- Ой! Ступни то опять засырнявило, заяишело! Ой!
Затем перевела взгляд на ступни танцующей дочки и заметила, что на правой ступни сыр покрыл ступню слоем потолще в отличие от левой. Мама проорала:
- Как тебя неравномерно то засырнявило!
После чего верчепопанье под музыку продолжилось. Щёки раскраснелись. Волосы взъерошились. У мамы между шевелящихся сильных крутых бёдер слетали вниз светло-серые капельки. Появился дух варёной колбасы. Благоухание вонючего сыра и варёных куриных яиц поначалу скрывали его, но потом колбасное амбре стало таким, что его бы заметил даже человек с сильным насморком. Такие фимиамы бывают в кухне на новый год, когда готовят салаты. Мама взглянула на свои ступни, затем на дочкины. Нечто розовое виднелось в ноздреватых сырных дырочках:
- Ой, у нас колбасность появилась! – провирезжала мама с улыбкой и безумным взглядом, - ну, сейчас нас заколбасиииит!
Мама заклокотала связками. Крупные ступни в сырных балетках прыгнули на всю подошву. И Заскакала по комнате титястая безумная женщина. Дочка завыделывала попой кренделя, которым могла бы позавидовать профессиональная стриптизёрша. Крики и визги наполнили деревянный дом с новой силой. Начались повороты, приседания и безумные прыжки. Мама выкрикивала иногда: «Вот это нас колбасит, ый в рот! В разнос пошли!» Дом оглашали не радостные визги, как в начале, а напуганные. Мама убежала в ванную. Загремели тазы. Мама налила в эмалированные штампованные ёмкости молока и принесла в комнату:
- Вставай в таз!
Дочка опустила ноги в молоко. Сырные балетки стали мокрыми. Мама зашла в таз напротив. Зрелое женское тело продолжало выделывать танцевальные движения. Амплитуда танца понемногу снижалась. Мама вышагнула из таза. Её рука повернула ручку на магнитофоне. Музыка смолкла, а стрелочные индикаторы перестали прыгать. Появились над нулями две стрелки. Окошечки индикаторов светились жёлтым ламповым цветом. Комната погрузилась в тишину. Тихо работал двигатель магнитофона. Мама предложила:
- Давай отдохнём.
- Давай, - согласилась дочка.
Мама села на кровать. Дочка опустилась рядом. Груди часто вздымались. Горячие тела имели влажность. Мама сказала:
- Вот это мы растанцевались, вот это нас сырнявить, яишеть и колбасить пошло!
- Да! – ответила дочка и посмотрела на свои ступни затянутые сырной корочкой. Ноздреватость розовела слоем колбасы со шпиком. Плюсны имели максимальную открытость. Яичные белки скрывали яйцеобразные широкие пятки. Носики были острые. Мама сказала:
- Я уже пол не чувствую, подошвы нарастают сыром.
- У меня тоже так, - ответила дочка и положила правую ступню на левое бедро. Её глаза взглянули на низ. Сырная плотная ороговелая засохшая корка отчётливым контуром просматривалась так, словно это и впрямь настоящие балетки.
Мама задрала правую ступню. Её нога в балетке заняла место на левой ляжке:
- Гляди, как у меня интересно сырность стопу заподошвило. Здесь всё жёлтое, мягкое, а вот тут, - и она обвела указательным пальцем возле тёмного янтарного пятна, вообще сыр застарел и высох так, что крошиться.
Дочка коснулась этого места пальцем. Кожа испытала неприятное ощущение грубости и сухости.
- Ага, - ответила дочка, тяжело дыша.
Мама положила ногу на ногу и сказала:
- Сейчас отдохнём и начнём дальше танцевать.
Тазы с коровьем продуктом стояли на полу напротив друг дружки. Кастрюли расположились рядом. В них белело молоко.
Мама подошла к магнитофону. Её рука повернула чёрный переключатель и вновь завращались бобины с чёрной намотанной плёнкой. Мама затанцевала вместе с дочкой с новыми силами. Комната наполнилась криками и визгами, как и прежде. Запах сыра, яиц и колбасы постепенно нарастал. Мама проорала:
- Надо немного сырность с яишневостью и колбасностью остудить, а то разошлись!
Они встали в таз напротив друг дружки и продолжили пританцовывать. Мама взглянула в свой таз и закричала:
- ь, ый в рот, молоко аж закисает от такой сырности и колбасности!
