господи какой же пиздец
AZO? Цианин? Почему такие аквамариновые? Не фталлоцианин же?
Да, картинки, сгенерированные искусственными нейронными сетями, далеки от совершенства.
Поменяй Наркоман, ловите его чёрную ю Волгу, чоб там два не опера сидели в кожанки и шляпах, типа они не палевые.
хватит постить в треде своё уёбищное серое дерьмо. От него блевать тянет.
Соси хуй, русофоб.
Я не кому не скажу, что я робота лублу
Ты лжёшь, эти пейзажи восхитительны.
Россия достойна лучшего, а не серого.
Сука, гиперуёбищные дома серого цвета с пылью и уродливыми пропорциями, уёбищные серые городи и серая земля, а и уродливые машины.
А чего? Хуюрбии вашей что ли? Нет, иди нахуй с такими предложениями. И на такую нейрослоп-пропаганду как "РОССИЯ ДАСТОЙНА ЛУЧШИВА" ты меня не возьмёшь. Методички меняй.
Россия будет киберпанковой, советской, научной, суровой, а не твоими говноштатами.
Пошла нахуй, говногнида. Именно это и прекрасно, что нет твоей говносратой клоунской фрути-хути цветастоти.
ГНИДА, ИЗВИНИСЬ ЗА СВОИ СЛОВА, И НАПИШИ, ЧТО РОССИЯ ДОЛЖНА БЫТЬ КИБЕРПАНКОВОЙ, СОВЕТСКОЙ, СЕРОЙ, СУРОВОЙ, БРУТАЛЬНОЙ, УТИЛИТАРНОЙ, НАУЧНОЙ, КОСМИЧЕСКОЙ, ЛИБО Я ЗАСРУ ТВОЙ ТРЕД!
ты просто омеган, который боится людей, поэтому тебе так нравятся сумеречные пейзажи, чтобы тебя солнышко не подсвечивало и твой ебальник нормисы не видели. Ты ссышь быть увиденным. Пошёл нахуй отсюда, чмошник.
Смешно бомбишь, хуесоска украинская. Хуй пасасай!
>Пошёл нахуй отсюда
Не, не пойду, извинись за своё скотское общение, а также признай, что РОССИЯ ДОЛЖНА БЫТЬ КИБЕРПАНКОВОЙ, СОВЕТСКОЙ, СЕРОЙ, СУРОВОЙ, БРУТАЛЬНОЙ, УТИЛИТАРНОЙ, НАУЧНОЙ, КОСМИЧЕСКОЙ.
СУБУРБИЯ - ГОВНО!
хуесос, у тебя же нет яиц. О чём ты
>инцельский визг
Иди нахуй, малолетний дегенерат (а вернее, укропропаганда, прикинувшаяся им).
Джобот, джобот я тоби включу и полетели.
Принимая во внимание:
1)что Советы рабочих депутатов стихийно возникают на почве массовых политиче¬
ских стачек, как беспартийные организации широких рабочих масс;
2)что эти Советы неизбежно изменяются в ходе борьбы, как по своему составу,
включая в себя наиболее революционные элементы мелкой буржуазии, так и по содер¬
жанию своей деятельности, превращаясь из чисто стачечных организаций в органы об¬
щереволюционной борьбы;
3)что, поскольку эти Советы являются зачатками революционной власти, их сила и
значение зависят всецело от силы и успеха восстания;
Мы признаем и предлагаем съезду признать:
1)что в беспартийных Советах рабочих депутатов Российская социал-
демократическая рабочая партия должна участвовать, образуя непременно возможно
более сильные группы членов партии внутри каждого Совета и направляя деятельность
этих групп в строгой связи с общей деятельностью партии;
2)что создание таких организаций, в целях расширения и углубления влияния соци¬
ал-демократии на пролетариат и пролетариата на ход и исход демократической рево¬
люции, может быть, при известных условиях, задачей местных организаций нашей пар¬
тии;
3)что к участию в беспартийных Советах рабочих депутатов должно привлекать
возможно более широкие слои рабочих, а также представителей революционной демо¬
кратии, особенно из крестьян, солдат и матросов;
4)что при расширении деятельности и сферы влияния Советов рабочих депутатов
необходимо указывать на то, что такие учреждения, не опираясь на революционную
армию и не свергая правительственных властей (т. е. не превращаясь во временные ре¬
волюционные правительства), неизбежно осуждены на падение; поэтому вооружение
народа и укрепление военной организации
232В. И. ЛЕНИН
пролетариата должно быть рассматриваемо, как одна из главных задач таких учрежде¬ний во всякий революционный момент.
1)что Советы рабочих депутатов стихийно возникают на почве массовых политиче¬
ских стачек, как беспартийные организации широких рабочих масс;
2)что эти Советы неизбежно изменяются в ходе борьбы, как по своему составу,
включая в себя наиболее революционные элементы мелкой буржуазии, так и по содер¬
жанию своей деятельности, превращаясь из чисто стачечных организаций в органы об¬
щереволюционной борьбы;
3)что, поскольку эти Советы являются зачатками революционной власти, их сила и
значение зависят всецело от силы и успеха восстания;
Мы признаем и предлагаем съезду признать:
1)что в беспартийных Советах рабочих депутатов Российская социал-
демократическая рабочая партия должна участвовать, образуя непременно возможно
более сильные группы членов партии внутри каждого Совета и направляя деятельность
этих групп в строгой связи с общей деятельностью партии;
2)что создание таких организаций, в целях расширения и углубления влияния соци¬
ал-демократии на пролетариат и пролетариата на ход и исход демократической рево¬
люции, может быть, при известных условиях, задачей местных организаций нашей пар¬
тии;
3)что к участию в беспартийных Советах рабочих депутатов должно привлекать
возможно более широкие слои рабочих, а также представителей революционной демо¬
кратии, особенно из крестьян, солдат и матросов;
4)что при расширении деятельности и сферы влияния Советов рабочих депутатов
необходимо указывать на то, что такие учреждения, не опираясь на революционную
армию и не свергая правительственных властей (т. е. не превращаясь во временные ре¬
волюционные правительства), неизбежно осуждены на падение; поэтому вооружение
народа и укрепление военной организации
232В. И. ЛЕНИН
пролетариата должно быть рассматриваемо, как одна из главных задач таких учрежде¬ний во всякий революционный момент.
Стоя в аду, тебя троллят светом, как при клинической смерти, лул.
ОТНОШЕНИЕ К БУРЖУАЗНЫМ ПАРТИЯМ
Принимая во внимание:
1)что социал-демократия всегда признавала необходимость поддержки всякого оп¬
позиционного и революционного движения, направленного против существующего в
России общественного и политического порядка;
2)что в настоящее время, когда революция вызывает открытое выступление различ¬
ных классов и на этой почве начинают складываться политические партии, настоятель¬
ной задачей социал-демократии является определить их классовое содержание, учесть
взаимоотношение классов в данный момент и, в соответствии с этим, определить свое
отношение к различным партиям;
3)что главной задачей рабочего класса в переживаемый момент демократической
революции является доведение ее до конца, и поэтому социал-демократия, определяя
свое отношение к другим партиям, должна в особенности принимать во внимание, на¬
сколько та или иная партия способна активно содействовать этой цели;
4)что с этой точки зрения все существующие в России не социал-демократические
партии (за вычетом реакционных) распадаются на две основные группы: партии либе¬
рально-монархические и партии революционно-демократические;
Мы признаем и предлагаем съезду признать:
1) что правое крыло либерально-монархических партий (союз 17-го октября, партия правового порядка, торгово-промышленная партия и т. д.) представляет из себя клас¬совые организации помещиков и крупной торгово-промышленной буржуазии, явно контрреволюционные, но еще не заключившие окончательной сделки о дележе власти с самодержавной бюрократией; что партия пролетариата, используя в своих целях этот не закончившийся еще конфликт, должна вместе с тем вести с такими партиями самую беспощадную борьбу;
ТАКТИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА К ОБЪЕДИНИТЕЛЬНОМУ СЪЕЗДУ233
2)что либерально-монархические партии левого крыла (партия демократических
реформ , конституционалисты-демократы и т. п.), не будучи определенными классо¬
выми организациями, постоянно колеблются между демократической мелкой буржуа¬
зией и контрреволюционными элементами крупной, между стремлением опереться на
народ и боязнью его революционной самодеятельности, и не выходят в своих стремле¬
ниях за пределы упорядоченного буржуазного общества, защищенного монархией и
двухпалатной системой от посягательства пролетариата; социал-демократия должна
использовать, в интересах политического воспитания народа, деятельность этих пар¬
тий, противопоставляя их лицемерно-демократической фразеологии последовательный
демократизм пролетариата и беспощадно разоблачая распространяемые ими конститу¬
ционные иллюзии;
3)что революционно-демократические партии и организации (партия социалистов-
революционеров, Крестьянский союз, части полупрофессиональных союзов и полупо¬
литических союзов и т. п.) наиболее близко выражают интересы и точку зрения широ¬
ких масс крестьянства и мелкой буржуазии, решительно выступая против помещичьего
землевладения и крепостнического государства, стремясь последовательно проводить
демократизм и облекая свои, в сущности буржуазно-демократические, задачи более или
менее туманной социалистической идеологией; социал-демократия признает возмож¬
ность и необходимость боевых соглашений с такими партиями, неуклонно разоблачая в
то же время их псевдосоциалистический характер и борясь с их стремлением затуше¬
вать классовую противоположность между пролетарием и мелким хозяйчиком;
4)что ближайшей политической целью таких временных боевых соглашений между
социал-демократией и революционной демократией является созыв революционным
путем всенародного, обладающего полнотой власти, учредительного собрания на осно¬
ве всеобщего, прямого, равного и тайного голосования;
234В. И. ЛЕНИН
5) что временные боевые соглашения возможны и целесообразны в данный момент лишь с элементами, признающими вооруженное восстание, как средство борьбы, и ак¬тивно содействующими ему.
