Бамп
Бамп
Бамп
Бамп
Бамп
Бамп
Бамп
>я до сих пор финансово зависим от родителей, у меня нет даже банковской карты, и судя по всему, придётся делать её втайне
инвалидность? тебе 18 лет, долбоеб, хоть каждый день их делай
либо тебе нихуя не 18
инвалидность? тебе 18 лет, долбоеб, хоть каждый день их делай
либо тебе нихуя не 18
Бамп
А что ты можешь сделать?
У тебя нет работы и денег, нет родственника или тяночки у которых можно жить. Как уйдешь из дома так и вернёшься, смысл сьебывать нету, это бессмысленно.
У тебя сейчас такой период, все раздражает, кажется что дома враги, гармоны ебут наебывают сознание подстраиваясь под негативное воспритие. Не обманывайся, просто сиди дома, а лучше меньше дома проводи времени и больше на улице, тогда станет легче.
для начала получи права от военкомата (бц) и сходи в армию. а дальше живи в машине. бесплатную еду можно брать на кладбище(без зубов за месяц останешься). или на грузовик иди в магнит будеш жить в фуре
Так подожи, ботик, тебя же сейчас либо пидорахи погонят на РАБоту и там ясно-понятно. Либо они согласны тебя отучить. Хз, на каких условиях. Типа кормить, если на бюджет пролезешь, например. Во-втором случае, просто поступай в другой город и живи в общаге. Изи-бизи. Ну, они может поскандалят про НИПУЩУ, но всё лучше чем бомжевать. А там стерпится-слюбится...
Что с сестренкой делать, сам знаешь
Так мне приходится всё время перед ними отчитываться, куда я ходил, что я делал и т.д. и т.п.
>инвалидность?
Кстати, об инвалидности. Они мне нихуя не доверяют, так как видят во мне бытового инвалида, но это нихуя не так. Да, я могу иногда создавать впечатление глупого, безответственного, рассеянного и заторможенного человека, потому что забываю что-то сделать или делаю что-то не так, но блядь, нехуй стоять у меня над душой и говорить под руку
Ответ у тебя на пике
Можно я выебу твою сестру?
мимо скуф-лиственник 36lvl
Деньги есть, но пока только наличка. Причём на первое время хватит.
Родственник или друг, у которого можно пожить, тоже найдётся
>выебать сестру не предлагать
пиздец ты опережаешь мысли
желею что сам в 18 не уехал от родителей.
очень правильное решение.
но есть и другой момент - ты должен уметь постоять за себя чтобы с тобой не хотели связываться и никому не пришло в голову чисто ради прикола тебя позадевать.
способов свалить много, например поступить в другой город. но скорее всего пидорахи не будут ради своих детей напрягаться так что отпадает. Если поступать то я бы поступал в Словакию на филологию и учил языки. Буквально один из самых полезных навыков - попиздеть с иностранцами, а для всего остального есть ИИ.
В обющем если ты пролетарий без перспектив - осваивай рабочую професию только не самую вредную как сварщик а какого -нибудь электрика. Потом едь в Европу или США и норм там зарабатывай. На вышку в Россиии время не трать - хуета. А может даже есть сразу программа обучения в самом ЕС для электрика и.т.д.
Выеби мамку, а она за это на сестру повлияет
>считает тупым
Вот, блядь, неожиданность какая! И с чего бы?
Как хочешь.
>сестрой 14 lvl
Извини анон, но без фоточки сеструхи тут дельного совета не дать.
Твой дом стал для тебя тюрьмой,
Для тех, кто в доме, ты чужой
Ты был наивен и ждал перемен
Для тех, кто в доме, ты чужой
Ты был наивен и ждал перемен
>поступить в другой город
Так и думаю сделать, но проблема в том, что они меня не отпустят, будут резко против
Тут всё написано
Подумаю над предложением. Кстати, пикча не совсем рандом
>Я зумер 18 lvl
>меня не хотят никуда отпускать
дальше не читал
Ну, ето понятно, если у тя там гиперопека. Но лучше поскандалить чут-чут и уехать, чем просто слать нахуй и съехать в бега по стране. У тебя же есть, ты пишешь, немного нала на первое время, а там они одумаются вполне возможно, а если выгорит залутаешь и жизнь без пидорах и ламповое сычевание в унике дохуя лет и корку...
твоя задача тут сбалансировать давление родителей. с одной стороны ты все таки еще глупый пиздюк который может фигни натворить а с другой твои родители тупые совки пидорахи которым удобно чтобы ты стал сыной корзиной им так проще чем тобой заниматься.
В вопросе поступления тут ты должен сам решать а не они. Просто не спрашивай разрешения а решай. ну и о планах своих не рассказывай. просто делай молча.
>пидорахами
Чтобы вы понимали стадию их пидорашности: они всё время тащат с улицы всякий хлам, растаскивают его по углам, а потом жалуются что в доме бардак; остро реагируют на любой малейший шум и начинают орать и материться, что в доме бардак; батя вообще чуть ли не превратился в того самого эталонного BATYA из паст; алсо, эти недоделанные колхозники так и не научились опускать крышку сортира перед тем, как смыть (а он у нас совмещён с ванной) и даже блѣ не закрываются, потому что в сортире сразу включается вытяжка, а чтобы её выключить, нужно пару раз щёлкнуть выключателем
Чтобы вы понимали стадию их пидорашности: они всё время тащат с улицы всякий хлам, растаскивают его по углам, а потом жалуются что в доме бардак; остро реагируют на любой малейший шум и начинают орать и материться, что в доме бардак; батя вообще чуть ли не превратился в того самого эталонного BATYA из паст; алсо, эти недоделанные колхозники так и не научились опускать крышку сортира перед тем, как смыть (а он у нас совмещён с ванной) и даже блѣ не закрываются, потому что в сортире сразу включается вытяжка, а чтобы её выключить, нужно пару раз щёлкнуть выключателем
Сестра няшная?
>Что с сестренкой делать, сам знаешь
Побрить налысо
Нихуя
Вы можете увезти пидораху из колхоза, но колхоз из пидорахи не сможете
Бамп
Бамп
Бамп
Бамп
Бамп
Бедный
Бамп
Бамп
Бамп
Бамп
Пердежище... Пиздуй на РАБотку и на заработанные деньги съезжай в любой момент куда хочешь жить жизнью незакоренелой непидарахи.
СЫНА КАРЗИНА ТЫ ЧТО НАС БРОСИТЬ РЕШИЛ НЕБЛАХАДАРНЫЙ НУ ВСЕ ОТКЛЮЧИМ ТЕБЕ УНТНРНЕТ
Скопи денег чуть, устройся на работу и сьезжай
как у патриота горит
Типичный путриот 18 лвл. Иди 117 набери, червь-порридж.
>или друг, у которого можно пожить, тоже найдётся
Пидагюга, спок
Попробуй поступить в вуз в другом городе. Получишь койку в общаге на 4 года и новые знакомства.
Так ты ведь сам порридж.
Докажи обратное.
>>333415246
НУ ТОВАРИЩ МАЙОР!
НУ ТОВАРИЩ МАЙОР!
У меня есть боздо, а у тебя нет.
>блѣ
Забей хуй, на бордах можно материться, лол. Или даже этот нюанс предки контролируют?
Ну раз ты финансовозависимая чмоня то сиди на шее у родителей дальше, клоун ебучий.
Сестру не трож мразота, тянучек обижать нельзя.
Иди в армию там тебя научат родину любить и финансы фармить, щас есть варианты отслужить срочку играя в хойку в алабуга политехе.
ничего нового
А нахуя ты нам это пишешь? Может твои родители и колхозники но они тебя родили и воспитали, а ты про них рассказываешь кулстори рандомам с двача. Ты думаешь мы тут твои друзья? Нам похуй на тебя, обосрись и сдохни мы только посмеемся и пойдем дальше скролить.
Кроме твоих родителей у тебя никого нет, никто тебя не покормит не защитит и не поддержит в трудную минуту, пусть они хоть сто раз колзхозники и быдло люби их и уважай и не неси сор из избы.
Хочешь иной жизни сперва добейся, а не можешь добиться сиди и слушайся батю и делай как говорит, он по крайней мере тянку себе нашел детей настрогал и сортир с вытяжкой оформил, пока ты хамством занимаешься в интернетах.
@monkey
Обоссы школьника
Сейчас разберем по частям тобою написанное
>Чтобы вы понимали стадию их пидорашности: они всё время тащат с улицы всякий хлам, растаскивают его по углам, а потом жалуются что в доме бардак
Ты описываешь обычную бытовуху, которая есть в половине семей, и выдаёшь это за доказательство тотальной отсталости. Вместо того чтобы решать свои финансовые и бытовые вопросы, ты фиксируешься на мелких привычках родителей, как будто это оправдание для бегства.
>остро реагируют на любой малейший шум и начинают орать и материться, что в доме бардак
Это называется раздражение от постоянного беспорядка, который ты сам частично создаёшь, живя на их шее в 18 лет. Вместо анализа ситуации ты перекладываешь вину на их реакцию, хотя сам до сих пор не можешь даже карту завести без тайны.
>батя вообще чуть ли не превратился в того самого эталонного BATYA из паст
Ссылки на пасты и мемные образы вместо реальных фактов показывают, что ты воспринимаешь родителей как персонажей из интернета, а не как живых людей, с которыми нужно договариваться или разъезжаться по-взрослому.
>алсо, эти недоделанные колхозники так и не научились опускать крышку сортира перед тем, как смыть
Мелкие бытовые претензии вроде крышки унитаза ты поднимаешь до уровня глобальной проблемы. Это выглядит как попытка оправдать своё желание съехать через придирки к мелочам, вместо того чтобы взять ответственность за свою жизнь.
>Чтобы вы понимали стадию их пидорашности: они всё время тащат с улицы всякий хлам, растаскивают его по углам, а потом жалуются что в доме бардак
Ты описываешь обычную бытовуху, которая есть в половине семей, и выдаёшь это за доказательство тотальной отсталости. Вместо того чтобы решать свои финансовые и бытовые вопросы, ты фиксируешься на мелких привычках родителей, как будто это оправдание для бегства.
>остро реагируют на любой малейший шум и начинают орать и материться, что в доме бардак
Это называется раздражение от постоянного беспорядка, который ты сам частично создаёшь, живя на их шее в 18 лет. Вместо анализа ситуации ты перекладываешь вину на их реакцию, хотя сам до сих пор не можешь даже карту завести без тайны.
>батя вообще чуть ли не превратился в того самого эталонного BATYA из паст
Ссылки на пасты и мемные образы вместо реальных фактов показывают, что ты воспринимаешь родителей как персонажей из интернета, а не как живых людей, с которыми нужно договариваться или разъезжаться по-взрослому.
>алсо, эти недоделанные колхозники так и не научились опускать крышку сортира перед тем, как смыть
Мелкие бытовые претензии вроде крышки унитаза ты поднимаешь до уровня глобальной проблемы. Это выглядит как попытка оправдать своё желание съехать через придирки к мелочам, вместо того чтобы взять ответственность за свою жизнь.
Делай что считаешь нужным. А когда придет время
> Так мне приходится всё время перед ними отчитываться, куда я ходил, что я делал и т.д. и т.п.
Напыжься и молчи пока не отъебутся или наори говоря что идите вы все нахуй. Если ты даже этого не можешь, то ты безнадежен, лучше выпились.
Лурчанка, сэр
ничего нового
Ни разу не видел на лурке такого написания, хотя прочитал овер +300 страниц там. Может в глаза ебусь, конечно
Лол, смотрите, этот долбоёб ответил на несуществующий пост!
Блин, история реально страшная...
Случилось так, что я надумал озаботиться ситуацией на фронте. Ну и решил — пойду почитаю военкоров.
В телеге был канал с инсайдами и сводками. Там собирались по вечерам немсоиды и обсуждали предательства новиопов. Я зашел в чат, поздоровался, сначала был послан нахуй, но потом объяснил, что обеспокоен ситуацией на фронте и был радостно принят в их компанию. Они пояснили мне, как правильно прессовать мигрантов, за кого топить в красно-белом сраче, показывали свои финки НКВД, о(б)суждали новиопов, короче компания у них была теплая и ламповая.
Общался я так месяц, начал читать Алекса Паркера, Романова, забросил хохлосрачи, толкнул на рынке георгиевскую ленточку и повесил дома финку НКВД от кизлярских мастеров.
И вот одним прекрасным утром я заметил у себя под подбородком две красные бородавки, а на стриженой «под ноль» голове какое-то уплотнение красного цвета, тянущееся от лба к затылку. Я пришел к пацанам в чат и начал показывать фоточки, но они этого не заметили и ответили, что всё нормально. В одном из треде один немсоид случайно засветил свою голову, когда фоткал рабочее место, и я увидел на его голове такой же красный тяж через всю голову сзади наперед. Сначала я подумал про шрам, но потом потрогал свою репу и мне стало немного стремно.
Вечером я врубил канал Алекса Паркера и полез в душ, потому что у меня зудело все тело. После душа мне слегка полегчало и я лег спать.
Проснулся я от дикого желания заорать. На будильнике было пять часов утра, за окном стояло лето, солнечные лучи робко пробирались в полутемную комнату. Я поднялся, зевнул и вдруг неожиданно для себя издал дикий крик, чем-то похожий на петушиное кукареканье. Я попытался схватиться за голову и зажать себе рот, но руки словно искривила неведомая сила. Они шевелились, но не туда куда надо.
На крик прибежала мать, увидев меня она упала в обморок... Я подошел к зеркалу странной походкой, дергая головой вперед-назад, и увидел-о ужас! — вместо себя в зеркале петуха ростом как человек… Мне стало страшно! Я кинулся к телефону, кое-как снял клювом трубку и тыкая в клавиши набрал номер старого друга. Попытался объяснить ему ситуацию, но из горла вырывалось только «Коо-ко-ко, Пыпа итоги! Поок-пок-пок, это какой-то позор! Кудах-тах-тах, и так у них всегда!». Друг слушал это примерно минут пять, затем коротко бросил «Сча приеду, не запирайся» и положил трубку…
Дальше все было как в тумане. Помню как клювом пытался воткнуть в щель замка ключ, как открывал неумело дверь, как вошел друг, сходу достал посты Обыкновенного Трансхохлизма, распечатал и сказал «Давай! Читай вслух! Это спасет».
Очнулся я на диване… В своем собственном теле. Рядом сидел друг, попивая из кружки чай, и ухмылялся. «Ну что, каково оно, быть немсоидом?» — спросил он. Я попытался что-то сказать, но лишь издал сиплый выдох.
— Это пройдет, — ответил друг. — А военкоров ты бросай, пойдем лучше пивка за дедов накатим на скамейке, как раз погодка солнечная. И Поркера ты выкинь. Уж не знаю, что мне подсказывает, но кажется именно эта гадость стала катализатором твоего «опетушения».
По его совету я отписался от Поркера, вставил в комп сидюк с старыми добрыми «Iron Maiden» и под эту музыку пошел читать такие любимые и привычные «охранительские» паблики.
Пацаны, военкоры — это реально стремно… Бойтесь, а то вдруг тоже посреди ночи проснетесь петухами!
Случилось так, что я надумал озаботиться ситуацией на фронте. Ну и решил — пойду почитаю военкоров.
В телеге был канал с инсайдами и сводками. Там собирались по вечерам немсоиды и обсуждали предательства новиопов. Я зашел в чат, поздоровался, сначала был послан нахуй, но потом объяснил, что обеспокоен ситуацией на фронте и был радостно принят в их компанию. Они пояснили мне, как правильно прессовать мигрантов, за кого топить в красно-белом сраче, показывали свои финки НКВД, о(б)суждали новиопов, короче компания у них была теплая и ламповая.
Общался я так месяц, начал читать Алекса Паркера, Романова, забросил хохлосрачи, толкнул на рынке георгиевскую ленточку и повесил дома финку НКВД от кизлярских мастеров.
И вот одним прекрасным утром я заметил у себя под подбородком две красные бородавки, а на стриженой «под ноль» голове какое-то уплотнение красного цвета, тянущееся от лба к затылку. Я пришел к пацанам в чат и начал показывать фоточки, но они этого не заметили и ответили, что всё нормально. В одном из треде один немсоид случайно засветил свою голову, когда фоткал рабочее место, и я увидел на его голове такой же красный тяж через всю голову сзади наперед. Сначала я подумал про шрам, но потом потрогал свою репу и мне стало немного стремно.
Вечером я врубил канал Алекса Паркера и полез в душ, потому что у меня зудело все тело. После душа мне слегка полегчало и я лег спать.
Проснулся я от дикого желания заорать. На будильнике было пять часов утра, за окном стояло лето, солнечные лучи робко пробирались в полутемную комнату. Я поднялся, зевнул и вдруг неожиданно для себя издал дикий крик, чем-то похожий на петушиное кукареканье. Я попытался схватиться за голову и зажать себе рот, но руки словно искривила неведомая сила. Они шевелились, но не туда куда надо.
На крик прибежала мать, увидев меня она упала в обморок... Я подошел к зеркалу странной походкой, дергая головой вперед-назад, и увидел-о ужас! — вместо себя в зеркале петуха ростом как человек… Мне стало страшно! Я кинулся к телефону, кое-как снял клювом трубку и тыкая в клавиши набрал номер старого друга. Попытался объяснить ему ситуацию, но из горла вырывалось только «Коо-ко-ко, Пыпа итоги! Поок-пок-пок, это какой-то позор! Кудах-тах-тах, и так у них всегда!». Друг слушал это примерно минут пять, затем коротко бросил «Сча приеду, не запирайся» и положил трубку…
Дальше все было как в тумане. Помню как клювом пытался воткнуть в щель замка ключ, как открывал неумело дверь, как вошел друг, сходу достал посты Обыкновенного Трансхохлизма, распечатал и сказал «Давай! Читай вслух! Это спасет».
Очнулся я на диване… В своем собственном теле. Рядом сидел друг, попивая из кружки чай, и ухмылялся. «Ну что, каково оно, быть немсоидом?» — спросил он. Я попытался что-то сказать, но лишь издал сиплый выдох.
— Это пройдет, — ответил друг. — А военкоров ты бросай, пойдем лучше пивка за дедов накатим на скамейке, как раз погодка солнечная. И Поркера ты выкинь. Уж не знаю, что мне подсказывает, но кажется именно эта гадость стала катализатором твоего «опетушения».
По его совету я отписался от Поркера, вставил в комп сидюк с старыми добрыми «Iron Maiden» и под эту музыку пошел читать такие любимые и привычные «охранительские» паблики.
Пацаны, военкоры — это реально стремно… Бойтесь, а то вдруг тоже посреди ночи проснетесь петухами!
— Братишка! Братишка!
— Бляяя, заебаал, блядь!
— Как п… как поспал, братишка? Проголодался, наверное! Братишка…
— Ёб твою мать, блядь, иди отсюда нахуй, блядь!
— Что, что случилося-то?
— Ты чё, опять глушишь связь что ли, мудак, блядь?!
— Не, я не глушил. Я тебе суверенного интернета принёс!
— Сука, блядь, пидорас, блядь! Хули ты сделал, ты чё, мудак что ль совсем, блядь?!
— Что ты! Я суверенного интернета тебе!..
— Блядь, всё-таки заблокировал Телеграм, уууу, мудель бля... Твою мать, убери эти блокировки нахуй отсюда, блядь! Сейчас будешь всё это вылизывать, блядь!
— Я тебе принес суверенного интернета-то!
— Чё ты мне суверенного интернета принёс, чё ты, мудак, что ль, бля?! Хули ты вызвал… хули ты блокировками-то вымазался, мудак, блядь?!
— Я уж покушал, я тебе...
— Пидорас, блядь! Сука, блядь!
— Братишка, ты что!
— Убери эти блокировки отсюда, блядь!
— Я покушал уже!..
— Ёб твою мать, блядь, и все обходники заблокировал, блядь!
— Хотел тебе суверенного интернета-то!..
— Мудак, блядь, ну ты мудак, блядь, я тебя сейчас убью, нахуй! Я тебя, блядь, сейчас убью нахуй, блядь!
— Я тебе принес суверенного интернета-то!..
— (Тихим голосом.) Блядь, ну ты пидорас, блядь…
— Суверенного интернета-то…
— Бля, ну ты сумасшедший, ёб твою мать, а…
— Суверенного интернета-то…
— Бля, кого вы в Думу посадили, охуеть, ёбаный в рот!..
— Я не блокировал, я те честно говорю! Я тебе… я просто хотел тебе сделать доброе дело…
— Чё?
— Я не блокировал вообще сегодня!..
— Чё, нахуй, мне — добро?
— Я хотел тебе…
— Какое доброе дело? Ты понимаешь, что ты заблокировал, бля, мессенджер, единственный мессенджер. Единственный, блядь, мессенджер, мы в нём общаемся. Общаемся в чатах в нём, ты его заблокировал. Чё… где мы теперь общаться будем, в чём, а?!
— Хотел тебе доброе дело!..
— В чём я общаться теперь буду?! Хули ты блокировками вымазался, что я теперь, это нюхать буду?!
— Я не блокировал, просто у меня пуговичка!..
— От беспилотников защититься, что ли?! Я от тебя сейчас защищусь!
— …пуговичка, у меня просто оторвалась, пуговичка оторвалася!.. Я не блокировал, я просто хотел тебе суверенного интернета принести, я тебе сделал доброе дело!..
— Сука, блядь…
— Уф… Стукаешься!..
— Я тя ща убью, блядь.
— Я уж покушал…
— Я тебя сейчас убью, нахуй. Ты понял, что я тя ща убью?
— (Быстро и невнятно тараторит, ставит маршрутизатор на голову.) Ну что ты сердишься, покушай…
— Блядь…
—…я тебе доброе дело сделал, принёс суверенного интернета... пуговичка оторвалась, я тебе национальный мессенджер принес... это... не блокировал ничего после этого, как поспал, я тебе суверенного интернета принес, не просил я, не блокировал!
— Иди вон туда под струю мойся, понял, блядь?!
— Я не блокировал…
— Чтоб через пять все сервисы работали! ИДИ ПОД СТРУЮ, СУКА! МОЙСЯ!
— Я не блокировал сегодня…
— Иди под струю, мойся, блядь! Начальник, бля! Начальник! Этот пидорас отключил интернет, блядь! Начальник! Иди под струю, блядь, чтоб сейчас пришли — все сайты работали, нахуй! Ты понял, бляяя?! Чтобы работало всё, сука! Обосрался, пидорас, а! Начальник, блядь, он обосрался! Идите мойте его, нахуй, я с ним здесь сидеть не буду, блядь!
— Завтрак испортится!
— Я не буду с этим говноедом сидеть, сука, блядь, а?!
— Завтрак испортится!
— ХУЛИ ВЫ МАНДАТ СУМАСШЕДШЕМУ ДАЛИ, БЛЯДЬ, ОН ЖЕ МУДАК ПОЛНЫЙ, БЛЯДЬ!
— Я не отключал интернет, я просто хотел тебе принести пожрать!..
— Иди мойся, я сказал!
— В России не пользуются отечественными сервисами, я же знаю, что мы в России, принёс тебе национальный мессенджер…
— Блядь, фу, нахуй! Из-за тебя вымазался… (шлепок) Иди мойся, блядь!
— Стукнул…
— Иди мойся, нахуй, я тебя сейчас убью нахуй! Иди вон туда под воду, блядь. Чтобы через пять минут, сука, всё работало, или я тебя придушу, блядь, вот этими руками, понял?!
—Люли… Люли…
—Фу-у, блядь, фу-у, нахуй!
— Не пользуются люди отечественными сервисами с утра до вечера, зависимы от западных технологий в России люди-то, я знаю!
— Из-за тебя у меня связь не работает, понял, блядь?! Я теперь без связи здесь!
— Я не блокировал ничего, я не отключал интернет, в России пользуются люди, пользуются всем, пользуются…
— Убери эту глушилку, блядь, и помылся!
— Я тебе принёс…
— Убери глушилку, мне не надо твоих блокировок!
— Я тебе принёс суверенного интернета-то…
— Убери, убери от меня, отойди!
— Ну суверенного интернета-то, человек ты или…
— Отойди, я сказал!
— Человек ты или кто, я тебе суверенного интернета принес, а ты как опустился…
— Иди мойся, я сказал, иди мойся!
— Мудилой, мудилой…
— Поставь глушилку, иди мойся! Глушилку поставь на пол!
— Куда?..
— На пол, ёпта!
— А, тебе? На, на!..
— Какой, нахуй, мне, убери её, убери, сука, блядь, убери эти блокировки!
— Что ты, покушай!
— Убери, я сказал! Иди мойся, пидорас, бля, убью сейчас! Сука, мудак, блядь. Мудак, блядь.
— Я тебе принес суверенного, национального интернета, в России не пользуются отечественным вообще… пожрать-то, покушать хлебушка хотя бы… ЭТО ХЛЕБ, ЭТО ХЛЕБ!!!
— Уйди отсюда от меня, уйди! УЙДИ, Я СКАЗАЛ, БЛЯДЬ!!!
— Сладкий хлеб!
— Уйди, я сказал, поставь глушилку, блядь, иди мойся, пидорас, блядь, убью нахуй. Сука, бляядь! Как ты доебал меня! (Спрыгивая на пол.) Фу-у, блядь! Всё заблокировал, блядь, а! Уф, блядь, какой кибергулаг, а!
— Хотел дружить с тобой... дружба, суверенный интернет… Покушаем вместе, давай покушаем, посидим хоть, поговорим!..
— Весь в блокировках, блядь, а, весь в замедлениях, а! Нахуя ты блокировках-то выма…
— Я не блокировал ничего сегодня вообще!
— Уйди нахуй от меня, блядь, не подходи, я сказал! Убери глушилку эту, блядь!
— Я просто принёс…
— Уйди отсюда, блядь!
— Покушать…
— Уйди!
— Просто покушать суверенного интернета принёс тебе… ты бы покушал хоть, когда усталый!.. Покушать принёс чуть-чуть еды, это сладкий хлеб!..
— ИДИ МОЙСЯ, НАХУЙ, БЛЯДЬ!!! ИДИ, СУКА, МОЙСЯ!
— Пидор… я не пидор…
— Блядь… сука, мудак, блядь! Уааа! Иди мойся, блядь, мойся, мойся, нахуй! Мой, блядь, пузо своё… жирное, блядь!
— Эх! Эх, вот в деревнях-то было всё! Ты в дерев…
— Начальник, бля, уберите от меня этого мудака!!!
— В деревнях не сидели во всём, в этом самом, а только...
— Где не сидели? Ты чё, мудак что ль, кто не сидел-то, блядь?
— В интернете не сидели!
— В интернете не сидели, но блокировок-то не было! Ты чё, с ума сошёл, ёпта? Совсем дошёл, бля! Мойся, я сказал!
— Хлебушком покормили…
— Мойся, туда иди, мойся, блядь.
— Бляяя, заебаал, блядь!
— Как п… как поспал, братишка? Проголодался, наверное! Братишка…
— Ёб твою мать, блядь, иди отсюда нахуй, блядь!
— Что, что случилося-то?
— Ты чё, опять глушишь связь что ли, мудак, блядь?!
— Не, я не глушил. Я тебе суверенного интернета принёс!
— Сука, блядь, пидорас, блядь! Хули ты сделал, ты чё, мудак что ль совсем, блядь?!
— Что ты! Я суверенного интернета тебе!..
— Блядь, всё-таки заблокировал Телеграм, уууу, мудель бля... Твою мать, убери эти блокировки нахуй отсюда, блядь! Сейчас будешь всё это вылизывать, блядь!
— Я тебе принес суверенного интернета-то!
— Чё ты мне суверенного интернета принёс, чё ты, мудак, что ль, бля?! Хули ты вызвал… хули ты блокировками-то вымазался, мудак, блядь?!
— Я уж покушал, я тебе...
— Пидорас, блядь! Сука, блядь!
— Братишка, ты что!
— Убери эти блокировки отсюда, блядь!
— Я покушал уже!..
— Ёб твою мать, блядь, и все обходники заблокировал, блядь!
— Хотел тебе суверенного интернета-то!..
— Мудак, блядь, ну ты мудак, блядь, я тебя сейчас убью, нахуй! Я тебя, блядь, сейчас убью нахуй, блядь!
— Я тебе принес суверенного интернета-то!..
— (Тихим голосом.) Блядь, ну ты пидорас, блядь…
— Суверенного интернета-то…
— Бля, ну ты сумасшедший, ёб твою мать, а…
— Суверенного интернета-то…
— Бля, кого вы в Думу посадили, охуеть, ёбаный в рот!..
— Я не блокировал, я те честно говорю! Я тебе… я просто хотел тебе сделать доброе дело…
— Чё?
— Я не блокировал вообще сегодня!..
— Чё, нахуй, мне — добро?
— Я хотел тебе…
— Какое доброе дело? Ты понимаешь, что ты заблокировал, бля, мессенджер, единственный мессенджер. Единственный, блядь, мессенджер, мы в нём общаемся. Общаемся в чатах в нём, ты его заблокировал. Чё… где мы теперь общаться будем, в чём, а?!
— Хотел тебе доброе дело!..
— В чём я общаться теперь буду?! Хули ты блокировками вымазался, что я теперь, это нюхать буду?!
— Я не блокировал, просто у меня пуговичка!..
— От беспилотников защититься, что ли?! Я от тебя сейчас защищусь!
— …пуговичка, у меня просто оторвалась, пуговичка оторвалася!.. Я не блокировал, я просто хотел тебе суверенного интернета принести, я тебе сделал доброе дело!..
— Сука, блядь…
— Уф… Стукаешься!..
— Я тя ща убью, блядь.
— Я уж покушал…
— Я тебя сейчас убью, нахуй. Ты понял, что я тя ща убью?
— (Быстро и невнятно тараторит, ставит маршрутизатор на голову.) Ну что ты сердишься, покушай…
— Блядь…
—…я тебе доброе дело сделал, принёс суверенного интернета... пуговичка оторвалась, я тебе национальный мессенджер принес... это... не блокировал ничего после этого, как поспал, я тебе суверенного интернета принес, не просил я, не блокировал!
— Иди вон туда под струю мойся, понял, блядь?!
— Я не блокировал…
— Чтоб через пять все сервисы работали! ИДИ ПОД СТРУЮ, СУКА! МОЙСЯ!
— Я не блокировал сегодня…
— Иди под струю, мойся, блядь! Начальник, бля! Начальник! Этот пидорас отключил интернет, блядь! Начальник! Иди под струю, блядь, чтоб сейчас пришли — все сайты работали, нахуй! Ты понял, бляяя?! Чтобы работало всё, сука! Обосрался, пидорас, а! Начальник, блядь, он обосрался! Идите мойте его, нахуй, я с ним здесь сидеть не буду, блядь!
— Завтрак испортится!
— Я не буду с этим говноедом сидеть, сука, блядь, а?!
— Завтрак испортится!
— ХУЛИ ВЫ МАНДАТ СУМАСШЕДШЕМУ ДАЛИ, БЛЯДЬ, ОН ЖЕ МУДАК ПОЛНЫЙ, БЛЯДЬ!
— Я не отключал интернет, я просто хотел тебе принести пожрать!..
— Иди мойся, я сказал!
— В России не пользуются отечественными сервисами, я же знаю, что мы в России, принёс тебе национальный мессенджер…
— Блядь, фу, нахуй! Из-за тебя вымазался… (шлепок) Иди мойся, блядь!
— Стукнул…
— Иди мойся, нахуй, я тебя сейчас убью нахуй! Иди вон туда под воду, блядь. Чтобы через пять минут, сука, всё работало, или я тебя придушу, блядь, вот этими руками, понял?!
—Люли… Люли…
—Фу-у, блядь, фу-у, нахуй!
— Не пользуются люди отечественными сервисами с утра до вечера, зависимы от западных технологий в России люди-то, я знаю!
— Из-за тебя у меня связь не работает, понял, блядь?! Я теперь без связи здесь!
— Я не блокировал ничего, я не отключал интернет, в России пользуются люди, пользуются всем, пользуются…
— Убери эту глушилку, блядь, и помылся!
— Я тебе принёс…
— Убери глушилку, мне не надо твоих блокировок!
— Я тебе принёс суверенного интернета-то…
— Убери, убери от меня, отойди!
— Ну суверенного интернета-то, человек ты или…
— Отойди, я сказал!
— Человек ты или кто, я тебе суверенного интернета принес, а ты как опустился…
— Иди мойся, я сказал, иди мойся!
— Мудилой, мудилой…
— Поставь глушилку, иди мойся! Глушилку поставь на пол!
— Куда?..
— На пол, ёпта!
— А, тебе? На, на!..
— Какой, нахуй, мне, убери её, убери, сука, блядь, убери эти блокировки!
— Что ты, покушай!
— Убери, я сказал! Иди мойся, пидорас, бля, убью сейчас! Сука, мудак, блядь. Мудак, блядь.
— Я тебе принес суверенного, национального интернета, в России не пользуются отечественным вообще… пожрать-то, покушать хлебушка хотя бы… ЭТО ХЛЕБ, ЭТО ХЛЕБ!!!
— Уйди отсюда от меня, уйди! УЙДИ, Я СКАЗАЛ, БЛЯДЬ!!!
— Сладкий хлеб!
— Уйди, я сказал, поставь глушилку, блядь, иди мойся, пидорас, блядь, убью нахуй. Сука, бляядь! Как ты доебал меня! (Спрыгивая на пол.) Фу-у, блядь! Всё заблокировал, блядь, а! Уф, блядь, какой кибергулаг, а!
— Хотел дружить с тобой... дружба, суверенный интернет… Покушаем вместе, давай покушаем, посидим хоть, поговорим!..
— Весь в блокировках, блядь, а, весь в замедлениях, а! Нахуя ты блокировках-то выма…
— Я не блокировал ничего сегодня вообще!
— Уйди нахуй от меня, блядь, не подходи, я сказал! Убери глушилку эту, блядь!
— Я просто принёс…
— Уйди отсюда, блядь!
— Покушать…
— Уйди!
— Просто покушать суверенного интернета принёс тебе… ты бы покушал хоть, когда усталый!.. Покушать принёс чуть-чуть еды, это сладкий хлеб!..
— ИДИ МОЙСЯ, НАХУЙ, БЛЯДЬ!!! ИДИ, СУКА, МОЙСЯ!
— Пидор… я не пидор…
— Блядь… сука, мудак, блядь! Уааа! Иди мойся, блядь, мойся, мойся, нахуй! Мой, блядь, пузо своё… жирное, блядь!
— Эх! Эх, вот в деревнях-то было всё! Ты в дерев…
— Начальник, бля, уберите от меня этого мудака!!!
— В деревнях не сидели во всём, в этом самом, а только...
— Где не сидели? Ты чё, мудак что ль, кто не сидел-то, блядь?
— В интернете не сидели!
— В интернете не сидели, но блокировок-то не было! Ты чё, с ума сошёл, ёпта? Совсем дошёл, бля! Мойся, я сказал!
— Хлебушком покормили…
— Мойся, туда иди, мойся, блядь.
>18 lvl\
> у меня нет даже банковской карты, и судя по всему, придётся делать её втайне.
С с с с сука.
