у меня встал, продолжай
Годно. Сам пишешь? Картинка твоя?
нет, очевидно что нет
Жаль, анончик. Очень годный текст. Люблю такое.
Есть игра на такую тематику. Black book. Древнерусские приколы, мифы, сказания. В тексте полно старорусских слов и выражений (ничего, переводят для тупых)
Бегаешь ебошишь нечисть всякую, кулстори проходишь
Боевка своеобразная, карточная.
Графона не привезли. Делали полтора землекопа
Бегаешь ебошишь нечисть всякую, кулстори проходишь
Боевка своеобразная, карточная.
Графона не привезли. Делали полтора землекопа
Опять степана ебут, да что ж такое.
Отдельно проорал с пыни на картинке.
Добра!
а заряд спермы тебе не отдать?
Кизя числился в пахолках у местного гарбаря Ивасина. Тот кожевничал, а вдобавок промышлял тем, что учил грамоте да счету недорослей из местных, снимая угол в жидовской части местечка, аккурат у болотного притока Тясмина.
Помимо науки, Ивасин заставлял Кизю и еще двоих школяров — Грицька да малого Семку — таскать из поймы ведрами жирную, сизую глину, пахнущую тухлой рыбой и болотной ржавью. За каждый вечер такой каторги мастер отсыпал хлопцам по паре медных шагов, на которые можно было купить разве что маковых коржей у шинкаря.
Одним вечером, когда местечко уже затянуло сырым озерным туманом, а у жидов в окнах загорелись субботние свечи, Ивасин не отпустил хлопцев по домам.
— Спускайтесь в погреб, отроки, — глухо сказал кожевник, вытирая серые от засохшей грязи пальцы о подол вышиванки. — Сдадим последний урок.
Мальчишки спустились по склизким дубовым ступеням. Внизу, в сырой глубине смердело стоячей болотной водой. В желтом свете каганца хлопцы обомлели: посреди погреба возвышалась огромная, в полтора человеческих роста, глиняная баба - безобразная, со слепыми впадинами вместо глаз и тяжелыми, как мельничные жернова, кулаками. Тварь, слепленная из принесенной ими грязи, казалось, дышала в темноте.
– Глина сохнет, – прошептал Ивасин, запирая тяжелый засов за их спинами и доставая из-за пазухи широкий закройный нож. – Земля без крови – просто прах...
Ты мне хуй отдай, чтобы не обасался
Дииииииитьколоооо
Дорога через черную майскую пашню казалась бесконечной. Ямщик Михей вез ночного попутчика, взятого у постоялого двора за приличную цену — целый целковый серебром. Тот всю дорогу молчал, забившись в глубь телеги и низко надвинув помятый картуз.
На глухом повороте у старого погоста колесо с треском влетело в колдобину. Телегу швырнуло. Картуз с головы незнакомца слетел в грязь.
Михей обернулся, чтобы выругаться, но слова застряли в горле.
В блеклом свете луны перед ним сидел человек в добротном купеческом кафтане. Но из-под воротника вверх уходила абсолютно гладкая, ровная стена бледной плоти. Без единой складки, без ноздрей, без глазниц. Жуткое, глухое безликое яйцо, обтянутое серой кожей.
Михей в ужасе потянулся за кнутом, но в этот момент гладкая кожа посреди чудовищной головы натянулась, лопнула с мокрым хрустом, и из образовавшейся щели высунулся черный, сухой человеческий язык, задрожавший на ветру.
На глухом повороте у старого погоста колесо с треском влетело в колдобину. Телегу швырнуло. Картуз с головы незнакомца слетел в грязь.
Михей обернулся, чтобы выругаться, но слова застряли в горле.
В блеклом свете луны перед ним сидел человек в добротном купеческом кафтане. Но из-под воротника вверх уходила абсолютно гладкая, ровная стена бледной плоти. Без единой складки, без ноздрей, без глазниц. Жуткое, глухое безликое яйцо, обтянутое серой кожей.
Михей в ужасе потянулся за кнутом, но в этот момент гладкая кожа посреди чудовищной головы натянулась, лопнула с мокрым хрустом, и из образовавшейся щели высунулся черный, сухой человеческий язык, задрожавший на ветру.