Принимая во внимание:
1)что социал-демократия всегда признавала необходимость поддержки всякого оп¬
позиционного и революционного движения, направленного против существующего в
России общественного и политического порядка;
2)что в настоящее время, когда революция вызывает открытое выступление различ¬
ных классов и на этой почве начинают складываться политические партии, настоятель¬
ной задачей социал-демократии является определить их классовое содержание, учесть
взаимоотношение классов в данный момент и, в соответствии с этим, определить свое
отношение к различным партиям;
3)что главной задачей рабочего класса в переживаемый момент демократической
революции является доведение ее до конца, и поэтому социал-демократия, определяя
свое отношение к другим партиям, должна в особенности принимать во внимание, на¬
сколько та или иная партия способна активно содействовать этой цели;
4)что с этой точки зрения все существующие в России не социал-демократические
партии (за вычетом реакционных) распадаются на две основные группы: партии либе¬
рально-монархические и партии революционно-демократические;
Мы признаем и предлагаем съезду признать:
1) что правое крыло либерально-монархических партий (союз 17-го октября, партия правового порядка, торгово-промышленная партия и т. д.) представляет из себя клас¬совые организации помещиков и крупной торгово-промышленной буржуазии, явно контрреволюционные, но еще не заключившие окончательной сделки о дележе власти с самодержавной бюрократией; что партия пролетариата, используя в своих целях этот не закончившийся еще конфликт, должна вместе с тем вести с такими партиями самую беспощадную борьбу;
ТАКТИЧЕСКАЯ ПРОГРАММА К ОБЪЕДИНИТЕЛЬНОМУ СЪЕЗДУ233
2)что либерально-монархические партии левого крыла (партия демократических
реформ , конституционалисты-демократы и т. п.), не будучи определенными классо¬
выми организациями, постоянно колеблются между демократической мелкой буржуа¬
зией и контрреволюционными элементами крупной, между стремлением опереться на
народ и боязнью его революционной самодеятельности, и не выходят в своих стремле¬
ниях за пределы упорядоченного буржуазного общества, защищенного монархией и
двухпалатной системой от посягательства пролетариата; социал-демократия должна
использовать, в интересах политического воспитания народа, деятельность этих пар¬
тий, противопоставляя их лицемерно-демократической фразеологии последовательный
демократизм пролетариата и беспощадно разоблачая распространяемые ими конститу¬
ционные иллюзии;
3)что революционно-демократические партии и организации (партия социалистов-
революционеров, Крестьянский союз, части полупрофессиональных союзов и полупо¬
литических союзов и т. п.) наиболее близко выражают интересы и точку зрения широ¬
ких масс крестьянства и мелкой буржуазии, решительно выступая против помещичьего
землевладения и крепостнического государства, стремясь последовательно проводить
демократизм и облекая свои, в сущности буржуазно-демократические, задачи более или
менее туманной социалистической идеологией; социал-демократия признает возмож¬
ность и необходимость боевых соглашений с такими партиями, неуклонно разоблачая в
то же время их псевдосоциалистический характер и борясь с их стремлением затуше¬
вать классовую противоположность между пролетарием и мелким хозяйчиком;
4)что ближайшей политической целью таких временных боевых соглашений между
социал-демократией и революционной демократией является созыв революционным
путем всенародного, обладающего полнотой власти, учредительного собрания на осно¬
ве всеобщего, прямого, равного и тайного голосования;
234В. И. ЛЕНИН
5) что временные боевые соглашения возможны и целесообразны в данный момент лишь с элементами, признающими вооруженное восстание, как средство борьбы, и ак¬тивно содействующими ему.
Два шара или две булки?
демократизму. Если в буржуазно-освободительном (и «освобожденском») движении земских съездов преобладали помещики, то теперь крестьянские восстания и октябрь¬ская революция отбросили большую часть их решительно на сторону контрреволюции. Партия кадетов остается двойственной — в ней мы видим и городскую мелкую бур¬жуазию, и либеральных помещиков, — но последние, по-видимому, составляют уже меньшинство в партии. Мелкобуржуазная демократия преобладает.
С большой вероятностью, почти с достоверностью, мы можем, следовательно, сде¬лать два следующие вывода: во-1-х, мелкая буржуазия формируется политически и вы¬ступает определенно против правительства; во-2-х, партия к.-д. становится «парла¬ментской» партией мелкобуржуазной демократии.
Эти выводы не совпадают один с другим, как могло бы показаться на первый взгляд. Второй вывод гораздо уже первого, ибо к.-д. охватывают не все мелкобуржуазные де¬мократические элементы, будучи кроме того только «парламентской» (т. е., разумеет¬ся, квазипарламентской, игрушечно-парламентской) партией. Насчет значения, напр., петербургских выборов поразительно сходятся все свидетельства, — начиная от бойкой и радикальничающей «Руси», продолжая г. Набоковым, членом Τ TTC кадетов и кандида¬том в Думу, и кончая «Новым Временем», — сходятся в том, что это были, собственно, не столько голосования за кадетов, сколько голосования против правительства. Каде¬там победа досталась в значительной степени лишь потому, что они оказались (благо¬даря Дурново и К0) самой левой партией. Действительно левые партии были устранены насилием, арестами, бойнями, избирательным законом и т. д. Все недовольные, раз¬драженные, озлобленные, неопределенно-революционные элементы силой вещей, ло¬гикой выборной борьбы, вынуждены были сплотиться вокруг кадетов . То соединение всех
«Молва», 22 марта: «Ни для кого не секрет, что от этой Думы творческой работы не ждут, и кадетов туда посылают во множестве люди, не согласные с их программой, лишь возлагая на них святое дело и огромный труд расчистки многолетней грязи в авгиевых конюшнях наших, сиречь в правительстве».
ПОБЕДА КАДЕТОВ И ЗАДАЧИ РАБОЧЕЙ ПАРТИИ285
прогрессивных выборщиков заодно с кадетами, которое мы произвели в вышеприве¬денной табличке, произошло и на самом деле. Боролись, в сущности, две крупные си¬лы: за правительство (контрреволюционный помещик, капиталист и озверелый чинов¬ник) и против правительства (либеральный помещик, мелкая буржуазия и всякие неоп¬ределенные элементы революционной демократии). Что элементы, стоящие левее каде¬тов, отдавали им свои голоса, это несомненно из общей картины петербургских выбо¬ров, это подтверждают и прямые показания многочисленных свидетелей (подача голоса «простонародьем» за «свободу» и пр., и т. п.), это видно косвенным образом и из по¬вального перехода в кадетский лагерь демократической печати, немножечко более ле¬вой, чем печать кадетская. Следовательно, если ядро теперешней кадетской партии со¬ставляют, несомненно, люди, наверное не годные ни на что путное, кроме игрушечно-парламентского краснобайства, то этого никак нельзя сказать про всю массу мелкобур¬жуазных избирателей, голосовавших за кадетов. «С нами, в сущности, произошло то же, что происходит в Германии на выборах с социал-демократами, — сказал один кадет репортеру кадетской (или полукадетской) «Нашей Жизни» (№ 401, 23 марта), — за них многие голосуют за то, что они самая оппозиционная партия по отношению к прави¬тельству».
Это очень верно сказано. Не хватает только маленького-маленького добавления: не¬мецкие с.-д., как боевая и в полном смысле слова передовая социалистическая партия, группируют вокруг себя многие сравнительно отсталые элементы. Русские кадеты, как в полном смысле слова отсталая и не боевая демократическая партия, увлекли за собой многие передовые и способные на борьбу демократические элементы, благодаря на¬сильственному удалению с поля битвы действительно демократических партий. Дру¬гими словами: немецкие с.-д. увлекают за собой тех, кто идет позади них;
Петербургские выборы, давшие все 160 мест кадетам, только с особенной отчетливостью вскрыли то, что намечалось и намечается в выборах по целому ряду других мест. В этом все значение питерских выборов.