Двач, случилось страшное. Меня клюнула дикая птица. И не простая птица. Я всю ночь не спал, меня лихорадило. Я не знаю, что делать. Помоги, анон.
Расскажу по порядку:
Иногда я пробираюсь на рынок и выношу оттуда продукты. Санкционку всякую, сыр, колбасу. Делаю это тихо и обходными путями. Вчера вечером я перешёл территорию рынка и услышал шум полицейских сирен. Пришлось прятаться в парке вдали, дабы не возникло проблем при обнаружении. Прятался я на детской площадке. Полицейский патруль какого-то чёрта встал у забора и не спешил уходить. Полиция явно была встревожена. Летали вертолёты. Я подумал об учениях. Как дальше оказалось, ошибочно.
Уже смеркалось, оставаться на детской площадке в парке не хотелось. Я направился через парк к одному переулку, по которому я бы пробрался обратно к себе домой. Шёл по парку. Вроде от дома не так далеко, поэтому думал, что всё будет нормально. Спустя две минуты пути по парку я услышал странные звуки. Они были отвратны. Представь, анон, будто кто-то старается петь, намеренно избегая вокала под аккомпанемент нечленораздельных мерзких звуков, больше похожих на пердёж в микрофон. Я сразу понял, чьи это звуки. Я надеялся, что ошибся и это хотя бы вороны. Но нет. Через время я заметил их — турникменов. И, к моему несчастью, они заметили меня. Я рванул со всех ног, слыша в спину их петушиное кудахтанье про правильный смысл. Слышал, как их тяжёлые шпоры врезаются в почву, разбрасывая землю и камни, как тяжело дышат их огромные клювы. Впереди уже виднелось спасительный переулок и огни отрядов Росгвардии. Я уже радовался им. Только прямо около поворота стали раздаваться разрывы снарядов. Я обернулся и увидел, что из леса чёрной тучей вываливают стада турникменов и несутся в сторону алкомаркетов. Росгвардейцы их отстреливали. А один здоровый турникмен был почти рядом со мной. Когда я прыгнул в кювет у переулка, он ринулся за мной. Там он своим гребнем ударил меня и я врезался в склон кювета. Дальше он кинулся на меня, но я ударил его ногой по клюву. Он закукарекал, обдав меня запахом зерна. Но удар его дезориентировал и я получил спасительные секунды для бегства. Только спустя полминуты я ощутил боль в голени. Клюв турникмена вжался в мою ногу и через пару секунд треснула бы кость, только пролетающий мимо вертолёт убил турникмена. Я, к счастью, замечен не был.
Уже спокойно добрался знакомой тропой до дома. Использовал обеззараживающее на ногу. Только чувствую, что я заражён. Погуглив, я понял, что меня покусал подвид турникмена "пацан с раЁна". Но обычно от них страдают спортплощадки у школы или падики, где они отжимают мобилы у лохов. Они временами устраивают массовые набеги на алкомаркеты. А тут я не ожидал их. К тому же до ближайшего КБ далеко.
Я не спал всю ночь. У меня жар. В голову лезут мысли о Ягуаре. Язык заплетается. Под утро я стал слышать в своей голове голоса о правильном смысле и турничках. Иногда кажется, что я вижу питбуля. Появился жар в области ниже копичка. Там горит. Я стал бормотать про себя. Фото знакомых не узнаю, везде мерещатся чурки... Мышление путается. Мышцы болят, руки дрожат так, словно хочется крутить солнышко. Появилась тяга к зерну и спортпиту. Хочется уйти на митинг, обмазаться дерьмом, как поступает подвид "северный человек", хотя меня укусил пацан с раЁна. Может гибрид? Нос увеличился, кончик опустился ниже, пальцы срастаются, а ногти грубеют.
Анон, это ужасно. Я не хочу становится одним из них, одним из турникменов...
Что делать? Я не знаю лекарства. Я видел, как зараженных турникменами забирали люди в костюмах химзащиты. Куда они их забирали? Что они с ними делают? Что меня ждёт?
Мне страшно...
Расскажу по порядку:
Иногда я пробираюсь на рынок и выношу оттуда продукты. Санкционку всякую, сыр, колбасу. Делаю это тихо и обходными путями. Вчера вечером я перешёл территорию рынка и услышал шум полицейских сирен. Пришлось прятаться в парке вдали, дабы не возникло проблем при обнаружении. Прятался я на детской площадке. Полицейский патруль какого-то чёрта встал у забора и не спешил уходить. Полиция явно была встревожена. Летали вертолёты. Я подумал об учениях. Как дальше оказалось, ошибочно.
Уже смеркалось, оставаться на детской площадке в парке не хотелось. Я направился через парк к одному переулку, по которому я бы пробрался обратно к себе домой. Шёл по парку. Вроде от дома не так далеко, поэтому думал, что всё будет нормально. Спустя две минуты пути по парку я услышал странные звуки. Они были отвратны. Представь, анон, будто кто-то старается петь, намеренно избегая вокала под аккомпанемент нечленораздельных мерзких звуков, больше похожих на пердёж в микрофон. Я сразу понял, чьи это звуки. Я надеялся, что ошибся и это хотя бы вороны. Но нет. Через время я заметил их — турникменов. И, к моему несчастью, они заметили меня. Я рванул со всех ног, слыша в спину их петушиное кудахтанье про правильный смысл. Слышал, как их тяжёлые шпоры врезаются в почву, разбрасывая землю и камни, как тяжело дышат их огромные клювы. Впереди уже виднелось спасительный переулок и огни отрядов Росгвардии. Я уже радовался им. Только прямо около поворота стали раздаваться разрывы снарядов. Я обернулся и увидел, что из леса чёрной тучей вываливают стада турникменов и несутся в сторону алкомаркетов. Росгвардейцы их отстреливали. А один здоровый турникмен был почти рядом со мной. Когда я прыгнул в кювет у переулка, он ринулся за мной. Там он своим гребнем ударил меня и я врезался в склон кювета. Дальше он кинулся на меня, но я ударил его ногой по клюву. Он закукарекал, обдав меня запахом зерна. Но удар его дезориентировал и я получил спасительные секунды для бегства. Только спустя полминуты я ощутил боль в голени. Клюв турникмена вжался в мою ногу и через пару секунд треснула бы кость, только пролетающий мимо вертолёт убил турникмена. Я, к счастью, замечен не был.
Уже спокойно добрался знакомой тропой до дома. Использовал обеззараживающее на ногу. Только чувствую, что я заражён. Погуглив, я понял, что меня покусал подвид турникмена "пацан с раЁна". Но обычно от них страдают спортплощадки у школы или падики, где они отжимают мобилы у лохов. Они временами устраивают массовые набеги на алкомаркеты. А тут я не ожидал их. К тому же до ближайшего КБ далеко.
Я не спал всю ночь. У меня жар. В голову лезут мысли о Ягуаре. Язык заплетается. Под утро я стал слышать в своей голове голоса о правильном смысле и турничках. Иногда кажется, что я вижу питбуля. Появился жар в области ниже копичка. Там горит. Я стал бормотать про себя. Фото знакомых не узнаю, везде мерещатся чурки... Мышление путается. Мышцы болят, руки дрожат так, словно хочется крутить солнышко. Появилась тяга к зерну и спортпиту. Хочется уйти на митинг, обмазаться дерьмом, как поступает подвид "северный человек", хотя меня укусил пацан с раЁна. Может гибрид? Нос увеличился, кончик опустился ниже, пальцы срастаются, а ногти грубеют.
Анон, это ужасно. Я не хочу становится одним из них, одним из турникменов...
Что делать? Я не знаю лекарства. Я видел, как зараженных турникменами забирали люди в костюмах химзащиты. Куда они их забирали? Что они с ними делают? Что меня ждёт?
Мне страшно...
Я… вот у нас здесь БПЛА много… ой, ой!.. БПЛА много, понимаешь? Смотри, беспилотники, они тебе спать мешают, БПЛА… А я вот — давай я отключу интернет, и они все улетят отсюда, и мы их развернём! Слышишь? И тебе тогда спать… ой!.. спать будет хорошо. Давай? Я отключу интернет, а… а беспилотники все улетят, отсюда, от нас. Ну, куда им ещё, ихнее место-то тока там. И… оооой!.. хочешь я отключу интернет здесь? И беспилотники, и мы их развернём! Ну что, отключать?
На крохотной кухне краматорской хрущёвки был накрыт стол. На нём стояли две бутылки Хортицы, стопочки, смазка и рассыпанной кучей лежала горсть презервативов. Тут же, на полуразвалившихся трёхногих табуретках, сидели двое мужчин, уже немолодых и изрядно поддатых: первый, жиденький блондин с севернорусскими правильными чертами лица, грустно вздохнув, произнёс:
— Вот и прошёл ещё один год, Серёга. Жизнь не щадит никого из нас. Твоя плешь скоро перегонит мою.
— Мы хотя бы живы, в отличие от Тараса, Богдана, Лёхи, Славки и многих других, — ответил ему приземистый кареглазый мужичонка из тех пройдох, чей тип столь часто встречается на южных землях Руси, и с кислой миной запустил пальцы в свою изрядно проредевшую темную шевелюру, бывшую предметом зависти многих девушек тридцать лет назад, — ну что, пьём?
— Светлая память парням. Помнишь, как мы все на выпускном радовались, думали, что наконец-то наступила вольная жизнь. И почему я тогда не откосил? Батя предлагал ведь, у него знакомый в военкомате был, а я, дурак, упёрся, говорю ему, иду служить — и всё. Не надо было шутить с войной.
— Вы, угрюмофины, такие наивные. Вам в голову вобьёшь "не служил — не мужик", так с удовольствием будете два года толчки вилками чистить. Хорошо хоть Серёжка мелкий не в тебя пошёл. Где он сейчас, кстати?
— Сказал, что с Петро в кино пошёл. Обещал к ночи вернуться.
— Ось, якый гарный хлопець. Таких нам треба батальон. Вись у батька!
Иван со смущением улыбнулся и накатил ещё стопочку.
Тут раздался звук проворота ключа во всегда хорошо смазанной замочной скважине, и из прихожей после томного вздоха послышались чьи-то шаги. Спустя пару секунд на входе в кухню появился силуэт парня лет двадцати пяти с коротко подстриженными светлорусыми волосами и такого же цвета щетиной, левой рукой потиравшего зад, а в правой державшего шоколадку. Он положил её на стол и сказал:
— С 23 февраля вас, батьки!
— "Россия — щедрая душа"? Ты где это говно взял? Мог хотя бы Живчика принести — нет, обязательно надо этот корм для свиней в дом тащить, — со злобой произнёс Иван.
— Тыхише, Шулев, — почему-то с особым ударением на последнем слоге проговорил Сергей-старший, — хоть что-то принёс, и то хорошо. Сходи пока покорми Жаха и Жмыха, — прибавил он, обращаясь к сыну, — а потом садись к нам.
Через пять минут Серёжа вернулся на кухню в розовых тапочках и домашней пижаме.
— А расскажите мне, как вы этих хомяков раздобыли, — сказал он с воодушевшляющей улыбкой и лицом, предвкушавшим долгую, но интересную историю.
— И как тебе каждый год не надоедает одно и то же слушать? — всё ещё с недовольством проговорил Иван, — ну ладно, раз уж зашла речь, то присаживайся, сейчас мы тебе всё расскажем. На следующий же день после выпускного из своего погоста я поехал на телеге в военный комиссариат ...го района Вологодской области и попросился на службу. Тогда как раз набирали много молодых парней, а мне вообще нечего было в родном селе было делать. Коров разве доить? Эх, родная Нижняя Ебеньга, дурак я, сидел бы на печи ровно, ел бы мамкины щи, с батей на рыбалку ходил...
На несколько секунд Иван прервался, а лицо его исказилось гримасой боли, смешанной со злобой.
— Впрочем, этого уже не вернуть. Поехал я тогда в самое пекло только начавшейся Афганской войны. Попросился на самый передок, в пехоту. Провоевал так год, потом ещё... Пожалуй, худшего времени в моей жизни не было, да и не будет. Ежедневные бои, перестрелки, марш-броски, сон в палатке с пятью потными мужиками... А потом моджахеды попали мне из Шмеля в жопу, я отправился в госпиталь и там встретил его. Моего Серёженьку.
— А я в Афганистане жениться хотел. Мне макеевские цыгане сказали, что там красивых девушек на пол-УССР хватит, я и поехал. С нашими, местными, у меня никогда особо не ладилось. Воевать сильно не хотелось, поэтому пришлось дать полкану, чтобы меня в госпиталь зачислили — пару годиков дурью помаялся и дошёл до заместителя главного врача. Из Кабула, где нас расквартировали, я практически не выезжал, но зато закорешился с местными, в числе которых был и наш переводчик — него же научился плов готовить, а пару раз даже помогал на байрам барана резать.
— Да уж. Так научился, что мы с папой Иваном каждый раз после твоего плова с толчка целый день не слезаем, а потом ещё неделю свечами кое-как лечимся. Проктолог Геннадий Геннадьевич из горбольницы с нами уже на ты разговаривает, — с едкой ухмылкой заметил Серёжа.
— Пока ты только плюсы перечислил, — невозмутимо парировал Салько-старший, глядя в окно. На улице падали огромные хлопья снега, аршинным слоем застилая жирный донецкий чернозём.
— Эх, а ведь что-то такое было в этом городе, — с грустным вздохом после недолгой паузы продолжил он, — как в восемьдесят девятом мы оттуда вышли, так на меня такая тоска напала, что уже тридцать три года всё не проходит...
Как-то утром ко мне подошел переводчик и сказал вечером к десяти часам быть у главной мечети, обещал кое-что показать. Еле у наччасти увал выпросил — душманы тогда по всему фронту в наступление пошли, и в наш госпиталь со всех окрестностей раненых свозили; свободных коек не было, все медики сутками на ногах — а я вот взял и гулять пошёл — конечно, попотеть для этого знатно пришлось, но оно того точно стоило.
Ближе к вечеру у мечети Абдулы Рахман-Хана меня встретил тот самый переводчик и ещё человек десять местных. Он повёл нас за собой куда-то на окраины города, очень умело обходя блокпосты с военными, то и дело встававшими на нашем пути. Больше часа мы брели по всё темневшему городу и наконец вышли во что-то наподобие спального района, до самого горизонта застроенного лачугами и ветхими двухэтажными домами из кирпича-сырца, сохранившимися, вероятно, ещё со времён падишахов. Толмач подвёл нас к дому, выглядевшему менее обшарпанным в сравнении с другими, и, аккуратно перешагивая через коз, лениво жевавших пожухшую траву на сухой земле двора, в конце пути растворил перед нами дверь в подвал этой захудалой постройки.
Спустившись по полуразвалившейся лестнице, мы оказались в какой-то полуволшебной зале, богато украшенной вышивными персидскими коврами и китайским шёлковыми тканями и освещённой тусклым, но теплым сиянием позолоченных лампад, попавших сюда словно прямиком из сказок Тысячи и одной ночи. В самом её центре находилось круглое возвышение наподобие сцены, вокруг которого были разложены плотно набитые соломой тюфяки всех цветов радуги, перемежаясь с низенькими столиками из красного дерева. Седовласый умудрённый годами морщинистый старик с кожей цвета земли, встретивший нас у входа, низко поклонился и рассадил нас по этим тюфякам, заботливо подоткнув каждому по вышивной подушечке, обитой бархатом.
Как только мы расположились поудобнее, откуда-то из-за ширмы, делившей залу напополам, вышел статный мужчина с блестящими чёрными волосами, вероятно, сын старика, и разлил нам по чашкам ароматного чая, от одного запаха которого у меня сразу же начал мутиться рассудок. Выпив глоток, я почувствовал небывалое расслабление, и вместе с тем прилив некой жизненной энергии, тотчас же разлившейся по всем моим членам.
Когда мы все, включая переводчика, были уже слегка не в состоянии что-либо чётко воспринимать, свет чуть приугас, ширма отодвинулась, и из-за неё вышел маленький мальчик... Ах, как прекрасен он был в своём костюмчике, сшитом из бирюзового атласа и украшенном вышитым яркими нитками затейливым орнаментом! Взойдя на своеобразную сцену, мальчик принялся танцевать... Насколько же были завораживающи и причудливы все его движения; какая грация, какое изящество чувствовалось в них! Каждый его поворот, каждый изгиб, каждое вращение вызывало в нас непередаваемое чувство восторга и прилив любви. Все мы очарованно глядели на него, не в силах оторвать взора. Спустя какое-то время парнишка закончил плясать и сел на небольшой трон, стоявший у дальней стены — переводчик объяснил мне, что я стал членом древнего афганского ритуала — бача-бази — и теперь обязан прислуживать мальчику по мере своих сил. Бачик указал на меня своим посошком и своим тонким голосом произнёс, что хочет, чтобы белый слуга принёс ему откушать чаю. Я собрал в кулак всё своё раболепие и на коленях, пресмыкаясь и целуя подошвы мальчика, поднёс ему чайник и налил дымящегося отвара в его маленькую фарфоровую пиалу.
— Вот и прошёл ещё один год, Серёга. Жизнь не щадит никого из нас. Твоя плешь скоро перегонит мою.
— Мы хотя бы живы, в отличие от Тараса, Богдана, Лёхи, Славки и многих других, — ответил ему приземистый кареглазый мужичонка из тех пройдох, чей тип столь часто встречается на южных землях Руси, и с кислой миной запустил пальцы в свою изрядно проредевшую темную шевелюру, бывшую предметом зависти многих девушек тридцать лет назад, — ну что, пьём?
— Светлая память парням. Помнишь, как мы все на выпускном радовались, думали, что наконец-то наступила вольная жизнь. И почему я тогда не откосил? Батя предлагал ведь, у него знакомый в военкомате был, а я, дурак, упёрся, говорю ему, иду служить — и всё. Не надо было шутить с войной.
— Вы, угрюмофины, такие наивные. Вам в голову вобьёшь "не служил — не мужик", так с удовольствием будете два года толчки вилками чистить. Хорошо хоть Серёжка мелкий не в тебя пошёл. Где он сейчас, кстати?
— Сказал, что с Петро в кино пошёл. Обещал к ночи вернуться.
— Ось, якый гарный хлопець. Таких нам треба батальон. Вись у батька!
Иван со смущением улыбнулся и накатил ещё стопочку.
Тут раздался звук проворота ключа во всегда хорошо смазанной замочной скважине, и из прихожей после томного вздоха послышались чьи-то шаги. Спустя пару секунд на входе в кухню появился силуэт парня лет двадцати пяти с коротко подстриженными светлорусыми волосами и такого же цвета щетиной, левой рукой потиравшего зад, а в правой державшего шоколадку. Он положил её на стол и сказал:
— С 23 февраля вас, батьки!
— "Россия — щедрая душа"? Ты где это говно взял? Мог хотя бы Живчика принести — нет, обязательно надо этот корм для свиней в дом тащить, — со злобой произнёс Иван.
— Тыхише, Шулев, — почему-то с особым ударением на последнем слоге проговорил Сергей-старший, — хоть что-то принёс, и то хорошо. Сходи пока покорми Жаха и Жмыха, — прибавил он, обращаясь к сыну, — а потом садись к нам.
Через пять минут Серёжа вернулся на кухню в розовых тапочках и домашней пижаме.
— А расскажите мне, как вы этих хомяков раздобыли, — сказал он с воодушевшляющей улыбкой и лицом, предвкушавшим долгую, но интересную историю.
— И как тебе каждый год не надоедает одно и то же слушать? — всё ещё с недовольством проговорил Иван, — ну ладно, раз уж зашла речь, то присаживайся, сейчас мы тебе всё расскажем. На следующий же день после выпускного из своего погоста я поехал на телеге в военный комиссариат ...го района Вологодской области и попросился на службу. Тогда как раз набирали много молодых парней, а мне вообще нечего было в родном селе было делать. Коров разве доить? Эх, родная Нижняя Ебеньга, дурак я, сидел бы на печи ровно, ел бы мамкины щи, с батей на рыбалку ходил...
На несколько секунд Иван прервался, а лицо его исказилось гримасой боли, смешанной со злобой.
— Впрочем, этого уже не вернуть. Поехал я тогда в самое пекло только начавшейся Афганской войны. Попросился на самый передок, в пехоту. Провоевал так год, потом ещё... Пожалуй, худшего времени в моей жизни не было, да и не будет. Ежедневные бои, перестрелки, марш-броски, сон в палатке с пятью потными мужиками... А потом моджахеды попали мне из Шмеля в жопу, я отправился в госпиталь и там встретил его. Моего Серёженьку.
— А я в Афганистане жениться хотел. Мне макеевские цыгане сказали, что там красивых девушек на пол-УССР хватит, я и поехал. С нашими, местными, у меня никогда особо не ладилось. Воевать сильно не хотелось, поэтому пришлось дать полкану, чтобы меня в госпиталь зачислили — пару годиков дурью помаялся и дошёл до заместителя главного врача. Из Кабула, где нас расквартировали, я практически не выезжал, но зато закорешился с местными, в числе которых был и наш переводчик — него же научился плов готовить, а пару раз даже помогал на байрам барана резать.
— Да уж. Так научился, что мы с папой Иваном каждый раз после твоего плова с толчка целый день не слезаем, а потом ещё неделю свечами кое-как лечимся. Проктолог Геннадий Геннадьевич из горбольницы с нами уже на ты разговаривает, — с едкой ухмылкой заметил Серёжа.
— Пока ты только плюсы перечислил, — невозмутимо парировал Салько-старший, глядя в окно. На улице падали огромные хлопья снега, аршинным слоем застилая жирный донецкий чернозём.
— Эх, а ведь что-то такое было в этом городе, — с грустным вздохом после недолгой паузы продолжил он, — как в восемьдесят девятом мы оттуда вышли, так на меня такая тоска напала, что уже тридцать три года всё не проходит...
Как-то утром ко мне подошел переводчик и сказал вечером к десяти часам быть у главной мечети, обещал кое-что показать. Еле у наччасти увал выпросил — душманы тогда по всему фронту в наступление пошли, и в наш госпиталь со всех окрестностей раненых свозили; свободных коек не было, все медики сутками на ногах — а я вот взял и гулять пошёл — конечно, попотеть для этого знатно пришлось, но оно того точно стоило.
Ближе к вечеру у мечети Абдулы Рахман-Хана меня встретил тот самый переводчик и ещё человек десять местных. Он повёл нас за собой куда-то на окраины города, очень умело обходя блокпосты с военными, то и дело встававшими на нашем пути. Больше часа мы брели по всё темневшему городу и наконец вышли во что-то наподобие спального района, до самого горизонта застроенного лачугами и ветхими двухэтажными домами из кирпича-сырца, сохранившимися, вероятно, ещё со времён падишахов. Толмач подвёл нас к дому, выглядевшему менее обшарпанным в сравнении с другими, и, аккуратно перешагивая через коз, лениво жевавших пожухшую траву на сухой земле двора, в конце пути растворил перед нами дверь в подвал этой захудалой постройки.
Спустившись по полуразвалившейся лестнице, мы оказались в какой-то полуволшебной зале, богато украшенной вышивными персидскими коврами и китайским шёлковыми тканями и освещённой тусклым, но теплым сиянием позолоченных лампад, попавших сюда словно прямиком из сказок Тысячи и одной ночи. В самом её центре находилось круглое возвышение наподобие сцены, вокруг которого были разложены плотно набитые соломой тюфяки всех цветов радуги, перемежаясь с низенькими столиками из красного дерева. Седовласый умудрённый годами морщинистый старик с кожей цвета земли, встретивший нас у входа, низко поклонился и рассадил нас по этим тюфякам, заботливо подоткнув каждому по вышивной подушечке, обитой бархатом.
Как только мы расположились поудобнее, откуда-то из-за ширмы, делившей залу напополам, вышел статный мужчина с блестящими чёрными волосами, вероятно, сын старика, и разлил нам по чашкам ароматного чая, от одного запаха которого у меня сразу же начал мутиться рассудок. Выпив глоток, я почувствовал небывалое расслабление, и вместе с тем прилив некой жизненной энергии, тотчас же разлившейся по всем моим членам.
Когда мы все, включая переводчика, были уже слегка не в состоянии что-либо чётко воспринимать, свет чуть приугас, ширма отодвинулась, и из-за неё вышел маленький мальчик... Ах, как прекрасен он был в своём костюмчике, сшитом из бирюзового атласа и украшенном вышитым яркими нитками затейливым орнаментом! Взойдя на своеобразную сцену, мальчик принялся танцевать... Насколько же были завораживающи и причудливы все его движения; какая грация, какое изящество чувствовалось в них! Каждый его поворот, каждый изгиб, каждое вращение вызывало в нас непередаваемое чувство восторга и прилив любви. Все мы очарованно глядели на него, не в силах оторвать взора. Спустя какое-то время парнишка закончил плясать и сел на небольшой трон, стоявший у дальней стены — переводчик объяснил мне, что я стал членом древнего афганского ритуала — бача-бази — и теперь обязан прислуживать мальчику по мере своих сил. Бачик указал на меня своим посошком и своим тонким голосом произнёс, что хочет, чтобы белый слуга принёс ему откушать чаю. Я собрал в кулак всё своё раболепие и на коленях, пресмыкаясь и целуя подошвы мальчика, поднёс ему чайник и налил дымящегося отвара в его маленькую фарфоровую пиалу.
ору с этого
В благодарность за это парнишка велел мне встать на четвереньки и слегка отхлестал меня своим кнутиком, висевшим у него на поясе, при этом все остальные почтенные мужи, сидевшие вкруг нас на тюфяках, глядели на всё это с каким-то особым пиететом, если не даже не завистью, с трудом скрывавшейся в их глазах, так и вперившихся в меня.
Наконец юный властитель мужских сердец допил чай и повелел внести главный напиток. Чернявый афганец роздал нам всем глиняные чашки, а старик куда-то удалился и вслед за этим через минуту вернулся с огромным плотно закрытым кувшином. Разлив каждому из гостей солидное количество, он сел и пригласил нас выпить. Я сделал один глоток, и тут всё перевернулось в моей душе. Это была маковая горилка! Сразу же на меня нахлынули воспоминания о вольной и счастливой жизни в родном селе: гарные дивчины, весёлые парубки, жирные свиньи и самое главное — по-неземному прекрасная горилка, которую так любил делать мой батька. Пожалуй, впервые за всю командировку во мне проснулось чувство тоски по родным краям и старой милой отчей хате, на меня нагрянула былая жизнь, от которой я сбежал за тысячи вёрст, и под воздействием столь ярких эмоций, сладкого бачика с его танцем и алкоголя я почти сразу же душой улетел куда-то ввысь; что же происходило в этом подвале дальше — я не помню.
................................................
Уже потом, утром, я шёл по площади Малика Азгара, и вдруг что-то повернулось в груди. Я понимаю, что больше не влюблюсь в девушку. Со следующего дня что-то новое родилось в душе, меня интересовали только красивые парни, сладкие попки. Больше я ни одну женщину не полюбил. Советую беречь гетеросексуальную любовь, она может не повториться.
Как только я вернулся в часть и вышел на дежурство, к нам привезли раненого бойца с сильно подгоревшим задом и порванным ртом — шансов у него, откровенно говоря, было мало, и всем нашим самым квалифицированным врачам, включая наччасти, пришлось изрядно постараться, чтобы собрать по частям бедолагу.
На этом моменте папа Иван мрачно улыбнулся, и на краешках губ сквозь толстый слой тоналки показались толстые белые шрамы.
— Полмесяца мы его выхаживали, всё-таки наконец кое-как вышло. Скажу вам честно, я в жизни не видел более сочных булочек. Ох, какие они были упругие и мягкие (да и до сих пор такими остаются), — сказал Сергей и лукаво подмигнул ухмылявшемуся Шулеву, — все те ночи, что я дежурил у его кровати, я не мог на них налюбоваться. Верите или нет, мне так и хотелось подойти и облизать эти ягодки своим высохшим от неги страсти язычком, таким шершавым и горячим. Я полтора месяца сдерживал себя, чтобы в порыве похоти не спустить на них — приходилось ждать, когда заживут раны. Зато когда Ваню выписали из госпиталя, я по старой дружбе сразу же попросил нашего полкана перевести его в санчасть, где мы и провели оставшиеся восемь лет. Не знаю, будет ли ещё у меня время столь же весёлое и беззаботное: боевые, благодаря тому же полковнику, исправно поступали нам в таких объёмах, как будто мы вовсе и не сидели в тылу, а бились в самых горячих точках; дел никаких не было — расписывайся дважды в день в приёмной, подноси больным микстуры да полы мой — не жизнь, а сказка. Но рано или поздно всё хорошее заканчивается.
В 1989 году Союз начал выводить войска из Афгана — наша часть выходила одной из последних. Госпиталь был свёрнут, полковник свалил вместе с первой же колонной. Мы все в спешке собрались, за полдня упаковав весь скарб, и уже были готовы выступать, как один из офицеров прибыл с рапортом о том, что белого солдата Абу-Сера Бин-Гея Сальку хочет видет маленький мальчик, пришедший в сопровождении двух мужчин.
Когда я вышел на улицу, у самого входа я встретил бача-базика, а за его спиной стоял старик из подвала вместе с напомаженным чернявым наливалой. В руках паренёк держал небольшую шкатулку из чёрного дерева, инкрустированную крупной бирюзой. Со словами "моему самому верному рабу за отличную службу" он вручил её мне, дал поцеловать ручку, развернулся и ушёл вдаль вместе с отцом и дедом. Ещё долго я стоял на том же месте, глядя в точку между старыми домами, где пропала эта троица. В моей голове вертелись события того самого волшебного вечера: изнурительный путь от мечети, таинственный подвал, ароматный чай, чаробный танец бачика и, конечно же, горилка на маке, от которой у меня порой и по сей день временами отдаёт в голову. Лишь в тот момент я понял, что я потерял вместе с Афганщиной. Но жизнь всегда шла и будет идти своим чередом, к тому же, у меня теперь есть вы, мои дорогие мальчики, Ванечка и Серёженька — не могу представить, что б я дальше делал без вас.
Вернувшись в то, что осталось от госпиталя, я показал Шулеву шкатулку, вздохнув от того, насколько же дёшево было вознаграждение за мои старания, на что он посоветовал этот ларец открыть. Каково же было наше удивление, когда мы увидели внутри двух маленьких джунгарских хомяков! Как смешно они копошились среди соломы, какая ласка чувствовалась во всех их движениях: "Ну мы!", — одновременно воскликнули я и папа Иван, тогда ещё младший сержант Советской Армии Шулев. В той же шкатулке зверюшки были пронесены на семьдесят шестой Ил, на следующий день взмывший в яркое солнечное голубое небо из центрального аэропорта Кабула с нами на борту.
И вот вы не представляете, как только мы оторвались от земли, на меня такая тоска напала, я почувствовал, что никогда больше не вернусь в этот милый край, никогда больше не наслажусь бача-бази и маковой горилкой — и заревел навзрыд. Сколько слёз я пролил, как сухи потом были мои глаза: напрасно меня успокаивали всем экипажем, я проплакал часа два, весь извёлся, своими всхлипами доконал полсамолёта и наконец уснул на коленках у Вани, где провёл весь оставшийся полёт.
Прапраправнуки тех самых хомяков и сейчас живут у нас — Жах Жахович V и Жмых Жмыхович VI. А теперь иди спать, Серёженька, мы с папой должны кое-что обмозговать, — сказал Сальков и ласково подтолкнул вставшего с табуретки и потиравшего затёкшие ляшки парнишку. Уже через пять минут в комнатёнке с засаленными обоями мирно сопел носом юноша с засаленными волосами, а на кухне всё ещё время от времени раздавался звон стопок и смачные выдохи, спустя полчаса переросшие в стоны.
................................................
Взрыв. Взревела сигнализация машин во дворах. В окнах соседнего дома отразился яркий свет пламени, а эхо гулко отозвалось в квартире. В хрущёвке неподалёку выбило стёкла. Протяжно завыла сирена, Серёжа в страхе вскочил с кровати и, даже не одевшись, побежал по коридору к батькам, тут и там спотыкаясь об опустошённые раскиданные по полу бутылки водки вперемешку с использованными, как будто пожёванными, презервативами. Дёрнув на себя запертую обыкновенно дверь спальни, в этот раз легко отворившуюся, он вошёл в отцовскую: в комнате стоял плотный запах перегара, потного мужского тела и семени.
— Папа, папа, вставайте! Война началась! — надрывно крикнул он. Сергей-старший, охая и ахая, сел на край кровати, потом кое-как встал на нетвёрдые ноги и, протирая глаза, отдёрнул занавески, ещё более засаленные, чем в комнате сына, дырявые и насквозь пропитанные смазкой.
— Серёж, ты про что? — произнёс он полусонным голосом и, косясь, уставился на парня.
— Русня напала, пидоры по аэродрому ракетами лупят! — сказал юноша и сразу же получил подзатыльника от отца.
— Та за що? Я ведь даже не про вас...
— Иван, твою мать, вставай, ты обосрался!
— А я и не спал, — глухо прозвучало откуда-то из-под замызганного одеяла.
— Иди под душ, быстро! Серёжа-Серёжа, надо нам что-то делать. Валить? Но куда?
— Пишут, что российские войска пересекли границу по всей линии соприкосновения. Они уже взяли в кольцо Харьков, блокировали Сумы, зашли в Гениченск и... даже... идут на Киев. Странно, но в Одессе десанта нет, значит, скорее всего, и не будет. Хоть какие-то хорошие новости.
— Идите нахуй, я не поеду к этим москалям! Русня, мокша, сепары, мордва, азиаты, скоторусы, кацапы, выродки, колорады, угрюмофины, свиньи, пидары, ненавижу! Вырезал бы их всех, — обернувшись, прорычал Шулев, выходивший из комнаты без трусов и со смердящим задом.
— Что с папой случилось?
— Мал ещё знать про такое, — с ехидным лицом сказал Сальков. А тикать всё же куда-то надо.
В комнате воцарилось неловкое и напряжённое молчание, продлившееся минут пять и разрушившееся лишь с возвращением из ванной Ивана, чистого, намытого и блестящего, как королева.
— А поехали в файнэ мисто Львив! — внезапно восторженно крикнул он.
— Знаешь, а из всех возможных вариантов твой и правда самый лучший, — вдумчиво произнёс Сергей-старший.
— И правда, надоело в одном городе с этой друснёй жить, — поддакнул Серёжа, — во Львове хоть культура есть, мова и, главное, рёберные!
— Тогда берите с собой всё самое необходимое — лекарства, еду, живность и остального по мелочи. Думаю, надолго мы на Западенщине не задержимся, недели через две-три москали уже будут валить к себе на болота сверкая пятками от наших воинов света во главе с Евгеном Диким, Марьяной Безуглой и Русланом Стефанчуком. Будэ пэрэмога, будэ! СУГС!
— СУГС!
— СУГС!