говноматрас
страшно очень страшно
@artmonkey
В блеклом свете луны перед ним сидел человек в добротном купеческом кафтане. Но из-под воротника вверх уходила абсолютно гладкая, ровная стена бледной плоти. Без единой складки, без ноздрей, без глазниц. Жуткое, глухое безликое яйцо, обтянутое серой кожей.Михей в ужасе потянулся за кнутом, но в этот момент гладкая кожа посреди чудовищной головы натянулась, лопнула с мокрым хрустом, и из образовавшейся щели высунулся черный, сухой человеческий язык, задрожавший на ветру.
@artmonkey
Внизу, в сырой глубине смердело стоячей болотной водой. В желтом свете каганца хлопцы обомлели: посреди погреба возвышалась огромная, в полтора человеческих роста, глиняная баба - безобразная, со слепыми впадинами вместо глаз и тяжелыми, как мельничные жернова, кулаками. Тварь, слепленная из принесенной ими грязи, казалось, дышала в темноте.
@artmonkey
В подвале старой корчмы Степан искал спрятанную кассу, а нашел Подпечника — иссохшую тварь с пальцами, завязанными в узлы, как старые корни.— Барин Головин мне глаза отдал, чтобы клад не видеть, — прохрипело существо, выпрямляясь в тесном своде. — А ты мне свои уши отдай, чтобы криков своих не слышать.
Степан бросился к выходу, но кирпичный пол под ногами стал мягким, как гнилое мясо. Стены сомкнулись, сдавливая ребра. Тварь в мгновение оказалась за спиной, обхватив его шею ледяными, шероховатыми лапами.
Последнее, что он почувствовал перед тем, как тьма залила глаза — как острый, костяной палец медленно и со смаком входит в его ушной канал, выскребая саму возможность позвать на помощь.
Блэк хрюк, а не игра. Очень поверхностный кал.
карточный рогалик бтв
он ему сделает ням ням?
Да хоть сосалик, кроме визуала и анимаций в ней всё очень плохо.
> – Глина сохнет, – прошептал Ивасин, запирая тяжелый засов за их спинами и доставая из-за пазухи широкий закройный нож. – Земля без крови – просто прах...
Пафосно. Напомнило момент из второго Гоголя
Тематика ункальная. Древнерусские страшилки. На старорусском языке
Покажи подобное
Это не русские страшилки, ахааххаха ебать мда
И был мужчина. И он умер. И его заколотили в гроп. Конец.
Старо, как мир.
Старо, как мир.
Почему подпечник выглядит как уродливый жыд с карикатуры?
нету, додумывай сам
может и жид, раз про клад промолвил.
А второй пассаж про голема и кровавый навет.
Какой-то жидошизик шлемофаг дорвался до чатгопоты и "творит", лол.
Только рисунок хуево нагенерен.
ЖИИИИИДЫЫЫЫ
ты че пёс это Миклош Алеша рисовал
Беглый рекрут Васька нашёл их в сыром овраге у разъезженного большака – добротные, яловые сапоги, смазанные дёгтем. Кожа мягкая, ни единой трещины. Радуясь невероятной удаче, Васька тут же скинул свои рваные лапти и натянул обновку. Сапоги сели как влитые, словно под его ногу шились.
Вечером он заночевал в заброшенной лесной избушке. Ноги под конец дня дико заныли и отекли. Васька упёрся руками в каблук, потянул – голенище не поддалось. Он рванул сильнее, сдирая зубы от внезапной, дикой боли, будто тянул за собственное мясо.
Он судорожно схватил нож, чтобы распороть голенище, но в этот момент пальцы внутри обуви шевельнулись сами собой. Ноги Васьки резко, против его воли, опустились на земляной пол. Сапоги уверенно развернули его тело к выходу и зашагали прочь из избы, унося бьющегося в беззвучном крике парня обратно в темную глубь болот, где в трясине терпеливо ждал их прежний, безногий хозяин.
Прыг в годный тред
Глухой рык из хлева подняли холопа Пахома среди ночи. Во дворе исходившая грязной пеной жучка выламывала дверь овчарни. Пахом бросился наперерез, но тварь с визгом впилась ему в предплечье и тут же растворилась в темноте двора.
За пару вздохов яд из укуса выжег рассудок. Пахом кинулся к пожарной бочке, чтобы обмыть укус, но стоило ему увидеть колеблющуюся гладь воды, как горло сковал дикий, удушающий спазм.
