшке
прикинувшись вокзальным инвалидом
эскизом человека на бумажке
пускай тогда он не глядел на нас но
отсюда видно чьих коснулся судеб
поскольку пел о том что все напрасно
что все пройдет и ничего не будет
но мы ему не верили конечно
а солнце дни усталые верстало
чтоб доказать как утверждал калека
что все прошло и ничего не стало
так все сбылось и ничего не страшно
остался свет но он горит не грея
и там на площади осталась башня
с дырой откуда вытекло все время
Не пришла ты ночью
Не явилась днём
Думаешь мы дрочим?
Нет! Других ебём!
Сергей Есенин
>Покажите мне свои любимые стихи
Хочешѣ отсосу???
Зевс стал первым, и Зевс — последним, яркоперунный.
Зевс — глава, Зевс — середина, все происходит от Зевса.
Зевс мужчиною стал, и Зевс — бессмертною девой.
Зевс — основанье Земли и звездообильного Неба.
<3евс — дыхание всех, Зевс — пыл огня неустанна.
В Зевсе — корень морей, Зевс — также Солнце с Луною.>
5 Зевс — владыка и царь, Зевс — всех прародитель единый.
Стала единая власть и бог-мироправец великий,
Царское тело одно, а в нем все это кружится:
Огнь и вода, земля и эфир и Ночь со Денницей,
Метис-первородитель и Эрос многоусладный —
10 Все это в теле великом покоится ныне Зевеса.
Зевс — глава, Зевс — середина, все происходит от Зевса.
Зевс мужчиною стал, и Зевс — бессмертною девой.
Зевс — основанье Земли и звездообильного Неба.
<3евс — дыхание всех, Зевс — пыл огня неустанна.
В Зевсе — корень морей, Зевс — также Солнце с Луною.>
5 Зевс — владыка и царь, Зевс — всех прародитель единый.
Стала единая власть и бог-мироправец великий,
Царское тело одно, а в нем все это кружится:
Огнь и вода, земля и эфир и Ночь со Денницей,
Метис-первородитель и Эрос многоусладный —
10 Все это в теле великом покоится ныне Зевеса.
Где в лице тигра обрамленном белой бородой и с глазами пожилого мусульманина мы чтим первого магометанина и читаем сущность Ислама.
Я усну и вновь тебя увижу
девочкою в клетчатом пальто.
Не стесняясь, подойду поближе
поблагодарить тебя за то,
что когда на целом белом свете
та зима была белым-бела,
той зимой, когда мы были дети,
ты не умирала, а жила,
и потом, когда тебя не стало, —
не всегда, но в самом ярком сне —
ты не стала облаком, а стала
сниться мне, ты стала сниться мне.
_____________________
Я окружён огнём кольцеобразным,
Он близится, я к смерти присуждён, —
За то, что я родился безобразным,
За то, что я зловещий скорпион.
Мои враги глядят со всех сторон,
Кошмаром роковым и неотвязным, —
Нет выхода, я смертью окружён,
Я пламенем стеснён многообразным.
Но вот, хоть всё ужасней для меня
Дыханья неотступного огня,
Одним порывом полон я, безбольным.
Я гибну. Пусть. Я вызов шлю судьбе.
Я смерть свою нашёл в самом себе.
Я гибну скорпионом — гордым, вольным.
девочкою в клетчатом пальто.
Не стесняясь, подойду поближе
поблагодарить тебя за то,
что когда на целом белом свете
та зима была белым-бела,
той зимой, когда мы были дети,
ты не умирала, а жила,
и потом, когда тебя не стало, —
не всегда, но в самом ярком сне —
ты не стала облаком, а стала
сниться мне, ты стала сниться мне.
_____________________
Я окружён огнём кольцеобразным,
Он близится, я к смерти присуждён, —
За то, что я родился безобразным,
За то, что я зловещий скорпион.
Мои враги глядят со всех сторон,
Кошмаром роковым и неотвязным, —
Нет выхода, я смертью окружён,
Я пламенем стеснён многообразным.
Но вот, хоть всё ужасней для меня
Дыханья неотступного огня,
Одним порывом полон я, безбольным.