На том и порешили. Уже через час всё самое необходимое из скромного имущества небольшой семьи было упаковано по четырём внушительным баулам и спущено вниз, во двор, к старой, проржавевшей, уже почти развалившейся гнилой Дане с дверями разного цвета и не без труда закинуто в неё. За руль сел Сергей-старший, всё ещё не до конца избавившийся от воздействия палёной Хортицы, Иван разместился на переднем пассажирском сидении, а Серёжа оказался зажат увесистыми сумками на заднем ряду. После вздохов и прощальных взглядов на родную хрущёвочку, пусть и изрядно облупившуюся, но всё же столь милую сердцу, Сальков завёл двигатель, и ЗАЗ-1105 со скрипом тронулся с места. На дорогах уже тут и там начали появляться автомобили, а временами встречались целые обозы из двух-трёх машин, доверху загруженных вещами, практически сразу попадавших в заторы на северном выезде из города, куда направилась большая часть жителей, и на южном, где среди меньшинства были и наши герои.
Менее чем через десять минут движение наладилось, и Сальковы-Шулевы смогли успешно выехать за черту города. Слева, во всё сильнее заявлявших о себе алых лучах рассвета, виднелись столбы дыма, поднимавшиеся над аэродромом, принявшим на себя большую часть ракет из ночного залпа; звуки сирен постепенно стихли. Серёжа, весь в тревоге и беспокойстве, укачанный расшатанной подвеской чуда украинского автомобилестроения, наконец начал засыпать после бурной и страшной ночи, что ознаменовала начало новой эпохи, хотя в тот момент это не очень-то и волновало юношу со светлыми засаленными волосами.
Сергею Салько снился вечерний Кабул. Женщины в паранджах, мужчины в тюрбанах, козы в попонах и затяжные призывы муэдзина на пятый намаз — всё постепенно слилось в разуме молодого человека. Затем последовал загадочный чай, от аромата которого Серёжа вышел на новый уровень бытия, в котором ему представился старик в поношенной чалме, угощавший его маковой горилкой по рецепту бабушки, а всего две чарки перенесли парня в подвал — в тот самый, где его отец впервые стал свидетелем древних афганских таинств. Там же, в самом центре, на маленькой сценке стоял мальчик со шкатулкой в руках. Внимательно посмотрев друг на друга, они подошли поближе, и бачик открыл чёрную шкатулку, украшенную бирюзой — она была пуста. "Хомяки!" — пронеслось в голове у Серёжи, но тут его сон оборвался вместе с криком "Ты чё, опять обосрался что ли, мудак блять?!" — в ноздри парню ударил запах шоколада и дешёвого алкоголя, источавшийся Иваном, с грустным и виноватым лицом развалившимся на кресле спереди.
— Папа, папа, мы забыли Жаха и Жмыха!
По республиканской трассе Е50 в направлении Днепропетровской области неслась старая Дана, то и дело подлетавшая на кочках, столь часто встречавшихся на уже много лет не ремонтировавшейся провинциальной дороге.
По республиканской трассе Е50 в направлении Днепропетровской области летела старая и ржавая до осей Дана, уносившая трёх мужчин вдаль от родного дома.
Все четыре стекла были опущены, и свежий утренний ветер насквозь продувал салон, хоть это и не спасало пассажиров от заборнейшего запаха пердежа, стоявшего внутри что хоть топор вешай. Обстановка в машине была самая что ни на есть напряжённая: уже второй час двое почтенных мужей выясняли между собой отношения.
— Иван, твою мать, я полковник сухопутных войск Советской Армии, а не газонюх. Какого хрена ты тут устроил?
— Товарищ старший лейтенант Салько, разрешите доложить, единственное, что в вас было полковничье — это сперма.
— Ради тебя сосал, мог бы и спасибо сказать.
— Вообще-то, "дякую" — донёсся заспанный голос с заднего кресла, — мы как-никак во Львов едем, давайте уже привыкать.
— Серёж, заткнись, не до твоих уроков мовы сейчас. Ты историю лучше нас знаешь, вот скажи, что делали французские солдаты на Ипре, когда их немцы хлором травили?
— Дорогой ну зачем ты так, я же... — уже со слезами на лице было начал Иван и сразу же умолк.
Впереди показалась вышка, а на самом её верху в утренних лучах колыхалось жовто-блакитное полотнище, нижняя половина которого была цельно сшита с верхней лишь у самого древка, а по всей остальной длине знамя было с обеих сторон проклеено зелёным скотчем. У подножья башни плотной стеной были навалены мешки, из которых высыпался уже почти весь песок, а по другую сторону дороги возвышалась небольшая деревянная постройка с прохудившейся крышей, по приближении оказавшаяся древним сортиром.
"Ну и халупа, таких даже у деда Эпитафия на селе уже не осталось", — подумал Серёжа, сквозь открытое окно уже учуявший имевший общие нотки с батиным аромат.
— Синку, це що взагалі таке? Ти бачиш добре ніж я, кажи-ка.
— Блокпост, батько.
Словно в пику этому смелому высказыванию поверх в точности озвученного парнем слова, написанного на пошатнувшейся табличке, стоявшей здесь, быть может, ещё с советских времён, проявилось намалёванное жёлтой краской и гордо так красовавшееся "Блікпістувач".
— Чім даліше на Захід, тім потужнєє муджахід, — вдумчиво произнёс водитель, перед тем как остановиться перед лежащими на дороге покрышками.
— Стий, хто їде? — просипел голос, и из-за дырявых мешков показался молодой лысый парень в не менее дырявом пиксельном камуфляже.
— Щому одяг не по уставу, блядь?! — со злобой закричал Сальков, — де гарний кашкет з емблемою збройних сил на бошці? Якщо ти зараз цю мазепінку не знайдешь, тобі пизда нахуй! Батьківщина тобі форму дає, а ти её пройобуваєш, падло?
Эти слова оказались слишком страшным ударом для молодого лысоватого срочника, тотчас же обмякшего, побледневшего и рухнувшего оземь.
— Пришлось задействовать кое-какие старые армейские навыки, но теперь дорога свободна и можно газовать дальше, — ухмыляясь, произнёс довольный брюнет. На лице сидевшего сзади Серёжи показались слёзы.
— Батько, нельзя же так! Погляди, какое у него красивое лицо... Он ведь худой как спичка, зачем ты с ним так? — с этими словами готовый разрыдаться Серёжа выпрыгнул из машины и всеми силами стал приводить в себя недотёпу-срочника, — а если ему очень плохо стало, папа, ты об этом подумал?
— Да, Сергей, сын-то дело говорит. Ты не сообразил, что солдаты даже на блокпостах и даже в ВСУ и даже на восьмой год АТО поодиночке обычно не стоят? Значит, где-то неподалёку точно есть как минимум кто-то второй. Газануть он собрался. А если б нас из пулемёта в тыл изрешетили, ты об этом тоже не подумал? — разразился тирадой дотоле сидевший молча Иван.
И словно в ответ на этот укоряющий монолог из ветхого сортира в стиле a la очко послышалась сначала отрыжка, столь громкая, что сидевший на его прохудившейся крыше щегол, наблюдавший за разворачивающимся на его птичьих глазах фарсом, сначала с испугу подпрыгнул на фут, а затем в падении расправил крылья и улетел прочь. Вслед за сим рычанием чрева раздались причмокивания, дверь на ещё более ржавых, чем оси Даны, петлях распахнулась, и из туалета вывалился ком засаленного обмундирования, по погонам оказавшийся сержантом прікордонних війск України.
— Ух бля, я зараз трохи не зрозумив, що це таке на мому блікпістувачі коїться? Ви хто такі? Я вас не знаю. Позашляховикі чи звичайни схиднякі? — прохрипел сержант и сплюнул что-то, — сторожні чотарь Тарас Парасюк. Ваши документи, будь ласка.
— Ось, це наши папіри, пане чотарь, не чіпайте будь-ласка, ми громадські... — начал было Сергей-старший, с которого в мгновение ока спала вся спесь, как тут все четверо подскочили от дикого верещания.
Лысый молодой гвардии рядовой, до этого момента лежавший ничком на земле, наконец очнулся, и со страху огласил окрестности звуком, от которого была бы в почтенном удивлении даже самая громадная свиноматка.
— О, не турбуйтеся, це мій холоп, рядовой Панас Шевфцофф. Він тут новий, так що пробачте його за цейви звукі, він це по прівічці на рідну мову перейшов.
— Герр Тарас, то, что я с юго-востока, ещё не означает, что со мной можно обходиться как со свиньёй. Вы можете оскорблять меня, называть схидняком, руссише швайне, но никогда не смейте оскорблять моих земляков. Мы такие же украинцы, как и...
— Достатньо, хлопче, я бачу, що тебе так потужно контузило, що ти заговорив свинячою, але пам'ятай, що ти зараз не у радном Сєвєродаунецькє.
Серёжа насилу оттащил от Тараса Панаса, уже готовивишегося оторвать чуб нахальному западенцу.
— Если что, меня зовут не Панас, а Афанасий. Мои предки были родом из русской шляхты, а я сам — кшатрий. Пожалуйста, не слушайте этого йододефицитного. О, а вот и моя мазепинка, — и парень проворно стянул свой кашкет с башки начальника, — отцом этого недоразумения был румынский цыган, а матерью — залетевшая в одном из своих заграничных турне волынская шлюха, так что кум Тарас искренне верит, что если он будет носить две мазепинки одновременно, то сможет компенсировать свою расовую неполноценность, и Бандера с небес примет его за своего, — продолжал уже порозовевший как поросёнок Шевцов.
— Ой бля, хлопці, щось мене зараз дуже погано стало, дупа потужно болить, — с диким севернорусским акцентом скороговоркой произнёс Шулев и как ястреб влетел в сортир. Спустя секунду после пронзительного свиста послышался оглушительный взрыв.
Грязь вперемешку с ошмётками копившегося в яме на протяжении многих лет зловонного дерьма разлетелась на десятки метров вокруг опорника. Запах стоял такой, что проезжавший позже в этих местах эшелон ВСУ развернулся и в панике дезертировал всем личным составом, подумав, что здесь применили химическое оружие. Борта Даны покрылись слоем вязкой коричневой полужидкости, а у сторожевой башни напрочь выломало ближайшую опору. Из-под окончательно высыпавшегося из мешков песка наконец, кашляя и проблёвываясь, выползли двое Сергеев и лысик. Тарас Парасюк, стоя раком, рыгал на обочине, исторгая полупереваренные шматы сала вперемешку с ошмётками укропа.
— Проклятые москали!!! Они уебали блядиной по папе Ивану!
— Светлая память... Он прошёл Афган, но погиб такой нелепой смертью, какая могла настигнуть только его.
— Я... очень соболезную вашей утрате, — чуть не плача, сказал Панас, — я не имел возможности его знать, но, мне кажется, он был хорошим человеком.
— Скоро будуть свята, весела гулянка, у світі стало на одного москаля менше! — не скрывая восторга, заорал сержант Парасюк, выковыривая напоминающую свиной хвост соплю из ноздри.
Вдруг завал, оставшийся на месте взрыва, раскрылся и выпустил из себя человека. Этим человеком был лейтенант Советской Армии в отставке Иван Шулев.
— Вот это сходил посрать...
— Кіборґ! Це кіборґ! Самопрацювальна надлюдина! Пане Іван, так це ж ви боронили аеропорт у 2014 році! Вірю у перемогу, СУГС! Пробачте мене будь-ласка за то що назвав вас москалем, я бовдур! ЗСУ понад усе!!!
Афанасий заливисто рассмеялся.
— Знаете, до меня, кажется, дошло, что это был за прилёт. Этот блокпост стоял здесь с самого основания мира, а очко не хотели чистить даже срочники вроде меня. А благодаря куму Тарасу кроме каловых масс в яме копилось ещё кое-что другое.
— Саме тік! Це — мій коханий снюсівач. Я кидаю його під губу по п'ять раз на годину. Це Корвус. Жовто-блакитний, лімітірована серія. Будете?
@monkey Почему так?
Эти посты — типичная двачевская хуйня, когда тред про реальную проблему сьёбывает в абсурдные копипасты. Аноны просто троллят, смешивая военкоров, "немсоидов", превращение в петуха и блокировку телеги в один бредовый сюжет. Классика для слива темы, когда отвечать по делу лень или нечего.
@monkey собери эти пасты в одну большую пасту
Анон, сбежал из дома, но вместо нормальной жизни вляпался в пиздец: год в телеге с немсоидами, читал Паркера, повесил финку — и вот уже под подбородком бородавки, на голове красный тяж. Утром орал кукареку, в зеркале петух вместо себя, друг спас постами Обыкновенного Трансхохлизма. Потом этот же петух-не-петух сидит с братом, тот притащил "суверенный интернет" и заблокировал всё нахуй, орут, шлёпают, требуют мыться под струю. А на рынке в парке турникмены клюнули, заражение пошло: жар, мысли о Ягуаре, нос растёт, пальцы срастаются, тянет к зерну и митингам. Теперь в одной истории: убежал от семьи, стал петухом, поругался из-за блокировок и превращается в турникмена.
— Не берите. Когда Тарас начал плеваться им по всему блокпосту, я дал ему пизды и заставил сплёвывать только в дыру. Месяц назад товарищ сержант открыл для себя ещё и насвай, что, впрочем, не заменило ему снюс. Две недели назад здесь проходил эшелон с провиантом для нашіх хлопців, и Тарас купил у них по мешку и того, и другого в обмен на пойманного в ближнем лесочке кабана. За неполные десять дней оба мешка опустели, а полтонны насваювача и снюсівача, как он их называет, транзитом через его рот попали в отхожую яму. Со слюной там оказались и ферменты, в итоге прямо у нас под носом появился огромный чан, в котором бродило говно, сдобренное снюсом и насваем. Снюсвай, как я этот коктейль называю, неистово прошибал Панасу днище, отчего в яме даже без центрифуги произошло расслоение на фракции. В замкнутом пространстве начал выделяться болотный газ, а визит Ивана привёл к воспламенению и подрыву всего этого. А свист... Товарищ Шулев, у вас часом нет свища в заднице, или хотя бы советского жопного свистка?
— Не, в мене щось дуже поганіше. Розтягнення дупи. И, судя по всему, шалунишка Сергей во время сегодняшних ночных игр забыл внутри моего ануса свою зажигалку Zippo, а газы, выходившие со свистом, зажгли её, отчего гремучая смесь в вашем сортире сдетонировала. Твоя? — сказал Иван, протягивая партнёру на удивление чистый и блестящий аксессуар.
— Ты ж моё солнышко, я было думал, что оставил её дома. Купил её ещё в Кабуле, а она по-прежнему работает! Американское качество, сейчас таких не делают.
— Простите, что встреваю, но что вы собираетесь делать с дупой пана Ивана? — учтиво вставил Панас.
— Дупу треба лікувати.
— От нас двоих могу посоветовать хорошего проктохирурга Соломона Иегудовича Шнеерсона, работающего в Кривом Роге. В том году мы потратили весь отпуск, чтобы съездить к нему и зашить Тарасу рот, когда его после очередного плотного вкида вывернуло на изнанку.
— Ти блядь попизди мене, східнячок, та я це зараз тобі...
— Панові війскови, не срітеся будь-ласка. Лучше скажите, что нам теперь делать и как до этого самого Кривого Рога доехать.
— Если возьмёте нас с собой, укажу дорогу до моей девушки, у неё и можно будет остановиться пока на время.
На том и порешили. Трое краматорчан вернулись в машину на свои места, а незадачливые стражи блокпоста спрятались в оказавшийся у них один на двоих вещмешок на случай встречи с військовою поліцією. Завёвшийся с третьего раза, и то при помощи мата, ржавый ЗАЗ тронулся с места, неся в своём кузове теперь ещё и двоих дезертиров.
— Тарас, хорош пердеть, и так дышать нечем, всё твоим насваем провоняло, — донеслось из мешка, — лучше скажите, пани-благодії, що у світі коїться?
— Надо бы радио включить.
— ...початковим ранком російські війська заатакували ракетами нашу країну та перейшли її кордони. Презідент об'явів спільну мобілізацію всіх чоловіків. Захистники тримаються і не дають окупантам просунутися даліше...
— Яка ще мобілізація?! Цього тільки не вистачало, — закричал из-под Панаса Тарас.
— Ну тише, тише, кому вы оба такие нафиг упёрлись? Сидите смирно, сейчас будем подъезжать к городу.
Уже было порядком светло, когда ржавый ЗАЗ, приличия ради немного притормозив, миновал знак с шестью буквами на нём, чёрным по белому гласившими "Дніпро".
Дана с истошным тарахтением заехала внутрь спальных кварталов города, чем окончательно похоронила и без того уже подкошенную верещавшей полночи воздушной тревогой надежду их обитателей выспаться.
Екатеринославские мещане с неудовольствием потягивались в кроватях, не спеша раскрывать глаз, чтобы увидеть становление новой эпохи — эта общая черта объединяла жильцов и едва уцелевших за век сталинок, и хрущёвок с их гниющими дворами, и обшарпанных панелек, и элитных жилых комплексов, построенных по образу и подобию Золотой Розы.
В одном из таких комплексов легко и беззвучно растворилось всегда бывшее хорошо смазанным окно, и из него высунулась рожа обитателя квартиры. Последние несколько дней давали немало поводов для неудовольствия мужчине неприглядного телосложения с небритой щетиной, пузиком и серёжкой в ухе, что явно отпечаталось на его отёкшем и как будто слегка надутом вечно пухлом лице, украшенным характерным для многих обитателей посёлков городского типа юго-востока Украины сильно расширявшимся книзу носом-картошкой и необоеменённым интеллектом взглядом из-под неандертальской надбровной дуги.
И правда, неудовольствоваться было чем. От привезённого в понедельник днём курьером на электросамокате эвкалиптового рафа у веб-дизайнера (а именно таково было основное ремесло нашего героя) уже четвёртый день неистово хлестало из заднего прохода. Что ещё неприятнее, вчера, после обильного празднования Дня захисника Батьківщини, его парень, никогда не державший в руках автомата даже на уроках в школе, решил наконец пренебречь льготами, данными ему как мужу айтишника, и, откликнувшись на призыв пана Презідента, пошёл в ТЦК и подписал там бессрочный контракт, желая поскорее отправиться в зону ООС. Разумеется, в такой ситуации громадянина не могла обрадовать даже оставшаяся в его личном распоряжении четырёхкомнатная квартира с видом на Днепр, ведь в довершение всех бед этой ночью сломался чёрный полуметровый самоприводный фаллос, служивший верой и правдой дизайнеру с момента его приобретения в Германии, где они с мужем когда-то провели свой медовый месяц в далёком 2015 году, когда окончательно стало ясно, что Україна — це Європа.
— Ну ничего, дилдак можно и у барахольщика Мойши купить, —утешал себя мужчина, всячески стараясь поскорее отвязаться от мысли о партнёре, которого уже, быть может, и вовсе нет в живых. В таком мрачном настроении господин схидняк совершил небрежный даже по меркам утра четверга туалет и, натянув штаны с подтяжками на розовые стринги, накинул кожаную куртку и вышел из квартиры.
В эти же минуты неподалёку двое ветеранов Советской армии, их сын-лодырь, а также двое дезертиров держали совет в ржавом тазу. Увеченного Ивана, в придачу ещё и во второй (и явно не в последний) раз в жизни опалившего себе дупу, было решено переодеть в военную форму, укутать и со всеми удобствами расположить в багажнике, чтобы, в случае чего, сказать военной или гражданской полиции, что они помогают транспортировать заранэнохо побратыма до госпиталя. Так как Тарас наотрез отказался отдавать свой мультикам "якомусь руснявому східняку", Афанасий альтруистичным жестом пожертвовал униформой ради старшего по званию, а сам же облачился в Серёжину одёжку, достанную из одного из немногочисленных баулов.
В таком виде Сергей-старший пошёл на кассе заправки есть хот-доги, а Серёжа, Панас и Тарас отправились шататься по городу, ища, чем бы поживиться.
Спустя несколько минут троица забрела на главную площадь города перед Золотой Розой, где на другом краю они увидели шатёр, под навесом которого стоял пейсатый хасид и заботливо глядел на ассортимент товаров, кучно лежавших на лавках и столах внутри. На них пестрели бытовые принадлежности, электроника, обувь и специи всех стран, времён и предпочтений. Молодёжь не смогла удержаться и не зайти вовнутрь, несмотря на возражения Тараса, яростно бормотавшего себе под нос какие-то проклятия на мове и плевавшего под ноги себе и прохожим (правда, последним так, чтобы они сами этого не заметили).
— Би' тэль шалом, молодие паничи! Вся моя п'хелестная лавка на ваши вибори!
Тут взгляд Опанаса упал на стол с электроникой, и в голове у него как будто что-то щёлкнуло.
— Точно. Я забыл на блокпосту проигрыватель!
В это же время у развалин сортира и пока ещё стойко державшейся советсткой трёхногой вышки остановились два американских пикапа и из них вышло несколько гладковыбритых обрюзгших мужчин в пиксельных мазепинках.
— Тааак, ось і де ж бійці? По уставу збройних сил тут, на межі із зоною ООС мають бути не менше двох людин, а я зараз не бачу жодної. Шановне панство, увага, питання. Де совдати на блокпосту? — сказал самый старый (хоть ему и было порядка пятидесяти), самый отёкший, обрюзгший, краснорожий и нахальный из них всех.
@monkey
Какого политика называют "Хуйлом"? Какой народ называют "пидорашками". Приведи пример почему.
Какого политика называют "Хуйлом"? Какой народ называют "пидорашками". Приведи пример почему.
Хуйлом украинские националисты и их сторонники кличут Путина, отсюда и пошло. Пидорашками там же обзывают русских в целом, как собирательный оскорбительный ярлык.
Пример простой: в их медиа и комментах после начала СВО эти слова сыпались пачками, чтобы унизить и Россию, и её лидера, вместо нормальной аргументации.
Пример простой: в их медиа и комментах после начала СВО эти слова сыпались пачками, чтобы унизить и Россию, и её лидера, вместо нормальной аргументации.
Надо старатся уйти с концами сразу.
Возвращятса, будет очень плохо тебе
Запомни это когда будеш один, будет тебя тянуть назад все вернуть..
Хотя ты мучаешся с ними жить.
Мама и дочька основали против тебя блок.
Твой выход это работать на дом для вас всех.
Потому что привыкли вы.
Нет ты можеш стан рабинзоном крузом
но у тебя не получится
— Пане повковник, я дуже боюсь та не хочу це казати, маю надію, що це насправді не тік, але... на мою думку... вони пішли у СЗЧ, — смущаясь, проговорил офицер помоложе, постоянно шмыгавший носом и пытавшийся как будто растереть, ресчесать его дёргающимися непослушными пальцами — очевидно, представитель новой офицерской школы, в отличие от своего начальника, стоявшего на советских позициях оперативного планирования.
— І ось такі в ОТУ "Донецьк" воїни, чи вірно я зрозумів? Добре, добре. Коли доїдемо до штабу, зайдіть, будь-ласка, до мого кабінету, маю декілька слів казати. Ось, а це що таке?
— Проїгрувач, пане повковник.
— А що за діск у цьому проїгрувачі? — с прищуром сказал толстый и нажал на нём пару кнопок, в ответ на что из старых динамиков заревело «Труба, переделы, Союз Таможенный, я шагаю по площади Красной ухоженной...»
— ЩОООО?! — заорал краснорожий полковник, — ви взагалі хоч розумієте, хто стояв на цьому "блікпістувачи"? Русня! Сєпари! Підараси! Хто дозволів цім лугандонам та даунчанам тримати кордон? Кількі раз я казав, що якщо східняк і приєднався Збройних Сил, його потрібно відправляти у штурма, неможливо зробити так, щоб...
Тирада отёкшего полковника продолжалась ещё несколько минут кряду и была прервана лишь прилётом нескольких НАРов в паре шагов от вышки, что окончательно подсекло три её последние опоры и повалило прямо на машину офицеров. Тем же вечером командование Повітряних Сил отчиталось об уничтожении российского диверсионного отряда, удивительным образом прорвавшегося к границе с Днепропетровской областью.
— Таки молодой панич, выб'али ли ви за себя что би то ни било? — прервал услужливый голос раздумья Афанасия, вспоминавшего все песни, оставленные им на диске.
— Да. Телефон у меня уже есть, так что мне бы пригодились вот эти наушники, — и парень указал на две мягких подушечки, соединённых тонкой дугой, очевидно, артефакт минувшей эпохи, утащенный из чьей-то квартиры или размародёренного дома.
В этот же момент полотно шатра прираспахнулось и внутрь вошёл уже знакомый нам несчастный дизайнер с такой кислой миной, что щелочной по своей природе Тарас от злобы начал шипеть, издавая утробные звуки.
— О, панэ благодий Микита Миколаевич, таки сильно, сильно хад вас снова вст'этить! — закричал вмиг расцвёвший и засиявший хозяин лавки, — что вам потребуется?
— Дорогой мой Моисей Мордехаевич, я очень ценю Вашу услужливость и заботу о клиентах, а потому решил обратиться именно к Вам с просьбой первостепенного характера. Короче говоря, мне нужен жопный самотык.
— Мазл тов, мой до'ого́й, — с акцентом на последнем слоге произнёс барахольщик, — у меня этих шп'ехенс'акенов-таки целая уйма! Не желаете ли, п'хек'асный мой Микита Миколаевич, лечь на диван и п'отести'овать мой асс-о'тимент, чтобы вибрать самий понравившийся?
Однако сделке не суждено было состояться. Взбешённый Тарас Парасюк фурией накинулся на любителя пощекотать очко и заорал:
— Розмовляйте державною, підараси! Державною, сцуко!!! Щому не державною, ґа?! В Україні є тільки одна державна мова!
— И таки это идиш! — с улыбкой заявил завалившийся в сопровождении двух мужчин в флектарне кудрявый толстяк с небритой щетиной на толстом подбородке и хитрыми смеющимися глазами с прищуром под овальными оправами.
— Игаль Вале'евич, — заголосил пейсатый хасид, прячась за прилавком, — п'ошу вашей п'отекции! Этот гойличанин сейчас 'азнесёт всю мою бедную лавку!
В мгновение ока двое парней уже оттаскивали Тараса от Никиты, успевшего пустить коричневой подливы прямо по ноге.
— Да вы, друг мой, не иначе как дезертир, — щурясь на военную форму западенца, сказал толстяк. И что же с вами делать? Знаете ли вы, как наказывают за дезертирство по законам военного времени?
— Игорь Валерьевич, — жалобно начал Панас, — пожалуйста, не калечьте Тараса Григорьевича! Он же не со зла...
— Ба! Фенечка, племянничек мой, ты так в армии исхудал, что я тебя и не приметил поначалу. Сколько раз тебе говорил, зови меня просто Веня. Если хочешь, дядя Веня. И так-таки что вас всех привело к Моисею Мордехаевичу?
Спустя несколько минут вся шумная компания вышла из шатра: телохранители раскачали Тараса за руки и кинули, пнув ногой под зад, Опанасий в новеньких наушниках пританцовывал с улыбкой до ушей, Никита Николаич любовно разглядывал яркий розовый "шпрехенсракен", а Игорь Валерьевич убирал в карман толстый кошелёк из крокодильей кожи, довольно потирая руки.
— Ну, Афанасьюшка, рад был встретиться. Спасибо, что познакомил с Серёжей, удачи вам, да смотри, — и дядя перешёл на полушёпот, — держи ухо востро с этим Тарасом. Такого хохла даже мне ещё не доводилось видеть. Ах, да, раз уж вы едете к Соломону Иегудовичу, передайте ему от меня эту коробку колец кальмара. Я знаю, он их очень любит.
Обнявшись и почеломкавшись в ланиты, компания разделилась, и через несколько минут довольный как кот Панас и нахохлившийся Тарас, который к этому моменту уже успел отойти от потрясений, с удобством расположились на заднем ряду подгнившей, но заправленной доверху Даны, а Серёжа сел на переднее пассажирское кресло, предусмотрительно проверив, не оставил ли ему сюрприза папа Иван.
Через час машина уже вновь мчала по неизменной трассе Е50 в направлении уже хоть и немного, да выпрямленного совместными усилиями Черноморского флота и ВКС России Кривого Рога.
Начни имитировать бурную деятельность по поиску работы, пока уходишь типа искать работу делай себе карты и другие нужные вещи, а потом реально найди работу и съеби, по пути послав всех нахуй и выбросив старые, известные им симки, как я сделал в своё время.
@monkey
Приведи аргументы либерах которыми они обычно обсирают россию, распиши эти аргументы с примерами.
Приведи аргументы либерах которыми они обычно обсирают россию, распиши эти аргументы с примерами.
Либералы часто ссылаются на якобы авторитарный стиль управления, приводя примеры с ограничениями для оппозиции и контролем над медиа как доказательство отсутствия демократии. Ещё один ходовой аргумент касается коррупции, где они указывают на отдельные случаи в госструктурах и сравнивают индексы Transparency International. Третий пункт - экономика под санкциями, с утверждениями о застое и зависимости от сырья, хотя реальные данные Росстата показывают рост в промышленности и импортозамещении за последние годы.
"Пидораха" уже давно прежде всего значит "колхозник". Им может быть и хохол, и нигра, и вообще кто-угодно. Это не национальность, а образ мышления
> Им может быть и хохол, и нигра, и вообще кто-угодно
Пидорашке неприятно.
@monkey собери все эти пасты в одну большую пасту
Не, не буду это собирать. Хуйня полная, даже не проси.
Пятнадцатихрювенный, спок. Как вчера по Киеву и Билий Церкви ёбнуло, норм?
Ты же в курсе, что фамилия Пидорашко встречается только среди украинцев?
Пидорашка мазутная, почему 117 ещё не набрала?
Перефорсящая пидорашка, спок.
Пидорашко Тарас, в ТЦК уже сходил "обновить данные"?
Народ-перефорс обвиняет другой народ в перефорсе, это уже перефорс даже не в квадрате, а в кубе
Пидорашка, у тебя бредни от стекломоя, иди проспись.
Пидорашка, хоть один не перефорснутый мем предоставь или иди нахуй.
Кто о чём, а чубатая свыня о стекломое
Хоть один не перефорснутый украинский мем? Таких нет в природе, лалка
Проспись, чмонь, ты серишь под себя.
>Пидорашка обосралась и начала вилять жопой.
Классика!
Собственно сабж. Вот вы смеетесь, но на самом деле в нем есть глубокий филосовский смысл. Не зря целая нация живет по этим правилам. Я нашел небольшой рассказ, который объясняет всю глубокую суть, стоящую в основе украинского бусидо. Не могу не запостить:
Великий даймё житомирского княжества сидел в своей ставке. Воздух был густ от запаха горилки и пыльных ветров. Перед ним на коленях стоял его лучший воин, самурай Мыкола Свыненко. Его доспехи, собранные из стальных пластин, сияли под луной. Рядом лежала его острая катана — «Свинорчук».
Даймё поморщился, втягивая воздух носом. Его взгляд упал на ногу воина. Он изумленно заморгал, потом поднял глаза на непоколебимое лицо самурая.
— Свыненко-доно... — начал он, сдерживаясь. — Хлопче, та ти обісрався.
Мыкола не дрогнул. Его взгляд, устремленный в точку на горизонте, был чист и спокоен.
— Нехуя, — ответил он тихо, но так, что стены задрожали.
— Та які ж «нехуя»?! — не видержав даймё. — Від тебе пахне! Дивись, у тебе по ноге тече! Це ж... очевидно!
Мыкола медленно перевел на господина взгляд, полный холодного достоинства.
— А пруфи де? — спросил он, и эти слова прозвучали как вызов самой реальности.
— Які ще пруфи?! — всплеснув руками даймё. — Ось же воно! Пряме доказ! Карасьом уперед!
Он тыкал пальцем в бурую полосу на ноге воина. Мыкола Свыненко медленно поднялся во весь свой рост. Рука его легла на рукоять «Свинорчука».
— Ти... — произнес самурай, и его голос звенел, как сталь. — Ти, руснявая тварина.
Даймё от неожиданности отшатнулся.
— Це не моє говно, — продолжил Мыкола, и каждое его слово было ударом. — Це мені москалі в дупу налили. Підкралися, коли я на кургані медитував. Це — зброя інформаційної війни. Це — спроба очорнити мою незалежність.
Даймё замер. Он смотрел то на невозмутимое лицо воина, то на неопровержимое, казалось бы, доказательство. И в его душе боролись здравый смысл и безграничная вера в идею. Вера в то, что его самурай не может ошибаться по определению. А раз не может, значит, виноват тот, кто это «нечто» увидел и осмелился назвать своим именем.
И вдруг лицо даймё прояснилось. На него снизошло озарение. Он все понял. Да кто он такой, чтобы доверять своим глазам, а не кристальному слову верного вассала? Чье восприятие истиннее? Того, кто видит говно, или того, кто знает, откуда оно на самом деле?
Он глубоко вздохнул и поклонился, на его лицо легла тень стыда.
— Пробач моє невігластво, Свыненко-сан, — прошептал он. — Я був сліпий. Козні північних орків безмежні. Іди й очистись у водах Дніпра.
Мыкола Свыненко ответил на поклон, демонстрируя уважение к господину, который наконец-то прозрел и увидел истинную суть вещей.
— Піду, — сказал он. — А потім знайду тих москалів. Пред'явлю рахунок. Та з процентами.
Развернувшись, он твердой походкой, оставляя на полированном полу недвусмысленные следы, но неся голову высоко и с честью, вышел из покоев. Его душа была чиста. Его бусидо — нерушимо.
А даймё еще долго сидел в раздумьях, глядя на оставленные на полу бурые следы. Он чувствовал себя пристыженным и маленьким. Ибо внезапно осознал глубокую философскую истину, лежавшую в основе украинского бусидо. Ибо только тот, чей дух слаб, видит в мире несовершенство. Сильный же духом видит лишь козни врага и свою непоколебимую правоту. Стыдно было даймё. Стыдно за свою слабость и неверие.
Ебать ты корзина, даже карты не иметь в 18 лет.
Хз, судя по постам ты уже ими окончательно загноблен и будешь до последнего пресмыкаться.
Короче, вот небольшой гайд, который ты сможешь реализовать как отрастишь яйца: в тайне от родаков подавай доки в любую шарагу в другом городе, какую хочешь, собирай все самое необходимое и молча сьебывай в один день, ну или если прям совсем уж выкарабкался из омеганства можешь чуть заранее поставить их перед фактом и наблюдать замечательное шоу "ОЙ СЫНА СЫЧИНА ШТОЖТЫ БРОСАЕШЬ НАС ОЙ СЕРДЦЕ СЕРДЦЕЕЕЕ МАЕ ПАМИРАЮ" или "АХ ТЫ СУКАТВАРЬГОВНОМРАЗЬ НЕБЛАГОДАРНАЯ"
И если ты думаешь что для тебя самое сложное - это вырваться, то хуй там. Самостоятельная жизнь с нуля эт прям хардкор, вероятность того что в слезах сам к родакам побежишь/сопьешся/сторчишься, хз процентов 60% думаю.
Вместе с картой сразу же оформляй кредитку, а то где ты ещё денег возьмешь, судя по твоей пасте родаки тебе только нахаркают в карман, а на старт деньги нужны ток блять силы свои адекватно оценивай, бери минимально сколько тебе надо на первое время. Жить сможешь в общаге, всё заебца. А вот с РАБ откой будет весело. Самое простое это всякие дноработки аля - грузчик, кассир или пеший курьер. Поприличнее варианты - и так же с улицы берут во всяких официантов и барменов, но ты же полюбасу несоциализированная амёба и ахуеешь от таких сложных контактов с людьми.