Свеча в доме еще не нагорела на полпальца, как холоп окончательно одичал, превратившись в слепую, крушащую всё на пути тварь. Бросив топор, Пахом выбил плечом дубовую дверь дома. Не чувствуя боли, он пер буром сквозь темноту, ломая мебель и яростно клацая зубами в поисках живого мяса.
В спальне на втором этаже, вжавшись в подоконник, трясся барин. Порох сыпался мимо полки кремниевого пистолета от бешеной дрожи в пальцах. А снизу, сотрясая половицы, по лестнице уже поднимались тяжелые, шлепающие шаги.
ахахах Пахом бляя)))))
какой тапор
Авторки этого высера с фикбука давно насаживаются на black cock
>кремниевого пистолета
А чего не силиконового?
Ну потому что кремниевый замок у пистолета был, не тупи. Видел на зажигалках колёсико? Вот подобная поебота (кремень) поджигала затравку на затравочной полке. Пиздец, я ж вроде не старый...
Абу ебать тебя в сраку капча нахуй нечитаемая!
Кремнёвый, анон. А не кремниевый.
Да я уже туплю, уж час как спать должен, сам не заметил, как проебал. Спасибо, анон!
К слову - откуда всё это? Из игры, упомянутой в треде? Гугл не гуглится, искусственные идиоты выдают мне какого-то протоукра, ни одно из его якобы произведений тож не гуглится. Прикольно выглядит, я б почитал.
>острый, костяной палец медленно и со смаком входит в его ушной канал, выскребая саму возможность позвать на помощь
мне эта логика резанула глаза, хотя это я возможно что то не понимаю. как связаны слух и возможность позвать на помощь?
это хуйню зумерки в тик токах пишут
пальчиком поковырял что-то в мозгу иза чего, возможно Степаша потерял нервную связь с мышцами голосовых связок.
>кожевничал
>бьющегося в беззвучном крике
>входит в его ушной канал, выскребая саму возможность позвать на помощь.
Хуёво было быть немым в царской России.
ну это ты уже додумываешь. короче в тексте эта связь слишком притянута за уши и режет глаз
ну так буквально выскребывает саму возможность т.е. то что позволяет кричать.
За какие грехи ты меня так расстроил, анон?
Иишка пишет очевидно же
>К слову - откуда всё это?
Из нейронки. Сейчас почти весь креатив из нейронки, а уж на двачах вообще весь на 100 процентов.
Скорее всего, причём иишка шарящая и запарсила текста девятнадцатого века.
гандон я для кого сука сиду и печатаю по 15 минут эту дрисню блять, я хотел разбавить хорошим боди хорром здешнюю борду не про ебучие хрущи и говно пасты из 2010ых.
вкусно, жаль что кал
Ого, нихуя себе, пашел нахуй, грубиян, спасибо за пасту канеш
А ты че спасибо хотел? Нахуй сьебал отсюда со своими росказнями дегенеративными. Ме те сука терь должны че-то или кто нахуй. Пёс блять.
ну мы же не учебник нейробиологии обсуждаем, а коротенький хоррор рассказ. так то ты прав по сути, но эта логика по стилю сильно выбивается
очень даже хорошо у тебя получается. мне зашло
сост мне хуй тварь, я писатель русский
>На старорусском языке
Ты дебил?
> как острый, костяной палец медленно и со смаком
Тихо, не спеша, без суеты, с некой долей иронии
Гиря
Тимирязевский лес не прощает запаха пота. Николай крестьянский сын — знал это лучше всех. Он таскал пудовые гири на поляне, где даже сороки замолкали, а стволы берёз гнулись к земле, будто молясь его железному ритму. Он был гиревиком старой школы: спина — дуга, хват — мёртвый, грудь — на выдох. Но пассивным его делало не тело, а взгляд — когда он опускал гирю, он опускал и глаза, потому что лес смотрел в ответ.
В ту ночь он вышел без фонаря. Луна висела как гиря на вытянутой руке неба. Конан положил ладонь на холодный чугун и почувствовал — гиря дрожит. Не от его мышц, а изнутри. Он дёрнул руку, но кожа прилипла. Металл стал тёплым, потом горячим, и вдруг из ушка гири, как червь из яблока, высунулся палец. Длинный, белый, с грязным ногтем.