С большой вероятностью, почти с достоверностью, мы можем, следовательно, сде¬лать два следующие вывода: во-1-х, мелкая буржуазия формируется политически и вы¬ступает определенно против правительства; во-2-х, партия к.-д. становится «парла¬ментской» партией мелкобуржуазной демократии.
Эти выводы не совпадают один с другим, как могло бы показаться на первый взгляд. Второй вывод гораздо уже первого, ибо к.-д. охватывают не все мелкобуржуазные де¬мократические элементы, будучи кроме того только «парламентской» (т. е., разумеет¬ся, квазипарламентской, игрушечно-парламентской) партией. Насчет значения, напр., петербургских выборов поразительно сходятся все свидетельства, — начиная от бойкой и радикальничающей «Руси», продолжая г. Набоковым, членом Τ TTC кадетов и кандида¬том в Думу, и кончая «Новым Временем», — сходятся в том, что это были, собственно, не столько голосования за кадетов, сколько голосования против правительства. Каде¬там победа досталась в значительной степени лишь потому, что они оказались (благо¬даря Дурново и К0) самой левой партией. Действительно левые партии были устранены насилием, арестами, бойнями, избирательным законом и т. д. Все недовольные, раз¬драженные, озлобленные, неопределенно-революционные элементы силой вещей, ло¬гикой выборной борьбы, вынуждены были сплотиться вокруг кадетов . То соединение всех
«Молва», 22 марта: «Ни для кого не секрет, что от этой Думы творческой работы не ждут, и кадетов туда посылают во множестве люди, не согласные с их программой, лишь возлагая на них святое дело и огромный труд расчистки многолетней грязи в авгиевых конюшнях наших, сиречь в правительстве».
ПОБЕДА КАДЕТОВ И ЗАДАЧИ РАБОЧЕЙ ПАРТИИ285
прогрессивных выборщиков заодно с кадетами, которое мы произвели в вышеприве¬денной табличке, произошло и на самом деле. Боролись, в сущности, две крупные си¬лы: за правительство (контрреволюционный помещик, капиталист и озверелый чинов¬ник) и против правительства (либеральный помещик, мелкая буржуазия и всякие неоп¬ределенные элементы революционной демократии). Что элементы, стоящие левее каде¬тов, отдавали им свои голоса, это несомненно из общей картины петербургских выбо¬ров, это подтверждают и прямые показания многочисленных свидетелей (подача голоса «простонародьем» за «свободу» и пр., и т. п.), это видно косвенным образом и из по¬вального перехода в кадетский лагерь демократической печати, немножечко более ле¬вой, чем печать кадетская. Следовательно, если ядро теперешней кадетской партии со¬ставляют, несомненно, люди, наверное не годные ни на что путное, кроме игрушечно-парламентского краснобайства, то этого никак нельзя сказать про всю массу мелкобур¬жуазных избирателей, голосовавших за кадетов. «С нами, в сущности, произошло то же, что происходит в Германии на выборах с социал-демократами, — сказал один кадет репортеру кадетской (или полукадетской) «Нашей Жизни» (№ 401, 23 марта), — за них многие голосуют за то, что они самая оппозиционная партия по отношению к прави¬тельству».
Это очень верно сказано. Не хватает только маленького-маленького добавления: не¬мецкие с.-д., как боевая и в полном смысле слова передовая социалистическая партия, группируют вокруг себя многие сравнительно отсталые элементы. Русские кадеты, как в полном смысле слова отсталая и не боевая демократическая партия, увлекли за собой многие передовые и способные на борьбу демократические элементы, благодаря на¬сильственному удалению с поля битвы действительно демократических партий. Дру¬гими словами: немецкие с.-д. увлекают за собой тех, кто идет позади них;
Петербургские выборы, давшие все 160 мест кадетам, только с особенной отчетливостью вскрыли то, что намечалось и намечается в выборах по целому ряду других мест. В этом все значение питерских выборов.
Там на фоне сложенных стеной черных ящиков порхает девушка в ярко красном шелковом платье.
– Наш библиотекарь, Эльза Нильсон. Познакомьтесь, – говорит Крамер и шутя бросает меня к девушке. Она, смеясь, подхватывает меня на лету, и мы знакомимся.
– Что будете читать? – спрашивает она. – У нас миллион экземпляров книг почти на всех языках мира.
Миллион экземпляров! Где же они могут разместиться здесь? Но потом я догадываюсь:
– Фильмотека?
– Да, книги на пленке, – говорит Нильсон. – Читают их с помощью проекционного фонаря.
– Легко и компактно, – добавляет Крамер. – Целый том, страница за страницей отпечатанный на пленке, занимает места не больше, чем катушка ниток.
– А газеты? – спрашиваю я.
– Их заменяют радио и телевизор, – отвечает Нильсон.
– Книги на пленках – это уже не новость, – говорит Крамер. – У нас есть вещи поинтереснее. Какую же программу вечера мы составим для товарища Артемьева? Давайте так: сначала мировая хроника. Покажем, что на Звезде Кэц мы не отстали от мировых событий. Затем дайте “Солнечный столб”…
– Это новый роман? – спросил я.
– Да, в некотором роде, – ответил, улыбаясь, Крамер. – Ну, и хотя бы “Атмосферную электростанцию”.
Кивнув головой, Нильсон вынула из ящика круглые плоские металлические коробки.
Крамер предложил мне лечь на койку. Затем, вложив эти коробки в ящик с рукоятками, надел его мне на голову.
– Лежите, слушайте, смотрите, – сказал он.
– Лежу, но ничего не вижу и не слышу. Абсолютная тишина и мрак.
– Поверните ручку справа, – сказал Крамер.
Я повернул. Что то щелкнуло, тихо зажужжало. Сильный свет ослепил меня. На мгновение я закрыл глаза и в то же время услышал голос.
“Тропические джунгли Африки расчищаются под культурное земледелие”.
Я открыл глаза и увидел сверкающую в ослепительных лучах африканского солнца сине зеленую поверхность океана, а на ней – растянутый в боевую линию огромный флот: дредноуты, сверхдредноуты, линкоры, крейсеры и истребители всех видов и систем. Здесь были и старые военные корабли, изрыгающие из широкогорлых труб клубы черного дыма, и более новые теплоходы с двигателями внутреннего сгорания, и позднейшие – с электрическими двигателями.
Это зрелище было так неожиданно, что я невольно вздрогнул. Неужто опять война? Но какая же может, быть война, когда с капитализмом покончено во всем мире? Не угощают ли меня старым фильмом из времен последней войны, которая привела к революции?
“Военный флот – орудие истребления – мы превратили в мирный грузовой транспорт”, – продолжал все тот же голос.
Ах, вот в чем дело! Ослепленный ярким светом, я сразу не заметил, что боевые башни с чудовищными морскими пушками сняты. Вместо них на кораблях установлены грузовые краны. Сотни хлопотливых катеров, буксиров, барж снуют между “боевой” цепью судов и новенькой гаванью. В гавани кипит разгрузочная работа.
Я снова повернул ручку. И… это тоже похоже на войну.
Огромный лагерь, белые палатки и фанерные домики, окрашенные в белый цвет. У домов и палаток люди в белых костюмах – европейцы и чернокожие. За лагерем дымовая завеса, поднимающаяся почти до зенита. Дым валит клубами, как при огромном пожаре…
Новый “кадр” – сплошная стена непроходимого тропического леса пылает в огне. На пепелище стоят огромные фургоны – коробки из металлической сетки на стальных каркасах. В них копошатся люди, выкорчевывая небольшими машинами пни.
“Тропики – самые богатые солнцем места на Земле. Но они были недоступны для культурного земледелия. Непроходимые леса, болота, хищные звери, ядовитые гады, насекомые, губительные лихорадки наводняли тропики. Смотрите, чем они становятся теперь!..”
Равнина. Тракторы возделывают землю. Чернокожие трактористы сверкают белыми зубами в веселой улыбке. На горизонте многоэтажные дома, густая зелень садов. “Тропики прокормят миллионы людей… Идея Циолковского претворяется в жизнь…”
“Как, и здесь Циолковский? – удивляюсь я. – Сколько же идей успел он заготовить впрок будущему человечеству!”
И, словно в ответ на эту мысль, я увидел другие картины великой переделки Земли по идеям Циолковского.
Превращение в оазисы пустынь путем использования энергии солнца; приспособление под жилье и оранжерейное “озеленение” доселе неприступных гор; солнечные двигатели, машины, работающие силой приливов, отливов и морских волн; новые виды растений, которые используют больший процент солнечной энергии…
Но это уже по моей части. Об этих достижениях мне известно.