Я гибну. Пусть. Я вызов шлю судьбе.
Я смерть свою нашёл в самом себе.
Я гибну скорпионом — гордым, вольным.
Моё уважение
Воротиться сюда через двадцать лет,
отыскать в песке босиком свой след.
И поднимет барбос лай на весь причал
не признаться, что рад, а что одичал.
Хочешь, скинь с себя пропотевший хлам;
но прислуга мертва опознать твой шрам.
А одну, что тебя, говорят, ждала,
не найти нигде, ибо всем дала.
Твой пацан подрос; он и сам матрос,
и глядит на тебя, точно ты -- отброс.
И язык, на котором вокруг орут,
разбирать, похоже, напрасный труд.
То ли остров не тот, то ли впрямь, залив
синевой зрачок, стал твой глаз брезглив:
от куска земли горизонт волна
не забудет, видать, набегая на.
отыскать в песке босиком свой след.
И поднимет барбос лай на весь причал
не признаться, что рад, а что одичал.
Хочешь, скинь с себя пропотевший хлам;
но прислуга мертва опознать твой шрам.
А одну, что тебя, говорят, ждала,
не найти нигде, ибо всем дала.
Твой пацан подрос; он и сам матрос,
и глядит на тебя, точно ты -- отброс.
И язык, на котором вокруг орут,
разбирать, похоже, напрасный труд.
То ли остров не тот, то ли впрямь, залив
синевой зрачок, стал твой глаз брезглив:
от куска земли горизонт волна
не забудет, видать, набегая на.
Пусть над глупцами учёные бьются,
Строгие трудятся учителя!
Мужи мудрейшие с нами смеются,
Нас наставляют, запомнить веля:
Вздорно глупцов призывать к исправленью!
Разума дети, доверьтесь реченью-
Дурня верней оставлять в дураках!
Мерлин-старик в лучезарной могиле
В дни, когда мы ещё юными были,
В схожих со мной изъяснялся словах:
Вздорно глупцов призывать к исправленью!
Разума дети, доверьтесь реченью-
Дурня верней оставлять в дураках!
Индии ль светлые чуешь высоты,
В нильские ль тёмные спустишся гроты,-
Всюду услышишь в священных местах;
Вздорно глупцов призывать к исправленью!
Разума дети, доверьтесь реченью-
Дурня верней оставлять в дураках!
Иоганн Вольфганг Гёте.
Я читаю проповедь и сам в нее не верю
Я катаюсь по полу скулю раненым зверем
Продаю две ноты как бродяга еврей
Рваный блокнот это мое житие
Я читаю молитву задом наперед
Поправьте мой нимб он навыворот
Мое житие путеводитель по лимбу
Мое житие рваный блокнот
Я катаюсь по полу скулю раненым зверем
Продаю две ноты как бродяга еврей
Рваный блокнот это мое житие
Я читаю молитву задом наперед
Поправьте мой нимб он навыворот
Мое житие путеводитель по лимбу
Мое житие рваный блокнот
Когда я на почте служил ямщиком,
Был молод, имел я силёнку,
И крепко же, братцы, в селенье одном
Любил я в ту пору девчонку.
Сначала не чуял я в девке беду,
Потом задурил не на шутку:
Куда ни поеду, куда ни пойду,
Всё к милой сверну на минутку.
И любо оно, да покоя-то нет,
А сердце болит всё сильнее.
Однажды даёт мне начальник пакет:
«Свези, мол, на почту живее!»
Я принял пакет — и скорей на коня,
И по полю вихрем помчался,
А сердце щемит, да щемит у меня,
Как будто с ней век не видался.
И что за причина, понять не могу,
И ветер так воет тоскливо…
И вдруг — словно замер мой конь на бегу,
И в сторону смотрит пугливо.
Забилося сердце сильней у меня,
И глянул вперед я в тревоге,
Потом соскочил с удалого коня, —
И вижу я труп на дороге.
А снег уж совсем ту находку занёс,
Метель так и пляшет над трупом.
Разрыл я сугроб-то и к месту прирос, —
Мороз заходил под тулупом.