— Ты носишь меня, Конан, — сказал голос из-под земли. — Носишь, поднимаешь, роняешь. Но кто носит тебя?
Николай рванулся, но гиря приросла к ладони. Палец обвил его запястье, и лес качнулся. Из каждой гири, что стояла вдоль тропы, полезли руки — худые, мужицкие, с мозолями. Они хватали его за лодыжки, за поясницу, за то место, которое привыкло принимать, а не отдавать.
— Ты думал, ты тянешь вес? — прошептал голос из самой большой гири, той, что Конан поднимал на прощание. — Это вес тянет к себе своё. Всю твою мягкую, покорную глубину.
Он попытался крикнуть, но из горла пошла металлическая стружка. Гири подтягивались к нему, как щенки к миске. Последнее, что он увидел — собственное отражение в выпуклом чугуне: глаза стали чёрными, уши — залиты свинцом, а рот раскрыт в беззвучном рывке.
Утром на поляне нашли только гири. Сорок семь штук. Все стояли ровным строем, и одна, самая большая, была чуть теплее других. А рядом, на мху, — пара стоптанных чёрных кроссовок. Внутри левого — сырой, неостывший песок, будто кто-то высыпал горсть речного дна.
С той поры гиревики обходят этот лес стороной. Говорят, если долго смотреть на чугун, он начинает тяжелеть на глазах — не от веса, а от того, что внутри. От той пассивной, звенящей пустоты, которую когда-то звали Николаем.
Тимирязевский лес не прощает запаха пота. Николай крестьянский сын — знал это лучше всех. Он таскал пудовые гири на поляне, где даже сороки замолкали, а стволы берёз гнулись к земле, будто молясь его железному ритму. Он был гиревиком старой школы: спина — дуга, хват — мёртвый, грудь — на выдох. Но пассивным его делало не тело, а взгляд — когда он опускал гирю, он опускал и глаза, потому что лес смотрел в ответ.
В ту ночь он вышел без фонаря. Луна висела как гиря на вытянутой руке неба. Конан положил ладонь на холодный чугун и почувствовал — гиря дрожит. Не от его мышц, а изнутри. Он дёрнул руку, но кожа прилипла. Металл стал тёплым, потом горячим, и вдруг из ушка гири, как червь из яблока, высунулся палец. Длинный, белый, с грязным ногтем.
— Ты носишь меня, Конан, — сказал голос из-под земли. — Носишь, поднимаешь, роняешь. Но кто носит тебя?
Николай рванулся, но гиря приросла к ладони. Палец обвил его запястье, и лес качнулся. Из каждой гири, что стояла вдоль тропы, полезли руки — худые, мужицкие, с мозолями. Они хватали его за лодыжки, за поясницу, за то место, которое привыкло принимать, а не отдавать.
— Ты думал, ты тянешь вес? — прошептал голос из самой большой гири, той, что Конан поднимал на прощание. — Это вес тянет к себе своё. Всю твою мягкую, покорную глубину.
Он попытался крикнуть, но из горла пошла металлическая стружка. Гири подтягивались к нему, как щенки к миске. Последнее, что он увидел — собственное отражение в выпуклом чугуне: глаза стали чёрными, уши — залиты свинцом, а рот раскрыт в беззвучном рывке.
Утром на поляне нашли только гири. Сорок семь штук. Все стояли ровным строем, и одна, самая большая, была чуть теплее других. А рядом, на мху, — пара стоптанных чёрных кроссовок. Внутри левого — сырой, неостывший песок, будто кто-то высыпал горсть речного дна.
С той поры гиревики обходят этот лес стороной. Говорят, если долго смотреть на чугун, он начинает тяжелеть на глазах — не от веса, а от того, что внутри. От той пассивной, звенящей пустоты, которую когда-то звали Николаем.
В Тимирязевском бору, где сосны-великаны в три обхвата да мох седой до неба, жил Николай, крестьянский сын, по прозвищу Конан. Гиревик старой школы — пудовые ядра как пушинки метал, оттого и кликали его бабы лесным богатырем. Да только не было в нём богатырской тяги к девицам: душою он льнул к мужской ласке, к тёплому плечу да грубому голосу, а сам в любовном деле предпочитал быть покорным, словно лебедь под крылом сокола.