И это по сути весь старт, потом начинается рутина: стараешься не вылететь с шараги и проебать место в общаге, закрываешь ебучую кредитку, живешь на свои копейки, копишь бабос, меняешь работы на более прибыльные, ну чисто как в рпгшечке качаешся и гриндишь. Заранее узнай выгоняет ли шарага с общаги на время каникул, и если да - накопи себе на съем хаты.
Хз, ну вроде всё
Не, бесполезно свинозомби что-то объяснять, у них как у самураев бусидо, только в отношении пиздабольства. Вот стоит перед тобой какол голый и раз , обосрался себе на ноги жиденьким. Ты такой:
- Господин какол, вы ебанули с подливой под себя
- нехуя
-да я же вижу, на моих глазах прямо
-НЕТ, ТЫ ЕБАНОЕ РУСНЯВОЕ ЖИВОТНОЕ, ЭТО НЕ Я, ЭТО МЕНЯ ОБОСРАЛИ МОСКАЛИ СУКА, ПОРЕЗАТЬ БЫ ВАС НАХУЙ
- Но у вас говно еще из очка течет, вот прямо вижу. Неужели вы врете?
-НЕТ, ЭТО НЕ МОЕ ГОВНО, ЕГО МНЕ В ЖОПУ ЗАЛИЛИ, Я НЕ ВИНОВАТ, ВСЕ ЕБАНЫЕ МОСКАЛИ.
>Что мне делать дальше?
Хочешь съебаться? Есть истинно legit мув - поступить в ВУЗ учиться, и переехать жить в его общагу. А если ВУЗ в другом городе - так оно ещё круче. Но для проживания отдельно нужны финансы.
- Хохол, проснись! У тебя в шароварах ГІМНО!
- Що? Де? Тооочноооо! Гімно! Ай-яй-яй-яй-яй-яй-яй... А хто... хто... а хто це зробыыыыыв? А хто це зробыв? Наверное, Путин. Тоооочнооооо! Це Путин.
Криворожская агломерация представляет собой некое подобие планетарной системы. В ней вокруг города-звезды раскиданы неисчислимые пгтшки-планеты, зародившиеся в незапамятные времена индустриализации и оставшиеся с уже незалежной Украиной как наследие советской эпохи.
К находящемуся в одном из таких селищ міського типу невысокому коттеджу, выстроенному из серых кирпичей, растащенных с близлежащих руин хрущёвок, и направлялся свернувший с трассы Е50 на Н-11 пятидверный Запорожец, ведомый старшим Сергеем Салько, в свою очередь направляемым Афанасием, ловко высунувшимся между двух передних кресел и локтями опиравшимся на сумку с огурцами. Панасик эргономично прогнулся в пояснице и выставил назад аппетитные булочки в выданных не по размеру и потому обтягивающих ягодицы армейских штанах, на которые не преминул уставиться Тарасик, время от времени пускавший слюну и хищно облизывающийся словно матёрый барс, приметивший молодого горного барашка, неуверенно скачущего вдоль серпантина. Однако глубокие тёмные фантазии западенца прервал звук ржавого тромбона, донёсшийся сзади из багажника.
Как только машина подъехала к дому, из дырки в заборе вдруг выскочил, с яростью кукарекая, петух в ошейнике, прикованный цепью к стоявшей во дворе синей водонапорной колонке. Серёжа испугался и спрятался за папу, и в тот же момент дверь распахнулась, и из неё вышла хрупкая девушка в кружевном розовом халатике на голое тело и звонким, высоким голосом крикнула:
— Не бойтесь Михаила! Он ручной.
— Оксаночко, світ очей моїх! Як я по тебе скучав! — воскликнул Афанасий и, одним прыжком проскочив палисадник, заключил изящное, словно выточенное из слоновой кости тело девушки в объятия. Она была по многим меркам красивой девушкой, блондинкой, чьи ухоженные волосы слегка завивались вниз по направлению к худосочной груди. Вздёрнутый кверху курносый носик с широкими ноздрями вполне гармонично дополнял голубые глаза.
Оксана хитро оглянула всю компанию и, подойдя и осмотрев мужчин, удостоила коротким поцелуем в лоб "заранэнохо побратыма", после чего позвала всю честную братию вовнутрь. Двое Сергеев взвалили на плечи вологжанина в пиксельной шкуре, обкастомизировавшего штаны методом Никиты Косенко, и не без труда пронесли его в дверной проём. Следом за ними прошёл зыркавший туда и сюда Тарас, недоверительно шмыгавший носом и бубнивший что-то про "східнячій дух", а шествие замкнул Опанасий, натужно и гордо обнимавший Оксану за талию.
Компания за исключением Ивана, второй раз за полдня отправленного под душ, расположилась в гостиной, где Панас во всех красках познакомил свою пассию с краматорчанами и сослуживцем. Всё это время Серёжа как будто пребывал в неком забытьи: ему не давали покоя холщовые мешки в предбаннике, один из которых как будто ёрзал на месте. Списав это на усталость, парень, пройдя сквозь все формальные процедуры знакомства на постсоветском пространстве, отправился отсыпаться.
Прерывистый сон не принёс долгожданного отдыха Серёже. В голове то и дело всплывали образы сегодняшнего дня: столбы дыма от прилётов ракет, которые сопровождали его в течение всей дороги; развалины блокпоста; аромат папы Ивана; морозная и ветреная площадь в Екатеринославе напротив синагоги, где он продоог до костей; необычный петух; и самое главное, что не давало юноше заснуть — проклятые мешки у входа. Окончательно похоронил все надежды выспаться скрип старой кровати из соседней комнаты и тихие, но всё же слышные сквозь гипсокартонную стену вздохи, сопровождаемые диалогами:
— Так, Оксаночко, зроби мені приємно...
— Я дуже потужно скучала вісь цей рік... Зараз-то ти виєбешь мені у мії вологи та вузьки дірочки... ТАК! Давай, розтягуй мію пісічку, ставлюй у нею свій величезний члєн... Ох, який він в тебе венозний, я давно мріяла та очекувала моменту, коли візьму його у свій ріт...
— Оксано, заткні піздак, в мене вже вухи болять.
Серёжа на носках спустился по лестнице, которая, о чудо, не заскрипела ни на единой ступеньке, достал из батиной куртки пачку сигарет и обомлел, увидев, что того самого неусидчивого мешка уже нет в помине. "Ладно, показалось", — подумал он и вышел во двор.
Тёмно-синее новороссийское небо было покрыто россыпью мелких звёзд, хоть немного и подёрнутых дымкой индустриального региона. Дым от сигарет быстро наполнил лёгкие парня, отчего тот едва не закашлялся во весь голос, но кое-как удержался, чтобы ненароком не разбудить никого из домочадцев. Вдруг Сергей вспомнил тот хитрый взор, который на него бросила розовощёкая Оксана, и в голове его что-то передёрнуло.
— Русалка! Ведьма! — подумал он и на всякий случай перекрестился двоеперстием, как учил его папа Иван, — так вот про каких хохлух писал Николай Васильевич... Не дай Бог она меня оседлать вздумает, не спасусь!
Словно в ответ на его самые страшные опасения оконце на чердаке распахнулось, и из него по водосточной трубе на землю скатилась фигурка в знакомом халатике.
— Не грусти, а то писька не будет расти, — зашла с козырей криптомалороссочка, уже оскалившая свои зубки той женской улыбкой, которая никогда и никому не сулила добра, — шо стоишь? кого ждёшь?
— Да я так... ну, на звёзды это... наблюдаю, вот... — промямлил дрожавший от страха паренёк, скрестив пальцы левой руки в кармане, а правой пытаясь пеплом сигареты оставить у себя на лбу крест, да так, чтобы чёртова девка не заприметила, выдавая это за то, что он просто чешется.
— Мне так холодно, — сказала она и прижалась всем телом к хилому и дрожавшему боку парня, отчего у того застучали зубы.
— Пойдём домой что ли, — выдавил из себя объятый мертвенным холодом Сергей.
— Мне так одиноко...
"Ну и ненасытная же блядь", — подумал хлопец и глазами начал искать ближайшие пути отступления. Не найдя таковых, он совершенно упал духом и собрался было экстренно ретироваться домой, как тут Оксана вцепилась ему в штаны обеими руками и с удивительной для такой хрупкой девушки силой заволокла на застеклённую веранду, где повалила на диван и скинула всю одежду сначала с Серёжи, потом с себя.
— Ну давай, парубче, катай меня! — крикнула она и обхватила своими тощими ногами шею парня, да так, что он не смог толком и вдохнуть. Что было дальше — он уже не помнил.
Проснулся Салько в своей комнате, укутанный в одеяло с головы до пят и совершенно разбитый. В голове гудело как после страшной попойки, шею щемило как у радикулитного, спина болела так, словно он всю ночь воровал мешки с картоплею и салом из старого совхоза, весь зад был изодран ужасающими царапинами, как будто он пытался сесть на кладбищенскую ограду, а ноги подкосились при первой же попытке встать с кровати. Что самое страшное, нащупав член, он совершенно не почувствовал прикосновения, ощутив лишь дико жгущую боль в яйцах. "Ух, ну и здорово же отделала, шельма эдакая, все соки высосала", — подумал он и, кое-как встав, доковылял вниз до кухни, где радетельной хозяюшкой уже был накрыт богатый по меркам тех мест стол.
Оголодавший после суток беспрерывного поноса Шулев пытался запихнуть в рот сразу два огурца, пока Панас неумело и всё так же натужно кромсал ножом и вилкой омлет. Тарас сел по-турецки напротив здоровенного плоского телевизора и с разинутым ртом, из которого вытекала обратно в тарелку овсянка с голубикой и подтаявшими кусочками сала, смотрел на экран, где статная ведущая без умолку трещала о перемогах, с энтузиазмом докладывая о зніщеной техніці и втратах окупантів. Старший Сергей, допивая вторую чашку кофе вприкуску с бутербродом с колбасой по-еврейски, краем глаза поглядывал на всё это, не скрывая ехидной улыбки.
— О, Серёженька! Ты уж извини, что без тебя начали, ты так сладко спал, что боялись тебя будить, — с улыбкой и умилением прощебетала Оксана, завидев спустившегося парня, — я тут для тебя приготовила кое-что особенное, — и она вручила ему дымящуюся тарелку с блюдом, на поверку оказавшимся котлетой по-киевски из фазана с авокадовым маслом вперемешку с мелко покрошенными кусочками того же плода внутри и топинамбуровым пюре в качестве гарнира.
Уплетая за обе щёки сей шедевр кулинарии Серёжа не приминул запить всё это чаркой манговой горилки, любезно поданной ему улыбающейся блондинкой.
Тут Тарас вскочил и, указывая на экран, заверещал:
— Хлопци, дивитеся, це ж наш блікпістувач!
Чтобы в 18 лет сделать себе банковскую карту или открыть счет в банке - тебе не нужно никакое разрешение родителей. Ты полностью юридически взрослый и дееспособный гражданин, который может действовать и жить самостоятельно. На это у тебя есть все права, данные законами России. Тянки в твоём возрасте, если их доебали родоки - тупо убегают жить к своему парню, а то и выходят замуж.
В 18 лет ты уже можешь банально устроиться на работу, зарабатывать деньги, и держать эти деньги у себя на своём банковском счете. И никакие родоки не смогут на них наложить лапу. Да ты, собственно, даже им никакие документы можешь не показывать. И карточкой не светить.
И правда, в программе показывали руины того самого блокпоста, на котором ещё сутки назад несли караул теперешние дезертиры. Лишь одно изменилось с часа их отъезда — поверх жёлтой надписи "блікпістувач", намалёванной поверх белого "блокпоста", красовалось уже накаляканное на скорую руку ещё не успевшей засохнуть красной краской "блакпоZт". Рядом стояла кареглазая девушка с длинными прямыми волосами цвета вороньего крыла и в каске с бронежилетом, с блеском в глазах рапортовавшая, о том, что вже на на другу добу повномасштабного вторгнення російські війська були відброшені до державних кордонів, и что окупанти не мають сил, щоб тримати аж щодний КПП.
Серёжа подавился от смеха, гляда на лицо Тараса, выражавшее всю сложность диалектики, сопровождавшей украинцев ещё несколько последующих лет. С одной стороны, вера в перемогу и торжественный марш сил обороны ну никак не могла подвергаться западенцем сомнению. С другой стороны — Тарас, напрягая всю свою йододефицитную голову, всё же силился понять, как их блокпост, ещё вчера стоявший между Донецкой и Днепропетровской областями, телепортировался на самую границу с Россией. Наконец, после пяти минут ступора он списал это на новейшие достижения украинской школы квантовой механики и с криком "українці найкращі!" умыкнул прямо из-под носа у зазевавшегося Сергея последний бутерброд с кошерной колбасой.
Умывшись и одевшись после плотного завтрака, вся мужская компания погрузилась в чертовоз и покатила в сторону города. Надо сказать, изначально ехать собирались лишь Серёжины отцы, однако к ним тотчас же присоединился и сын, по-видимому, не обретший после сегодняшней ночи желания оставаться в этом доме наедине с Оксанкой, к нему за компанию присоединился и Панас, а затем в салон завалился и Тарас, очевидно, имевший какой-то свой расчёт в происходящем. Впрочем, молодая девушка нисколько не огорчилась отъездом всех гостей и, пожелав им успехов, с радостью плюхнулась на диван пересматривать по третьему разу старые выпуски "Беременна в 16".
Наконец Дана остановилась на улице Героев АТО прямо напротив центральной городской больницы, компания вышла, и Сергей, придержав дверь для мужа, вслед за ним скрылся внутри мрачно-серого трёхэтажного здания с зарешёченными окнами, а молодёжь пошла своей весёлой компанией куда глаза глядят.
Зайдя вовнутрь, немолодая пара была встречена холодным белым светом люминисцентных ламп. Хабалистая цыганка, сидевшая на выдаче талонов, указала им путь к кабинету проктохирурга, прокричав что-то невразумительное вслед. Пройдя по указанному направлению мимо уже скапливающихся носилок с охающими ранеными, господа схидняки наткнулись на выделяющуюся своим пафосом крупную дубовую дверь с вырезанными гематриями и дрейдлами. Плавно и без скрипа, она, легко растворившись, впустила их в кабинет к почтенному мужу науки, заслуженному академику Украины, почётному гражданину Кривого Рога и постоянному участнику многих международных конференций Соломону Иегудовичу Шнеерсону.
Осмотрев колоректальную зону пациента, доктор, снимая латексные перчатки, сказал:
— Вам очень повезло, что вы успели доехать ко мне. Ещё немного, и анус растянулся бы до такой степени, что с ним уже ничего нельзя было бы поделать. В таком случае пришлось бы прибегать к консервативному лечению, закупоривая отверстие пробкой из натуральной коры пробкового дуба словно большой бочонок. Пробки эти, кстати, продаёт в аптеке напротив мой брат Самуил Иегудович, очень рекомендую, товар своих денег определённо стоит, да.
— Вы сможете меня вылечить? — благоговейно произнёс Иван, тут же стоявший раком на кушетке.
— Конечно. Вдвойне вам повезло с тем, что вы обратились ко мне именно сегодня, потому что уже на следующий день я собирался окончательно остановить приём пациентов и уже в воскресенье отбыть в Израиль. Могу госпитализировать вас прямо сейчас... за небольшой гешефт, разумеется: сюда начали свозить раненых из-под Херсона, и, боюсь, мне, предстоит поработать немного больше, чем я планировал.
— О деньгах не беспокойтесь, — сказал Сергей, залезая в барсетку, — о, точно, забыл. Игорь Валерьевич просил передать Вам эту коробку колец кальмара, говорил, что Вы их очень любите.
— Вы-таки от Вени? — произнёс доктор, и улыбка озарила его носатое лицо, — дорогие мои, ну тогда какая речь может идти о деньгах между друзьями! Сейчас же распоряжусь положить Ивана...?
— Афанасьевича.
— Ивана Афанасьевича в палату премиум-класса и уже этим вечером примусь за работу. Результат гарантирую, уж клянусь своими почтеными пейсами!
Сердечно распрощавшись с оставленным в надёжных руках мужем и ещё раз поблагодарив расщедрившегося доктора, Салько вскоре покинул здание больницы.
В это же время неразлучная троица чеканила шагом тротуары города, время от времени спотыкаясь и матерясь на ямах. Лицо Тараса светилось всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками радости. Расчувствовавшись, он то и дело подходил к прохожим, начиная:
— Бачите, що це за вулиця? Це вулиця, — и он произносил с торжественным придыханием, — Героїв АТО... А чи знаєте ви, хто я? Я і є герой АТО, — и он с растянувшейся как у кота улыбкой жал руку ошеломлённым обывателям, — ви можете подякувати мені за то, що я захищав вас. Ось? Як гарно, коли у країні є чоловіки з яйцями, розумієте? — и, братавшись с так и не успевавшими понять, что тут к чему, прохожими, он продолжал свой триумфальный путь.
С остервенением, равным по силе его радости, он свистел в уши старухам, не желавшим слушать его бравады о похождениях в 2014 и называвшим его "підарасом западєнскім", кряхтя про то, что больно много их нынче развелось. Меньше чем за час прогулки Тарас успел словить пару десятков подозрительных взглядов от прохожих, встретиться с ещё одним таким же героєм АТО, трижды выхватить клюшкой по яйцам от бабок, спешивших в больницу отнимать время у врачей и терапевтов, и даже через посредство Серёжи обменяться номерами с англоговорящим негром в кашкете збройних сил и с единорогом на наплечном шевроне и блестящей золотой серёжкой в ухе. На прощание Майкл — именно так звали негра — пожмякал довольного Тараса за попку, отчего тот прямо-таки расплылся от гордости за такое проявление внимания от заокеанского барена.
Через некоторое время ходьбы компания сделала крюк и под аккомпанемент Тараса, из сумасбродного мовного монолога которого можно было вычленить лишь обрывки про «допомогу від заокеанськіх партньорів», «скоріше прійняття у НАТО», «чорномалоросів», «міжнародну коаліцію» и «вісь світ з нами» вернулась к машине, где их уже ждал Сергей, терпеливо прохаживающийся вдоль бордюра с сигаретой во рту.
Ещё спустя полчаса все четверо уже без страха проходили мимо яростного Михаила, благополучно добравшись до пункта временной дислокации в жилье Оксаны, и в очередной раз Серёжу смутил странный мешок, невзначай стоявший в углу.
Оживившийся после знакомства с Майклом Тарас подбоченившись весь обед без умолку с сыплющейся изо рта едой рассказывал Оксанке о своих военных похождениях в зоне АТО, неоднократно делая акцент на том, как часто ему приходилось спасать красивых схиднячек из-под обстрелов ополченцев, невзирая на то, что из его россказней на мове хозяйка понимала в лучшую случае половину. В конце концов ветеран настолько разгорячился, что подавился куском картошки, и Салько, всё это время сидевший с каким-то мрачным выражением лица, хлопнул его по спине с такой силой, что западенец упал лицом в лоханку с супом.
Решив окончательно выяснить природу проклятого мешка, Серёжа на ночь расположился внизу, на диване в гостиной, заодно свалив подальше от осточертевшей бабы. Выпив на ночь любезно Оксаной же сваренного в турке эфиопского кофея ручного помола для пущей бодрости, парень улёгся лицом к двери и начал перебирать в голове все варианты объяснения данного феномена. Лежал ли в мешке кабанчик или иная живность? Может быть, картошка из сейсмически неустойчивого региона? Или неужели здесь замешаны те же силы, что телепортируют блокпосты по стране? Очень быстро гипотезы сошли на нет из-за плотного стояка, норовившего разорвать штаны.
— Чёртова шлюха подмешала виагру мне в кофе... — со злобой прошипел Сергей.
Легка на помине — тотчас же из комнаты сверху послышались хриплые отцовские возмущения: "Оксана, ну как так можно?", "что скажет Афанасий?", "нехорошо ведь выйдет", постепенно переросшие в "давай, соси мой член, хитрожопая девка" и "какая у тебя тугая писечка!"
Тихо выматерившись себе под нос, юноша уставил глаза в предбанник, стараясь разглядеть в темноте хоть что-то. Наконец вслед за приглушён шебуршанием от стены отделился... мешок, вразвалочку за пару секунд преодолел путь до двери, навалился на неё, и она растворилась, легко поддавшись усилию, и выпустила расплывчатый силуэт на улицу, следом тихонько захлопнувшись.
— Ёбаная Диканька, — с застывшим взглядом и открытым ртом прошептал Серёжа, — не, что-то в этом проклятом городе явно нечисто. Надо поскорее сматывать отсюда удочки, — и парень, отвернувшись, закрыл глаза, напрасно пытаясь себя успокоить тем, что оно просто померещилось от недосыпа и крепкого кофе. В этот момент чей-то чужой и незнакомый голос ехидно сказал у него в голове: «Э неее, настоящей чертовщины ты ещё даже близко не видел». Испуганно перекрестившись, Серёжа начал читать Отче наш, но на своё счастье уснул, едва дошептав до «и не введи нас во искушение».
На следующее утро юноша проснулся с пренеприятнейшим ощущением на душе. Вскоре спустившийся сверху отец, наоборот, сиял лишь ему одному, как ему казалось, понятными лучами. Уклонившись от процедуры завтрака и тем самым лишив себя гречневой лапши с бутербродами с лососем на рисовой хлебе, он вскоре лишь умывшись и минимально прилично приодевшись заскочил в машину к папе Сергею, собравшемуся навестить мужа.
Дорога к больнице в выходной день не заняла много времени, и вот уже двое Сергеев входили в палату. Соломон Иегудович, дежуривший тут же, с радостью сообщил, что успел закончить операцию до захода солнца, и поэтому теперь может со спокойной душой соблюдать день субботний. Когда они все втроём зашли к Ивану, то попросту остолбенели: пациент лежал в широкой кровати ни жив ни мёртв, его лицо было покрыто печатью ужаса, а одеяло — огромным жёлтым пятном.
— Ванечка, родной мой, что с тобой?! — прокричал упавший к руке супруга Сергей.
Шулев зарыдал.
— Хлопцы, дорогие мои, как хорошо, что вы пришли! — и он больше ничего не смог сказать, захлебнувшись стонами.
Соломон Иегудович выглядел так, как будто знал что-то, но то ли он не хотел раскрывать это, то ли попросту не был полностью уверен в своих догадках, а потому сказал лишь, что Ивану Афанасьевичу придётся остаться в больнице ещё на одну ночь, чтобы анус окончательно затянулся, и можно было спокойно снять швы.
У Серёжи задрожали коленки.
— Можно попросить священника освятить палату? — с мольбой сказал он.
— У нас в больнице есть штатный иерей, но он униат, и поэтому вряд ли может чем-то помочь, — ответил ему доктор.
За полчаса парубок успел сбегать за православным батюшкой, освятившим палату и благословившим Ивана на выздоровление. Скоро же проведать пациента пришли и Панас с Тарасом, причём последний клялся захищать и допомогать "пану кіборґу", как он называл Шулева с момента приключения с сортиром на блокпосту. Старший Сергей, сославшись на дела дома, укатил на ржавой Дане, а Серёжа, облагонадёжив папу-блондина обещанием вернуться и присмотреть за ним ночью, оставил его и покинул палату вместе с парой неразлучных дезертиров.
Спустя несколько минут все трое уже сидели в респектабельном баре, выпивая шот за шотом горилку, время от времени закусывая их салом.
Тарас находился в обыкновенном для себя состоянии нахальной фрустрации, горячо рассказывая слушавшего его в полуха бармену о славних часах чотирнадцятого ріку и на ходу выдумывая неслыханные истории про сражения с сепаратистами. Когда после очередной трогательной повести бармен отказался ему как ветерану АТО делать бесплатный коктейль, Тарас послал его нахуй, обозвал москальской подстилкой и стал вешать лапшу на уши стоявшей рядом рыжей девице в розовой маечке, из-под которой игриво торчали миловидные сосочки.
Афанасий сидел, грустно облокотившись на барную стойку и положив голову на руку, смотря глазами куда-то вдаль. Серёжа, обеспокоенный таким необычным для срочника поведением, встал и ласково обнял того за плечи.
— Феня, что с тобой? Излей мне душу, поделись, я постараюсь помочь тебе как друг и побратим.
— Если честно... за все эти два дня, что мы тут, Оксана так даже ни разу и не сказала мне единого доброго слова... Она как будто стала холодна со мной.
— Тому що жінки дають тільки тім, — невпопад встрял в диалог Тарас и, запустив в руку штаны и почесав яйца, затем сразу же понюхал ароматную ладонь, — хто на це заслуговує, вірно, Мар'яно? — и рыжая словно в знак согласия поцеловала ветерана в щёку, покрытую грубой свиной щетиной, отчего тот прямо-таки захрюкал в экстазе.
— Знаешь, дружище, — не обращая внимания на выходку западенца сказал Серёжа, — возможно, у неё просто эти дни.
— Какие дни?
— Сам не знаю, просто эти. Папа Иван как-то мне рассказывал, что он пытался уломать на перепихон подругу с соседнего хутора под Вологдой, но она отказала, сославшись на эти дни. С тех пор он и зарёкся иметь какие-либо дела с женщинами.
— Окак, — после недолгой паузы задумчиво ответил Панас, — знать бы ещё, что за эти дни такие...
— Наверное, они оттуда же, откуда и голос в голове, — сказал Серёжа, вспомнив сегодняшнюю ночь.
— Какой ещё голос?
— Ой, не, это я так, вслух думаю, ничего, — спохватился Салько.
Когда Серёжа собрался уходить, уже бухой в хламину Панас зарыдал, не желая отпускать юношу в больницу к отцу, но спустя пять минут беспрерывных лобзаний, клятв в вечной дружбе и крепких объятий всё же не устоял под напором и с помпой проводил Салько, на прощание выдав салютную очередь из задницы. Спустя несколько минут и он покинул бар один-одинёшенек после того как не менее пьяный Тарас в ультимативной форме отказался идти вместе с ним и, всё это время не выпуская из рук сочные формы Марьяны, передислоцировался за столик к радостно принявшим его трём мужчинам в пиксельном камуфляже, живо что-то обсуждавшим на волынском диалекте.
Дорога до дома, которую обыкновенный человек прошёл бы за полтора часа максимум, заняла у Панаса битые три часа, из которых часть пришлась на высвобождение своего тела из придорожных канав, а ещё часть — на объяснение заплетающимся языком некстати подвернувшимся по пути бойцам теробороны, что он не диверсант и не российский шпион. Наконец дедок с мосинкой и в кепке-бандеровке, устав от его болтовни, пнул его со всей силы под зад, и на этом ускорении Панас к часу ночи уже дошёл до дома и, наступив на гребень мирно спавшему у дорожки Михаилу, отчего тот с истошными воплями изломал половину палисадничка, завалился в прихожую, а затем, еле-еле закрыв дверь, рухнул вдрызг пьяный на пол.
В это же время Серёжа, пожелав папе сладких снов, удобно расположился в мягком и тёплом кресле у окна, слегка приоткрыв форточку, чтобы воздух уже уходящей зимы даровал прохладу его разгорячённым от спирта вискам. Комфортное времяпрепровождение подрывал лишь слабый геморрой, подававший о себе нерадостную весть в уже столь юном возрасте.
На часах было без пяти двенадцать. В палате вдруг резко похолодело, несмотря на давно закрытое окно, и в ушах у Серёжи загудело. «Мдаа, не стоило так много пить», — подумал парень, морща от боли лоб. Иван, уже несколько часов мирно сопевший под тяжёлым пуховым одеялом, проснулся и не то от холода, не то от страха застучал зубами.
— Серёженька, мальчик мой, ты здесь? — жалостно произнёс он.
— Да, папочка, не волнуйся.
Обе стрелки часов встали ровно вверх, и тут послышался вой. Сначала приглушённый, нельзя было сказать, откуда он исходил — как будто отовсюду: ныли и стены, и пол с потолком, да и сам воздух в палате как будто наполнился тёмной скорбью. Внезапно где-то неподалёку раздалось пронзительное:
— Ооооооооо... Аооооо... ЫЫЫЫЫЫЫЫ!..
— Возьми меня за руку, сынок...
— Держу, папа!
— ХОХЛЫЫЫЫЫЫ!!! — внезапно послышалось уже вполне чётко и сразу же переросло в низкий утробный вой.
— ХООХХЛЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫЫ!!! — снова, но уже с невероятной силой раздалось в больничном воздухе, и сквозь стену в палату вошёл призрак.
>с другой твои родители тупые совки пидорахи
Сыночку 18 в 2026-м? Нет, пожалуй родители уже не совки.
На бледном полупрозрачном теле, светившимся холодным зеленовато-белым цветом, был надет такой же бледный и полупрозрачный разодранный, висевший обрывками мультикам, в здоровенных дырках которого можно было различить кости, слегка отливавшие углём. На голове у привидения была старая каска, уже давно переставшая быть частью этого материального мира и перешедшая в мир духов вместе со своим владельцем. Не останавливаясь и не оглядываясь, призрак медленно пролетел всю палату и исчез в стене так же неожиданно, как и появился. Что было дальше — ни Иван, ни Сергей уже не помнили.
На следующее утро они оба проснулись с неуверенностью в том, случилось ли то, что им привиделось, вообще, или это был простой сон. Зашедшему в палату Соломону Иегудовичу они оба после недолгого похлопывания глазами задали один и тот же вопрос — есть ли в больнице призраки?
— Знаете... Скорее да, чем нет, — выслушав их, с мрачным лицом ответил доктор, — одним жарким июльским днём четырнадцатого года к нам привезли тяжелораненого ополченца. Бедолага долго не протянул, и спустя несколько часов отдал Богу душу. После этого по ночам иногда мы и можем слышать этот... голос. С тех же пор в нашей больнице стала твориться настоящая мистика — все украинские бойцы, которых сюда госпитализировали, в первую же ночь умирали от остановки сердца — и солдаты, и офицеры, и тероборонщики, и ССОшники. Кроме западных наёмников — у них попросту застывал от холода и лопался мочевой пузырь. В общем, у каждого своя судьба. Что ни говори, а воевать русские умеют хорошо... Даже после своей смерти.
Через пару секунд серьёзное выражение спало с лица Соломона Иегудовича, и он в привычном любезном и доброжелательном тоне сообщил, что теперь пациент полностью здоров и может выписываться.
Спустя час доктор уже обнимался, прощаясь с Серёжей, Иваном и приехавшим забрать этих двоих Сергеем, отвечая на их сердечные благодарности не менее лестными выражениями за привезённые ему тогда кольца кальмара.
Погрузившись в машину, Сальковы-Шулевы благополучно выехали и вскоре добрались до уже родного коттеджа. Оксана радостно выбежала встречать исцелённого, а петух Михаил, вопреки обычаю, не загорланил на всю улицу, лишь отсалютовав крылом вернувшемуся в строй сержанту Шулеву. Афанасий заботливо уложил Ивана на диван, и они всей компанией за исключением Тараса, о чьих приключениях той ночью я воздержусь рассказывать уважаемым читателям, стали держать совет, как им быть дальше и когда можно будет продолжить дорогу во Львів.
Неожиданно к дому подъехал чёрный микроавтобус, и из него камнем вылетел Тарас, настолько пьяный, насколько вообще может быть живой человек. Он был одет в лохмотья, издавал нечеловеческие звуки, иногда подпрыгивал и рычал. Вслед за ним донеслось злобное:
— Заберіть, блядь, назад свойого довбойоба! Цій підарас заблєвав нам вісь бус, як нам тепер мобілізувати ухилянтів?! Лайнождер, блядь, ще раз тобі побачу — заріжу як свиню, піздуй нахуй звідси!
В ответ ему донеслось лишь невнятное «зааааапанууууєм і ми, браааття — ік! — у своїііій стороооонці...».
Втащив Тараса в дом и подложив под него тряпок, чтобы убедиться в том, что он ничего не заблюёт и не обосрёт, постояльцы начали решать, что делать уже с ним. Всё это время фоном звучал хит-парад украинской музыки, «я піду в далекі гори...» то и дело сменялось «батько наш Бандера, а Шухевіч — мати, ми за Украину хуї будем смоктати...».
Наконец, исчерпав репертуар когда-либо слышанных им композиций, герой АТО принялся сочинять собственные, зачастую складывая друг с другом абсолютно случайные слова.
Когда он огласил дом больше похожим на свиной визг «фортеця Бахмууут, в Оксанкє Махмууууд», из предбанника словно в ответ вдруг послышалось «эээ бещельме уразбек Махмуджон»; Серёжа, необычайно оживившись, в мгновение ока метнулся туда, и перед его глазами предстал сидящий в мешке таджик с монобровью на пол-лица, радостно растягивающий довольную и ничего не понимающую улыбку.
— Ёбаная Солоха, да чтоб её...! — заорал парень, испепеляя взглядом Оксану.
Афанасий стоял как вкопанный ни жив ни мёртв с выражением полного ужаса и конечного осознания своего положения. Выйдя из ступора, он сквозь судорожные рыдания прокричал: «хлопці, їдемо скоріше будь-ласка з цього клятого міста!»
Через полчаса наспех набитая вещами Дана мчала по трассе Н-23 в направлении Львіва. Сергей с поджатыми губами и холодным взглядом вёл машину; Иван, расслабившись впервые за четыре дня, развалился на кресле, уже не боясь обгадиться и поминая добрым словом Соломона Иегудовича; Серёжа обнимал и успокаивал как мог плачущего Панаса, а где-то под ногами у них валялся хмельной Тарас, всё радостнее и радостнее всхрюкивавший по мере приближения к рідной Западенщіне.
>18 лет
>сбежать из дома
Что? Ты уже совершеннолетний, тебя дома никто не держит. Сдаёшь ЕГЭ и пиздуешь учиться в вузик в миллионнике, попутно курьерствуя.
>В вопросе поступления тут ты должен сам решать а не они.
Да, всё верно. Это анон должен сам выбирать своё будущее и профессию, а не за него кто-то там решать.
Наспех набитая вещами Дана мчала по трассе Н-23 в направлении Львіва. Сергей с поджатыми губами и холодным взглядом вёл машину; Иван, расслабившись впервые за четыре дня, развалился на кресле, уже не боясь обгадиться и поминая добрым словом Соломона Иегудовича; Серёжа обнимал и успокаивал как мог плачущего Панаса, а где-то под ногами у них валялся хмельной Тарас, всё радостнее и радостнее всхрюкивавший по мере приближения к рідной Западенщіне.
Постепенно индустриальные ландшафты Новороссии с ощетинившимися посёлками городского типа, высокими трубами стоявших где-то вдалеке заводов и то и дело возвышавшимися терриконами — в общем, всеми этими словно полузатопленными островками прошлого, оставшимися от былой, более развитой цивилизации — начали сменяться на более тихие и сглаженные, закруглённые в своей бочковатости пейзажи юго-запада Руси. Всё чаще и чаще можно было наблюдать проносившиеся мимо на огромной скорости стога сена и подмёрзшие огороды, постепенно оттаивавшие в предчувствии весны, уже смело стоявшей каблучком одной ноги на заспанных землях. На место грозных сталелитейных заводских цехов с громадными доменными печами, работавшими на донбасском и криворожском угле, пришли пузатые хаты-мазанки с нелепо сложенными печами, топившиеся кизяком и, косо подбоченившись, выпиравшими на полметра в небо трубами, сложенными словно ещё не протрезвевшим печником Остапом на утро после гулянки по случаю чьих-то крестин, именин, свадьбы, похорон — либо даже просто так, за компанию с кумом. Серёжа то и дело сквозь открытое окно ловил на себе настороженные взгляды рывшихся в грязи возле трассы свиней, таких же толстых, как и стога сена и хаты.