Мировая кинохроника окончилась. После минутного перерыва я вновь услышал голос. И все, что он рассказывал, как наяву проходило перед моими глазами.
*
“Я участвовал в испытательном пробеге аэросаней нового типа, – говорил голос. – Условия были поставлены довольно тяжелые: проехать сотни километров тундры далеко за Полярным кругом.
Я был начальником пробега и возглавлял колонну. Мы продвигались прямо на север.
Было темно. Северное сияние не полыхало на небе. Только фары освещали путь. Стояли пятидесятиградусные морозы. Кругом безлюдная снежная равнина.
Мы ехали два дня, поглядывая на компас.
И вдруг мне показалось, что небо на горизонте порозовело.
– Начинается северное сияние. Будет веселее ехать, – сказал товарищ, который вел наши сани.
Через полчаса северный небосклон разгорелся еще ярче.
– Странное северное сияние, – сказал я спутнику. – Совершенно отсутствуют переливы света. И краски не те. Обыкновенно северное сияние вначале бывает зеленоватого цвета, потом расцвечивается розовым разных оттенков. А этот свет как заря, и притом совершенно неподвижный. Он только постепенно усиливается и медленно переходит от розового к белому, по мере того как мы продвигаемся вперед.
– Быть может, это зодиакальный свет? – сказал мой товарищ.
– Невозможно ни по месту, ни по времени. И не похоже: глядите – световая полоса проходит почти от зенита до горизонта, постепенно расширяясь, как конус.
Мы так увлеклись созерцанием загадочного небесного явления, что не заметили глубокой лощины с довольно крутым склоном и едва не сломали санных лыж.
Через несколько минут, выбравшись из лощины, мы заметили значительное потепление. Термометр показывал тридцать восемь ниже нуля, а всего час назад было пятьдесят.
– Может быть, этот свет излучает тепло? – сказал я.
– Если так, то это совершенно необъяснимо, – возразил спутник. – Световой столб, отапливающий тундру!
Он рассмеялся.
Столб лежал на пути нашего маршрута, и нам ничего больше не оставалось, как ехать к этому световому конусу и узнать, если удастся, в чем дело.
Мы ехали, а вокруг становилось все теплее и светлее. Вскоре мой товарищ погасил фары; в них больше не было надобности. Затем мы заметили усиливающуюся тягу воздуха в направлении светового конуса, а в его вершине разглядели ослепительно сверкающий узкий серп, словно серп Венеры, наблюдаемый в бинокль.
Увы, по мере нашего продвижения загадка не только не разгадывалась, но становилась еще более запутанной.
– Этот свет поразительно напоминает солнечный, – сказал мой товарищ в недоумении.
Скоро стало светло как днем. Но справа, слева и позади нас были сумерки, переходившие
– Наш библиотекарь, Эльза Нильсон. Познакомьтесь, – говорит Крамер и шутя бросает меня к девушке. Она, смеясь, подхватывает меня на лету, и мы знакомимся.
– Что будете читать? – спрашивает она. – У нас миллион экземпляров книг почти на всех языках мира.
Миллион экземпляров! Где же они могут разместиться здесь? Но потом я догадываюсь:
– Фильмотека?
– Да, книги на пленке, – говорит Нильсон. – Читают их с помощью проекционного фонаря.
– Легко и компактно, – добавляет Крамер. – Целый том, страница за страницей отпечатанный на пленке, занимает места не больше, чем катушка ниток.
– А газеты? – спрашиваю я.
– Их заменяют радио и телевизор, – отвечает Нильсон.
– Книги на пленках – это уже не новость, – говорит Крамер. – У нас есть вещи поинтереснее. Какую же программу вечера мы составим для товарища Артемьева? Давайте так: сначала мировая хроника. Покажем, что на Звезде Кэц мы не отстали от мировых событий. Затем дайте “Солнечный столб”…
– Это новый роман? – спросил я.
– Да, в некотором роде, – ответил, улыбаясь, Крамер. – Ну, и хотя бы “Атмосферную электростанцию”.
Кивнув головой, Нильсон вынула из ящика круглые плоские металлические коробки.
Крамер предложил мне лечь на койку. Затем, вложив эти коробки в ящик с рукоятками, надел его мне на голову.
– Лежите, слушайте, смотрите, – сказал он.
– Лежу, но ничего не вижу и не слышу. Абсолютная тишина и мрак.
– Поверните ручку справа, – сказал Крамер.
Я повернул. Что то щелкнуло, тихо зажужжало. Сильный свет ослепил меня. На мгновение я закрыл глаза и в то же время услышал голос.
“Тропические джунгли Африки расчищаются под культурное земледелие”.
Я открыл глаза и увидел сверкающую в ослепительных лучах африканского солнца сине зеленую поверхность океана, а на ней – растянутый в боевую линию огромный флот: дредноуты, сверхдредноуты, линкоры, крейсеры и истребители всех видов и систем. Здесь были и старые военные корабли, изрыгающие из широкогорлых труб клубы черного дыма, и более новые теплоходы с двигателями внутреннего сгорания, и позднейшие – с электрическими двигателями.
Это зрелище было так неожиданно, что я невольно вздрогнул. Неужто опять война? Но какая же может, быть война, когда с капитализмом покончено во всем мире? Не угощают ли меня старым фильмом из времен последней войны, которая привела к революции?
“Военный флот – орудие истребления – мы превратили в мирный грузовой транспорт”, – продолжал все тот же голос.
Ах, вот в чем дело! Ослепленный ярким светом, я сразу не заметил, что боевые башни с чудовищными морскими пушками сняты. Вместо них на кораблях установлены грузовые краны. Сотни хлопотливых катеров, буксиров, барж снуют между “боевой” цепью судов и новенькой гаванью. В гавани кипит разгрузочная работа.
Я снова повернул ручку. И… это тоже похоже на войну.
Огромный лагерь, белые палатки и фанерные домики, окрашенные в белый цвет. У домов и палаток люди в белых костюмах – европейцы и чернокожие. За лагерем дымовая завеса, поднимающаяся почти до зенита. Дым валит клубами, как при огромном пожаре…
Новый “кадр” – сплошная стена непроходимого тропического леса пылает в огне. На пепелище стоят огромные фургоны – коробки из металлической сетки на стальных каркасах. В них копошатся люди, выкорчевывая небольшими машинами пни.
“Тропики – самые богатые солнцем места на Земле. Но они были недоступны для культурного земледелия. Непроходимые леса, болота, хищные звери, ядовитые гады, насекомые, губительные лихорадки наводняли тропики. Смотрите, чем они становятся теперь!..”
Равнина. Тракторы возделывают землю. Чернокожие трактористы сверкают белыми зубами в веселой улыбке. На горизонте многоэтажные дома, густая зелень садов. “Тропики прокормят миллионы людей… Идея Циолковского претворяется в жизнь…”
“Как, и здесь Циолковский? – удивляюсь я. – Сколько же идей успел он заготовить впрок будущему человечеству!”
И, словно в ответ на эту мысль, я увидел другие картины великой переделки Земли по идеям Циолковского.
Превращение в оазисы пустынь путем использования энергии солнца; приспособление под жилье и оранжерейное “озеленение” доселе неприступных гор; солнечные двигатели, машины, работающие силой приливов, отливов и морских волн; новые виды растений, которые используют больший процент солнечной энергии…
Но это уже по моей части. Об этих достижениях мне известно.
Мировая кинохроника окончилась. После минутного перерыва я вновь услышал голос. И все, что он рассказывал, как наяву проходило перед моими глазами.
*
“Я участвовал в испытательном пробеге аэросаней нового типа, – говорил голос. – Условия были поставлены довольно тяжелые: проехать сотни километров тундры далеко за Полярным кругом.
Я был начальником пробега и возглавлял колонну. Мы продвигались прямо на север.
Было темно. Северное сияние не полыхало на небе. Только фары освещали путь. Стояли пятидесятиградусные морозы. Кругом безлюдная снежная равнина.
Мы ехали два дня, поглядывая на компас.
И вдруг мне показалось, что небо на горизонте порозовело.
– Начинается северное сияние. Будет веселее ехать, – сказал товарищ, который вел наши сани.
Через полчаса северный небосклон разгорелся еще ярче.
– Странное северное сияние, – сказал я спутнику. – Совершенно отсутствуют переливы света. И краски не те. Обыкновенно северное сияние вначале бывает зеленоватого цвета, потом расцвечивается розовым разных оттенков. А этот свет как заря, и притом совершенно неподвижный. Он только постепенно усиливается и медленно переходит от розового к белому, по мере того как мы продвигаемся вперед.
– Быть может, это зодиакальный свет? – сказал мой товарищ.
– Невозможно ни по месту, ни по времени. И не похоже: глядите – световая полоса проходит почти от зенита до горизонта, постепенно расширяясь, как конус.
Мы так увлеклись созерцанием загадочного небесного явления, что не заметили глубокой лощины с довольно крутым склоном и едва не сломали санных лыж.