Однажды под вечер, когда туман стелился по земле змеёй, явился к его землянке незнакомец — статный, чернобровый, в чёрном кафтане, шитом серебряной нитью. Очи — без дна, голос — как мёд с перцем. «Здрав будь, Конан, — молвил он. — Слышал я о твоей силе, да не о той, что в жилах, а о той, что в сердце. Долог был мой путь сквозь чащобу, дозволь обогреться».
Смутился Николай, давно не чуял такой истомы. Впустил, хлебом-солью угостил, а гость всё ближе садится, руку на плечо кладёт. Потемнело в глазах у гиревика — нечистая то была сила, а он, словно отрок несмышлёный, поддался. Целовал его пришелец в уста, шептал: «Будь моим, навеки скую с собой, станешь мне тёплой постелью в моём чертоге подземном».
Наутро понял Конан — не человек это был, а леший-оборотень, что душит молодцов в болотах. Хотел убежать, да ноги не слушались: из живота у него уже корни лезли, опутывали нутро. Так и сгинул гиревик старой школы, ставший послушной невестою лесного хозяина. Даже гири его чугунные в землю ушли — некому больше поднимать в Тимирязевском лесу.
Однажды под вечер, когда туман стелился по земле змеёй, явился к его землянке незнакомец — статный, чернобровый, в чёрном кафтане, шитом серебряной нитью. Очи — без дна, голос — как мёд с перцем. «Здрав будь, Конан, — молвил он. — Слышал я о твоей силе, да не о той, что в жилах, а о той, что в сердце. Долог был мой путь сквозь чащобу, дозволь обогреться».
Смутился Николай, давно не чуял такой истомы. Впустил, хлебом-солью угостил, а гость всё ближе садится, руку на плечо кладёт. Потемнело в глазах у гиревика — нечистая то была сила, а он, словно отрок несмышлёный, поддался. Целовал его пришелец в уста, шептал: «Будь моим, навеки скую с собой, станешь мне тёплой постелью в моём чертоге подземном».
Наутро понял Конан — не человек это был, а леший-оборотень, что душит молодцов в болотах. Хотел убежать, да ноги не слушались: из живота у него уже корни лезли, опутывали нутро. Так и сгинул гиревик старой школы, ставший послушной невестою лесного хозяина. Даже гири его чугунные в землю ушли — некому больше поднимать в Тимирязевском лесу.
В Тимирязевском парке, средь дубов-исполинов да гранитных валунов, стояла лесная качалка — три гири чугунные, ложе из вековой коряги, мох вместо перины. Здесь и жил Николай, крестьянский сын Романов, по прозвищу Конан. Гиревик старой школы: двухпудовки ломал как сухари, спину гнул, а в душе таил одно — тоску по мужской ласке. Пассивный нравом, покладистый телом, ждал он того, кто, как медведь, обнимет да приголубит.
Но пришёл к нему не медведь, атеневой точик— бусурманин из-за земель неведомых, ростом с телеграфный столб, в халате чёрном, с кинжалом из лунного камня. Глаза — без зрачков, руки — верёвки смоляные. «Слыхал я, Конан, — шепнул он голосом, от которого хвоя осыпалась, — что ты ищешь хозяина. Я пришёл: ляжешь под меня — точу твою плоть до кости, сделаю из тебя вещь безвольную».
Ужаснулся Николай, да поздно: тень бусурманина уже стелилась по земле, прорастала в суставы, вязала жилы. Теневой точик не просто мучил — он вытягивал из гиревика всю мужскую стать, оставляя дрожащую оболочку. Конан, пассивный по природе, стал игрушкой злой силы: точик точил его и днём и ночью, высасывая силушку, пока от прежнего богатыря не остался лишь скелет, закутанный в гиревые цепи. И до сих пор, если ночью подойти к качалке, слышно, как скрежещет его тень под тихим смехом бусурманина.
Но пришёл к нему не медведь, атеневой точик— бусурманин из-за земель неведомых, ростом с телеграфный столб, в халате чёрном, с кинжалом из лунного камня. Глаза — без зрачков, руки — верёвки смоляные. «Слыхал я, Конан, — шепнул он голосом, от которого хвоя осыпалась, — что ты ищешь хозяина. Я пришёл: ляжешь под меня — точу твою плоть до кости, сделаю из тебя вещь безвольную».