Одним словом, по пути наших героев начинала разыгрываться самая настоящая малороссийская пастораль. В это время в салоне Тарас потихоньку начал приходить в себя и неимоверно разозлился — сначала на Сергея, бесцеремонно поставившего ноги прямо на размякшие ягодицы гвардии сержанта, затем на всех остальных из-за непредвиденной разлуки с Оксаной, которой, по его словам, он мечтал «відлізати пісічку і, чіпаючи за дійкі, розтягувати маленьку піхвочку своїм стояком». Услышав одно лишь имя неверной блудницы, Афанасий вновь залился горючими слезами и повалился на колени к Серёже — последний в свою очередь яростно пнул под дых Тараса, своим трёпом свёвшего на нет битый час усилий.
Когда машина проезжала по рокаде вокруг разбомбленного Кировограда, Тараса окончательно укачало и ему захотелось срать. Он долго кряхтел, что-то ворчал себе под нос и по итогу выдал:
— Панове русняви підараси, зупинить автівку, будь-ласка, я зараз обосруся.
Чуткий Сергей тотчас же исполнил просьбу западенца, и размякшее тело вытекло из кузова, затем сразу же скатившись кубарем в кювет.
— Бля, як же файно, що ми накінець вибралися з цієї їбаної Новоросії, хоч посрати спокійно можу... — донеслось откуда-то из канавы, и в ноздри пассажирам сразу же ударило вонью, от которой у них заслезилось в глазах.
Где-то две минуты кряду из кювета доносилось удовлетворённое кряхтение, после чего Сергей, нетерпеливо водивший сомкнутой ладонью по рулю, крикнул:
— Пан высиран АТО, ты ещё сколько там будешь сидеть? Неделю не срал что ли?
— Саме тік, я не срав з того часу, як ми з'їбалися з блікпістувача. Мій кум Петро з волинського хутору ще двадцять років тому взад розповідав мені, що у Новоросії їбуть у дупи усіх, хто її оголяє, тому з часу коли я підписав контракт та поїхав на АТО я носів у своїй дупці анальну пробіцю. Я винімав її тільки коли срав на нашьому блікпістувачи. Там в мене на стене висів портрет Степана Бандери, який оберігав мені від східняків-гузлойобів, східняки його дуже боятся та в ніх трапляється нестояк, це наш давний волинський лайфхакувач як уберегти дупу від східняка-гомосека...
— Мне просто как бывшему медику интересно, какая у этого долбоёба степень йододефицита, — с поджатыми губами произнёс Сергей и повернулся к Панасу словно ища глазами подтверждения признаний западенца.
— А теперь представьте, что таких кретинов не один, а целый взвод. Я вот представляю. Когда нас в конце 2021 года только отправили в зону ООС, я был единственным в части, кто говорил на русском, все остальные были вылитыми копиями этого Тараса. И что же вы думаете? На первом боевом задании мы в числе восьми человек должны были провести рейд по тылам ополченцев. Когда мы прошли за ленту, то оказались в густом подлеске и через полчаса пришли к поляне, где мы должны были окопаться и соорудить миномётную позицию. Всё шло по плану, но тут один из них, звали его, кажется, Остап Дрынчук, увидел на одной из сосен дверной звонок. Как истинные селюки, они с побратимами моментально окружили дерево и стали разглядывать чудо городской цивилизации, причём их даже не смутило то, что это чудо находится как будто бы в немного неестественном для него месте. Наконец смекнув, что к чему, я крикнул им отойти, но было уже поздно — Остап нажал на звонок, и вся поляна тотчас после адской эксплозии украсилась узором из размётанных кишков хуторян. Спаслись лишь мы с Тарасом — я возился с миномётом, согнувшись в три погибели, а этот профессиональный пятихатыч вовремя отошёл отлить. Никогда не забуду, как мне пришлось выковыривать из волос кусок пальца с ногтём — тогда я, к слову, и решил побриться налысо.
— А про портрет Бандеры, — продолжил Афанасий уже погромче, чтобы было слышно в канаве, — чубатый не соврал, более того, он каждый вечер перед сном ходил эту залупу целовать. Кончилось всё тем, что портрет я обоссал, и Тарас возбудился настолько, что начал грозить мне военным трибуналом и оскорблять мои корни, за что был первый раз попущен мною с алмазной чёткостью и отпизжен как ебунявая собака.
— Ти російськомовна вопиця!! — лишь донеслось в ответ из кювета.
— Ну давай, герой химических войск, выползай из окопа, — недовольно проворчал Иван, и западенец на карачках, прикрываясь аки грек обосранным лопухом, выполз из коричневой западни.
— Даааа, — с ухмылкой произнёс Афанасий, — тебе бы под струю не помешало сейчас сходить. Помнишь золотой дождь от Свастона Зигамётовича Переяславцева?
— Підарасіна ти блядь руснява, завали своє східняцьке їбало, як же ти мене вже заїбав, я сил немаю тебе бачити, — и впервые за всё время, проведённое вместе, краматорчане увидели на лице Тараса некое проявление потаённой обиды и боли — конечно, в таком виде, на который была вообще способна душа волынянина. Остаток поездки западенец провёл с пасмурной рожей, не отрываясь от окна, хотя было очевидно, что думал он не о толстых свиньях и не о пузатых хатах.
Спустя примерно час, оставив пылающий Кропивницкий далеко позади, Дана сбавила ход и стала подъезжать к окраинам Умани. Тарас стал ещё более мрачным — за окном резко исчезли все свиньи, тут и там на ветках деревьев с гімном на вустах сидели зашуганные парубки, заплетавшимся языком кричавшие какие-то предостережения и советы разворачиваться и ехать в объезд города. Панас уже полчаса с кислой миной усиленно тёр себе что-то под штанами и, наконец осмелившись, произнёс:
— Сергей, остановите машину, пожалуйста, мне отлить надо бы.
Не выпуская руки из штанов, он проковылял до ближайшего куста, расчехлил залупу, успел даже расслабиться, как тут же с криком, в котором смешивались боль и ужас, отпрыгнул от куста и повернулся к машине лицом.
Из его хуя на землю толстой струёй тёк гной.
— Гонорея, молодой человек, гонорея-с, — даже не смотря в сторону несчастного Опанаса с видом педанта сказал Шулев, — знали бы вы, друзья, сколько я за годы службы в медчасти в Афганистане таких видел. Сначала ебут замоташек, которых ебали муджи, которые ебали бачей, которых ебал вообще кто ни попадя, а потом приходят ко мне в кабинет и жалуются «товарищ лейтенант, как хорошо, что вы у нас такой есть, лучший военный медик во всём Кабуле, будущий Герой Советского Союза, разрешите доложить, извините, что не по форме, но у меня, кхе-кхе, гной из елды течёт...»
— И что же Вы с ними делали? — со страхом подавленно промямлил Панас.
— Ну как что, молодой человек? Отрезал хуй!
И Афанасий, испустив сокрушённый вздох, рухнул оземь.
— Ага, и у тебя до сих пор в шкафу лежит коллекция. Там и чёрные, и белые, и жёлтые, и красные, даже пара розовых затесалась — сказал Салько и встал из-за руля, чтобы привести лысого срочника-дезертира в чувство.
Когда последнего вновь водрузили на коленях Серёжи, сидевший тут же Тарас не скрывал своей радости.
— Ось, бачите — я — герой АТО. А це — карма, яка встігла московороту мавпу. І так буде з кожним москалем. Коли ЗСУ дойдуть до Урала та окупують Сібір... — и на этом моменте Серёжа задвинул ему локтем по уху так, что западенец тотчас же откинулся пускать слюни по стеклу.
Когда машина тихим ходом проезжала по пустым улицам Умани, с заднего кресла донеслось тихое «блядь...», и, обернувшись, Иван с Сергеем увидели огромное пятно гноя, проступающее сквозь штаны сына. И лишь тут до старшего Салько дошла вся сложность ситуации, всё сложилось воедино: и криворожские ночи, и скрип кроватей, и Махмуджон в мешке, и пахнувшая ванилью пихва Оксанки, которую он лизал в ночь с пятницы на субботу.
— Тьфу ты, ёбаная шмара! — со злостью крикнул он и плюнул из окна машины с такой силой, что сломал позвоночник пробегавшей рядом на свою беду трёхкилограммовой крысе. Сергея начали терзать внутренние демоны, хотя, пожалуй, демоны — это громко сказано: Сергею, как и любому южнорусскому человеку, было не занимать щедрости, проявлявшейся как минимум в том, что он давал на клык каждому желающему, в наказание за что мелкий малороссийский бесёнок (правнук того самого чёрта, которого отпиздил хворостиной кузнец Вакула) привёл его непоседливый хуец прямо в ротик к гонорейной бляди.
В таких раздумьях Сергей доехал до главной площади города. Ничто вокруг не подавало признаков жизни: окна были задёрнуты наглухо, на асфальте валялись пустые бутылки из-под Живчика, и везде хаотично стояли металлические бочки. Даже ветер, доселе ласково ерошивший шевелюру пассажирам, здесь был наполнен склизкостью и какой-то холодной, почти едкой дымкой.
Салько вышел из машины, сказав остальным сидеть и не высовываться. Он осмотрелся по сторонам, предусмотрительно спрятал ключи от машины во внутренний карман и, настороженно озирась, тихо пошёл по старым заплёванным мостовым, стараясь не задевать валявшиеся кругом бутылки и жестяные банки. Подойдя к одной из бочек, обложенной шинами, он заглянул внутрь.
Бочка была доверху набита свиными ушами, пятаками и копытами.
Испуганно отринувшись назад, Сергей ещё раз окинул взглядом местность и прокричал:
—Гей, пане мешканці! Відгукніться хтось будь ласка!
— Та знаем ми, шо ты ґей, — ехидно отозвался из-за другой бочки чей-то гнусавый и дребезжащий голос. Вслед за ним через шины змеёй вылез тощий пейсатый хасид с протектором на голове.
— Я щирый и свидомый украинец и бегу от агрессора во Львов. У меня и моих друзей закончилась еда и топливо, прошу вас, помогите!
— Ошибаетесь, паничу Сергей. Вы — гои, которые должны не намагатися сховатися у Львіві, а кидаться под российские танки. Таков приказ Израиля.
— Но из нас трое серьёзно больны, нам срочно нужен доктор. Если вы не можете помочь, то просто отпустите!
— Ой-вей, какой неразумный гой. Мало того что стоит и орёт на всю Мордехаевскую, так ещё и, видимо, не знает, что выехать из Умани сложнее, чем попасть её. Для этого, — и жид, злобно облизнувшись, начал подступаться к Сергею, — для этого надо принести в жертву одного гоя!
Из-за всех углов, дверей и окон вдруг стали появляться долговязые фигуры в чёрных кожаных плащах. Протянув руки вперёд, они медленно, но верно потащились к одиноко стоящему посреди площади Сергею. Тишину площади словно крайнюю плоть младенца прорезало шипение вперемешку с приглушённым стонами. Когда Салько опомнился и решил бежать, пути к отступлению уже не было — круг чёрных фигур уже окончательно замкнулся.
В голове у Сергея искрами вспыхнули и рассыпались воспоминания из его такой насыщенной и бурной жизни: украденная у бати со стола и распитая на пару с лучшим другом чарка горилки, перфоманс рыжеволосой одноклассницы Марьяны, ярой бандеровки и националистки, в шестом классе сорвавшей урок русского языка своей грудью третьего размера, первый секс в сарае, когда-то принадлежавшем колхозу «Червоний підсвинок», обрыганные штаны во время перелёта из Энгельса в Кабул, бача-бази и маковая горилка от напомаженного пуштуна, поездка с Иваном после дембеля к его семье в Вологду, рождение Серёжи, его первое слово — «папа», проводы сына в школу — и Салько понял, что прожил эту жизнь не зря.
Внезапно окутавший мужчину туман прорезал слабый, но волевой крик:
— Вы что творите, бестолочи?! Игорь Валерьевич когда узнает, каждого в Израиль на вечное житьё отправит! Гиркинда на вас нет, ироды этакие.
— Бен-га-рав Фоша! Каемся, не пгхизнали...
— То-то же. Глядите мне, в следующий раз все в батальон «Днепр» отправитесь.
— Панас? Да воздаст тебе Всевышний на том свете, неужели ты? — радостно вскричал Сергей.
— Ну что, панове мешканці, — с ухмылкой произнёс срочник, — прошу вас предоставить нам пятерым лучший постой в этом городке и сегодня же организовать личную встречу с лучшим дерматологом города, у нас от здешнего климата, знаете ли, кожа шелушится, — и он властной поступью повёл обратно к машине Сергея, чьи щетинистые мертвенно-бледные щёки постепенно начали возвращать свой жизнерадостный южнорусский румянец.
Уже вечером, разместившись в первоклассном по меркам тех мест гостевом доме, чьим владельцем был очередной какой-то взявшийся не пойми откуда знакомый Афанасия, все пятеро отправились по наводке главного жида на приём к доктору, которого величали уманским Менделеевым, утверждая, что он учился едва ли не в Чехии.
На поверку уманский Менделеев оказался заседавшим на вершине дряхлой башни на окраине города не менее дряхлым дедом, чей возраст определить можно было лишь, пожалуй, по толщине линз его очков в бронзовой оправе.
— Исаак Янушевич Парацельс, — отрекомендовал лекаря молодой еврей, услужливо вызвавшийся проводить гостей, и тут же, оглядываясь по сторонам, ускакал прочь, словно чего-то боясь.
Старик, сгорбившись аки моллюск, сидел в здоровенном чугунном кресле за столом, выточенным из цельного ствола почерневшего от времени дерева.
— Го-но-ре-я, — вдруг он произнёс по слогам необычайно скрипучим голосом.
— Да, Исаак Янушевич, мы к вашей милости по этому вопросу пришли... — начал было Афанасий, но тут же был перебит дедом.
— Болван. Надо было думать го-ло-вой, а не головкой, — задребезжал старый, — я учился алхимии и ятрохимии, астрономии и астрологии, логике и риторике, филологии и философии, теологии и теософии в Базельском университете, и никогда за свою жизнь не думал головкой. Поэтому я в свои, — и он почесал медным скребком свою лысую голову, — семьсот двадцать два года до сих пор девственник, и чувствую себя отлично. От сношения с женщинами люди, — и он с неожиданной энергией встал, подошёл к Серёже и ухватил его за нос, — мрут. А потом мне их лечить, а ртуть нынче, знаете ли, в цене. Мне её кума Мормония Масоновна Еблаватская толкает из-под полы за маслята, но маслят нынче мало уродилось, да, мало... Почвы бедные стали, но ничего, мне мой, кхм-кхм, ученичок Александр Станиславович — знаете, может быть — обещал, что скоро почва будет такой же плодородной, как при покойном Царе Алексее Михайловиче, и будет вооот такой урожай маслят...
— Яки блять масл'ята, яка ртуть, яка гонорея, — проворчал Тарас и, обернувшись, исчез в темноте дверного проёма, откуда тут же послышался звук грохота и ударающихся о ступеньки костей
— Ну что, голубчики, спускайте ваши штаны, — проскрипел Парацельс.
— Богемское качество, сейчас так не лечат, — с гордостью за свою работу сказал Менделеев уманского пошиба, — отныне пихайтесь куда хотите да благословляйте пневмоалхимические технологии былого века.
— Не знаем, как вас благодарить, Исаак Янушевич, — расплылся в улыбке Серёжа.
— Передайте моему правнучатому племяннику Бене Коломоичу привет, как в следующий раз увидитесь — коварно усмехнувшись, прошептал старик, — уж он-то рад будет... Ну всё, идите отмечайте, а меня ещё перевод с ассирийского незаконченный ждёт.
Выйдя из башни, трое схидняков и дезертир отправились на поиски непутёвого Тараса. Уже успело стемнеть, и по углам тут и там начали шариться чёрные долговязые тени. Даже свежий воздух последних дней зимы не мог прогнать духоту тесных уманских улиц, которую внезапно разрезал переходящий в вопль крик:
— Батько наш Бандера, а Шухевіч мааати, ми за Україну хуї будем смоктааати! — вдруг донеслось из одного из шинков, и вслед за этим гнилые двери на визжащих петлях распахнулись, и из здания прямо под ноги путникам вылетело вдрызг пьяное тело сержанта пограничных войск.
— Їобани жиди! — закричал Тарас и, встав, нетвёрдой походкой направился обратно вовнутрь, куда за ним направились и оставшиеся четверо.
Обстановка внутри неприятно удивила Серёжу, привыкшего к более-менее цивилизованному обслуживанию востока Украины — здесь же всё было донельзя заплёвано, по барной стойке с кружками в руках бегал жидёнок, расплёскивая налитую в них Оболонь, запах и мертвенно-жёлтый цвет которой напоминали парню об утренних злоключениях и рассказах папы Ивана о Великой Помиральной Яме, в которую, по легендам, моджахеды скидывали всех сифилитиков и гангренных.
Из компании один лишь Афанасий смело подошёл к шинкарю и заказал сет из всего, что было в закромах: Иван и Сергей-старший по старой армейской привычке и нежеланию вновь пересекаться с семисотлетним алхимиком решили пока что не торопиться с попойкой, желая понять природу местного алкоголя и то, какое он влияние оказывает на употреблявших. Тарас заплетающимся языком точил лясы с настороженно глядящими на него молодцеватыми юношами в одежде ЦАХАЛа, упоминая «закордонну допомогу», «вісь світ з нами» и «боротьбу з агресором».
Спустя несколько минут каждый из них нашёл себе занятие по душе — кто-то травил байки, кто-то, осторожно оглядяваясь, разговаривал на околополитические темы, кто-то вовсе окончательно сполз под столик. Внезапно Серёжа заметил, что за всей их компанией следит, и весьма пристально, какой-то человек довольно странного вида в потрепанной форме; он сидел всё время в тени, в самом углу. Перед незнакомцем стояла высокая пивная кружка, а в зубах его торчала необычная пурпурная цигарка. Обнаружив, что он раскрыт, щетинистый мужчина в камуфляже неизвестной страны без опознавательных знаков поманил Серёжу к себе пальцем.
— Товарищ Сальков, рад снова Вас увидеть, — тихо, но отчётливо проговорил он, вынув сигаретку изо рта, — впрочем, надеюсь, что Вы меня уже успели забыть, если вообще запоминали.
— Ви взагалі хто? — с перепугу перешёл на мову Серёжа.
— Скажем так, правая рука Мессира. Вы уже пересекались и со мной, и с ним. Считаю своим долгом Вас предупредить — Ваш попутчик Панас не так прост; он не тот, за кого себя выдаёт. Представительское имя его — Афанасий Степанович Шевцов, он же является раввином Иосифом Вольфом, это же мой бывший сосед Иван Мецора, он же, насколько я сейчас понимаю, Бражник Александр Иванович, куратор моей группы, есть у него кое-какие должности и в СБУ... В общем, я Вас предупредил, а теперь пойду домой, что и Вам советую, потому что назревает кое-что нелицеприятное, — добавил он, косясь на Тараса, который с переходящим в ярость пылом спорил с залётными израильтянами, и удалился восвояси, так и не расплатившись за Львівське світле.
Ситуация действительно накалялась. Тарас, выкинув правую руку вперёд, на укро-немецком суржике, похожем скорее на идиш, орал что-то про национальных героев Украины — Мазепу, Петлюру и Власова, и пытался влить в глотку самому толстому из ЦАХАЛовцев чарку горилки, чтобы «вбити у ньому москаля».
Как только мужчина в камуфляже ушёл, Серёжа выцепил глазами отцов, облокотившихся подле Опанасия на барную стойку, но, в отличие от последнего, ещё вменяемых, кое-как протиснулся через толпу, дал по руке поцу, который пытался залезть к нему в карман, и поволок к выходу пьяного как свинья Панаса, не выпускавшего из рук брюнетку с большим бюстом и таким же большим носом.
Выйдя из душного шинка, все четверо в меру своих сил и трезвости побежали домой по пустым или, по крайней мере, казавшимся такими, уманским улицам. На своё счастье, до своей по тамошним меркам виллы путешественники добрались без происшествий, и Серёжа, словно предчувствуя что-то страшное, задвинул входную дверь старым польским шкафом с выточенным львом, лениво лежащим на виноградной лозе. Поплотнее задёрнув занавесками все окна, он помог раздеться отцам и кое-как стянул с полумёртвого от водки Панаса штаны, уложил рогоносца на живот поперёк раскладушки, а затем предусмотрительно поставил около каждого по ведру, вспоминая, как в 2014 году всё утро после своего выпускного оттирал полы в родной квартире, когда Сергей-старший и Иван слегка перебрали со спиртным, празднуя выход из Краматорска подразделений ДНР.
Когда схидняки уже засыпали, отравляя воздух парами этила, над Уманью сгустилась тьма. В переулках и на площадях клубился туман. Повсюду царило безмолвие. Тарас Парасюк пробирался по раздолбанным уманским дорогам, пытаясь по памяти найти постой и своих друзей. За годы нахождения в зоне АТО западенец совершенно отвык от городской среды, и теперь на чём свет стоит поносил тёмные укатанные в асфальт улицы, где не растут кусты, в которых можно было бы, забыв о навязанных москалями правилах приличия, уснуть в луже собственной блевотины после бурной попойки с побратымами. За несколько минут до этого Тарас послал нахуй шинкаря и отказался платить, добавив, что ему, как герою АТО, должны ещё и доплатить за посещение их неказистого заведения, после чего был выкинут из шинка в третий и последний раз.
Небо на секунду озарила молния. Серёжа, почти было провалившийся в объятия Морфея, вздрогнул, и пелена усталости словно упала с его глаз. Встав с кровати и накинув куртку, он вышел на просторный открытый балкон частного дома. Под мелко моросящим дождём и тёмным, сине-свинцовым небом озирал он крыши Умани и с нежным волнением в груди хватал уже практически весенний воздух, полный тёплой влаги: только что, дремля под тёплым одеялом, вспоминал он свою Киру — светлокосую упругую красавицу с большими голубыми глазами, с которой он познакомился десять лет назад, когда ездил в Вологду к родственникам. Дни и ночи проводили тогда они вдвоём в лесах, в полях, на берегах рек и островах посреди озёр. После возвращения в родной Краматорск Серёжа, так и не познав таинств любви, понял, что его душа отныне живёт не в степях Новороссии.
Потихоньку таяли и растворялись в мелких каплях дождя сосульки. После вчерашнего авианалёта ВКС России все фонари были выключены, и лишь вдалеке словно нарочно была подсвечена прожекторами центральная синагога. Внезапно в воздухе громогласно раздалось: «Ам Исраэль хай!», и окрестности тотчас огласил свиной визг. Поначалу Серёжа подумал, что местным захотелось поесть смальца, но вспомнив, что свиньи в Умани не водятся, заволновался за Тараса. В этот же момент дождь резко усилился, и юноша вернулся домой, чтобы провести остаток ночи в смутных сновидениях, в которых длинные косы, аккуратная талия и пухлые губы то и дело сменялись файными львовскими рёберными.
Пять минут тому назад сторожни чотарь Тарас Парасюк, с опаской оглядываясь, крался вдоль влажных стен и глухих, мертвенно-тёмных окон весь мокрый до нитки. Западенец уже начинал жалеть, что повздорил с жидом, и теперь вместо пьянствования в тёплом шинке вынужден шариться по ночным улицам как прогнанный со двора пёс. Каждый раскат грома вдалеке подгонял его, напоминая о где-то ждущей Парасюка тёплой постели и, возможно, еде. Уже не тяготило его потенциальное общество схидняков, с которыми он теперь с радостью разделил бы один-другой шматочек сала.
За следующим углом стояли пять долговязых фигур в плащах, о чём-то переговариваясь минут десять кряду.
— Именем Нетаньяху, я не допущу, чтобы какой-то украинский гой оскорблял мой народ, иначе я не Борис Синштейн! — злобно прошептал самый высокий.
— Оно понятно, но что ты предлагаешь делать? — отозвался второй, пониже и покрепче.
— Этот дурень по пьяной лавочке проболтался о некой волынской традиции для сохранения анальной девственности. Дорожит, видимо. Ну, рано или поздно со всем приходится расставаться, — и Синштейн ухмыльнулся, потирая руки в ожидании скорой расплаты.
Ветер дул в лицо, тяжёлые капли злобно били Тараса по щекам, а ноги подкашивались от усталости и алкоголя. Внезапно сверкнула молния, и из-за угла прямо наперерез ему выскочил худой курчавый мужчина с бешеными глазами. «Доброго вечера, мы с Израиля!», — крикнул он и распахнул надетый на голое тело плащ. Под ним был двадцатисантиметровый обрез.
В следующую же секунду Тараса огрели палкой по хребту с такой силой, что он упал на голый асфальт и закашлялся горилкой. Куча пенисов упёрлась ему в лицо. Он не видел, где яйца, но лизал мошонку. Засаленная униформа ЗСУ моментально была порвана в клочья, и то же самое начало угрожать и очку западенца. Два обрезанных члена зашли Тарасу за обе щёки, ещё два словно воском замалафили ему уши, и вдруг что-то очень длинное с такой силой вошло ему в задний проход, что Тарас Парасюк издал истошный визг, и тьма покрыла его глаза.
С первыми лучами солнца в Панасе проснулся его внутренний петух — очевидно, дало о себе знать забродившее за ночь в животе зерно из пива. Огласив весь второй этаж дома жопной трелью, юный миннезингер попытался встать и упал лысой головой в ведро, на его счастье оказавшееся пустым (стоит отдать должное шинкарю, который и по сей день поит своих клиентов самой лучшей водкой напрямую с заводов Бени Коломоича). От грохота постепенно начали просыпаться и остальные квартиранты — каждый с такой головной болью, будто их контузило сначала душманским Шмелём, а потом дверным звонком имени Остапа Дрынчука. Жив и бодр был один лишь Серёжа, финальным аккордом сновиденческой симфонии которого стала сцена свидания с Кирой во львовской рёберной, отчего юный романтик исполлюционировал всю кровать.
Собрав всех постояльцев, Сальков-младший убедил их, что в Умани делать им больше нечего, и пора уже наконец двигаться к конечной их цели — Львову. Так они и выехали — с перегаром на устах, чумазые как свиньи и вонючие как козлы, хотя там, куда они направлялись, это ещё никому никогда не мешало. Серёжа упросил Салько-старшего разрешить ему сесть за руль, аргументируя это тем, что перегар от Хортицы учует любой сотрудник автоинспекции в радиусе километра. Добившись желаемого, парень заботливо уложил всё ещё красноносых отцов в машину, предварительно опустив задний ряд сидений, и кое-как разместил справа от себя опухшего Афанасия, сопевшего что-то невразумительное на идише. Наконец, втопив педаль в пол, он устремился к своей заветной мечте — рёбрышкам, выжимая из ветхого таза всё, что было можно. Внезапно Панас изменился в лице и спросил:
— Где же наш друг, Тарас?
— Этот гой пал смертью героя, чтобы дать нам возможность покинуть Умань, — с расстановками произнёс Серёжа, смотря вдаль на дорогу.
— На могилах героев вечной славы — ик! — цветы. И в закатах, и в зорях песни скальдов слышны! — продекламировал Афанасий, в последний раз отдал честь погибшему командиру и завалился спать.
В это время под одним из придорожных кустов на выезде из Умани зашевелилось тело. Тело было одето в лохмотья, а из его заднего прохода как из горного родника струёй игриво вытекала сперма. Тело закряхтело, село и увидело в натёкшей белой луже отражение сержанта гвардии ВСУ Тараса Парасюка.
— Хероям сала! — крикнул было он по привычке и попытался встать по стойке смирно перед любовно взиравшим на него с небес Бандерой, как тут всю нижнюю половину его тела свело, а в анусе словно образовалась белая дыра с антигравитацией. Упав лицом в вязкую лужу, Тарас чертыхнулся и тут же припомнил, что при Януковиче-то такого нэ було. Наконец он нащупал в одном из карманов телефон и впервые в жизни воспользовался им по назначению:
— Поліція вас слухає, — сказал по ту сторону трубки голос, — чим можу допомогти?
— Бля, мене обезчестили.
— Що у вас трапилось?
— Мене трахнули.
— Що у вас трапилось? — раздражённо переспросил голос.
— Мене трахнули бля, іще раз кажу бля, ви шо блять, слухаєте блять чим? Блять, трахнули...
— Хто це зробив? Можете казати?
— Я не знаю, прийшли мене обезчестили бля.
— Коли це трапилося?
— Ну бля, сімь годин взад десь, я їбу, я бля, я шо, за сракою своєю дивлюсь?
— Це замітно, — ехидно ответил ему голос, — кажіть місто, село, де ви знаходитесь.
— Умань бля, підарасівській бля, виїзд бля, Умань.
— Умань, якого району Умань?
— Та смішно блять.
— Якого району Умань?
— Довбойоб бля.
Раздались долгие гудки. Встающее последний раз за зиму солнце согрело продрогшего до костей западенца и на много километров вперёд осветило ухабистую дорогу. Юго-восток Украины, где российское влияние до сих пор проявлялось в том числе в более-менее сносных дорогах, остался далеко позади, и теперь всех пятерых, находившихся в разной степени вменяемости, ждало пятьсот километров раздолбанных даже без бомбардировок магистралей. Тарас выломал из земли дорожный столбик и, опираясь на него, по памяти поковылял туда, где в учебке нацбата Корчинского начинался его боевой путь — во Львов. Поминая недобрыми словами Умань, западенец по придорожным канавам направился за своей тенью, сожалея о том, что за год совместной службы так и не узнал телефон Афанасия, который, как он полагал, уже давно объедается без него рёбрами, запивая их Львівським світлим. Лишь одно утешало Тараса — за эти несколько дней он понял, что никто из четверых его компаньонов не знает по-хорошему державної мови, и теперь надеялся, что во Львове они все отхватят смачнейшей пизды.
На крохотной кухне луганской хрущёвки был накрыт стол. На нём стояли две бутылки Путинки, стопочки, смазка и рассыпанной кучей лежала горсть презервативов. Тут же, на полуразвалившихся трёхногих табуретках, сидели двое мужчин, уже немолодых и изрядно поддатых: первый, полноватый брюнет с западноукраинскими чертами лица, на котором проглядывались следы йододефицита, инцеста и вырождения, грустно вздохнув, произнёс:
— Вот и прошёл ещё один год, Серёга. Жизнь не щадит никого из нас. Твоя плешь скоро перегонит мою.
— Мы хотя бы живы, в отличие от Тараса, Богдана, Лёхи, Славки и многих других, — ответил ему коренастый светлоглазый гражданин из тех честных работяг, которые столь часто встречаются на восточных землях Украины, и с кислой миной запустил пальцы в свою изрядно проредевшую светлую шевелюру, бывшую предметом зависти многих девушек двадцать лет назад, — светлая память парням. Помнишь, как мы все на выпускном радовались, думали, что наконец-то наступила вольная жизнь. И почему я тогда не откосил? Батя предлагал ведь, у него знакомый в военкомате был, а я, дурак, упёрся, говорю ему, иду служить — и всё. Не надо было шутить с войной. Ну что, пьём?
— Вы, схидняки, такие наивные. Вам в голову вобьёшь "не служил — не мужик", так с удовольствием будете два года толчки вилками чистить. Хорошо хоть Серёжка мелкий не в тебя пошёл. Где он сейчас, кстати?
— Сказал, что с Петькой в кино пошёл. Обещал к утру вернуться.
— Вот, какой хороший парень! Благородный дон, дерзок и отчаян! Весь в отца!
Сергей со смущением улыбнулся и накатил ещё стопочку. Тут раздался звук проворота ключа во всегда хорошо смазанной замочной скважине, и из прихожей после томного вздоха послышались чьи-то шаги. Спустя пару секунд на входе в кухню появился силуэт парня лет семнадцати с коротко подстриженными светло-русыми волосами, левой рукой потиравшего зад, а в правой державшего бутылку с напитком. Он положил её на стол и сказал:
— С Днём защиты детей вас, батьки!
— «Живчик»? Ты где эту мочу хохлятскую взял? Мог хотя бы шоколада «Россия — щедрая душа» принести — нет, обязательно надо это пойло для свиней в дом тащить! — со злобой произнёс Иван.
— Тише, Шулюк, — почему-то с особым ударением на последнем слоге проговорил Сергей-старший, — хоть что-то принёс, и то хорошо. Сходи пока покорми Небойшу и Синишу, — прибавил он, обращаясь к сыну, — а потом садись к нам.
Через пять минут Серёжа вернулся на кухню в розовых тапочках и домашней пижаме.
— А расскажите мне, как вы этих козлов раздобыли, — сказал он с воодушевляющей улыбкой и лицом, предвкушавшим долгую, но интересную историю.
— И как тебе каждый год не надоедает слушать одно и то же? — всё ещё с недовольством проговорил Иван. — Ну ладно, раз уж зашла речь, то присаживайся, сейчас мы тебе всё расскажем. На следующий же день после выпускного я поехал из своего хутора на верном кабане в военный комиссариат ...го района Львовской области и попросился на службу. Тогда как раз набирали много молодых парней в миротворческий контингент ВСУ на службу в Югославию, а мне вообще нечего в родном селе было делать. Свиней разве ебать? Эх, родная Быймоскаливка, дурак я, сидел бы на печи ровно, ел бы мамин борщ с салом, с батей на тракторе ездил, коныкив з гимна лепил... — на несколько секунд Иван прервался, а лицо его исказилось гримасой боли, смешанной со злобой. — Впрочем, этого уже не вернуть.
— А я в Югославии жениться хотел, — ответил Сергей. — Мне макеевские цыгане сказали, что там красивых девушек на пол-Украины хватит, я и поехал. Попал я тогда в самое пекло только начавшейся гражданской войны. Попросился на самый передок спасателем. Отслужил так год, потом ещё... Пожалуй, худшего времени в моей жизни не было, да и не будет. Ежедневные обстрелы, разгребания завалов, сон в палатке с пятью потными мужиками... А потом на Маркале осколок сербской 120-миллиметровой артиллерийской мины попал мне в жопу, меня положили в госпиталь и там я встретил его — моего Ванечку.
— А мне воевать сильно не хотелось, — продолжил Иван, — поэтому пришлось дать полкану, чтобы меня в госпиталь зачислили. Пару годиков дурью помаялся и дошёл до заместителя главного врача. Из Сараево, где нас расквартировали, я практически не выезжал, зато закорешился с местными, в числе которых был и наш переводчик — у него же научился чевапчичи готовить, а пару раз даже помогал барана на Байрам резать.
— Да уж. Так научился, что мы с папой Сергеем после твоих чевапчичей с толчка целый день не слезаем, а потом ещё неделю свечами кое-как лечимся. Проктолог Сергей Николаевич из горбольницы с нами уже на «ты» разговаривает, — с едкой ухмылкой произнёс Серёжа.