Через несколько минут, выбравшись из лощины, мы заметили значительное потепление. Термометр показывал тридцать восемь ниже нуля, а всего час назад было пятьдесят.
– Может быть, этот свет излучает тепло? – сказал я.
– Если так, то это совершенно необъяснимо, – возразил спутник. – Световой столб, отапливающий тундру!
Он рассмеялся.
Столб лежал на пути нашего маршрута, и нам ничего больше не оставалось, как ехать к этому световому конусу и узнать, если удастся, в чем дело.
Мы ехали, а вокруг становилось все теплее и светлее. Вскоре мой товарищ погасил фары; в них больше не было надобности. Затем мы заметили усиливающуюся тягу воздуха в направлении светового конуса, а в его вершине разглядели ослепительно сверкающий узкий серп, словно серп Венеры, наблюдаемый в бинокль.
Увы, по мере нашего продвижения загадка не только не разгадывалась, но становилась еще более запутанной.
– Этот свет поразительно напоминает солнечный, – сказал мой товарищ в недоумении.
Скоро стало светло как днем. Но справа, слева и позади нас были сумерки, переходившие
Искусственный снег.Искусственный смех.
на горизонте в полную тьму. Ветер, стлавшийся по земле, все усиливался, поднимая снежную пыль. Мы продолжали путь в снежном самуме.
Между тем температура стремительно повышалась.
– Минус тридцать… Двадцать пять… Семнадцать. Девять… – сообщал мой спутник. – Ноль… Два градуса выше ноля… И это после пятидесяти холода! Теперь мне становится понятным ветер. Видимо, этот “солнечный столб” нагревает воздух и почву, – получается большая разница температур. Холодный воздух притекает снизу к теплой зоне, а вверху, наверное, есть обратные течения теплого воздуха.
Но вот мы приблизились к черте, на которую непосредственно падали световые лучи. Снежинки, увлекаемые ветром, таяли; буран превратился в дождь, который падал не с неба, а налетал сзади; снег на земле быстро таял, становился рыхлым и водянистым. На склонах бугров и лощин уже журчали ручьи. Санный путь портился. Темная морозная полярная зима, как в сказке, превращалась в дружную весну.
Ехать дальше становилось опасным: можно погубить сани. Я остановился. Остановился и весь поезд. Из аэросаней начали выскакивать водители, инженеры, корреспонденты, кинооператоры – участники пробега. Они не менее меня были заинтересованы необычайным явлением.
Я распорядился поставить несколько саней боком, чтобы защититься от ветра, и открыл совещание. Оно продолжалось недолго. Все были согласны, что ехать дальше рискованно, и решили, что несколько человек должны сопровождать меня в пешеходной экспедиции, остальные останутся с санями. Мы же, разведав, в чем дело, вернемся, а затем все вместе объедем “солнечный столб” стороной и продолжим наш путь.
На месте нашей остановки термометр показывал восемь градусов тепла по Цельсию. Поэтому, скинув меховые одежды, мы надели охотничьи сапоги и кожаные костюмы, взяли с собой небольшие запасы продовольствия, инструменты и отправились в путь.
Этот путь был нелегким. Сначала наши ноги проваливались в рыхлый снег, потом мы увязали в грязи. Нам приходилось обходить речки, болота, небольшие озера. К счастью, кромка грязи была не очень широка. Мы уже видели сухой “берег”, покрытый изумрудно зеленой травой и цветами.
– В конце декабря далеко за Полярным кругом – свет, тепло и зеленая трава! Ущипните меня за ухо, чтобы я проснулся! – воскликнул мой приятель.
– Но это не весна, а какой то чудесный островок весны среди океана полярной зимы, – заметил другой спутник. – Если бы это была самая настоящая весна, то на всех здешних болотах и озерах мы встретили бы массу птиц.
Наш кинооператор установил аппарат, навел фокус и взялся за ручку. Но в этот момент налетел шквал и повалил его в грязь вместе с аппаратом. Плед кинооператора был поднят ветром на огромную высоту и заброшен неведомо куда.
Ураган не прекращался, и ветер буквально сбивал с ног. Здесь уже не было постоянного направления ветра; он дул порывами то в спину, то в лицо, то закручивался смерчем, почти приподнимая нас на воздух. Очевидно, мы подошли к той границе, где приток холодного воздуха встречался с нагретым, сталкивался и создавал вихревые восходящие потоки. Это была граница циклона, вызванного неведомым “солнечным столбом”.
Мы уже не шли, а карабкались на четвереньках, ползли по грязи, цепляясь друг за друга из последних сил…
Совершенно измученные, мы добрались до сухой почвы и попали в зону полного штиля. Здесь только чувствовались восходящие токи от нагретой земли, как над полем в жаркий летний полдень. Температура поднялась до двадцати градусов тепла.
Мы просохли в несколько минут и расстегнули куртки. Весна переходила в лето.
Невдалеке поднимался небольшой холм, покрытый травою, цветами и стелющимися по земле полярными березками. Летали комары, мухи, бабочки, воскресшие под живительными лучами.
Мы взошли на холм и остановились как вкопанные. То, что мы увидели, было похоже на мираж.
Перед нами колосилась пшеница. На отдельных полосах росли подсолнечники, зеленела кукуруза. За полем – огороды с капустой, огурцами, свеклой, помидорами, грядки клубники и земляники. Еще дальше – пояс кустарников: смородины, крыжовника и даже участков виноградных лоз с гроздьями зрелого винограда. За кустарниками – плодовые деревья: груши, яблони, вишня, сливы; за ними – мандарины, абрикосы и персики, и, наконец, в центральном кольце оазиса, где температура, очевидно, была очень высокой, росли апельсиновые, лимонные деревья, какао вперемежку с чайными и кофейными кустами.
Словом, здесь были собраны главнейшие культурные растения средней полосы, субтропиков и даже тропические.
Меж полями, огородами, садами были проложены дороги – концентрическими кругами и по радиусу к центру. Там возвышался пятиэтажный дом с балконами и радиомачтой наверху, ярко освещенный отвесными лучами. На балконах, на подоконниках открытых окон виднелись цветы, зелень. По стенам тянулись вьющиеся растения.
На полях, в огородах, в садах работали люди в легких костюмах и в широкополых шляпах…
Минуты две мы простояли в оцепенении. Наконец мой товарищ вымолвил:
– Это превосходит предел человеческого удивления. Ффу! – тяжело вздохнул он. – Вот так сказка из “Тысячи и одной ночи”!
Мы направились по радиальной дорожке к центру оазиса. Временами я поглядывал на небо, откуда исходили таинственные лучи. Ослепительный, как солнце, серп, превращался в диск.
Навстречу нам по дорожке, усыпанной желтым песком, меж апельсиновыми деревьями, отягченными зрелыми плодами, шел загорелый человек в белой рубашке, белых брюках до колен и сандалиях на босу ногу. Широкополая шляпа бросала тень на его лицо. Он издали приветливо махнул нам рукой. Поравнявшись с нами, сказал:
– Здравствуйте, товарищи! Мне уже сообщили о вашем приходе. Однако вы смелые люди, если сумели пробраться сквозь полосу наших циклонов.
– Да, у вас хорошие сторожа, – смеясь, ответил мой товарищ.
– Сторожить нам незачем, – возразил человек в белом костюме. – Пограничные вихри – это, так сказать, побочное явление. Но если бы мы захотели, то могли бы создать такое вихревое заграждение, через которое не пробралось бы сюда ни одно живое существо. И мышь и слон с одинаковой легкостью были бы подняты на десяток километров и отброшены назад в мертвую снежную пустыню. Вы все таки подвергались большой опасности. А между тем с восточной стороны имеется крытый ход, по которому можно совершенно безопасно проникнуть сюда сквозь “зону Бурь”… Ну, давайте знакомиться, Крукс, Вильям Крукс. Директор опытного оазиса. Вы, видимо, не знали, что здесь существует такой оазис? Впрочем, это можно заключить по вашим изумленным лицам. Оазис – не секрет. О нем сообщалось и в газетах и по радио. Но я не удивляюсь вашей неосведомленности. С тех пор как трудящиеся взялись за переустройство мира, во всех частях земного шара производится столько работ, что стало трудно быть в курсе всего. Вы слыхали о Звезде Кэц?
– Да, – ответил я.