Ужаснулся Николай, да поздно: тень бусурманина уже стелилась по земле, прорастала в суставы, вязала жилы. Теневой точик не просто мучил — он вытягивал из гиревика всю мужскую стать, оставляя дрожащую оболочку. Конан, пассивный по природе, стал игрушкой злой силы: точик точил его и днём и ночью, высасывая силушку, пока от прежнего богатыря не остался лишь скелет, закутанный в гиревые цепи. И до сих пор, если ночью подойти к качалке, слышно, как скрежещет его тень под тихим смехом бусурманина.
Спаси меня, Господи, от наваждения. Я, Николай Романов по прозвищу Конан, гиревик из Тимирязевского леса, с детства силушкой мерялся — не было равных. А ныне сам себе не рад.
Всё началось с того, что я принял в душу свою грех пассивный. Не буду таить: приглянулся мне мужик — плечист, русоволос, пришёл в качалку из соседней деревни. Жарко стало у меня в груди, хотел я ему подставиться, покориться. Но как только приоткрыл я сердце, тут же пожалел.
Той же ночью, когда я возвращался через парк, настиг менятеневой точик. Вышел из-за старого дуба — не человек, а чёрная яма в образе. Глаз нет, а смотрят. И голос — будто камни трутся: «Ты, Конан, сам открылся. Теперь я войду».
И вошёл. В каждую гирю железную, в каждый блин, что я руками мял. Теперь только притронусь к снаряду — вижу морок: точиковы соплеменники встают из земли, тянут руки кривые, и тело моё само тянется к ним. Качалка стала адом. Вместо пара — серный дым, вместо крепких мужиков — тени с ножами.
Самое страшное: я не могу уйти. Люблю я эту тяжесть, люблю звон железа. И точик знает. Он приходит по ночам, садится на лавку у баньки, скалит зубы, острые, как у щуки: «Пока сам не захочешь, не отпущу. А ты хочешь, Конан, ты без меня не можешь».
И правда — ночами мне снится, как я снова молодой и сильный, а он гладит меня по спине железной рукой. И я просыпаюсь в холодном поту, но снова иду в качалку. Потому что там ждёт моя погибель, и она слаще мёда.
Молись, брат, чтобы не повстречать тебе в Тимирязевском парке точика. А если повстречаешь — беги. Я уже не убегу.
Всё началось с того, что я принял в душу свою грех пассивный. Не буду таить: приглянулся мне мужик — плечист, русоволос, пришёл в качалку из соседней деревни. Жарко стало у меня в груди, хотел я ему подставиться, покориться. Но как только приоткрыл я сердце, тут же пожалел.
Той же ночью, когда я возвращался через парк, настиг менятеневой точик. Вышел из-за старого дуба — не человек, а чёрная яма в образе. Глаз нет, а смотрят. И голос — будто камни трутся: «Ты, Конан, сам открылся. Теперь я войду».
И вошёл. В каждую гирю железную, в каждый блин, что я руками мял. Теперь только притронусь к снаряду — вижу морок: точиковы соплеменники встают из земли, тянут руки кривые, и тело моё само тянется к ним. Качалка стала адом. Вместо пара — серный дым, вместо крепких мужиков — тени с ножами.
Самое страшное: я не могу уйти. Люблю я эту тяжесть, люблю звон железа. И точик знает. Он приходит по ночам, садится на лавку у баньки, скалит зубы, острые, как у щуки: «Пока сам не захочешь, не отпущу. А ты хочешь, Конан, ты без меня не можешь».
И правда — ночами мне снится, как я снова молодой и сильный, а он гладит меня по спине железной рукой. И я просыпаюсь в холодном поту, но снова иду в качалку. Потому что там ждёт моя погибель, и она слаще мёда.
Молись, брат, чтобы не повстречать тебе в Тимирязевском парке точика. А если повстречаешь — беги. Я уже не убегу.
«Гиря Кощная»
Было то во темном бору Тимирязевском, где пни замшелые стоят, аки идолища поганые, и туманы стелются по земле, словно саван мертвеца. Ходил там отрок Николай, по прозванью Конан, крестьянский сын Романовых. Телом могуч — гири пудовые одной рукой выжимал, спину гнул, словно медведь-шатун. А душой был тих и кроток, и лежало на сердце его тайное влечение к мужам сильным, дабы не самому ломить, а быть под ними, яко лебедь под орлом.