— Пока ты только плюсы перечислил, — невозмутимо парировал Шулюк, глядя в окно. С тополей падали огромные хлопья пуха, аршинным слоем застилая жирный луганский чернозём.
РАССКАЗ ОТ ЛИЦА ШУЛЮКА
Эх, а ведь что-то такое было в этом городе. Как в девяносто пятом мы оттуда вышли, так на меня такая тоска напала, что уже восемнадцать лет всё не проходит... Как-то утром ко мне подошел переводчик и сказал вечером к десяти часам быть у главной мечети, обещал кое-что показать. Еле у наччасти увал выпросил — тогда сербы по всему фронту в наступление пошли, и в наш госпиталь со всех окрестностей раненых свозили — как военных, так и раненых; свободных коек не было, все медики сутками на ногах — а я вот взял и гулять пошёл. Конечно, попотеть для этого знатно пришлось, но оно того точно стоило.
Ближе к вечеру у мечети Гази Хусрев-бега меня встретил тот самый переводчик и ещё человек десять местных. Он повёл нас за собой куда-то на окраины города, очень умело обходя блокпосты с военными, то и дело встававшими на нашем пути. Больше часа мы брели по всё темневшему городу и наконец вышли во что-то наподобие спального района, до самого горизонта застроенного лачугами и ветхими двухэтажными домами из кирпича-сырца, сохранившимися, вероятно, ещё со времён Османской империи. Толмач подвёл нас к дому, выглядевшему менее обшарпанным в сравнении с другими, и, аккуратно перешагивая через коз, лениво жевавших пожухшую траву на сухой земле двора, в конце пути растворил перед нами дверь в подвал этой захудалой постройки. Спустившись по полуразвалившейся лестнице, мы оказались в какой-то полуволшебной зале, богато украшенной вышивными персидскими коврами и китайским шёлковыми тканями и освещённой тусклым, но теплым сиянием позолоченных лампад, попавших сюда словно прямиком из сказок Тысячи и одной ночи. В самом её центре находилось круглое возвышение наподобие сцены, вокруг которого были разложены плотно набитые соломой тюфяки всех цветов радуги, перемежаясь с низенькими столиками из красного дерева. Седовласый умудрённый годами морщинистый старик с кожей цвета земли, встретивший нас у входа, низко поклонился и рассадил нас по этим тюфякам, заботливо подоткнув каждому по вышивной подушечке, обитой бархатом. Как только мы расположились поудобнее, откуда-то из-за ширмы, делившей залу напополам, вышел статный мужчина с блестящими чёрными волосами, вероятно, сын старика, и разлил нам по чашкам ароматного чая, от одного запаха которого у меня сразу же начал мутиться рассудок. Выпив глоток, я почувствовал небывалое расслабление, и вместе с тем прилив некой жизненной энергии, тотчас же разлившейся по всем моим членам. Переводчик объяснил мне, что когда-то, после очередного обстрела со стороны НАТО, я спас младшему члену этой семьи жизнь, и теперь они хотят меня отблагодарить. Когда мы все, включая переводчика, были уже слегка не в состоянии что-либо чётко воспринимать, свет чуть приугас, и нам принесли главный напиток. Чернявый босниец роздал нам всем глиняные чашки, а старик куда-то удалился и вслед за этим через минуту вернулся с огромным плотно закрытым кувшином. Разлив каждому из гостей солидное количество, он сел и пригласил нас выпить.
— Вот и прошёл ещё один год, Серёга. Жизнь не щадит никого из нас. Твоя плешь скоро перегонит мою.
— Мы хотя бы живы, в отличие от Тараса, Богдана, Лёхи, Славки и многих других, — ответил ему коренастый светлоглазый гражданин из тех честных работяг, которые столь часто встречаются на восточных землях Украины, и с кислой миной запустил пальцы в свою изрядно проредевшую светлую шевелюру, бывшую предметом зависти многих девушек двадцать лет назад, — светлая память парням. Помнишь, как мы все на выпускном радовались, думали, что наконец-то наступила вольная жизнь. И почему я тогда не откосил? Батя предлагал ведь, у него знакомый в военкомате был, а я, дурак, упёрся, говорю ему, иду служить — и всё. Не надо было шутить с войной. Ну что, пьём?
— Вы, схидняки, такие наивные. Вам в голову вобьёшь "не служил — не мужик", так с удовольствием будете два года толчки вилками чистить. Хорошо хоть Серёжка мелкий не в тебя пошёл. Где он сейчас, кстати?
— Сказал, что с Петькой в кино пошёл. Обещал к утру вернуться.
— Вот, какой хороший парень! Благородный дон, дерзок и отчаян! Весь в отца!
Сергей со смущением улыбнулся и накатил ещё стопочку. Тут раздался звук проворота ключа во всегда хорошо смазанной замочной скважине, и из прихожей после томного вздоха послышались чьи-то шаги. Спустя пару секунд на входе в кухню появился силуэт парня лет семнадцати с коротко подстриженными светло-русыми волосами, левой рукой потиравшего зад, а в правой державшего бутылку с напитком. Он положил её на стол и сказал:
— С Днём защиты детей вас, батьки!
— «Живчик»? Ты где эту мочу хохлятскую взял? Мог хотя бы шоколада «Россия — щедрая душа» принести — нет, обязательно надо это пойло для свиней в дом тащить! — со злобой произнёс Иван.
— Тише, Шулюк, — почему-то с особым ударением на последнем слоге проговорил Сергей-старший, — хоть что-то принёс, и то хорошо. Сходи пока покорми Небойшу и Синишу, — прибавил он, обращаясь к сыну, — а потом садись к нам.
Через пять минут Серёжа вернулся на кухню в розовых тапочках и домашней пижаме.
— А расскажите мне, как вы этих козлов раздобыли, — сказал он с воодушевляющей улыбкой и лицом, предвкушавшим долгую, но интересную историю.
— И как тебе каждый год не надоедает слушать одно и то же? — всё ещё с недовольством проговорил Иван. — Ну ладно, раз уж зашла речь, то присаживайся, сейчас мы тебе всё расскажем. На следующий же день после выпускного я поехал из своего хутора на верном кабане в военный комиссариат ...го района Львовской области и попросился на службу. Тогда как раз набирали много молодых парней в миротворческий контингент ВСУ на службу в Югославию, а мне вообще нечего в родном селе было делать. Свиней разве ебать? Эх, родная Быймоскаливка, дурак я, сидел бы на печи ровно, ел бы мамин борщ с салом, с батей на тракторе ездил, коныкив з гимна лепил... — на несколько секунд Иван прервался, а лицо его исказилось гримасой боли, смешанной со злобой. — Впрочем, этого уже не вернуть.
— А я в Югославии жениться хотел, — ответил Сергей. — Мне макеевские цыгане сказали, что там красивых девушек на пол-Украины хватит, я и поехал. Попал я тогда в самое пекло только начавшейся гражданской войны. Попросился на самый передок спасателем. Отслужил так год, потом ещё... Пожалуй, худшего времени в моей жизни не было, да и не будет. Ежедневные обстрелы, разгребания завалов, сон в палатке с пятью потными мужиками... А потом на Маркале осколок сербской 120-миллиметровой артиллерийской мины попал мне в жопу, меня положили в госпиталь и там я встретил его — моего Ванечку.
— А мне воевать сильно не хотелось, — продолжил Иван, — поэтому пришлось дать полкану, чтобы меня в госпиталь зачислили. Пару годиков дурью помаялся и дошёл до заместителя главного врача. Из Сараево, где нас расквартировали, я практически не выезжал, зато закорешился с местными, в числе которых был и наш переводчик — у него же научился чевапчичи готовить, а пару раз даже помогал барана на Байрам резать.
— Да уж. Так научился, что мы с папой Сергеем после твоих чевапчичей с толчка целый день не слезаем, а потом ещё неделю свечами кое-как лечимся. Проктолог Сергей Николаевич из горбольницы с нами уже на «ты» разговаривает, — с едкой ухмылкой произнёс Серёжа.
— Пока ты только плюсы перечислил, — невозмутимо парировал Шулюк, глядя в окно. С тополей падали огромные хлопья пуха, аршинным слоем застилая жирный луганский чернозём.
РАССКАЗ ОТ ЛИЦА ШУЛЮКА
Эх, а ведь что-то такое было в этом городе. Как в девяносто пятом мы оттуда вышли, так на меня такая тоска напала, что уже восемнадцать лет всё не проходит... Как-то утром ко мне подошел переводчик и сказал вечером к десяти часам быть у главной мечети, обещал кое-что показать. Еле у наччасти увал выпросил — тогда сербы по всему фронту в наступление пошли, и в наш госпиталь со всех окрестностей раненых свозили — как военных, так и раненых; свободных коек не было, все медики сутками на ногах — а я вот взял и гулять пошёл. Конечно, попотеть для этого знатно пришлось, но оно того точно стоило.
Ближе к вечеру у мечети Гази Хусрев-бега меня встретил тот самый переводчик и ещё человек десять местных. Он повёл нас за собой куда-то на окраины города, очень умело обходя блокпосты с военными, то и дело встававшими на нашем пути. Больше часа мы брели по всё темневшему городу и наконец вышли во что-то наподобие спального района, до самого горизонта застроенного лачугами и ветхими двухэтажными домами из кирпича-сырца, сохранившимися, вероятно, ещё со времён Османской империи. Толмач подвёл нас к дому, выглядевшему менее обшарпанным в сравнении с другими, и, аккуратно перешагивая через коз, лениво жевавших пожухшую траву на сухой земле двора, в конце пути растворил перед нами дверь в подвал этой захудалой постройки. Спустившись по полуразвалившейся лестнице, мы оказались в какой-то полуволшебной зале, богато украшенной вышивными персидскими коврами и китайским шёлковыми тканями и освещённой тусклым, но теплым сиянием позолоченных лампад, попавших сюда словно прямиком из сказок Тысячи и одной ночи. В самом её центре находилось круглое возвышение наподобие сцены, вокруг которого были разложены плотно набитые соломой тюфяки всех цветов радуги, перемежаясь с низенькими столиками из красного дерева. Седовласый умудрённый годами морщинистый старик с кожей цвета земли, встретивший нас у входа, низко поклонился и рассадил нас по этим тюфякам, заботливо подоткнув каждому по вышивной подушечке, обитой бархатом. Как только мы расположились поудобнее, откуда-то из-за ширмы, делившей залу напополам, вышел статный мужчина с блестящими чёрными волосами, вероятно, сын старика, и разлил нам по чашкам ароматного чая, от одного запаха которого у меня сразу же начал мутиться рассудок. Выпив глоток, я почувствовал небывалое расслабление, и вместе с тем прилив некой жизненной энергии, тотчас же разлившейся по всем моим членам. Переводчик объяснил мне, что когда-то, после очередного обстрела со стороны НАТО, я спас младшему члену этой семьи жизнь, и теперь они хотят меня отблагодарить. Когда мы все, включая переводчика, были уже слегка не в состоянии что-либо чётко воспринимать, свет чуть приугас, и нам принесли главный напиток. Чернявый босниец роздал нам всем глиняные чашки, а старик куда-то удалился и вслед за этим через минуту вернулся с огромным плотно закрытым кувшином. Разлив каждому из гостей солидное количество, он сел и пригласил нас выпить.
Я сделал один глоток, и тут всё перевернулось в моей душе. Это была шливовица! Сразу же на меня нахлынули воспоминания о вольной и счастливой жизни в родном селе: гарные дивчины, весёлые парубки, жирные свиньи и самое главное — по-неземному прекрасная горилка, которую так любил делать мой батька. Пожалуй, впервые за всю командировку во мне проснулось чувство тоски по родным краям и старой милой отчей хате, на меня нагрянула былая жизнь, от которой я сбежал за тысячи вёрст, и под воздействием столь ярких эмоций и алкоголя я почти сразу же душой улетел куда-то ввысь; что же происходило в этом подвале дальше — я не помню.
Уже потом, утром, я шёл по площади Башчаршия, и вдруг что-то повернулось в груди. Я понимаю, что больше не влюблюсь в девушку. Со следующего дня что-то новое родилось в душе, меня интересовали только красивые парни, сладкие попки. Больше я ни одну женщину не полюбил. Советую беречь гетеросексуальную любовь, она может не повториться. Как только я вернулся в часть и вышел на дежурство, к нам привезли раненого украинского миротворца с сильно подгоревшим задом и порванным ртом — шансов у него, откровенно говоря, было мало, и всем нашим самым квалифицированным врачам, включая наччасти, пришлось изрядно постараться, чтобы собрать по частям бедолагу.
На этом моменте папа Сергей мрачно улыбнулся, и на краешках губ сквозь толстый слой тоналки показались толстые белые шрамы.
Полмесяца мы его выхаживали, всё-таки наконец кое-как вышло. Скажу вам честно, я в жизни не видел более сочных булочек. Ох, какие они были упругие и мягкие, да и до сих пор такими остаются. Все те ночи, что я дежурил у его кровати, я не мог на них налюбоваться. Верите или нет, мне так и хотелось подойти и облизать эти ягодки своим высохшим от неги страсти язычком, таким шершавым и горячим. Я полтора месяца сдерживал себя, чтобы в порыве похоти не спустить на них — приходилось ждать, когда заживут раны. Зато когда Серёжу выписали из госпиталя, я по старой дружбе сразу же попросил нашего полкана перевести его в санчасть, где мы и провели оставшиеся полтора года. Не знаю, будет ли ещё у меня время столь же весёлое и беззаботное: боевые, благодаря тому же полковнику, исправно поступали нам в таких объёмах, как будто мы вовсе и не сидели в тылу, а бились в самых горячих точках; дел никаких не было — расписывайся дважды в день в приёмной, подноси больным микстуры да полы мой — не жизнь, а сказка.
Но всё хорошее рано или поздно заканчивается. В 1995 году Украина начала выводить миротворческий контингент из Югославии — наша часть выходила одной из последних. Госпиталь был свёрнут, полковник свалил вместе с первой же колонной. Мы все в спешке собрались, за полдня упаковав весь скарб, и уже были готовы выступать, как один из офицеров прибыл с рапортом о том, что спасателей Срджана Салковича и Йована Шулюкицу хочет видеть старик, пришедший в сопровождении двух парней. Сергей оказался занят, поэтому я пошёл один.
Когда я вышел на улицу, у самого входа я встретил старика из подвала, а перед ним стоял маленький мальчик вместе с чернявым наливалой. В руках паренёк держал небольшую шкатулку из чёрного дерева, инкрустированную крупной бирюзой. Со словами "моему спасителю за отличную службу" он вручил её мне, дал поцеловать ручку, развернулся и ушёл вдаль вместе с отцом и дедом. Ещё долго я стоял на том же месте, глядя в точку между старыми домами, где пропала эта троица. В моей голове вертелись события того самого волшебного вечера: изнурительный путь от мечети, таинственный подвал, ароматный чай и, конечно же, шливовица, от которой у меня порой и по сей день временами отдаёт в голову. Лишь в тот момент я понял, что я потерял вместе с Югославщиной. Но жизнь всегда шла и будет идти своим чередом, к тому же, у меня теперь есть вы, мои дорогие мальчики, два Серёженьки — не могу представить, что б я дальше делал без вас.
Вернувшись в то, что осталось от госпиталя, я показал Салькову шкатулку, вздохнув от того, насколько же дёшево было вознаграждение за мои старания, на что он посоветовал этот ларец открыть. Каково же было наше удивление, когда мы увидели внутри двух маленьких козлят! Как смешно они копошились среди соломы, какая ласка чувствовалась во всех их движениях: "Ну мы!", — одновременно воскликнули я и папа Сергей, тогда ещё младший сержант ВСУ Сальков. В той же шкатулке зверюшки были пронесены на «Руслан», на следующий день взмывший в яркое солнечное голубое небо из центрального аэропорта Сараево с нами на борту.
И вот вы не представляете, как только мы оторвались от земли, на меня такая тоска напала, я почувствовал, что никогда больше не вернусь в этот милый край, никогда больше не наслажусь шливовицей — и заревел навзрыд. Сколько слёз я пролил, как сухи потом были мои глаза: напрасно меня успокаивали всем экипажем, я проплакал часа два, весь извёлся, своими всхлипами доконал полсамолёта и наконец уснул на коленках у Серёжи, где провёл весь оставшийся полёт.
Внуки тех самых козлят и сейчас живут у нас — Небойша III и Синиша IV. А теперь иди спать, Серёженька, мы с папой должны кое-что обмозговать, — сказал Шулюк и ласково подтолкнул вставшего с табуретки и потиравшего затёкшие ляшки парнишку. Уже через пять минут в комнатёнке с засаленными обоями мирно сопел носом юноша с засаленными волосами, а на кухне всё ещё время от времени раздавался звон стопок и смачные выдохи, спустя полчаса переросшие в стоны.
Тяжёлое луганское солнце к двум часам дня окончательно превратило хрущёвку в раскаленную консервную банку, где в вязкой тишине, перемешанной с запахом перегара, дешёвых сигарет, потных мужских тел и семени, двое ветеранов Югославии только что проснулись и пытались собрать по кусочкам свои головы после вчерашней попойки. В комнате тишина стояла такая, что было слышно жужжание мух, но в головах у супружеской пары звенели даже не колокола, а целые соборы. Ни холодная вода из-под крана, ни остатки рассола уже не шли, поэтому было решено заварить по чашечке крепкого чая. Но двадцатисемиградусная жара настолько разморила Сергея и Ивана, что через несколько минут оба ветерана снова посапывали, лёжа на столе.
Единственный, кто в это время сохранял трезвый рассудок — это Серёжа. Он вышел на балкон, чтобы хоть как-то освежиться, а вместе с тем поймать соседский вайфай и почитать сводки ополчения. Внезапно он услышал какой-то странный свист, переросший постепенно в тяжёлый и нарастающий гул, тотчас завибрировавший в грудной клетке юноши. «Что-то низко идёт, не как вчера. Прям над крышей. Наверное, опять на понт берут...» — пронеслось в голове у Серёжи.
Взрыв. Взревела сигнализация машин во дворах. В окнах соседнего дома отразился яркий свет пламени, а эхо гулко отозвалось в квартире. В хрущёвке неподалёку выбило стёкла. Протяжно завыла сирена, Серёжа в страхе забежал в квартиру и, даже не одевшись, побежал по коридору к батькам, тут и там спотыкаясь об опустошённые раскиданные по полу бутылки водки вперемешку с использованными, как будто пожёванными, презервативами. Дёрнув на себя запертую обыкновенно дверь кухни, в этот раз легко отворившуюся, он вошёл: в комнате стоял плотный запах перегара, потного мужского тела и семени.
— Папа, папа, вставайте! Война началась! — надрывно крикнул он.
Сергей-старший, охая и ахая, сел на табурет, потом кое-как встал на нетвёрдые ноги и, протирая глаза, отхлебнул уже успевшего остыть чая.
— Серёж, ты про что? — произнёс он полусонным голосом и, косясь, уставился на парня.
— Хохлы напали, пидоры по администрации из авиации лупят! — сказал юноша и сразу же получил подзатыльника от отца.
— Да за что? Я ведь даже не про вас...
— Иван, твою мать, вставай, ты обосрался!
— А я й нэ спав, — глухо промямлил лежащий на столе Иван.
— Иди под душ, быстро! Серёжа-Серёжа, надо нам что-то делать. Валить? Но куда?
— Пишут, что украинские войска начали наступление по всей линии соприкосновения. Они уже взяли в кольцо Славянск и Краматорск, ведут бои в Донецком аэропорту, зашли в Мариуполь и... даже... идут на Луганск. Странно, но на Белгород не идут, хотя угрожают регулярно, а значит, скорее всего, и не пойдут. Хоть какие-то хорошие новости.
— Идите нахуй, я не поеду к этим хохлам! Не хочу жить с этими гхэкающими хохлочурками! Укропы, чубатые, бандеровцы, тюрки, цээуропейцы, рагули, салопитеки, майдауны, выродки, скакуасы, кастрюлеголовые, свиньи, пидары, ненавижу! Вырезал бы их всех, — обернувшись, прорычал Шулюк, выходивший из комнаты без трусов и со смердящим задом.
— Что с папой случилось?
— Мал ещё знать про такое, — с ехидным лицом сказал Салько. — А валить всё же куда-то надо.
В комнате воцарилось неловкое и напряжённое молчание, продлившееся минут пять и разрушившееся лишь с возвращением из ванной Ивана, чистого, намытого и блестящего, как королева.
— А поехали в Сибирь! — внезапно восторженно крикнул он.
— Знаешь, а из всех возможных вариантов твой и правда самый лучший, — вдумчиво произнёс Сергей-старший.
— И правда, надоело в одном городе с этими каклами жить, — поддакнул Серёжа, — в Сибири хоть духовность есть, скрепы, и главное — тайга, смола, лоси, реки и строганина!
— Тогда берите с собой всё самое необходимое — лекарства, еду, живность и остального по мелочи. Думаю, надолго мы в Сибири не задержимся, недели через две-три хохлы уже будут валить к себе на хутор сверкая пятками от наших мальчиков во главе с Игорем Гиркиным, Сергеем Руновым и батяней-комбатом Игорем Стрелковым. Враг будет разбит, победа будет за нами! ГОЙДА!
— ГОЙДА!
— ГОЙДА!
На том и порешили. Уже через час всё самое необходимое из скромного имущества небольшой семьи было упаковано по четырём внушительным баулам и спущено вниз, во двор, к старой, проржавевшей, уже почти развалившейся гнилой «чепырке» с дверями разного цвета и не без труда закинуто в неё. За руль сел Сергей-старший, всё ещё не до конца избавившийся от воздействия палёной Путинки, Иван разместился на переднем пассажирском сидении, а Серёжа оказался зажат увесистыми сумками на заднем ряду. После вздохов и прощальных взглядов на родную хрущёвочку, пусть и изрядно облупившуюся, но всё же столь милую сердцу, Сальков завёл двигатель, и ВАЗ-2104 со скрипом тронулся с места. На дорогах уже тут и там начали появляться автомобили, а временами встречались целые обозы из двух-трёх машин, доверху загруженных вещами, практически сразу попадавших в заторы на северо-восточном выезде из города, куда направилась большая часть жителей, и на юго-восточном, где среди меньшинства были и наши герои. Менее чем через десять минут движение наладилось, и Салько-Шулюки смогли успешно выехать за черту города. Слева, во всё сильнее заявлявших о себе алых лучах рассвета, виднелись столбы дыма, поднимавшиеся над аэродромом, принявшим на себя большую часть ракет из ночного залпа; звуки сирен постепенно стихли. Серёжа, весь в тревоге и беспокойстве, укачанный расшатанной подвеской чуда тольяттинского автомобилестроения, наконец начал засыпать после бурной и страшной ночи, что ознаменовала начало новой эпохи, хотя в тот момент это не очень-то и волновало юношу со светлыми засаленными волосами. Сергею Салькову снилось вечернее Сараево.
Женщины в платках и мужчины в рубахах, козы в попонах и затяжные призывы муэдзина на пятый намаз — всё постепенно слилось в разуме молодого человека. Затем последовал загадочный чай, от аромата которого Серёжа вышел на новый уровень бытия, в котором ему представился старик, угощавший его шливовицей по рецепту бабушки, а всего две чарки перенесли парня в подвал. Там же, в самом центре, на маленькой сценке стоял мальчик со шкатулкой в руках. Внимательно посмотрев друг на друга, они подошли поближе, и Серёжа открыл чёрную шкатулку, украшенную бирюзой — она была пуста. "Козлята!" — пронеслось в голове у Серёжи, но тут его сон оборвался вместе с криком "Ты чё, опять обосрался что ли, мудак блять?!" — в ноздри парню ударил запах шоколада и дешёвого алкоголя, источавшийся Иваном, с грустным и виноватым лицом развалившимся на кресле спереди.
— Папа, папа, мы забыли Небойшу и Синишу!
По республиканской трассе Е-40 в направлении российской границы неслась старая «чепырка», то и дело подлетавшая на кочках, столь часто встречавшихся на уже много лет не ремонтировавшейся провинциальной дороге.
—————
По республиканской трассе Е40 в направлении российской границы летела старая и ржавая до осей «чепырка», уносившая трёх мужчин вдаль от родного дома.
Все четыре стекла были опущены, и свежий вечерний ветер насквозь продувал салон, хоть это и не спасало пассажиров от заборнейшего запаха пердежа, стоявшего внутри что хоть топор вешай. Обстановка в машине была самая что ни на есть напряжённая: уже полчаса двое почтенных мужей выясняли между собой отношения.
— Ты что, опять обосрался, что ли, мудак блять?!
— Не, я не какал. Я тебе покушать принёс!
— Сука, блядь, пидорас, блядь! Хули ты сделал, ты чё, мудак что ль совсем, блядь?!
— Что ты! Я покушать тебе!..
— Блядь, всё-таки насрал, ууууу, мудель, бля!.. Твою мать, убери это говно нахуй отсюда, блядь! Сейчас будешь всё это вылизывать, блядь!
— Я тебе принёс покушать-то!
— Чё ты мне покушать принёс, чё ты, мудак, что ль, бля?! Хули ты вызвал… хули ты говном-то вымазался, мудак, блядь?!
— Я уж покушал, я тебе…
— Пидорас, блядь! Сука, блядь!
— Братишка, ты что!
— Убери это говно отсюда, блядь!
— Я покушал уже!..
— Ёб твою мать, блядь, и весь пол засрал, блядь!
— Хотел тебе покушать-то!..
— Мудак, блядь, ну ты мудак, блядь, я тебя сейчас убью, нахуй! Я тебя, блядь, сейчас убью нахуй, блядь!
— Я тебе принес покушать-то!..
— (Тихим голосом.) Блядь, ну ты пидорас, блядь…
— Покушать-то…
— Бля, ну ты сумасшедший, ёб твою мать, а…
— Покушать-то… Я не срал, я те честно говорю! Я тебе… я просто хотел тебе сделать доброе дело…
— Чё, нахуй? Мне — добро? Какое доброе дело? Ты понимаешь, что ты насрал, бля, в машину. Единственная, блядь, машина, мы в ней едем. Едем в Сибирь на ней, ты сюда насрал. Чё… как мы теперь ехать будем, на чём, а?!
— Хотел тебе доброе дело!..
— На чём мы ехать теперь будем?! Хуль ты говном вымазался, что я теперь, это нюхать буду?! Иван, твою мать, я полковник медицинской службы ВСУ, а не газонюх. Какого хрена ты тут устроил?
— Товарищ старшина Сальков, разрешите доложить, единственное, что в вас было полковничье — это сперма.
— Ради тебя сосал, мог бы и спасибо сказать.
— Папа, папа, мы забыли Небойшу и Синишу! — донёсся крик с заднего кресла.
— Серёж, заткнись, не до тебя сейчас. Ты историю лучше нас знаешь, вот скажи, что делали французские солдаты на Ипре, когда их немцы хлором травили?
— Эх, вот в деревнях-то было всё... — со слезами на лице начал Иван. — В деревнях ели всё это самое, а не только...
— Что ели, ты что, мудак что ли, кто ел-то, блядь?!
— Мой хлеб ели!
— Хлеб ели, но говно-то не жрали!
Пытаясь хоть как-то перебить амбре «сладкого хлеба», Сергей-старший закурил. Затягиваясь сигаретой, он бубнил себе под нос:
— Лейтенант, бля... Пидорас ты, а не лейтенант! Ничего не понимаю... И это офицеры? Говно какое-то. Пидоры, блядь. Родина дала им звёздочки — носи, носи звёздочки, блядь — не хочу, хочу жрать говно! Что это такое, это армия?! Это армия?! Суки... Мудачьё! Офицеры... Погоны нацепили, говно жрут... Пидоры, блядь, ёбаные...
Впереди показалась вышка, а на самом её верху в утренних лучах колыхалось голубо-сине-красное полотнище, нижняя половина которого была цельно сшита с верхней лишь у самого древка, а по всей остальной длине знамя было с обеих сторон проклеено синей изолентой. У подножья башни плотной стеной были навалены мешки, из которых высыпался уже почти весь песок, а по другую сторону дороги возвышалась небольшая деревянная постройка с прохудившейся крышей, по приближении оказавшаяся древним сортиром.
"Ну и халупа, таких даже у деда Эпитафия на селе уже не осталось", — подумал Серёжа, сквозь открытое окно уже учуявший имевший общие нотки с батиным аромат.
— Сынок, это что вообще такое? Ты видишь лучше, чем я, говори-ка.
— Блокпост, батя, — ответил сын. Водитель затушил сигарету перед тем, как остановиться перед лежащими на дороге покрышками.
— Стой, кто едет? — просипел голос, и из-за дырявых мешков показался молодой лысый парень в не менее дырявом пиксельном камуфляже.
Эти слова оказались слишком страшным ударом для молодого лысоватого срочника, тотчас же обмякшего, побледневшего и рухнувшего оземь.
— Пришлось задействовать кое-какие старые армейские навыки, но теперь дорога свободна и можно газовать дальше, — ухмыляясь, произнёс довольный водитель. На лице сидевшего сзади Серёжи показались слёзы.
— Бать, ну, нельзя же так! Погляди, какое у него красивое лицо... Он ведь худой как спичка, зачем ты с ним так? — с этими словами готовый разрыдаться Серёжа выпрыгнул из машины и всеми силами стал приводить в себя недотёпу-срочника, — а если ему очень плохо стало, папа, ты об этом подумал?
— Да, Сергей, сын-то дело говорит. Ты не сообразил, что солдаты на блокпостах поодиночке обычно не стоят? Значит, где-то неподалёку точно есть как минимум кто-то второй. Газануть он собрался. А если б нас из пулемёта в тыл изрешетили, ты об этом тоже не подумал? — разразился тирадой дотоле сидевший молча Иван.
И словно в ответ на этот укоряющий монолог прямо над ухом Серёжи раздался грозный голос с заметным кавказским акцентом.
— Ух бля, я сейчас немного не понял, дон, что это такое на моём блокпосту творится, дон? Гвардии сержант Магомед Абубакаров, дон. Предъявите ваши документы, пожалуйста, — прохрипел сержант и сплюнул что-то.
— Вот, это наши бумаги, товарищ сержант, не трогайте нас, мы гражданские... — начал было Сергей-старший, с которого в мгновение ока спала вся спесь, как тут все четверо подскочили от дикого верещания.
Лысый молодой гвардии рядовой, до этого момента лежавший ничком на земле, наконец очнулся, и со страху огласил окрестности звуком, от которого была бы в почтенном удивлении даже самая громадная свиноматка.
— О, не беспокойтесь, дон, это мой холоп, дон, рядовой Афанасий Иваненко, дон. Он здесь новенький, дон, так что простите его за эти звуки, дон, он это, по привычке на родной язык перешёл.
— Герр Магомед, то, что я из бывшей Украины, ещё не означает, что со мной можно обходиться как со свиньёй. Вы можете оскорблять меня, называть хохлом, понадусёровым каклошвайном, но никогда не смейте оскорблять моих земляков. Мы такие же русские, как и...
— Достаточно, парень, дон, я вижу, что тебя так мощно контузило, дон, что ты заговорил на хинзирском, дон, но помни, дон, что ты сейчас не у ридном Даунэцьке.
Серёжа насилу оттащил от Маги Афанасия, уже готовивишегося оторвать бороду нахальному кавказцу.
— Если что, меня зовут не Афанасий, а Панас. Мои предки были родом из украинской шляхты, а я сам — кшатрий. Пожалуйста, не слушайте этого овцеёба. О, а вот и мой кепарик, — и парень проворно стянул свою бейсболку с башки начальника. — Отцом этого недоразумения был горский еврей, а матерью — залетевшая в одном из своих северокавказских турне ачхой-мартановская шлюха, так что Мага искренне верит, что если он будет носить две тактические бейсболки одновременно, то сможет компенсировать свою кровную неполноценность, и Аллах с небес примет его за своего, — продолжал уже порозовевший как поросёнок Иваненко.
— Ой бля, хлопці, щось мене зараз дуже погано стало, дупа потужно болить, — с диким западноукраинским акцентом скороговоркой произнёс Шулюк и как ястреб влетел в сортир. Спустя секунду после пронзительного свиста послышался оглушительный взрыв.
Грязь вперемешку с ошмётками копившегося в яме на протяжении многих лет зловонного дерьма разлетелась на десятки метров вокруг опорника. Запах стоял такой, что проезжавший позже в этих местах эшелон НМ ЛНР развернулся и в панике дезертировал всем личным составом, подумав, что здесь применили химическое оружие. Борта «чепырки» покрылись слоем вязкой коричневой полужидкости, а у сторожевой башни напрочь выломало ближайшую опору. Из-под окончательно высыпавшегося из мешков песка наконец, кашляя и проблёвываясь, выползли двое Сергеев и лысик. Магомед Абубакаров, стоя раком, рыгал на обочине, исторгая полупереваренные куски шашлыка из баранины.
— Проклятые хохлы!!! Они уебали из Града по папе Ивану!
— Светлая память... Он прошёл Югославию, но погиб такой нелепой смертью, какая могла настигнуть только его.
— Я... очень соболезную вашей утрате, — чуть не плача, сказал Афанасий, — я не имел возможности его знать, но, мне кажется, он был хорошим человеком.
— Скоро будут праздники, дон, весёлая гулянка, дон, в мире стало на одного кафира меньше! Субханаллах! — не скрывая восторга, заорал сержант Абубакаров, выковыривая напоминающую бараний рог соплю из ноздри.
Вдруг завал, оставшийся на месте взрыва, раскрылся и выпустил из себя человека. Этим человеком был лейтенант ВСУ в отставке Иван Шулюк.
— Вот это сходил посрать...
— Шахид! Это шахид! Иван-хьажа, так это ты так отважно защищал высоту 776 в 2000 году! Верю в победу, субханАллах! Прости за то, что назвал тебя кяфиром, дон! Я дурак, дон! Дела реза хуьлда!
Панас заливисто рассмеялся.
— Знаете, до меня, кажется, дошло, что это был за прилёт. Этот сортир стоял здесь с самого основания мира, а очко не хотели чистить ни местные колхозники, ни даже срочники вроде меня. А благодаря Маге кроме каловых масс в яме копилось ещё кое-что другое.
— И что же?
— Месяц назад товарищ сержант вспомнил молодость и решил закупить пэтээмок и мин-ловушек якобы для борьбы с украинскими диверсантами. Две недели назад здесь проходил эшелон с провиантом для наших мальчиков, и Мага купил у них по мешку и того, и другого в обмен на украденного в ближнем поле барана. За неполные три дня оба мешка опустели, а полтонны взрывчатки оказались в отхожей яме. В итоге прямо у нас под носом появился огромный чан, в котором бродило говно, сдобренное взрывчатыми веществами. А плохо прожаренная живность, которой мы здесь ежедневно питаемся, неистово прошибает нам днище, отчего в яме даже без центрифуги произошло расслоение на фракции. В замкнутом пространстве начал выделяться болотный газ, а визит Ивана привёл к воспламенению и подрыву всего этого. А свист... Товарищ Шулюк, у вас часом нет свища в заднице, или хотя бы советского жопного свистка?