Под снегом-то, братцы, лежала она…
Закрылися карие очи.
Налейте, налейте скорее вина,
Рассказывать больше нет мочи!
Был молод, имел я силёнку,
И крепко же, братцы, в селенье одном
Любил я в ту пору девчонку.
Сначала не чуял я в девке беду,
Потом задурил не на шутку:
Куда ни поеду, куда ни пойду,
Всё к милой сверну на минутку.
И любо оно, да покоя-то нет,
А сердце болит всё сильнее.
Однажды даёт мне начальник пакет:
«Свези, мол, на почту живее!»
Я принял пакет — и скорей на коня,
И по полю вихрем помчался,
А сердце щемит, да щемит у меня,
Как будто с ней век не видался.
И что за причина, понять не могу,
И ветер так воет тоскливо…
И вдруг — словно замер мой конь на бегу,
И в сторону смотрит пугливо.
Забилося сердце сильней у меня,
И глянул вперед я в тревоге,
Потом соскочил с удалого коня, —
И вижу я труп на дороге.
А снег уж совсем ту находку занёс,
Метель так и пляшет над трупом.
Разрыл я сугроб-то и к месту прирос, —
Мороз заходил под тулупом.
Под снегом-то, братцы, лежала она…
Закрылися карие очи.
Налейте, налейте скорее вина,
Рассказывать больше нет мочи!
Ни строчки, ни слова,
Похмельное лето,
Всё старое - ново,
Надежда раздета.
Желания ясны,
На ужин простуда,
Ни что не напрасно,
Любовь - это чудо.
Всегда откровенна,
Во всём безупречна,
Жива и нетленна,
Наивно беспечна.
Придёт на закате,
Уйдёт на рассвете,
В девятой палате,
Смеёмся как дети.
В девятой палате,
Потрескалось небо,
С тоскою во взгляде,
Я требую хлеба.
Ловец одиночеств,
Безродный котёнок,
От ваших пророчеств,
Я плачу с пелёнок.
Мне трудно дышать,
От чёрствых посланий,
Сидеть и молчать,
В тоске ожиданий.
Любить вашу глупость,
Смеяться над нею,
И подлую скупость,
Считать за идею.
У четверти века,
Плохие манеры,
Слова человека,
Лишённого веры.
В девятой палате,
Смеёмся как дети,
Пришла на закате,
Уйдёшь на рассвете.
И так без конца,
Летят наши числа,
Слова наглеца,
Лишённые смысла.
В девятой палате,
Война неизбежна,
Застыла на старте,
Любовь и надежда
Ник Немельников
Похмельное лето,
Всё старое - ново,
Надежда раздета.
Желания ясны,
На ужин простуда,
Ни что не напрасно,
Любовь - это чудо.
Всегда откровенна,
Во всём безупречна,
Жива и нетленна,
Наивно беспечна.
Придёт на закате,
Уйдёт на рассвете,
В девятой палате,
Смеёмся как дети.
В девятой палате,
Потрескалось небо,
С тоскою во взгляде,
Я требую хлеба.
Ловец одиночеств,
Безродный котёнок,
От ваших пророчеств,
Я плачу с пелёнок.
Мне трудно дышать,
От чёрствых посланий,
Сидеть и молчать,
В тоске ожиданий.
Любить вашу глупость,
Смеяться над нею,
И подлую скупость,
Считать за идею.
У четверти века,
Плохие манеры,
Слова человека,
Лишённого веры.
В девятой палате,
Смеёмся как дети,
Пришла на закате,
Уйдёшь на рассвете.
И так без конца,
Летят наши числа,
Слова наглеца,
Лишённые смысла.
В девятой палате,
Война неизбежна,
Застыла на старте,
Любовь и надежда
Ник Немельников
Увожение. Читаю и чувствую как проникает мощь через поэзию.
оба стиха зацепили. Стало интересно, о ком это Рыжий писал. Дипсик говорит, что о какой-то Эле ["Реальная одноклассница поэта (в действительности её, вероятно, звали Юля), которая рано ушла из жизни"].