В одну из ночей, когда месяц-серп кровавой просекой над парком встал, встретил Конан у лесной качалки старца. На старце том порты были из человечьей кожи, а глаза — два болотных огонька. Молвил старец голосом, что из земли прет: «Слышал я, Конан, что гирю ты поднимаешь неподъемную. А слабо тебе, отроче, гирю мою поднять? Не железом кована, не свинцом лита — а из ребер твоих братов неупокоенных, что в земле сырой сгнили?»
И кинул старец наземь гирю — черную, смрадную, и стон пошел от нее, будто сто грешников разом завыли. Обхватил ее Конан руками, а она к ладоням прилипла, холодом могильным жжет. И чует отрок — не гиря это, а тело мужичье, упругое и нагое, и член у того тела востро стоит, яко копье татарское.
Задрожал Конан, но от плоти этой отвратиться не смог — сладко стало ему, страшно и падко. Припала гиря-мертвец к нему, сдавила, вдавила в сырую землю. И пошли они плясом поганым, и трещали кости Конановы, и из уст его вырывался не крик — а вой. А старец хохотал: «Ты, Конан, силой славился, а сгинешь от похоти своей!»
И рвали тело Конана не когти — а живые мышцы той гири кощной, и пила она его душу, пока не выпила до дна. Наутро нашли в лесной качалке лишь пустую рубаху, а рядом — гирю в чёрных мухах. И не поднял её никто, ибо весила она три пуда человечьей тоски.
Было то во темном бору Тимирязевском, где пни замшелые стоят, аки идолища поганые, и туманы стелются по земле, словно саван мертвеца. Ходил там отрок Николай, по прозванью Конан, крестьянский сын Романовых. Телом могуч — гири пудовые одной рукой выжимал, спину гнул, словно медведь-шатун. А душой был тих и кроток, и лежало на сердце его тайное влечение к мужам сильным, дабы не самому ломить, а быть под ними, яко лебедь под орлом.
В одну из ночей, когда месяц-серп кровавой просекой над парком встал, встретил Конан у лесной качалки старца. На старце том порты были из человечьей кожи, а глаза — два болотных огонька. Молвил старец голосом, что из земли прет: «Слышал я, Конан, что гирю ты поднимаешь неподъемную. А слабо тебе, отроче, гирю мою поднять? Не железом кована, не свинцом лита — а из ребер твоих братов неупокоенных, что в земле сырой сгнили?»
И кинул старец наземь гирю — черную, смрадную, и стон пошел от нее, будто сто грешников разом завыли. Обхватил ее Конан руками, а она к ладоням прилипла, холодом могильным жжет. И чует отрок — не гиря это, а тело мужичье, упругое и нагое, и член у того тела востро стоит, яко копье татарское.
Задрожал Конан, но от плоти этой отвратиться не смог — сладко стало ему, страшно и падко. Припала гиря-мертвец к нему, сдавила, вдавила в сырую землю. И пошли они плясом поганым, и трещали кости Конановы, и из уст его вырывался не крик — а вой. А старец хохотал: «Ты, Конан, силой славился, а сгинешь от похоти своей!»
И рвали тело Конана не когти — а живые мышцы той гири кощной, и пила она его душу, пока не выпила до дна. Наутро нашли в лесной качалке лишь пустую рубаху, а рядом — гирю в чёрных мухах. И не поднял её никто, ибо весила она три пуда человечьей тоски.
«Объятия Лесного Хозяина»
В тёмной чаще Тимирязевского бора, где пни гнилые черным мохом обросли, стояла качалка Конанова. И был тот Конан — крестьянский сын Николай Романов, гиревик старой школы: спину гнул, жилы рвал, а душой таял по мужам могучим, чтобы самому быть под ними, яко подклад под седлом.
Однажды в вечер глухой, когда солнце за лес ушло, а туман пополз по траве, явился из ельника мужик — высокий, плечистый, в рубахе из бересты, а глаза зеленые, светятся во тьме, ровно у волка. И молвил голосом, что мох шевелит:
— Здрав будь, Конан. Слышал я, ты гири поднимаешь неподъемные. А со мной силой помериться не хочешь ли? Без железа, без чугуна — грудь на грудь, тело на тело.