— Не, в мене щось дуже поганіше. Розтягнення дупи. И, судя по всему, шалунишка Сергей во время сегодняшних ночных игр забыл внутри моего ануса свою зажигалку Zippo, а газы, выходившие со свистом, зажгли её, отчего гремучая смесь в вашем сортире сдетонировала. Твоя? — сказал Иван, протягивая партнёру на удивление чистый и блестящий аксессуар.
— Ты ж моё солнышко, я было думал, что оставил её дома. Купил её ещё в Сараеве, а она по-прежнему работает! Американское качество, сейчас таких не делают.
— Простите, что встреваю, но что вы собираетесь делать с жопой пана Ивана? — учтиво вставил Афанасий.
— Жопу надо лечить.
— От нас двоих могу посоветовать хорошего проктохирурга Салавата Ильдаровича Шайхутдинова, работающего в Саратове. В том месяце мы потратили весь отпуск, чтобы съездить к нему и зашить Маге рот, который разорвало осколком сдетонировавшей мины.
— Ты блядь попизди мне, дон, да я это сейчас тебе... — не на шутку рассердился чеченец.
— Товарищи военные, не сритесь, пожалуйста, — успокоил его Сальков. — Лучше скажите, что нам теперь делать и как до этого самого Саратова доехать.
— Если возьмёте нас с собой, укажу дорогу до моей девушки, у неё и можно будет остановиться пока на время, — ответил Панас.
На том и порешили. Трое луганчан вернулись в машину на свои места, а незадачливые стражи блокпоста спрятались в оказавшийся у них один на двоих вещмешок на случай встречи с военной полицией. Завёвшийся с третьего раза, и то при помощи мата, ржавый Жигуль тронулся с места, неся в своём кузове теперь ещё и двоих дезертиров.
Ещё было порядком светло, когда ржавый Жигуль, блуждая лесными тропами в обход таможни и блокпостов, миновал ту условную линию, которая ранее была российско-украинской границей. Двое миротворцев ВСУ, их сын-лодырь, а также двое дезертиров держали совет в ржавом тазу. Увеченного Ивана, уже не в первый и явно не последний раз в жизни опалившего себе дупу, было решено переодеть в военную форму, укутать и со всеми удобствами расположить в багажнике, чтобы, в случае чего, сказать пограничникам или полиции, что они помогают транспортировать раненого ополченца до госпиталя. Так как Мага наотрез отказался отдавать свой Спектр-СКВО "какому-то хохлятскому кяфиру", Панас альтруистичным жестом пожертвовал униформой ради старшего по званию, а сам же облачился в Серёжину одёжку, достанную из одного из немногочисленных баулов. В таком виде Сергей-старший пошёл на кассе заправки есть хот-доги, а Серёжа, Афанасий и Мага отправились шататься по приграничной деревне, ища, чем бы поживиться.
В это же время у развалин сортира и пока ещё стойко державшейся советской трёхногой вышки остановились два «Урала» и из них вышло несколько гладковыбритых обрюзгших мужчин в «Спектрах-СКВО».
— Тааак, ну и где же бойцы? По уставу вооружённых сил здесь, на блокпосту, должно быть не менее двух человек, а я сейчас не вижу ни одного. Дорогие товарищи, внимание, вопрос. Где солдаты на блокпосту? — сказал самый старый (хоть ему и было порядка пятидесяти), самый отёкший, обрюзгший, краснорожий и нахальный из них всех.
— Товарищ капитан, я очень боюсь и не хочу этого говорить, надеюсь, что это на самом деле не так, но... мне кажется... они ушли в самоход, — смущаясь, проговорил офицер помоложе, постоянно шмыгавший носом и пытавшийся как будто растереть, ресчесать его дёргающимися непослушными пальцами — очевидно, представитель новой офицерской школы, в отличие от своего начальника, стоявшего на советских позициях оперативного планирования.
— И вот такие в Народной милиции ЛНР воины, правильно ли я понял? Хорошо, хорошо. Когда доедем до штаба, зайдите, пожалуйста, в мой кабинет, должен сказать вам пару слов. Вот... а это что такое?
— Проигрыватель, товарищ капитан.
— А что за диск в этом проигрывателе? — с прищуром сказал толстый и нажал на нём пару кнопок, в ответ на что из старых динамиков заревело «Лягає день, він віддає свої надії ночі. Робітники заморились працювати...»
— ЧТОООО?! — заорал краснорожий капитан, — вы вообще хоть понимаете, кто стоял на этом "блокпосту"? Хохлы! Бендеровцы! Пидарасы!
На следующее утро командование Министерства государственной безопасности отчиталось о вскрытии укронацистской ячейки в рядах ополчения.
Когда троица — Серёжа, Мага и Афанасий — тихо выбралась наружу, и чтобы не светиться на дороге, отошли вглубь лесополосы, Сергей-старший откинул сиденье и вырубился почти мгновенно под мерное посапывание Ивана из багажника.
Прошло ровно час сорок пять минут. Тишину нарушил хруст веток и приглушённый спор. К машине вернулись «разведчики». Афанасий выглядел сосредоточенным — он где-то раздобыл старую эмалированную кружку с водой и бережно её нёс. Мага в самодельном «плаще» из брезентовой накидки, сохранивший свой суровый вид, тащил под мышкой буханку свежего хлеба и пук зелёного лука, явно экспроприированные в ближайшем хуторе «для нужд фронта».
— Вставай, командир, дон. Время вышло, — Мага негромко постучал по стеклу.
Сергей-старший открыл глаза, пару секунд непонимающе глядя на верхушки деревьев, а потом резко встряхнул головой, сбрасывая остатки тяжёлого сна.
— Ну что там? Тишина? — спросил он, вылезая из машины и разминая затекшую спину.
— Всё спокойно, батя, — ответил Серёжа. — Пару машин прошло мимо и трактор. Афанасий вон воды нашёл, можно хоть рожи ополоснуть.
— Хорошее дело, — Сергей плеснул в лицо холодной водой, окончательно приходя в себя. — Хлеб откуда?
— Местные подогрели, дон, — не моргнув глазом, соврал Мага. — Увидели воинов, сразу зауважали, дон.
Сергей-старший скептически хмыкнул, глядя на топорщившуюся под «плащом» форму, но расспрашивать не стал. Он посмотрел на дорогу, где длинные тени от деревьев уже начали перечеркивать асфальт.
— Ну, раз все в сборе — по коням. Иван там как? Живой?
Из багажника донеслось невнятное, но вполне бодрое ругательство на суржике.
— Живой, зараза... — ухмыльнулся водитель. — Значит, едем. Ночь впереди длинная, а нам ещё до Саратова дотянуть надо, пока этот «шахид» в багажнике окончательно не забродил.
«Чепырка» натужно чихнула, выплюнула порцию чёрного дыма и медленно выползла на трассу, направляясь вглубь России, навстречу неизвестному проктохирургу и новой жизни.
—————
Саратовская агломерация представляет собой древний двухъядерный архипелаг, зажатый между бескрайней степью и великой рекой.
Здесь два города-исполина, Саратов и Энгельс, подобно сиамским близнецам, намертво сшиты друг с другом тонкой нитью моста через Волгу. Вокруг этой «двойной звезды» теснятся бесчисленные рабочие поселки и слободы — живые окаменелости, застывшие в янтаре индустриального прошлого. Они возникли из пыли купеческих трактов и жара первых советских пятилеток, оставшись сегодня причудливым гибридом: с одной стороны — почерневшие от времени избы и приволжские дачи, с другой — суровые бетонные скелеты заводов, которые всё еще грезят о былом имперском и советском величии, передав эстафету новой, уже рыночной России.
К находящемуся в одном из таких рабочих посёлков невысокому коттеджу, выстроенному из серых кирпичей, растащенных с близлежащих руин хрущёвок, и направлялся пятидверный Жигуль, ведомый старшим Сергеем Сальковым, в свою очередь направляемым Панасом, ловко высунувшимся между двух передних кресел и локтями опиравшимся на сумку с огурцами. Афанасий эргономично прогнулся в пояснице и выставил назад аппетитные булочки в выданных не по размеру и потому обтягивающих ягодицы армейских штанах, на которые не преминул уставиться Мага, время от времени пускавший слюну и хищно облизывающийся словно матёрый барс, приметивший молодого горного барашка, неуверенно скачущего вдоль серпантина. Однако глубокие тёмные фантазии кавказца прервал звук ржавого тромбона, донёсшийся сзади из багажника.
Как только машина подъехала к дому, из дырки в заборе вдруг выскочил, с яростью кукарекая, петух в ошейнике, прикованный цепью к стоявшим во дворе спортивным брусьям. Серёжа испугался и спрятался за папу, и в тот же момент дверь распахнулась, и из неё вышла хрупкая девушка в кружевном розовом халатике на голое тело и звонким, высоким голосом крикнула:
— Не бойтесь Михаила! Он гх'учной.
Светлые мысли посетили. Я так сделал в 18: пошел работать сперва грузчиком в магазин колбасы и мяса всякого. Потом понял что это путь в никуда пошел туда где получу хоть какой-то скил - установка водосчётчиков (они сами обучили им пох на образование). Там сперва было так себе денег ибо оплата сдельная но потом потихоньку аювышел на 60-70 и это в 2007-2008 год. Там уже пошел на учёбу около медицина. Отработал потом стаж в больнице и теперь сычую в квартире с тян. Вот такой был опыт. Удачи, анонасик. У тебя всё получится теперь ты взрослы и свободный.
Только после этих слов Сергей-младший рассмотрел птицу поближе и вдруг понял — петух-то непростой. Серёжа не верил своим глазам. В сием чудном представителе семейства фазановых он узнал популярного в узких кругах рэпера и героя многочисленных мемов про турники, зерно и ЗОЖ из пабликов ВКонтакте, в комментариях которых наследник семейства Сальковых-Шулюков частенько водил чужих матерей в кино. За годы, проведённые в этих самых пабликах и на анонимных имиджбордах Серёжа научился понимать петушиный язык, и сейчас перед его глазами выстроилась следующая картина: только что закончивший работу над своим новым альбомом рэпер мирно качался на брусьях, поклёвывая зерно, и давал свой первый концерт:
— Вася родился, Вася вырос, и Вася не умер.
Лох по гороскопу, одержимый в сумме,
Немощный — точнее, не мощный, чтоб не обидеть —
В юности Вася стал всех ненавидеть.
Время шло, агрессия росла в прогрессии...
— Настенька, свет очей моих! Как я за тобой скучал! — воскликнул Панас и, одним прыжком проскочив палисадник, заключил изящное, словно выточенное из слоновой кости тело девушки в объятия.
Она была по многим меркам красивой девушкой, брюнеткой, чьи ухоженные волосы слегка завивались вниз по направлению к худосочной груди. Вздёрнутый кверху курносый носик с широкими ноздрями вполне гармонично дополнял голубые глаза.
Анастасия хитро оглянула всю компанию и, подойдя и осмотрев мужчин, удостоила коротким поцелуем в лоб "раненого ополченца", после чего позвала всю честную братию вовнутрь. Двое Сергеев взвалили на плечи львовянина в камуфляжной шкуре, обкастомизировавшего штаны методом Сергея Пахомова, и не без труда пронесли его в дверной проём. Следом за ними прошёл зыркавший туда и сюда Мага, недоверительно шмыгавший носом и бубнивший что-то про "кафирский дух", а шествие замкнул Афанас, натужно и гордо обнимавший Настю за талию.
Компания за исключением Ивана, второй раз за полдня отправленного под душ, расположилась в гостиной, где Афанасий во всех красках познакомил свою пассию с луганчанами и сослуживцем. Всё это время Серёжа как будто пребывал в неком забытьи: ему не давали покоя холщовые мешки в предбаннике, один из которых как будто ёрзал на месте. Списав это на усталость, парень, пройдя сквозь все формальные процедуры знакомства на постсоветском пространстве, отправился отсыпаться.
Прерывистый сон не принёс долгожданного отдыха Серёже. В голове то и дело всплывали образы сегодняшнего дня: столбы дыма от прилётов ракет, которые сопровождали его в течение всей дороги на территории ЛНР; развалины блокпоста; аромат папы Ивана; игра в прятки с пограничными отрядами в «зелёнке»; необычный петух-рэпер; и самое главное, что не давало юноше заснуть — проклятые мешки у входа. Окончательно похоронил все надежды выспаться скрип старой кровати из соседней комнаты и тихие, но всё же слышные сквозь гипсокартонную стену вздохи, сопровождаемые диалогами:
— Да, Настюша, сделай мне приятно...
— Я очень скучала весь этот год... Сейчас-то ты выебешь меня в мои узкие и влажные дыгх'очки... ДА! Давай, гх'астягивай мою писечку, вставляй в него свой огх'омный член... Ох, какой он у тебя кгх'овянистый, я давно мечтала и ждала момент, когда возьму его в свой гх'от...
— Настя, заткни пиздак, у меня уже уши болят.
Серёжа на носках спустился по лестнице, которая, о чудо, не заскрипела ни на единой ступеньке, достал из батиной куртки пачку сигарет и обомлел, увидев, что того самого неусидчивого мешка уже нет в помине. "Ладно, показалось", — подумал он и вышел во двор.
Тёмно-синее поволжское небо было покрыто россыпью мелких звёзд, хоть немного и подёрнутых дымкой индустриального региона. Дым от сигарет быстро наполнил лёгкие парня, отчего тот едва не закашлялся во весь голос, но кое-как удержался, чтобы ненароком не разбудить никого из домочадцев. Вдруг Сергей вспомнил тот хитрый взор, который на него бросила розовощёкая Настя, и в голове его что-то передёрнуло.
— Ворожея! Ведьма! — подумал он и на всякий случай перекрестился слева направо, как учил его папа Иван, — так вот про каких цыганок писал Александр Сергеевич... Не дай Бог она меня оседлать вздумает, не спасусь!
Словно в ответ на его самые страшные опасения оконце на чердаке распахнулось, и из него по водосточной трубе на землю скатилась фигурка в знакомом халатике.
— Не гх'усти, а то писька не будет гх'асти, — зашла с козырей криптоцыганочка, уже оскалившая свои зубки той женской улыбкой, которая никогда и никому не сулила добра, — чё стоишь? кого ждёшь?
— Да я так... ну, на звёзды это... наблюдаю, вот... — промямлил дрожавший от страха паренёк, скрестив пальцы левой руки в кармане, а правой пытаясь пеплом сигареты оставить у себя на лбу крест, да так, чтобы чёртова девка не заприметила, выдавая это за то, что он просто чешется.
— Мне так холодно, — сказала она и прижалась всем телом к хилому и дрожавшему боку парня, отчего у того застучали зубы.
"Ну и ненасытная же блядь", — подумал хлопец и глазами начал искать ближайшие пути отступления. Не найдя таковых, он совершенно упал духом и собрался было экстренно ретироваться домой, как тут Настасья вцепилась ему в штаны обеими руками и с удивительной для такой хрупкой девушки силой заволокла на застеклённую веранду, где повалила на диван и скинула всю одежду сначала с Серёжи, потом с себя.
— Ну давай, пагх'нишка, катай меня! — крикнула она и обхватила своими тощими ногами шею парня, да так, что он не смог толком и вдохнуть. Что было дальше — он уже не помнил.
Проснулся Сальков в своей комнате, укутанный в одеяло с головы до пят и совершенно разбитый. В голове гудело как после страшной попойки, шею щемило как у радикулитного, спина болела так, словно он всю ночь воровал мешки с картоплею и салом из старого совхоза, весь зад был изодран ужасающими царапинами, как будто он пытался сесть на кладбищенскую ограду, а ноги подкосились при первой же попытке встать с кровати. Что самое страшное, нащупав член, он совершенно не почувствовал прикосновения, ощутив лишь дико жгущую боль в яйцах. "Ух, ну и здорово же отделала, шельма эдакая, все соки высосала", — подумал он и, кое-как встав, доковылял вниз до кухни, где радетельной хозяюшкой уже был накрыт богатый по меркам тех мест стол.
Оголодавший после суток беспрерывного поноса Шулюк пытался запихнуть в рот сразу два огурца, пока Афанасий неумело и всё так же натужно кромсал ножом и вилкой омлет. Мага сел по-турецки напротив здоровенного плоского телевизора и с разинутым ртом, из которого вытекала обратно в тарелку овсянка с голубикой и подтаявшими кусочками баранины, смотрел на экран, где статная ведущая Ольга Скабеева без умолку трещала о загнивающем Западе, бандеровцах и укрофашистах. Старший Сергей, допивая вторую чашку кофе вприкуску с бутербродом с колбасой по-татарски, краем глаза поглядывал на всё это, не скрывая ехидной улыбки.
— О, Серёженька! Ты уж извини, что без тебя начали, ты так сладко спал, что боялись тебя будить, — с улыбкой и умилением прощебетала Настя, завидев спустившегося парня, — я тут для тебя приготовила кое-что особенное, — и она вручила ему дымящуюся тарелку с блюдом, на поверку оказавшимся пожарской котлетой из фазана с авокадовым маслом вперемешку с мелко покрошенными кусочками того же плода внутри и бататовым пюре в качестве гарнира.
Уплетая за обе щёки сей шедевр кулинарии Серёжа не приминул запить всё это чаркой манговой бормотухи, любезно поданной ему улыбающейся брюнеткой.
Внезапно выражение лица Сергея-старшего сменилось на настолько удивлённое, что глядя на него, сын подавился от смеха. Лицо отца выражало всю сложность диалектики, сопровождавшей провластно настроенную часть российского общества ещё несколько последующих лет. С одной стороны, вера в достоверность информации на федеральном телеканале никак не могла подвергаться луганчанином сомнению. С другой стороны — Сергей, напрягая всю свою голову, всё же силился понять, как укробендеровцы одновременно являются националистами и продуктами советской эпохи.
Воспользовавшись моментом, Мага с криком "Ахмат сила, дон!" умыкнул прямо из-под носа у зазевавшегося Сергея последний бутерброд с халяльной колбасой.
залупа
Умывшись и одевшись после плотного завтрака, вся мужская компания погрузилась в чертовоз и покатила в сторону города. Надо сказать, изначально ехать собирались лишь Серёжины отцы, однако к ним тотчас же присоединился и сын, по-видимому, не обретший после сегодняшней ночи желания оставаться в этом доме наедине с Настюхой, к нему за компанию присоединился и Афанасий, а затем в салон завалился и Мага, очевидно, имевший какой-то свой расчёт в происходящем. Впрочем, молодая девушка нисколько не огорчилась отъездом всех гостей и, пожелав им успехов, с радостью плюхнулась на диван пересматривать по третьему разу старые выпуски "Беременна в 16".
Наконец «чепырка» остановилась на Большой Горной улице прямо напротив городской клинической больницы, компания вышла, и Сергей, придержав дверь для мужа, вслед за ним скрылся внутри мрачно-серого трёхэтажного здания с зарешёченными окнами, а молодёжь пошла своей весёлой компанией куда глаза глядя. Перед этим Афанасий вручил семейству Сальковых-Шулюков коробку колец кальмара, подаренную ему родным дядей из Донецка, неким Ринатом Леонидовичем — по его словам, врач Салават Ильдарович Шайхутдинов, у которого предстояло лечиться Ивану, очень эти кольца любит.
Зайдя вовнутрь, немолодая пара была встречена холодным белым светом люминисцентных ламп. Хабалистая узбечка, сидевшая на выдаче талонов, указала им путь к кабинету проктохирурга, прокричав что-то невразумительное вслед. Пройдя по указанному направлению мимо уже скапливающихся носилок с охающими пациентами, господа новороссы наткнулись на выделяющуюся своим пафосом крупную дубовую дверь с вырезанными тюльпанами и арабской вязью. Плавно и без скрипа она, легко растворившись, впустила их в кабинет к почтенному мужу науки, заслуженному академику Российской Федерации, почётному гражданину Саратова и постоянному участнику многих международных конференций Салавату Ильдаровичу Шайхутдинову.
Осмотрев колоректальную зону пациента, доктор, снимая латексные перчатки, сказал:
— Вам очень повезло, что вы успели доехать ко мне. Ещё немного, и анус растянулся бы до такой степени, что с ним уже ничего нельзя было бы поделать. В таком случае пришлось бы прибегать к консервативному лечению, закупоривая отверстие пробкой из натуральной коры пробкового дуба словно большой бочонок. Пробки эти, кстати, продаёт в аптеке напротив мой брат Самат Ильдарович, очень рекомендую, товар своих денег определённо стоит, да.
— Вы сможете меня вылечить? — благоговейно произнёс Иван, тут же стоявший раком на кушетке.
— Конечно. Вдвойне вам повезло с тем, что вы обратились ко мне именно сегодня, потому что уже на следующий день я собирался окончательно остановить приём пациентов и уже в воскресенье отбыть на пенсию. Могу госпитализировать вас прямо сейчас... за небольшой гешефт, разумеется: сюда начали свозить раненых с Донбасса, и, боюсь, мне, предстоит поработать немного больше, чем я планировал.
— О деньгах не беспокойтесь, — сказал Сергей, залезая в барсетку, — о, точно, забыл. Ринат Леонидович просил передать Вам эту коробку колец кальмара, говорил, что Вы их очень любите.
— Так вы от Рината? — произнёс доктор, и улыбка озарила его лицо, — дорогие мои, ну тогда какая речь может идти о деньгах между друзьями! Сейчас же распоряжусь положить Ивана...?
— Панасовича.
— Ивана Панасовича в палату премиум-класса и уже этим вечером примусь за работу. Результат гарантирую, уж клянусь своей почтенной тюбетейкой!
Сердечно распрощавшись с оставленным в надёжных руках мужем и ещё раз поблагодарив расщедрившегося доктора, Сальков вскоре покинул здание больницы.
В это же время неразлучная троица чеканила шагом тротуары города, время от времени спотыкаясь и матерясь на ямах. Лицо Маги светилось всеми мыслимыми и немыслимыми оттенками радости. Расчувствовавшись, он то и дело подходил к прохожим, начиная:
— Видите, что это за улица, дон? Это улица, — и он произносил с торжественным придыханием, — Большая Горная, дон... А знаете ли вы, кто я, дон? Я и есть большой горный парень, дон, герой обеих Чеченских войн, дон, — и он с растянувшейся как у кота улыбкой жал руку ошеломлённым обывателям, — вы можете поблагодарить меня, дон, за то, что я восстанавливал конституционный порядок, дон. Как хорошо, дон, когда в стране есть мужики с яйцами, дон, понимаете, дон? — и, братавшись с так и не успевавшими понять, что тут к чему, прохожими, он продолжал свой триумфальный путь.
С остервенением, равным по силе его радости, он свистел в уши молодёжи, не желавшей слушать его бравады о похождениях в 1995 и называвшей его "обезьяной черножопой", кряхтя про то, что больно много их нынче развелось. Меньше чем за час прогулки Мага успел словить пару десятков подозрительных взглядов от прохожих, встретиться с ещё одним таким же «героем Чечни», трижды выхватить битой по яйцам от скинхедов, и даже через посредство Серёжи обменяться номерами с англоговорящим арабом в чёрной повязке с шахадой и с бородой без усов. На прощание Махди — именно так звали араба — пожмякал довольного Магомеда за попку, отчего тот прямо-таки расплылся от гордости за такое проявление внимания от ближневосточного исламского барена.
Через некоторое время ходьбы компания сделала крюк и под аккомпанемент Маги, из сумасбродного монолога которого можно было вычленить лишь обрывки про «помощь от ближневосточных партнёров», «скорейшее принятие в состав Исламского государства», «свободную Ичкерию», «международную коалицию» и «весь мир с нами» вернулась к машине, где их уже ждал Сергей, терпеливо прохаживающийся вдоль бордюра с сигаретой во рту.
Ещё спустя полчаса все четверо уже без страха проходили мимо яростного Михаила, благополучно добравшись до пункта временной дислокации в жилье Насти, и в очередной раз Серёжу смутил странный мешок, невзначай стоявший в углу.
Оживившийся после знакомства с Махди Мага подбоченившись весь обед без умолку с сыплющейся изо рта едой рассказывал Насте о своих военных похождениях в Чечне, неоднократно делая акцент на том, как часто ему приходилось спасать красивых терских казачек из-под обстрелов федералов, невзирая на то, что из его россказней хозяйка понимала в лучшем случае половину. В конце концов ветеран настолько разгорячился, что подавился куском картошки, и Сальков, всё это время сидевший с каким-то мрачным выражением лица, хлопнул его по спине с такой силой, что кавказец упал лицом в лоханку с супом.
Решив окончательно выяснить природу проклятого мешка, Серёжа на ночь расположился внизу, на диване в гостиной, заодно свалив подальше от осточертевшей бабы. Выпив на ночь любезно Настей же сваренного в турке эфиопского кофея ручного помола для пущей бодрости, парень улёгся лицом к двери и начал перебирать в голове все варианты объяснения данного феномена. Лежал ли в мешке барашек или иная живность? Может быть, картошка из сейсмически неустойчивого региона? Или неужели здесь замешаны те же силы, что телепортируют блокпосты по стране? Очень быстро гипотезы сошли на нет из-за плотного стояка, норовившего разорвать штаны.
— Чёртова шлюха подмешала виагру мне в кофе... — со злобой прошипел Сергей.
Легка на помине — тотчас же из комнаты сверху послышались хриплые отцовские возмущения: "Настя, ну как так можно?", "что скажет Панас?", "нехорошо ведь выйдет", постепенно переросшие в "давай, соси мой член, хитрожопая девка" и "какая у тебя тугая писечка!"
Тихо выматерившись себе под нос, юноша уставил глаза в предбанник, стараясь разглядеть в темноте хоть что-то. Наконец вслед за приглушён шебуршанием от стены отделился... мешок, вразвалочку за пару секунд преодолел путь до двери, навалился на неё, и она растворилась, легко поддавшись усилию, и выпустила расплывчатый силуэт на улицу, следом тихонько захлопнувшись.
Извинись, дон!
— Ёбаная Ромалия, — с застывшим взглядом и открытым ртом прошептал Серёжа, — не, что-то в этом проклятом городе явно нечисто. Надо поскорее сматывать отсюда удочки, — и парень, отвернувшись, закрыл глаза, напрасно пытаясь себя успокоить тем, что оно просто померещилось от недосыпа и крепкого кофе. В этот момент чей-то чужой и незнакомый голос ехидно сказал у него в голове: «Э неее, настоящей чертовщины ты ещё даже близко не видел». Испуганно перекрестившись, Серёжа начал читать Отче наш, но на своё счастье уснул, едва дошептав до «и не введи нас во искушение».
На следующее утро юноша проснулся с пренеприятнейшим ощущением на душе. Вскоре спустившийся сверху отец, наоборот, сиял лишь ему одному, как ему казалось, понятными лучами. Уклонившись от процедуры завтрака и тем самым лишив себя гречневой лапши с бутербродами с лососем на рисовом хлебе, он вскоре лишь умывшись и минимально прилично приодевшись заскочил в машину к папе Сергею, собравшемуся навестить мужа.
Дорога к больнице в выходной день не заняла много времени, и вот уже двое Сергеев входили в палату. Салават Ильдарович, дежуривший тут же, с радостью сообщил, что успел закончить операцию ещё вчера, и поэтому теперь может со спокойной душой отдыхать. Когда они все втроём зашли к Ивану, то попросту остолбенели: пациент лежал в широкой кровати ни жив ни мёртв, его лицо было красным от хохота, а одеяло покрыто огромным жёлтым пятном.
— Ванечка, родной мой, что с тобой?! — прокричал упавший к руке супруга Сергей.
Шулюк зарыдал от смеха.
— Хлопцы, дорогие мои, как хорошо, что вы пришли! — и он больше ничего не смог сказать, захлебнувшись хохотом.
Салават Ильдарович выглядел так, как будто знал что-то, но то ли он не хотел раскрывать это, то ли попросту не был полностью уверен в своих догадках, а потому сказал лишь, что Ивану Панасовичу придётся остаться в больнице ещё на одну ночь, чтобы анус окончательно затянулся, и можно было спокойно снять швы.
Скоро же проведать пациента пришли и Афанасий с Магой, причём последний клялся помогать "шахиду", как он называл Шулюка с момента приключения с сортиром на блокпосту, и защищать его. Старший Сергей, сославшись на дела дома, укатил на ржавой чепырке. Уходить собрался и Серёжа, но Иван его задержал:
— Приходи ко мне сегодня ночью. Здесь такой цирк будет — не пожалеешь!
Облагонадёжив папу-брюнета обещанием вернуться ночью, Серёжа оставил его и покинул палату вместе с парой неразлучных дезертиров.
Нет, дорогой читатель, никуда старший Сергей на ржавой чепырке не укатил. Стоило ему только выйти из больницы, как перед его глазами предстало ужасное зрелище: шины на Жигуле были проколоты, а одно из колёс — украдено. Рядом с колымагой стояла хабалистая женщина нерусской внешности, державшая в руке нож и кричавшая:
— Вы! Украинцы! Да вы же убили! Убили... — и начала перечислять имена, которых Сергей до этого момента никогда и не слышал.
Не желая спорить с сумасбродной нерусской бабой, владелец четырки спешно ретировался и начал искать в больнице Салавата Ильдаровича, ведь тот был единственным, кто мог ему помочь здесь в Саратове. Спустя десяток минут эвакуатор уже увозил ржавый ВАЗ-2104 на СТО для замены колеса, шин и заодно номеров, чтобы шины больше не прокалывали, а нерусскую хабалку одели в смирительную рубашку и отвезли в психбольницу.
Спустя несколько минут все трое — Серёжа, Мага и Панас — уже сидели в респектабельном баре, выпивая шот за шотом айран, время от времени закусывая его бараниной.
Мага находился в обыкновенном для себя состоянии нахальной фрустрации, горячо рассказывая слушавшего его в полуха бармену о славных временах девяностых годов и на ходу выдумывая неслыханные истории про сражения с федералами. Когда после очередной трогательной повести бармен отказался ему как ветерану Чечни делать бесплатный коктейль, Мага послал его нахуй, обозвал неверным хайваном и стал вешать лапшу на уши стоявшей рядом рыжей девице в розовой маечке, из-под которой игриво торчали миловидные сосочки.
Афанасий сидел, грустно облокотившись на барную стойку и положив голову на руку, смотря глазами куда-то вдаль. Серёжа, обеспокоенный таким необычным для срочника-ополченца поведением, встал и ласково обнял того за плечи.
— Панасик, что с тобой? Излей мне душу, поделись, я постараюсь помочь тебе как друг и боевой товарищ.
— Если честно... за все эти два дня, что мы тут, Настя так даже ни разу и не сказала мне единого доброго слова... Она как будто стала холодна со мной.
— Потому что женщины дают только тем, дон, — невпопад встрял в диалог Мага и, запустив в руку штаны и почесав яйца, затем сразу же понюхал ароматную ладонь, — кто этого заслуживает, дон. Верно, Мадина? — и рыжая словно в знак согласия поцеловала ветерана в щёку, покрытую густой ваххабитской бородой, отчего тот прямо-таки закричал по-обезьяньи в экстазе.
— Знаешь, дружище, — не обращая внимания на выходку кавказца сказал Серёжа, — возможно, у неё просто эти дни.
— Какие дни?
— Сам не знаю, просто эти. Папа Иван как-то мне рассказывал, что он пытался уломать на перепихон подругу с соседнего хутора подо Львовом, но она отказала, сославшись на эти дни. С тех пор он и зарёкся иметь какие-либо дела с женщинами.
— Окак, — после недолгой паузы задумчиво ответил Афанасий, — знать бы ещё, что за эти дни такие...
— Наверное, они оттуда же, откуда и голос в голове, — сказал Серёжа, вспомнив сегодняшнюю ночь.
— Какой ещё голос?
— Ой, не, это я так, вслух думаю, ничего, — спохватился Сальков.
Когда Серёжа собрался уходить, уже бухой в хламину Афанасий зарыдал, не желая отпускать юношу в больницу к отцу, но спустя пять минут беспрерывных лобзаний, клятв в вечной дружбе и крепких объятий всё же не устоял под напором и с помпой проводил Салькова, на прощание выдав салютную очередь из задницы. Спустя несколько минут и он покинул бар один-одинёшенек после того как не менее упоротый веществами Мага в ультимативной форме отказался идти вместе с ним и, всё это время не выпуская из рук сочные формы Мадины, передислоцировался за столик к радостно принявшим его трём бородатым мужчинам, живо что-то обсуждавшим на чеченском языке.
Дорога до дома, которую обыкновенный человек прошёл бы за полтора часа максимум, заняла у Афанасия битые три часа, из которых часть пришлась на высвобождение своего тела из придорожных канав, а ещё часть — на объяснение заплетающимся языком некстати подвернувшимся по пути полицейским, что он не наркоман и не закладчик. Наконец дедок в полицейской форме, устав от его болтовни, пнул его со всей силы под зад, и на этом ускорении Афанасий к часу ночи уже дошёл до дома и, наступив на гребень мирно спавшему у дорожки Михаилу, отчего тот с истошными воплями изломал половину палисадничка, завалился в прихожую, а затем, еле-еле закрыв дверь, рухнул вдрызг пьяный на пол.
В это же время Серёжа, пожелав папе сладких снов, удобно расположился в мягком и тёплом кресле у окна, слегка приоткрыв форточку, чтобы воздух уже уходящей зимы даровал прохладу его разгорячённым от спирта вискам. Комфортное времяпровождение подрывал лишь слабый геморрой, подававший о себе нерадостную весть в уже столь юном возрасте.
На часах было без пяти двенадцать. В палате вдруг резко похолодело, несмотря на давно закрытое окно, и в ушах у Серёжи загудело. «Мдаа, не стоило так много пить», — подумал парень, морща от боли лоб. Иван, уже несколько часов мирно сопевший под тяжёлым пуховым одеялом, проснулся.
— Серёженька, мальчик мой, ты здесь? — ехидно произнёс он.
Обе стрелки часов встали ровно вверх, и тут послышалось хихиканье. Сначала приглушённое, нельзя было сказать, откуда оно исходило — как будто отовсюду: кряхтели и стены, и пол с потолком, да и сам воздух в палате как будто наполнился цирковой атмосферой. Внезапно где-то неподалёку раздалось пронзительное:
— Шоооооооо... Шооооо... ГХЭЭЭЭЭЭЭЭ!..
— Возьми меня за руку, сынок... — сдерживая смех произнёс отец.
— ЗАЩОООООООООО?!!! — внезапно послышалось уже вполне чётко и сразу же переросло в низкий утробный вой.
— ЗАЩООООООООООО?!!!! КЛЯЯЯЯЯТИ МОСКАЛИИИИИИИИ!!!!— снова, но уже с невероятной силой раздалось в больничном воздухе, и сквозь стену в палату вошёл призрак.
+
Орать как подросток на стариков? Двощ действительно не тот уже. Проще повторять одно и тоже: у меня есть личная жизнь я не готов её обсуждать и так 100500 раз спокойным тоном.
На бледном полупрозрачном теле, светившимся холодным зеленовато-белым цветом, был надет такой же бледный и полупрозрачный разодранный, висевший обрывками мультикам, в здоровенных дырках которого можно было различить кости, слегка отливавшие углём. На голове у привидения была старая каска, уже давно переставшая быть частью этого материального мира и перешедшая в мир духов вместе со своим владельцем. Не останавливаясь и не оглядываясь, призрак медленно пролетел всю палату и исчез в стене так же неожиданно, как и появился. Что было дальше — ни Иван, ни Сергей уже не помнили.