Дочка бросила взгляд в свой таз, потом в мамин и закричала долго и продолжительно: «Аааа!». Мама подлила ещё молока и промолвила:
- Сука, ы пошло засырнявливать! ый в рот!
Дочка заголосила:
- Аааааааааааааааааааааа!
Мама в ужасе проорала:
- Сейчас ь сыром и яйцами с ног до головы нас покроет. ый в рот!
Дочка закрыла лицо руками. плачущий стон раздался на фоне весёлой беззаботной песни:
- Мама, я не хочу! Мама, я боюсь!
Родительница завопила:
- ь, уже пошло, уже началось! Сыр на титьках, сыр на титьках!
Её ступни вышагнули из таза. Тело встало на четвереньки. Груди опустились в таз. Соски скрылись в молоке. Мама выпятила пышную попу. Анус раскрылся, как бутон тюльпана. Раздался втягивающий шипящий звук.
Дочка хныкала. Ладони закрывали испуганное заплаканное лицо. Глаза смотрели на маму. Они имели вытаращенный вид. Сыр появился на бёдрах. Слой нарастал тонкой коркой, а ближе к половыми губам переходил плавно в пылевидный яичные белок. Пердёж вырывался из влагалища каждую секунду.
Мама взглянула на ревущую дочку. Рот раскрылся, глаза увеличились. Лоб пошёл морщинами:
- Сядь в таз ой, сядь в таз ой, дура! Слышишь, как у тебя от сырности и яишневости а песни поёт!? Рулады бешеные выводит!
Дочка вышла из таза, встала над ним в раскоряку и присела. Половые губы с лысым засырнявленным треугольником скрылись в тёплом молоке. На белой поверхности то и дело появлялись пузырики. Влагалище бурлило молоком. Мама посмотрела в свой таз и ругнулась:
- ь, вот это сырность! Аж молоко в тазу сычужиться пошло!
Она взяла стоящую рядом кастрюлю. Тонкая струйка долилась в таз.
- А у тебя молоко в сыр или яйцо превращается? – визгливо спросила мама дочку.
- И в сыр и в яйцо! – провизжала дочка.
- Это ь как!? – вытаращилась мама.
- Возле половых губ молоко в сыр делается, а дальше в яйцо, потом в сыр и снова в яйцо.
Мама спросила грозно:
- Кольцами что ли пошло?
- Да.
Мама завопила во всю силу:
- ь, это не хватало!
- Мама, а что будет?
- ец теперь будет! - и закричала, - ааааааааа!
Откуда фотка? Есть еще?
— Прощения прошу, благородный дон, и еще прошу прощения. Не скажет ли благородный дон, что в городе? Я кузнец Кикус, по прозвищу Хромач, мне в кузню идти, а я боюсь…
— Не ходи, — посоветовал Румата. — Монахи не шутят. Короля больше нет. Правит дон Рэба, епископ Святого Ордена. Так что сиди тихо.
После каждого слова кузнец торопливо кивал, глаза его наливались тоской и отчаянием.
— Орден, значит… — пробормотал он. — Ах, холера… Прошу прощения, благородный дон. Орден, стало быть… Это что же, серые или как?
— Да нет, — сказал Румата, с любопытством его разглядывая. — Серых, пожалуй, перебили. Это монахи.
— Ух ты! — сказал кузнец. — И серых, значит, тоже… Ну и Орден! Серых перебили — это, само собой, хорошо. Но вот насчет нас, благородный дон, как вы полагаете? Приспособимся, а? Под Орденом-то, а?
— Отчего же? — сказал Румата. — Ордену тоже пить-есть надо. Приспособитесь.
Кузнец оживился.
— И я так полагаю, что приспособимся. Я полагаю, главное — никого не трогай, и тебя не тронут, а?
Румата покачал головой.
— Ну нет, — сказал он. — Кто не трогает, тех больше всего и режут.
— И то верно, — вздохнул кузнец. — Да только куда денешься… Один ведь, как перст, да восемь сопляков за штаны держатся. Эх, мать честная, хоть бы моего мастера прирезали! Он у серых в офицерах был. Как вы полагаете, благородный дон, могли его прирезать? Я ему пять золотых задолжал.
— Не знаю, — сказал Румата. — Возможно, и прирезали. Ты лучше вот о чем подумай, кузнец. Ты один, как перст, да таких перстов вас в городе тысяч десять.
— Ну? — сказал кузнец.
— Вот и думай, — сердито сказал Румата и пошел дальше.