И понял Конан, что то не человек, а Лесной Хозяин — дух бора древнего, что силу из богатырей пьет через похотную муку. Но уж больно сладок был тот мужик статью своей — широк в кости, пахуч смолой. И согласился отрок.
Схватились они. Да не на кулаках — а обнялись, сплелись, и пошла борьба не на живот, а на смерть. Лесной Хозяин навалился на Конана, прижал к земле сырой, и вошел в него корнями — не телесными, а чревными. Ломил он спину Конанову, выворачивал суставы, а сам шептал:«Будь моей невестой, русский молодец, землей тебя сделаю, травой прорасту из костей твоих».
И текли из Конана слезы, и семя, и сила — все уходило в землю под ним. А Лесной Хозяин ржал, и сосны гнулись от того хохота. К утру нашли друзья-гиревики на качалке только кучу прелой листвы, а рядом — гирю пудовую, и на ней надпись, будто пальцем по коре:«Не поднять тебе больше, Конан. Ты ныне мой — и в земле, и в недрах, и в корнях».
И сгинул Николай-Конан. А по ночам в парке Тимирязевском слышен тяжкий вздох, и сосны скрипят, словно кто-то спину гнет под невидимой гирей. И шепчут старые гиревики, что Лесной Хозяин и теперь держит его в объятиях — вечных, сырых, неотпускающих.
В тёмной чаще Тимирязевского бора, где пни гнилые черным мохом обросли, стояла качалка Конанова. И был тот Конан — крестьянский сын Николай Романов, гиревик старой школы: спину гнул, жилы рвал, а душой таял по мужам могучим, чтобы самому быть под ними, яко подклад под седлом.
Однажды в вечер глухой, когда солнце за лес ушло, а туман пополз по траве, явился из ельника мужик — высокий, плечистый, в рубахе из бересты, а глаза зеленые, светятся во тьме, ровно у волка. И молвил голосом, что мох шевелит:
— Здрав будь, Конан. Слышал я, ты гири поднимаешь неподъемные. А со мной силой помериться не хочешь ли? Без железа, без чугуна — грудь на грудь, тело на тело.
И понял Конан, что то не человек, а Лесной Хозяин — дух бора древнего, что силу из богатырей пьет через похотную муку. Но уж больно сладок был тот мужик статью своей — широк в кости, пахуч смолой. И согласился отрок.
Схватились они. Да не на кулаках — а обнялись, сплелись, и пошла борьба не на живот, а на смерть. Лесной Хозяин навалился на Конана, прижал к земле сырой, и вошел в него корнями — не телесными, а чревными. Ломил он спину Конанову, выворачивал суставы, а сам шептал:«Будь моей невестой, русский молодец, землей тебя сделаю, травой прорасту из костей твоих».
И текли из Конана слезы, и семя, и сила — все уходило в землю под ним. А Лесной Хозяин ржал, и сосны гнулись от того хохота. К утру нашли друзья-гиревики на качалке только кучу прелой листвы, а рядом — гирю пудовую, и на ней надпись, будто пальцем по коре:«Не поднять тебе больше, Конан. Ты ныне мой — и в земле, и в недрах, и в корнях».
И сгинул Николай-Конан. А по ночам в парке Тимирязевском слышен тяжкий вздох, и сосны скрипят, словно кто-то спину гнет под невидимой гирей. И шепчут старые гиревики, что Лесной Хозяин и теперь держит его в объятиях — вечных, сырых, неотпускающих.
>искал спрятанную кассу, а нашел Подпечника
Прочитал как нашел Подписчика.
Ку р оч ка открой д вер ь
— Барин Головин мне глаза отдал, чтобы клад не видеть, — прохрипело существо, выпрямляясь в тесном своде. — А ты мне свои уши отдай, чтобы криков своих не слышать.
Степан бросился к выходу, но кирпичный пол под ногами стал мягким, как гнилое мясо. Стены сомкнулись, сдавливая ребра. Тварь в мгновение оказалась за спиной, обхватив его шею ледяными, шероховатыми лапами.
Последнее, что он почувствовал перед тем, как тьма залила глаза — как острый, костяной палец медленно и со смаком входит в его ушной канал, выскребая саму возможность позвать на помощь.