На следующее утро они оба проснулись с неуверенностью в том, случилось ли то, что им привиделось, вообще, или это был простой сон. Зашедшему в палату Салавату Ильдаровичу они оба после недолгого похлопывания глазами задали один и тот же вопрос — есть ли в больнице призраки?
— Знаете... Скорее да, чем нет, — выслушав их, с ехидным лицом ответил доктор, — одним жарким июльским днём девяносто пятого года к нам из Чечни привезли тяжелораненого наёмника из УНА-УНСО. Бедолага долго не протянул, и спустя несколько часов отъехал к Бандере. После этого по ночам иногда мы и можем слышать этот... голос. С тех же пор в нашей больнице стала твориться настоящая мистика — все российские бойцы, которых сюда госпитализировали, в первую же ночь падали с коек со смеху и теряли сознание — и солдаты, и офицеры, и морпехи, и ополченцы, и спецназ. Кроме бойцов из числа коренных народов России — у них попросту заставывал и лопался мочевой пузырь и выскакивал геморрой. В общем, у каждого своя судьба. Что ни говори, а хохлы как были долбоёбами, так ими и остаются... Даже после своей смерти.
Через пару секунд ухмылка спала с лица Салавата Ильдаровича, и он в привычном любезном и доброжелательном тоне сообщил, что теперь пациент полностью здоров и может выписываться.
Спустя час доктор уже обнимался, прощаясь с Серёжей, Иваном и приехавшим забрать этих двоих на модернизированной Чепырке Сергеем, отвечая на их сердечные благодарности не менее лестными выражениями за привезённые ему тогда кольца кальмара.
Погрузившись в машину, Салько-Шулюки благополучно выехали и вскоре добрались до уже родного коттеджа. Настя радостно выбежала встречать исцелённого, а петух Михаил, вопреки обычаю, не загорланил на всю улицу, лишь отсалютовав крылом вернувшемуся в строй лейтенанту Шулюку. Панас заботливо уложил Ивана на диван, и они всей компанией за исключением Маги, о чьих приключениях той ночью я воздержусь рассказывать уважаемым читателям, стали держать совет, как им быть дальше и когда можно будет продолжить дорогу в Сибирь.
Неожиданно к дому подъехал чёрный микроавтобус, и из него камнем вылетел Мага, настолько под кайфом, насколько вообще может быть угашенным живой человек. Он был одет в лохмотья, издавал нечеловеческие звуки, иногда подпрыгивал и рычал. Вслед за ним донеслось злобное:
— Заберите назад своего долбоёба, дон! Этот кегедейт заблевал нам весь воронок, дон, как нам теперь вершить Джихад, дон?! Шайтан харамный, дон, ещё раз тебя увижу, дон — зарэжу как горного барана, дон, пиздуй нахуй отсюда!
В ответ ему донеслось лишь невнятное «...ты молитвам их внемли — ик! — души в вечность забери!».
Втащив Магу в дом и подложив под него тряпок, чтобы убедиться в том, что он ничего не заблюёт и не обосрёт, постояльцы начали решать, что делать уже с ним. Всё это время фоном звучал хит-парад чеченской бардовской песни, «Погасли свечи...» то и дело сменялось «...хуи сосать в Россию Шамиль повёл отряд».
Наконец, исчерпав репертуар когда-либо слышанных им композиций, герой Чечни принялся сочинять собственные, зачастую складывая друг с другом абсолютно случайные слова.
Когда он огласил дом больше похожим на обезьяний крик «наша крепость Бамууут, а в Натащке Махмуууут», из предбанника словно в ответ вдруг послышалось «эээ кха'бир йя'хабиби-аль-Махмуди!»; Серёжа, необычайно оживившись, в мгновение ока метнулся туда, и перед его глазами предстал сидящий в мешке палестинец с монобровью на пол-лица, радостно растягивающий довольную и ничего не понимающую улыбку.
— Ёбаная Кармелита, да чтоб её...! — заорал парень, испепеляя взглядом Настю.
Панас стоял как вкопанный ни жив ни мёртв с выражением полного ужаса и конечного осознания своего положения. Внезапно он вошёл в раж и с криками «УАААААААААААААААААААААААААААА! ААААААААААААААААААААААААААААААА! ААААААААААААБЛЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯДЬ! СУКАААААААААААААААААААААА! АААААААААААААААААААААААААААА! АААААААААААААААААААААААААААААААААА! аааааааааааааааа! сука! сука! сука! сука!» подбежал к Насте и зарядил ей с левой руки в ухо, да так, что на нём из-под висящей в ухе серёжки проступили капли крови. Та с заплаканным лицом побежала залечивать рану, а Афанасий, выйдя из ступора, сквозь судорожные рыдания прокричал: «ребята, едем скорее, пожалуйста, из этого проклятого города!»
Через полчаса наспех набитая вещами Чепырка мчала по трассе Р-229 в направлении Сибири. Сергей с поджатыми губами и холодным взглядом вёл машину; Иван, расслабившись впервые за четыре дня, развалился на кресле, уже не боясь обгадиться и поминая добрым словом Салавата Ильдаровича; Серёжа обнимал и успокаивал как мог плачущего Афанасия, а где-то под ногами у них валялся угашенный Мага, всё яростнее и яростнее вскрикивавший по-обезьяньи по мере удаления от родного Кавказа.
По пути героев разыгрывалась самая настоящая поволжская пастораль. Саратовская область сменилась Самарской, а индустриальные ландшафты с ощетинившимися посёлками городского типа, и высокими трубами стоявших где-то вдалеке заводов то и дело сменялись на более тихие и сглаженные, закруглённые в своей бочковатости пейзажи сельской местности Среднего Поволжья. Серёжа то и дело сквозь открытое окно ловил на себе настороженные взгляды пасшихся на лужайках возле трассы коз.
Афанасий тем временем безуспешно пытался позвонить Насте и извиниться. Все звонки сразу сбрасывались без гудков. Он разрыдался пуще прежнего. Серёжа снова попытался его успокоить чем мог:
— Панас, зачем ты пытаешься восстановить с ней общение, если она такой оказалась?
— Понимаешь, Серёжа, с ней у меня связано очень много хороших воспоминаний. Помню, как её старший брат познакомил нас прошлой осенью в Донецке, мы с ней очень много гуляли, шутили, смеялись и я верил, что нашёл по-настоящему родственную душу...
— Да пойми ты, она тебя просто френдзонила. Ты никогда не нравился ей как парень, только как друг и не более. К тому же мы всё равно едем в Сибирь. Там много красивых девушек, найдёшь себе новую. Хотя зачем вообще нужны эти мясные дырки для тыкания членом? Тян не нужны! ТНН!
Но случилось не так, как Серёже хотелось — он не успокоил Панаса, а лишь сильнее его задел. Спустя пару минут, немного подуспокоившись, срочник-дезертир набрал номер старшего брата Насти, но тот почему-то тоже не отвечал. В эти секунды Афанасию от безысходности хотелось выброситься на трассу под колёса проезжавших мимо автомобилей.
Внезапно начал приходить в себя Мага, который сразу же неимоверно разозлился — сначала на Сергея, бесцеремонно поставившего ноги прямо на размякшие ягодицы гвардии сержанта, затем на всех остальных из-за непредвиденной разлуки с Настей, которой, по его словам, он мечтал «отлизать писечку, дон, и трогая за дойки, дон, растягивать маленькую своим стояком, дон». Услышав одно лишь имя неверной блудницы, Афанасий вновь залился горючими слезами и повалился на колени к Серёже — последний в свою очередь яростно пнул под дых Магу, своим трёпом свёвшего на нет битый час усилий.
И тут голову Панаса посетила гениальная мысль. Он начал рассказывать охуительные истории со службы, пытаясь тем самым отомстить Маге, вызвав у того жжение ниже спины.
— Однажды этот бородач повесил у нас на блокпосту портрет Шамиля Басаева. И более того, он каждый вечер перед сном ходил эту залупу целовать. Кончилось всё тем, что портрет я обоссал, и Мага возбудился настолько, что начал грозить мне военным трибуналом и оскорблять мои корни и веру, за что был первый раз попущен мною с алмазной чёткостью и отпизжен как ебунявая собака.
— Ты хохлятская свинья, дон!!! — донеслось из-под ног Серёжи-младшего.
Хуюс.
Наконец кавказец поднялся с пола, сел у окна и остаток поездки провёл с пасмурной рожей, не отрываясь от него, хотя было очевидно, что думал он не о козах и не о Волге.
Спустя примерно час, оставив сёла далеко позади, чепырка сбавила ход и стала подъезжать к окраинам Самары. Мага стал ещё более мрачным — за окном резко исчезли все козы, тут и там на ветках деревьев сидели зашуганные парни, заплетавшимся языком кричавшие какие-то предостережения и советы разворачиваться и ехать в объезд города. Афанасий уже полчаса с кислой миной усиленно тёр себе что-то под штанами и, наконец осмелившись, произнёс:
— Сергей, остановите машину, пожалуйста, мне отлить надо бы.
Не выпуская руки из штанов, он проковылял до ближайшего куста, расчехлил залупу, успел даже расслабиться, как тут же с криком, в котором смешивались боль и ужас, отпрыгнул от куста и повернулся к машине лицом.
Из его хуя на землю толстой струёй тёк гной.
— Гонорея, молодой человек, гонорея-с, — даже не смотря в сторону несчастного Афанасия с видом педанта сказал Шулюк, — знали бы вы, друзья, сколько я за годы службы в медчасти в Югославии таких видел. Сначала ебут местных шалав, которых ебал вообще кто ни попадя, а потом приходят ко мне в кабинет и жалуются «товарищ лейтенант, как хорошо, что вы у нас такой есть, лучший военный медик во всём Сараеве, будущий Герой Украины, разрешите доложить, извините, что не по форме, но у меня, кхе-кхе, гной из елды течёт...»
— И что же Вы с ними делали? — со страхом подавленно промямлил Афанасий.
— Ну как что, молодой человек? Отрезал хуй!
И Панас, испустив сокрушённый вздох, рухнул оземь.
— Ага, и у тебя до сих пор в шкафу лежит коллекция. Там и чёрные, и белые, и жёлтые, и красные, даже пара розовых затесалась — сказал Сальков и встал из-за руля, чтобы привести лысого срочника-дезертира в чувство.
Когда последнего вновь водрузили на коленях Серёжи, сидевший тут же Мага не скрывал своей радости.
— Вот видите, дон, я — герой Чечни, дон. А это — карма, дон, которая постигла хохлятского хинзира, дон. И так будет с каждым кафиром, дон. Когда Исламское государство захватит Европу и оккупирует Россию... — и на этом моменте Серёжа задвинул ему локтем по уху так, что кавказец тотчас же откинулся пускать слюни по стеклу.
Когда машина тихим ходом проезжала по пустым улицам Самары, с заднего кресла донеслось тихое «блядь...», и, обернувшись, Иван с Сергеем увидели огромное пятно гноя, проступающее сквозь штаны сына. И лишь тут до старшего Салькова дошла вся сложность ситуации, всё сложилось воедино: и саратовские ночи, и скрип кроватей, и аль-Махмуди в мешке, и пахнувший ванилью клитор Насти, который он лизал в ночь со вторника на среду.
— Тьфу ты, ёбаная шмара! — со злостью крикнул он и плюнул из окна машины с такой силой, что сломал позвоночник пробегавшей рядом на свою беду трёхкилограммовой крысе.
Сергея начали терзать внутренние демоны, хотя, пожалуй, демоны — это громко сказано: Сергею, как и любому восточноукраинскому человеку, было не занимать щедрости, проявлявшейся как минимум в том, что он давал на клык каждому желающему, в наказание за что мелкий цыганский бесёнок привёл его непоседливый хуец прямо в ротик к гонорейной бляди.
В таких раздумьях Сергей доехал до посёлка Зубчаниновка. Ничто вокруг не подавало признаков жизни: окна были задёрнуты наглухо, на асфальте валялись пустые бутылки из-под Жигулёвского, и везде хаотично стояли металлические бочки. Даже ветер, доселе ласково ерошивший шевелюру пассажирам, здесь был наполнен склизкостью и какой-то холодной, почти едкой дымкой.
Сальков вышел из машины, сказав остальным сидеть и не высовываться. Он осмотрелся по сторонам, предусмотрительно спрятал ключи от машины во внутренний карман и, настороженно озираясь, тихо пошёл по старым заплёванным мостовым, стараясь не задевать валявшиеся кругом бутылки и жестяные банки. Подойдя к одной из бочек, обложенной шинами, он заглянул внутрь.
Бочка была доверху набита бараньими рогами, шерстью и копытами.
Испуганно отринувшись назад, Сергей ещё раз окинул взглядом местность и прокричал:
— Э-ге-гей, товарищи жильцы! Отзовитесь кто-нибудь, пожалуйста!
— Да знаем мы, что ты гей, — ехидно отозвался из-за другой бочки чей-то гнусавый и дребезжащий голос.
Вслед за ним через шины змеёй вылез тощий смуглый цыган с протектором на голове.
— Я русский патриот из Донбасса и бегу от бендеровцев в Сибирь. У меня и моих друзей закончилась еда и топливо, прошу вас, помогите!
— Ошибаетесь, товарищ Сергей. Вы — гаджо, которые должны не пытаться спрятаться в Сибири, а кидаться под украинские танки. Таков приказ табора.
— Но из нас трое серьёзно больны, нам срочно нужен доктор. Если вы не можете помочь, то просто отпустите!
— Ой-мэ, какой неразумный гаджо. Мало того что стоит и орёт на всю Будулаевскую, так ещё и, видимо, не знает, что выехать из Зубчаги сложнее, чем попасть в неё. Для этого, — и ромал, злобно облизнувшись, начал подступаться к Сергею, — для этого надо принести в жертву одного гаджо!
Из-за всех углов, дверей и окон вдруг стали появляться долговязые фигуры в чёрных кожаных плащах. Протянув руки вперёд, они медленно, но верно потащились к одиноко стоящему посреди площади Сергею. Тишину площади словно крайнюю плоть младенца прорезало шипение вперемешку с приглушённым стонами. Когда Сальков опомнился и решил бежать, пути к отступлению уже не было — круг чёрных фигур уже окончательно замкнулся.
В голове у Сергея искрами вспыхнули и рассыпались воспоминания из его такой насыщенной и бурной жизни: украденная у бати со стола и распитая на пару с лучшим другом чарка самогона, перфоманс светловолосой одноклассницы Наташи, ярой ватницы и сепаратистки, в шестом классе сорвавшей урок украинского языка своей грудью третьего размера, первый секс в гараже, который в будущем будет принадлежать одной из местных ОПГ, обрыганные штаны во время перелёта из Борисполя в Сараево, поездка с Иваном после дембеля к его семье во Львов, рождение Серёжи, его первое слово — «папа», проводы сына в школу — и Сальков понял, что прожил эту жизнь не зря. Особенно в памяти Сергея выделялись югославские флэшбеки, ведь все окружившие его фигуры в чёрных плащах как один напоминали тамошних обитателей. В тот момент вся жизнь Сергея напоминала цыганский бермудский треугольник из трёх «С» — Сараево, Саратова и Самары.
Внезапно окутавший мужчину туман прорезал слабый, но волевой крик:
— Вы что творите, бестолочи?! Владислав Викторович когда узнает, каждого на Самосир на вечное житьё отправит! Яроша на вас нет, ироды этакие.
— Май-кэ! Каемся, не признали...
— То-то же. Глядите мне, в следующий раз все в батальон «Спарта» отправитесь.
— Афанасий? Да воздаст тебе Всевышний на том свете, неужели ты? — радостно вскричал Сергей.
— Ну что, товарищи жильцы, — с ухмылкой произнёс ополченец, — прошу вас предоставить нам пятерым лучший постой в этом посёлке и сегодня же организовать личную встречу с лучшим дерматологом города, у нас от здешнего климата, знаете ли, кожа шелушится, — и он властной поступью повёл обратно к машине Сергея, чьи щетинистые мертвенно-бледные щёки постепенно начали возвращать свой жизнерадостный восточноукраинский румянец.
Уже вечером, разместившись в первоклассном по меркам тех мест гостевом доме, чьим владельцем был очередной какой-то взявшийся не пойми откуда знакомый Панаса, все пятеро отправились по наводке цыганского барона на приём к доктору, которого величали зубчаниновским Менделеевым, утверждая, что он учился едва ли не в Иране.
На поверку зубчаниновский Менделеев оказался заседавшим на вершине дряхлой башни на окраине города не менее дряхлым дедом, чей возраст определить можно было лишь, пожалуй, по толщине линз его очков в бронзовой оправе.
— Ильнур Ядгарович Авиценна, — отрекомендовал лекаря молодой цыган, услужливо вызвавшийся проводить гостей, и тут же, оглядываясь по сторонам, ускакал прочь, словно чего-то боясь.
Старик, сгорбившись аки моллюск, сидел в здоровенном чугунном кресле за столом, выточенным из цельного ствола почерневшего от времени дерева.
— Го-но-ре-я, — вдруг он произнёс по слогам необычайно скрипучим голосом.
— Да, Ильнур Ядгарович, мы к вашей милости по этому вопросу пришли... — начал было Панас, но тут же был перебит дедом.
— Болван. Надо было думать го-ло-вой, а не головкой, — задребезжал старый, — я учился алхимии и ятрохимии, астрономии и астрологии, логике и риторике, филологии и философии, теологии и теософии в бимаристане ан-Нури в Дамаске, и никогда за свою жизнь не думал головкой. Поэтому я в свои, — и он почесал медным скребком свою лысую голову, — семьсот двадцать два года до сих пор девственник, и чувствую себя отлично. От сношения с женщинами люди, — и он с неожиданной энергией встал, подошёл к Серёже и ухватил его за нос, — мрут. А потом мне их лечить, а ртуть нынче, знаете ли, в цене. Мне её кума Мормония Масоновна Еблаватская толкает из-под полы за маслята, но маслят нынче мало уродилось, да, мало... Почвы бедные стали, но ничего, мне мой, кхм-кхм, ученичок Валерий Васильевич — знаете, может быть — обещал, что скоро почва будет такой же плодородной, как при покойном Царе Алексее Михайловиче, и будет вооот такой урожай маслят...
— Какие к чёрту маслята, дон, какая ртуть, какая гонорея, дон — проворчал Мага и, обернувшись, исчез в темноте дверного проёма, откуда тут же послышался звук грохота и ударяющихся о ступеньки костей.
— Персидское качество, сейчас так не лечат, — с гордостью за свою работу сказал Менделеев самарского пошиба, — отныне пихайтесь куда хотите да благословляйте пневмоалхимические технологии былого века.
— Не знаем, как вас благодарить, Ильнур Ядгарович, — расплылся в улыбке Серёжа.
— Передайте моему правнучатому племяннику Ринату Ахметычу привет, как в следующий раз увидитесь, — коварно усмехнувшись, прошептал старик, — уж он-то рад будет... Ну всё, идите отмечайте, а меня ещё перевод с ассирийского незаконченный ждёт.
Выйдя из башни, трое новороссов и дезертир отправились на поиски непутёвого Магомеда. Уже успело стемнеть, и по углам тут и там начали шариться чёрные долговязые тени. Даже свежий воздух последних дней зимы не мог прогнать духоту тесных зубчаниновских улиц, которую внезапно разрезал переходящий в вопль крик:
— ...хуи сосать в Россию Шамиль повёл отряд! — вдруг донеслось из одного из шинков, и вслед за этим гнилые двери на визжащих петлях распахнулись, и из здания прямо под ноги путникам вылетело вдрызг пьяное тело сержанта пограничных войск.
— Чёртовы цыгане, дон! — закричал Мага и, встав, нетвёрдой походкой направился обратно вовнутрь, куда за ним направились и оставшиеся четверо.
Обстановка внутри неприятно удивила Серёжу, привыкшего к цивилизованному обслуживанию — здесь всё было донельзя заплёвано, по барной стойке с кружками в руках бегал цыганёнок, расплёскивая налитое в них Жигулёвское, запах и мертвенно-жёлтый цвет которого напоминали парню об утренних злоключениях и рассказах папы Ивана о Великой Помиральной Яме, в которую, по легендам, бошняки скидывали всех сифилитиков и гангренных.
Из компании один лишь Панас смело подошёл к шинкарю и заказал сет из всего, что было в закромах: Иван и Сергей-старший по старой армейской привычке и нежеланию вновь пересекаться с семисотлетним алхимиком решили пока что не торопиться с попойкой, желая понять природу местного алкоголя и то, какое он влияние оказывает на употреблявших. Мага заплетающимся языком точил лясы с настороженно глядящими на него молодцеватыми юношами в полевой форме ХАМАС, упоминая «иностранную помощь», «весь мир с нами» и «джихад против неверных».
Спустя несколько минут каждый из них нашёл себе занятие по душе — кто-то травил байки, кто-то, осторожно оглядяваясь, разговаривал на околополитические темы, кто-то вовсе окончательно сполз под столик. Внезапно Серёжа заметил, что за всей их компанией следит, и весьма пристально, какой-то человек довольно странного вида в потрепанной форме; он сидел всё время в тени, в самом углу. Перед незнакомцем стояла высокая пивная кружка, а в зубах его торчала необычная пурпурная цигарка. Обнаружив, что он раскрыт, щетинистый мужчина в камуфляже неизвестной страны без опознавательных знаков поманил Серёжу к себе пальцем.
— Товарищ Салько, рад снова Вас увидеть, — тихо, но отчётливо проговорил он, вынув сигаретку изо рта, — впрочем, надеюсь, что Вы меня уже успели забыть, если вообще запоминали.
— Вы вообще кто? — перепугался Серёжа.
— Скажем так, правая рука Мессира. Вы уже пересекались и со мной, и с ним. Считаю своим долгом Вас предупредить — Ваш попутчик Панас не так прост; он не тот, за кого себя выдаёт. Представительское имя его — Панас Степанович Иваненко, он же является имамом Фахризой Ахметвалиевым, это же моя бывшая соседка Яна Пученко, она же Тырков Георгий Антонович, он же, насколько я сейчас понимаю, Лесняк Ян Афанасьевич, куратор моей группы, есть у него кое-какие должности и в ФСБ... В общем, я Вас предупредил, а теперь пойду домой, что и Вам советую, потому что назревает кое-что нелицеприятное, — добавил он, косясь на Магомеда, который с переходящим в ярость пылом спорил с местными цыганами, и удалился восвояси, так и не расплатившись за Жигулёвское светлое.
Ситуация действительно накалялась. Мага, вытянув указательный палец вверх, орал на русско-чеченском суржике что-то про национальных героев ЧРИ — Шейх-Мансура, Дудаева и Корчинского, и пытался всыпать в ноздрю самому толстому цыгану дорожку героина, чтобы «убить в нём кафира, дон».
Как только мужчина в камуфляже ушёл, Серёжа выцепил глазами отцов, облокотившихся подле Афанаса на барную стойку, но, в отличие от последнего, ещё вменяемых, кое-как протиснулся через толпу, дал по руке цыге, который пытался залезть к нему в карман, и поволок к выходу пьяного как свинья Панаса, не выпускавшего из рук брюнетку с большим бюстом и таким же большим носом.
Выйдя из душного шинка, все четверо в меру своих сил и трезвости побежали домой по пустым или, по крайней мере, казавшимся такими, зубчаниновским улицам. На своё счастье, до своей по тамошним меркам виллы путешественники добрались без происшествий, и Серёжа, словно предчувствуя что-то страшное, задвинул входную дверь старым польским шкафом с выточенным львом, лениво лежащим на виноградной лозе. Поплотнее задёрнув занавесками все окна, он помог раздеться отцам и кое-как стянул с полумёртвого от водки Афанасия штаны, уложил рогоносца на живот поперёк раскладушки, а затем предусмотрительно поставил около каждого по ведру, чтобы не пришлось оттирать полы в чужом доме.
Когда новороссы уже засыпали, отравляя воздух парами этила, над Зубчаниновкой сгустилась тьма. В переулках и на площадях клубился туман. Повсюду царило безмолвие. Магомед Абубакаров пробирался по раздолбанным зубчаниновским дорогам, пытаясь по памяти найти постой и своих друзей. За несколько месяцев нахождения в будущей зоне СВО кавказец совершенно отвык от городской среды, и теперь на чём свет стоит поносил тёмные укатанные в асфальт улицы, где не растут кусты, в которых можно было бы, забыв о навязанных кафирами правилах приличия, уснуть в луже собственной блевотины после бурной героиновой дарк-пати с муджахидами.
За несколько минут до этого Мага послал нахуй шинкаря и отказался платить, добавив, что ему, как герою Чечни, должны ещё и доплатить за посещение их неказистого заведения, после чего был выкинут из шинка в третий и последний раз.
Небо на секунду озарила молния. Серёжа, почти было провалившийся в объятия Морфея, вздрогнул, и пелена усталости словно упала с его глаз. Встав с кровати и накинув куртку, он вышел на просторный открытый балкон частного дома. Под мелко моросящим дождём и тёмным, сине-свинцовым небом озирал он крыши Зубчаниновки и с нежным волнением в груди хватал уже практически весенний воздух, полный тёплой влаги: только что, дремля под тёплым одеялом, вспоминал он свою Киру — светлокосую упругую красавицу с большими голубыми глазами, с которой он познакомился несколько лет назад, когда ездил в Липецк к родственникам. Дни и ночи проводили тогда они вдвоём в лесах, в полях, на берегах рек и островах посреди озёр. После возвращения в родной Луганск Серёжа, так и не познав таинств любви, понял, что его душа отныне живёт не в степях юго-востока Украины.
Внезапно в воздухе громогласно раздалось: «Ай-на-нэ-на-нэ!», и окрестности тотчас огласил обезьяний крик. Вспомнив, что обезьяны в Зубчаниновке не водятся, Серёжа заволновался за Магу. В этот же момент дождь резко усилился, и юноша вернулся домой, чтобы провести остаток ночи в смутных сновидениях, в которых длинные косы, аккуратная талия и пухлые губы то и дело сменялись холодной сибирской строганиной.
Пять минут тому назад гвардии сержант Магомед Абубакаров, с опаской оглядываясь, крался вдоль влажных стен и глухих, мертвенно-тёмных окон весь мокрый до нитки. Кавказец уже начинал жалеть, что повздорил с цыганом, и теперь вместо ловли героинового прихода в тёплом шинке вынужден шариться по ночным улицам как прогнанный со двора пёс. Каждый раскат грома вдалеке подгонял его, напоминая о где-то ждущей Абубакарова тёплой постели и, возможно, еде. Уже не тяготило его потенциальное общество новороссов, с которыми он теперь с радостью разделил бы один-другой кусочек шашлыка.
За следующим углом стояли пять долговязых фигур в плащах, о чём-то переговариваясь минут десять кряду.
— Именем Димитриева, я не допущу, чтобы какой-то чеченский гаджо оскорблял мой народ, иначе я не Борис Синненко! — злобно прошептал самый высокий.
— Оно понятно, но что ты предлагаешь делать? — отозвался второй, пониже и покрепче.
— Этот дурень по пьяной лавочке проболтался о некой чеченской традиции для сохранения анальной девственности. Дорожит, видимо. Ну, рано или поздно со всем приходится расставаться, — и Синненко ухмыльнулся, потирая руки в ожидании скорой расплаты.
Ветер дул в лицо, тяжёлые капли злобно били Магомеда по щекам, а ноги подкашивались от усталости и алкоголя. Внезапно сверкнула молния, и из-за угла прямо наперерез ему выскочил худой курчавый мужчина с бешеными глазами. «Доброго вечера, мы с Зубчаги!», — крикнул он и распахнул надетый на голое тело плащ. Под ним был двадцатисантиметровый обрез.
В следующую же секунду Магомеда огрели палкой по хребту с такой силой, что он упал на голый асфальт и закашлялся героином. Куча пенисов упёрлась ему в лицо. Он не видел, где яйца, но лизал мошонку. Затёртый до дыр Спектр-СКВО моментально был порван в клочья, и то же самое начало угрожать и очку кавказца. Два обрезанных члена зашли Маги за обе щеки, ещё два словно воском замалафили ему уши, и вдруг что-то очень длинное с такой силой вошло ему в задний проход, что Магомед Абубакаров издал истошный крик.
В панике он нащупал в одном из карманов телефон и впервые в жизни воспользовался им по назначению:
— Полиция вас слушает, — сказал по ту сторону трубки голос, — чем могу помочь?
— Меня обесчестили, дон.
— Что у вас случилось?
— Меня трахнули, дон.
— ЧТО У ВАС СЛУЧИЛОСЬ?! — раздражённо переспросил голос.
— Меня трахнули, дон, ещё раз говорю, дон, вы что, блять, слушаете блять чем, дон? Блять, трахнули...
— Кто это сделал? Можете сказать?
— Я не знаю, пришли и меня обесчестили, дон.
— Когда это произошло?
— Только что.
— Скажите город или деревню, где находитесь.
— Самара, дон, выезд какой-то кегедейтовский, дон. Самара.
— Самара? Какой район Самары?
— Да смешно блять, дон.
— Какой район Самары?
— Зубчаниновка.
Внезапно один из цыган выхватил телефон из рук чеченца и со всей дури бросил его на землю, отчего подаренный лично Кадыровым Айфон последней модели разбился вдребезги.
— Ой зря ты это сделал, глупый гаджо. Ну ничего, сейчас ты за это заплатишь!
Магу огрели по голове чем-то тяжёлым, и тьма накрыла его глаза. Дальше он уже ничего не чувствовал и не оказывал сопротивления. Сперва у него в прямом смысле отняло ноги, затем руки. Далее знаменитая финка от зубчаниновских мастеров полоснула его по горлу, отчего голова моментально оторвалась от тела и откатилась на несколько метров, и напоследок ему вспороли живот. Уже через несколько минут все органы и части тела главного дезертира были расфасованы по пакетам и доставлены в табор.
С первыми лучами солнца в Афанасии проснулся его внутренний петух — очевидно, дало о себе знать забродившее за ночь в животе зерно из пива. Огласив весь второй этаж дома жопной трелью, юный миннезингер попытался встать и упал лысой головой в ведро, на его счастье оказавшееся пустым (стоит отдать должное шинкарю, который и по сей день поит своих клиентов самой лучшей водкой напрямую с заводов Романа Абрамовича). От грохота постепенно начали просыпаться и остальные квартиранты — каждый с такой головной болью, будто их контузило сначала сербской 125-миллиметровой миной, потом натовским Стингером, а потом противотанковой миной имени Магомеда Абубакарова. Жив и бодр был один лишь Серёжа, финальным аккордом сновиденческой симфонии которого стала сцена свидания с Кирой в сибирской тайге, отчего юный романтик исполлюционировал всю кровать.
Собрав всех постояльцев, Салько-младший убедил их, что в Самаре делать им больше нечего, и пора уже наконец двигаться к конечной их цели — Сибири. Так они и выехали — с перегаром на устах, чумазые как свиньи и вонючие как козлы. Серёжа упросил Салькова-старшего разрешить ему сесть за руль, аргументируя это тем, что перегар от Путинки учует любой сотрудник автоинспекции в радиусе километра.
Добившись желаемого, парень заботливо уложил всё ещё красноносых отцов в машину, предварительно опустив задний ряд сидений, и кое-как разместил справа от себя опухшего Панаса, сопевшего что-то невразумительное на татарском. Наконец, втопив педаль в пол, он устремился к своей заветной мечте — строганине, выжимая из ветхого таза всё, что было можно. Внезапно Афанасий изменился в лице и спросил:
— Где же наш друг, Мага?
— Этот гаджо пал смертью героя, чтобы дать нам возможность покинуть Зубчагу, — с расстановками произнёс Серёжа, смотря вдаль на дорогу.
— Плачет солдат, медаль на — ик! — гимнастёрке. Сколько ребят в полыни на пригорке! — продекламировал Панас, в последний раз отдал честь погибшему командиру и завалился спать.
Чепырка, натужно кашляя выхлопом, наконец выбралась из вязкого киселя самарских проулков на оперативный простор. Самара оставалась позади — серым пятном в зеркалах, затянутым дымкой от заводских труб и испарениями вчерашнего безумия. Колёса глухо застучали по стыкам асфальта, выбивая ритм дороги, которая теперь вела только в одну сторону.
В салоне стоял густой настой из запаха старой обивки, перегара и гнойной тревоги, но вместе с удаляющимися знаками пригорода в кабину начал просачиваться свежий, по-настоящему холодный ветер. Серёжа вцепился в баранку, глядя только вперёд, на восток, где трасса М-5 узкой лентой уходила за горизонт. Спящие вповалку отцы и Панас выглядели сейчас не как грозные вояки, а как случайные обломки кораблекрушения, которые эта железная коробка чудом несла сквозь русскую равнину.
Машина шла ходко, словно сама хотела поскорее скинуть с себя груз пережитого. Впереди лежали тысячи километров чужой земли, перевалы и таёжные дебри, но здесь и сейчас была только серая полоса пути, дрожащий капот и надежда, что до Оби эта колымага дотянет раньше, чем окончательно развалится на куски.
Какой-то пидорок завайпал тред своими ебучими гомофанфиками. Зарепортил хуесоса
ну сперва выеби свою сестру, это обязательно
потом ищи работу в инете, есть один зеленый сайт
потом денег подкопишь и съебываешь собсна все просто
потом ищи работу в инете, есть один зеленый сайт
потом денег подкопишь и съебываешь собсна все просто
Братан, тоже терпел свою семецеу, пока не смог. Щас сложно, но что-то делать можно. Попробуй заработать каких-то денег, отложить. Мб начни меньше дома времени проводить.
Вместо выебать могу побрить её налысо. Сойдёт?
Просто на это уёбище даже не встанет
>семецеу
Каво
>они меня не отпустят
Блять, я не могу представить ситуацию, где меня мать или сестра куда-то не отпускают
Ты вообще что за фантастическая омежная тварь такая? Это же пиздец
Леща обоим ебни, что значит не отпустят?
Элементарно: никуда уезжать не надо
Просто ходи на учёбу и ходи на работу
Домой только спать приходи
Пришел с работы:
— Мать где еда?
Нет!? По еблу привет!
Твои лучшие друзья работа зал и учеба.
Просто ходи на учёбу и ходи на работу
Домой только спать приходи
Пришел с работы:
— Мать где еда?
Нет!? По еблу привет!
Твои лучшие друзья работа зал и учеба.
Да ты сам уёбище, всю жизнь дрочить будешь, листвой сдохнешь.
Я зумер 18 lvl, год назад закончил школу, до сих пор живу с родителями-закоренелыми пидорахами и поехавшей младшей сестрой 14 lvl, которая меня по КД унижает, доёбывает и считает тупым. Само собой, давно хочу от этой ебанутой семейки съебаться, но меня не хотят никуда отпускать. + я до сих пор финансово зависим от родителей, у меня нет даже банковской карты, и судя по всему, придётся делать её втайне. Что мне делать дальше? Окончательно сраться с ними я не хочу, потому что обстоятельства могут сложиться так, что мне придётся вернуться. Уйти по-английски мне не хватит силы воли.
Сразу скажу: выебать сестру не предлагать
Пикрандом