– Так вот, наше “искусственное солнце”, – Крукс указал на небо, – обязано своим происхождением Звезде Кэц. Звезда Кэц – первая небесная база. Имея эту базу, нам уже не трудно было создать и наше “солнце”. Вы, вероятно, догадываетесь, что оно собой представляет? Это вогнутое зеркало, состоящее и полированных металлических листов. Оно помещено на такой высоте, что лучи Солнца, находящегося за земным горизонтом, падают на зеркало и отражаются на Землю вертикально. Посмотрите на тени. Они отвесны, как на экваторе в полдень. Палка, прямо воткнутая в землю, не дает никакой тени. Температура в центре оазиса тридцать градусов тепла и днем и ночью в продолжение круглого года. По краям оазиса она несколько ниже из за притока холодного воздуха. Хотя этот приток очень незначителен: холодный воздух тотчас же увлекается вверх восходящими токами. Соответственно этим температурным зонам мы и располагаем наши растения. В центре, как видите, у нас произрастают даже такие теплолюбивые растения, как какао.
– Но если это ваше искусственное солнце погаснет? – сказал я.
– Если бы оно погасло, растения нашего оазиса погибли бы в несколько минут. Но
Между тем температура стремительно повышалась.
– Минус тридцать… Двадцать пять… Семнадцать. Девять… – сообщал мой спутник. – Ноль… Два градуса выше ноля… И это после пятидесяти холода! Теперь мне становится понятным ветер. Видимо, этот “солнечный столб” нагревает воздух и почву, – получается большая разница температур. Холодный воздух притекает снизу к теплой зоне, а вверху, наверное, есть обратные течения теплого воздуха.
Но вот мы приблизились к черте, на которую непосредственно падали световые лучи. Снежинки, увлекаемые ветром, таяли; буран превратился в дождь, который падал не с неба, а налетал сзади; снег на земле быстро таял, становился рыхлым и водянистым. На склонах бугров и лощин уже журчали ручьи. Санный путь портился. Темная морозная полярная зима, как в сказке, превращалась в дружную весну.
Ехать дальше становилось опасным: можно погубить сани. Я остановился. Остановился и весь поезд. Из аэросаней начали выскакивать водители, инженеры, корреспонденты, кинооператоры – участники пробега. Они не менее меня были заинтересованы необычайным явлением.
Я распорядился поставить несколько саней боком, чтобы защититься от ветра, и открыл совещание. Оно продолжалось недолго. Все были согласны, что ехать дальше рискованно, и решили, что несколько человек должны сопровождать меня в пешеходной экспедиции, остальные останутся с санями. Мы же, разведав, в чем дело, вернемся, а затем все вместе объедем “солнечный столб” стороной и продолжим наш путь.
На месте нашей остановки термометр показывал восемь градусов тепла по Цельсию. Поэтому, скинув меховые одежды, мы надели охотничьи сапоги и кожаные костюмы, взяли с собой небольшие запасы продовольствия, инструменты и отправились в путь.
Этот путь был нелегким. Сначала наши ноги проваливались в рыхлый снег, потом мы увязали в грязи. Нам приходилось обходить речки, болота, небольшие озера. К счастью, кромка грязи была не очень широка. Мы уже видели сухой “берег”, покрытый изумрудно зеленой травой и цветами.
– В конце декабря далеко за Полярным кругом – свет, тепло и зеленая трава! Ущипните меня за ухо, чтобы я проснулся! – воскликнул мой приятель.
– Но это не весна, а какой то чудесный островок весны среди океана полярной зимы, – заметил другой спутник. – Если бы это была самая настоящая весна, то на всех здешних болотах и озерах мы встретили бы массу птиц.
Наш кинооператор установил аппарат, навел фокус и взялся за ручку. Но в этот момент налетел шквал и повалил его в грязь вместе с аппаратом. Плед кинооператора был поднят ветром на огромную высоту и заброшен неведомо куда.
Ураган не прекращался, и ветер буквально сбивал с ног. Здесь уже не было постоянного направления ветра; он дул порывами то в спину, то в лицо, то закручивался смерчем, почти приподнимая нас на воздух. Очевидно, мы подошли к той границе, где приток холодного воздуха встречался с нагретым, сталкивался и создавал вихревые восходящие потоки. Это была граница циклона, вызванного неведомым “солнечным столбом”.
Мы уже не шли, а карабкались на четвереньках, ползли по грязи, цепляясь друг за друга из последних сил…
Совершенно измученные, мы добрались до сухой почвы и попали в зону полного штиля. Здесь только чувствовались восходящие токи от нагретой земли, как над полем в жаркий летний полдень. Температура поднялась до двадцати градусов тепла.
Мы просохли в несколько минут и расстегнули куртки. Весна переходила в лето.
Невдалеке поднимался небольшой холм, покрытый травою, цветами и стелющимися по земле полярными березками. Летали комары, мухи, бабочки, воскресшие под живительными лучами.
Мы взошли на холм и остановились как вкопанные. То, что мы увидели, было похоже на мираж.
Перед нами колосилась пшеница. На отдельных полосах росли подсолнечники, зеленела кукуруза. За полем – огороды с капустой, огурцами, свеклой, помидорами, грядки клубники и земляники. Еще дальше – пояс кустарников: смородины, крыжовника и даже участков виноградных лоз с гроздьями зрелого винограда. За кустарниками – плодовые деревья: груши, яблони, вишня, сливы; за ними – мандарины, абрикосы и персики, и, наконец, в центральном кольце оазиса, где температура, очевидно, была очень высокой, росли апельсиновые, лимонные деревья, какао вперемежку с чайными и кофейными кустами.
Словом, здесь были собраны главнейшие культурные растения средней полосы, субтропиков и даже тропические.
Меж полями, огородами, садами были проложены дороги – концентрическими кругами и по радиусу к центру. Там возвышался пятиэтажный дом с балконами и радиомачтой наверху, ярко освещенный отвесными лучами. На балконах, на подоконниках открытых окон виднелись цветы, зелень. По стенам тянулись вьющиеся растения.
На полях, в огородах, в садах работали люди в легких костюмах и в широкополых шляпах…
Минуты две мы простояли в оцепенении. Наконец мой товарищ вымолвил:
– Это превосходит предел человеческого удивления. Ффу! – тяжело вздохнул он. – Вот так сказка из “Тысячи и одной ночи”!
Мы направились по радиальной дорожке к центру оазиса. Временами я поглядывал на небо, откуда исходили таинственные лучи. Ослепительный, как солнце, серп, превращался в диск.
Навстречу нам по дорожке, усыпанной желтым песком, меж апельсиновыми деревьями, отягченными зрелыми плодами, шел загорелый человек в белой рубашке, белых брюках до колен и сандалиях на босу ногу. Широкополая шляпа бросала тень на его лицо. Он издали приветливо махнул нам рукой. Поравнявшись с нами, сказал:
– Здравствуйте, товарищи! Мне уже сообщили о вашем приходе. Однако вы смелые люди, если сумели пробраться сквозь полосу наших циклонов.
– Да, у вас хорошие сторожа, – смеясь, ответил мой товарищ.
– Сторожить нам незачем, – возразил человек в белом костюме. – Пограничные вихри – это, так сказать, побочное явление. Но если бы мы захотели, то могли бы создать такое вихревое заграждение, через которое не пробралось бы сюда ни одно живое существо. И мышь и слон с одинаковой легкостью были бы подняты на десяток километров и отброшены назад в мертвую снежную пустыню. Вы все таки подвергались большой опасности. А между тем с восточной стороны имеется крытый ход, по которому можно совершенно безопасно проникнуть сюда сквозь “зону Бурь”… Ну, давайте знакомиться, Крукс, Вильям Крукс. Директор опытного оазиса. Вы, видимо, не знали, что здесь существует такой оазис? Впрочем, это можно заключить по вашим изумленным лицам. Оазис – не секрет. О нем сообщалось и в газетах и по радио. Но я не удивляюсь вашей неосведомленности. С тех пор как трудящиеся взялись за переустройство мира, во всех частях земного шара производится столько работ, что стало трудно быть в курсе всего. Вы слыхали о Звезде Кэц?
– Да, – ответил я.
– Так вот, наше “искусственное солнце”, – Крукс указал на небо, – обязано своим происхождением Звезде Кэц. Звезда Кэц – первая небесная база. Имея эту базу, нам уже не трудно было создать и наше “солнце”. Вы, вероятно, догадываетесь, что оно собой представляет? Это вогнутое зеркало, состоящее и полированных металлических листов. Оно помещено на такой высоте, что лучи Солнца, находящегося за земным горизонтом, падают на зеркало и отражаются на Землю вертикально. Посмотрите на тени. Они отвесны, как на экваторе в полдень. Палка, прямо воткнутая в землю, не дает никакой тени. Температура в центре оазиса тридцать градусов тепла и днем и ночью в продолжение круглого года. По краям оазиса она несколько ниже из за притока холодного воздуха. Хотя этот приток очень незначителен: холодный воздух тотчас же увлекается вверх восходящими токами. Соответственно этим температурным зонам мы и располагаем наши растения. В центре, как видите, у нас произрастают даже такие теплолюбивые растения, как какао.
– Но если это ваше искусственное солнце погаснет? – сказал я.
– Если бы оно погасло, растения нашего оазиса погибли бы в несколько минут. Но
Прекрати засерать собой Тату! Лучше читай мой вайп.
погаснуть оно не может, пока светит настоящее Солнце. Поворачивая зеркальные листы под известным углом, можно регулировать температуру. Здесь она у нас постоянная. И мы собираем несколько урожаев в год. Это “солнце” лишь первое среди десятков других, которые скоро зажгутся на высоких широтах юга и севера земного шара. Мы покроем целой сетью таких оазисов полярные и приполярные страны. Постепенно воздух будет прогреваться и между оазисами. Мы создадим мощное “солнце” над Северным полюсом и растопим вековые льды. Прогрев воздух и породив новые воздушные течения, отеплим все северное полушарие. Мы превратим ледяную Гренландию в цветущий сад с вечным летом. И, наконец, доберемся до Южного полюса с его неистощимыми природными богатствами. Освободим ото льдов целый материк, который вместит и прокормит миллионы людей. Мы превратим нашу Землю в лучшую из планет…”
Голос умолк. Наступила темнота. Слышно было только жужжание аппарата. Затем опять вспыхнул свет, и я увидел новую необычайную картину.
В просторах стратосферы, под небом аспидного цвета летают странные снаряды, похожие на ощетинившихся ежей. Внизу – легкие перистые облака, под ними – кучевые, слоистые… Сквозь пелену облаков виднеется поверхность Земли: зеленые пятна лесов, черные квадраты пашни, извилистые серебристые нити рек, блестки озер, тончайшие ровные линии железных дорог. “Ежи” мечутся по небу в разных направлениях, оставляя за собой дымовые хвосты. По временам “ежи” замедляют свой полет, останавливаются. Тогда из “ежей” вырываются ослепительные молнии и почти отвесно падают на Землю.
…Большая кабина. Круглые, иллюминаторы с толстыми кварцевыми стеклами. Сложные, невиданные мной аппараты. Двое молодых людей у аппаратов. Третий сидит у стола за измерительными приборами и управляет работой двух:
– …Пять тысяч… семь… Задержать полет… Десять ампер… Пятьсот тысяч вольт… Стоп… Разряд!
Молодой человек у аппарата дергает рычаг. Сухой треск необычайной силы разрывает тишину, молния срывается и летит на Землю.
– Вперед, полный ход!.. – командует старший.
Он поворачивает лицо ко мне и говорит – Вы находитесь на атмосферной электростанции – тоже одно из предприятий Звезды Кэц.
Построив Звезду Кэц, мы смогли исследовать стратосферу с исчерпывающей полнотой, изучили атмосферное электричество. О нем знали давно. Были даже попытки использовать его для промышленных целей. Но эти попытки не увенчались успехом ввиду ничтожного количества атмосферного электричества. Считалось, что над одним квадратным километром накопляется всего 0,04 киловатт часа энергии. Так оно и есть, если брать слои атмосферы, близкие к поверхности Земли. Разряды молнии дают неизмеримо больше – 700 киловатт часов в одну сотую долю секунды. Но молния – случайный, редкий гость. Иное дело – высшие слои атмосферы. Там картина меняется.
Живя на Земле, мы находимся на дне воздушного океана. Сравнительно давно люди научились пользоваться горизонтальными воздушными течениями, которые гнали их парусные корабли и вращали крылья ветряных мельниц. Потом открыли причину этих течений – неравномерное нагревание воздуха солнечными лучами. Затем, когда люди начали летать, они узнали, что по той же причине происходят движения воздуха и по вертикали – снизу вверх и сверху вниз. И, наконец, совсем недавно установили, что в нашем воздушном океане вследствие притяжения Солнца, и в особенности Луны, происходят такие же приливы и отливы, как в водных океанах. Но так как воздух почти в тысячу раз легче воды, то приливные явления должны быть особенно сильными. Атмосфера в отношении приливов и отливов ведет себя примерно так, как водный океан глубиной в восемь километров.
Луна притягивает массы атмосферы, и наш воздушный океан вздымается, выпячивается по направлению к Луне. Получаются огромные периодические движения воздушных слоев. Эти приливы и отливы сопровождаются трением газовых частиц, которые сильно ионизированы. Поэтому высокие слои атмосферы являются хорошим проводником для радиоволн. И вот в этих сильно ионизированных слоях атмосферы при их движении относительно магнитного поля Земли возбуждаются, как в проводнике, индукционные токи Фуко.
Таким образом, в природе благодаря атмосферным приливам создается своеобразная динамомашина, влияющая на магнитное состояние Земли. Это обнаружено на записях магнитографов.
Изучая работу этой грандиозной машины, этого своеобразного “вечного двигателя”, мы нашли, что запасы атмосферного электричества неистощимы. Они с лихвой покрывают потребности человечества в электроэнергии, надо только суметь “снять” это электричество.
То, что вы видите, – первое и несовершенное разрешение задачи. Ракеты снабжены остриями иглами, принимающими на себя электричество, которое накопляется в своего рода лейденских банках. Затем происходит разряд “молний” над безлюдным местом, где существует приемная станция с металлическими шарами, парящими высоко над нею и соединенными с нею тросами.
Сейчас мы приступаем к строительству грандиозной атмосферной станции, работа которой будет совершенно автоматизирована. В стратосфере соорудим постоянные, неподвижные установки, соединенные друг с другом проводами. Эти установки будут накоплять электричество и отдавать его Земле по ионизированному столбу воздуха. Люди получат неистощимый источник энергии, необходимый для великой переделки Земли.
Снова темнота, молчание… Затем вспыхивает голубой свет. Он постепенно переходит в розовый. Утро. Яблони в цвету. Молодая мать держит ребенка. Он протягивает руки лучезарному дню…
Видение исчезло.
Вдруг я увидел небесные просторы и нашу планету Землю, летящую в мировом пространстве. Послышалась торжественная музыка. Земля улетала в неведомые дали, превращаясь в звезду. А музыка становились все тише и, наконец, словно угасла вдали. Сеанс был окончен. Но я еще долго лежал с закрытыми глазами, переживая свои впечатления.
Да, Тоня, пожалуй, была права, упрекая меня в том, что я слишком замкнулся в своей работе. Вот только теперь я почувствовал, как изменилась жизнь во всем мире со времени мировой революции: какие работы, какие масштабы! А ведь это только начало моих впечатлений. Что же еще ждет меня впереди?..
X. У ДИРЕКТОРА
Кабинет директора несколько отличался от других комнат, которые я видел. Возле окна стоял стол из чрезвычайно тонкого алюминия. На столе – папки, аппараты внутреннего телефона, радио и много кнопок с номерами. Возле стола – алюминиевый вращающийся стеллаж для книг и папок. На Звезде существовала небольшая искусственная сила тяжести, и предметы “лежали” на месте, но разлетались при малейшем движении. Поэтому все они были прикреплены автоматическими закрепками.
У стола на легком алюминиевом кресле сидел директор, пристегнувшись ремешком.
Это был человек лет тридцати, бронзовый от загара, с темным румянцем на щеках, с орлиным носом и большими выразительными черными глазами. На нем был легкий, не стесняющий движения костюм. Директор дружески кивнул мне головой (на Кэце за руку не здоровались) и спросил:
– Как вы себя чувствуете в наших условиях, товарищ Артемьев? Не страдаете ли от недостатка кислорода?
– Как будто начинаю привыкать, – ответил я. – Но у вас здесь здорово прохладно и воздух разрежен, как на самых высоких горах Земли.
– Привычка, – ответил он. – Как видите, я чувствую себя превосходно. Лучше, чем на Земле. Там я был приговорен к смерти – третья стадия туберкулеза, кровохарканье, Меня чуть не на носилках внесли в ракету. И вот теперь я здоров как бык. Звезда Кэц делает и не такие чудеса. Это первоклассный курорт. Преимущество его перед земными в том, что каждому человеку здесь можно создать наилучший для него климат.
– Но как же вас при таком строгом отборе приняли на Кэц с открытой формой туберкулеза? – удивился я.
– Это было исключение для нужного человека, – с улыбкой рассказал директор. – Меня
Голос умолк. Наступила темнота. Слышно было только жужжание аппарата. Затем опять вспыхнул свет, и я увидел новую необычайную картину.
В просторах стратосферы, под небом аспидного цвета летают странные снаряды, похожие на ощетинившихся ежей. Внизу – легкие перистые облака, под ними – кучевые, слоистые… Сквозь пелену облаков виднеется поверхность Земли: зеленые пятна лесов, черные квадраты пашни, извилистые серебристые нити рек, блестки озер, тончайшие ровные линии железных дорог. “Ежи” мечутся по небу в разных направлениях, оставляя за собой дымовые хвосты. По временам “ежи” замедляют свой полет, останавливаются. Тогда из “ежей” вырываются ослепительные молнии и почти отвесно падают на Землю.
…Большая кабина. Круглые, иллюминаторы с толстыми кварцевыми стеклами. Сложные, невиданные мной аппараты. Двое молодых людей у аппаратов. Третий сидит у стола за измерительными приборами и управляет работой двух:
– …Пять тысяч… семь… Задержать полет… Десять ампер… Пятьсот тысяч вольт… Стоп… Разряд!
Молодой человек у аппарата дергает рычаг. Сухой треск необычайной силы разрывает тишину, молния срывается и летит на Землю.
– Вперед, полный ход!.. – командует старший.
Он поворачивает лицо ко мне и говорит – Вы находитесь на атмосферной электростанции – тоже одно из предприятий Звезды Кэц.
Построив Звезду Кэц, мы смогли исследовать стратосферу с исчерпывающей полнотой, изучили атмосферное электричество. О нем знали давно. Были даже попытки использовать его для промышленных целей. Но эти попытки не увенчались успехом ввиду ничтожного количества атмосферного электричества. Считалось, что над одним квадратным километром накопляется всего 0,04 киловатт часа энергии. Так оно и есть, если брать слои атмосферы, близкие к поверхности Земли. Разряды молнии дают неизмеримо больше – 700 киловатт часов в одну сотую долю секунды. Но молния – случайный, редкий гость. Иное дело – высшие слои атмосферы. Там картина меняется.
Живя на Земле, мы находимся на дне воздушного океана. Сравнительно давно люди научились пользоваться горизонтальными воздушными течениями, которые гнали их парусные корабли и вращали крылья ветряных мельниц. Потом открыли причину этих течений – неравномерное нагревание воздуха солнечными лучами. Затем, когда люди начали летать, они узнали, что по той же причине происходят движения воздуха и по вертикали – снизу вверх и сверху вниз. И, наконец, совсем недавно установили, что в нашем воздушном океане вследствие притяжения Солнца, и в особенности Луны, происходят такие же приливы и отливы, как в водных океанах. Но так как воздух почти в тысячу раз легче воды, то приливные явления должны быть особенно сильными. Атмосфера в отношении приливов и отливов ведет себя примерно так, как водный океан глубиной в восемь километров.
Луна притягивает массы атмосферы, и наш воздушный океан вздымается, выпячивается по направлению к Луне. Получаются огромные периодические движения воздушных слоев. Эти приливы и отливы сопровождаются трением газовых частиц, которые сильно ионизированы. Поэтому высокие слои атмосферы являются хорошим проводником для радиоволн. И вот в этих сильно ионизированных слоях атмосферы при их движении относительно магнитного поля Земли возбуждаются, как в проводнике, индукционные токи Фуко.
Таким образом, в природе благодаря атмосферным приливам создается своеобразная динамомашина, влияющая на магнитное состояние Земли. Это обнаружено на записях магнитографов.
Изучая работу этой грандиозной машины, этого своеобразного “вечного двигателя”, мы нашли, что запасы атмосферного электричества неистощимы. Они с лихвой покрывают потребности человечества в электроэнергии, надо только суметь “снять” это электричество.
То, что вы видите, – первое и несовершенное разрешение задачи. Ракеты снабжены остриями иглами, принимающими на себя электричество, которое накопляется в своего рода лейденских банках. Затем происходит разряд “молний” над безлюдным местом, где существует приемная станция с металлическими шарами, парящими высоко над нею и соединенными с нею тросами.
Сейчас мы приступаем к строительству грандиозной атмосферной станции, работа которой будет совершенно автоматизирована. В стратосфере соорудим постоянные, неподвижные установки, соединенные друг с другом проводами. Эти установки будут накоплять электричество и отдавать его Земле по ионизированному столбу воздуха. Люди получат неистощимый источник энергии, необходимый для великой переделки Земли.
Снова темнота, молчание… Затем вспыхивает голубой свет. Он постепенно переходит в розовый. Утро. Яблони в цвету. Молодая мать держит ребенка. Он протягивает руки лучезарному дню…
Видение исчезло.
Вдруг я увидел небесные просторы и нашу планету Землю, летящую в мировом пространстве. Послышалась торжественная музыка. Земля улетала в неведомые дали, превращаясь в звезду. А музыка становились все тише и, наконец, словно угасла вдали. Сеанс был окончен. Но я еще долго лежал с закрытыми глазами, переживая свои впечатления.
Да, Тоня, пожалуй, была права, упрекая меня в том, что я слишком замкнулся в своей работе. Вот только теперь я почувствовал, как изменилась жизнь во всем мире со времени мировой революции: какие работы, какие масштабы! А ведь это только начало моих впечатлений. Что же еще ждет меня впереди?..
X. У ДИРЕКТОРА
Кабинет директора несколько отличался от других комнат, которые я видел. Возле окна стоял стол из чрезвычайно тонкого алюминия. На столе – папки, аппараты внутреннего телефона, радио и много кнопок с номерами. Возле стола – алюминиевый вращающийся стеллаж для книг и папок. На Звезде существовала небольшая искусственная сила тяжести, и предметы “лежали” на месте, но разлетались при малейшем движении. Поэтому все они были прикреплены автоматическими закрепками.
У стола на легком алюминиевом кресле сидел директор, пристегнувшись ремешком.
Это был человек лет тридцати, бронзовый от загара, с темным румянцем на щеках, с орлиным носом и большими выразительными черными глазами. На нем был легкий, не стесняющий движения костюм. Директор дружески кивнул мне головой (на Кэце за руку не здоровались) и спросил:
– Как вы себя чувствуете в наших условиях, товарищ Артемьев? Не страдаете ли от недостатка кислорода?
– Как будто начинаю привыкать, – ответил я. – Но у вас здесь здорово прохладно и воздух разрежен, как на самых высоких горах Земли.
– Привычка, – ответил он. – Как видите, я чувствую себя превосходно. Лучше, чем на Земле. Там я был приговорен к смерти – третья стадия туберкулеза, кровохарканье, Меня чуть не на носилках внесли в ракету. И вот теперь я здоров как бык. Звезда Кэц делает и не такие чудеса. Это первоклассный курорт. Преимущество его перед земными в том, что каждому человеку здесь можно создать наилучший для него климат.
– Но как же вас при таком строгом отборе приняли на Кэц с открытой формой туберкулеза? – удивился я.
– Это было исключение для нужного человека, – с улыбкой рассказал директор. – Меня
отправили в особой санитарной ракете и здесь долго выдерживали в изоляторе, пока не исчезли последние следы активного процесса. Наш врач, уважаемая Анна Игнатьевна Меллер, занята хлопотами об открытии специальных надземных санаториев для больных костным туберкулезом. Она уже делала опыты – результаты поразительные. Никакого давления на разрушаемые процессы кости. Никаких гипсовых кроваток, корсета, костылей. Интенсивнейшие ультрафиолетовые лучи солнца. Полное дыхание кожи. Морской воздух. Нет ничего проще создать его в наших условиях. Полный покой, питание. Самые безнадежные формы излечиваются в кратчайший срок.
– Но на землю этим людям возвращаться рискованно?
– Почему же, если процесс закончен? Многие вернулись и чувствуют себя прекрасно. Однако мы с вами отвлеклись. Ближе к делу… Так вот, товарищ Артемьев, биологи нам очень нужны. Работы здесь непочатый край. В первую очередь надо наладить снабжение Звезды фруктами, овощами собственной оранжереи. Пока с этим успешно справляется наш “огородник” Андрей Павлович Шлыков, но ведь мы все расширяем небесные владения. На Земле люди могут расселяться только в четырех направлениях: на восток, на запад, на север и на юг. А здесь еще вверх и вниз – словом, во все стороны. Мы постепенно обрастаем всякими подсобными предприятиями. Новую оранжерею строим. Там работает помощник Шлыкова – Крамер.
– Я уже знаком с ним.
Директор кивнул головой.
– Так вот… – продолжал он, взмахнув рукой, в которой держал карандаш.
Карандаш выскользнул из пальцев и полетел по дуге мимо меня. Я хотел поймать его на лету, но ноги мои отделились от поля, колени приподнялись к животу, и я повис в воздухе. Только через минуту ступни моих ног коснулись “пола”.
– Тут вещи непослушные, норовят убежать, – пошутил директор. – Так вот. Мы разводим фрукты и овощи в условиях почти полной невесомости. Вы подумайте, сколько интереснейших проблем открывается для биолога. Как ведет себя в растениях при отсутствии силы тяжести геотропизм? Как происходит деление клеток, обмен веществ, движение соков? Как влияют ультракороткие лучи? Космические лучи? Да всего и не перечислишь! Шлыков делает открытие за открытием. А животные? Мы будем разводить и их. У нас уже есть несколько подопытных. Ведь этакая надземная лаборатория – клад для ученого, любящего свое дело. Вижу, и у вас глаза загорелись.
Я не видел своих глаз, но слова директора действительно обрадовали меня. Признаюсь, в этот момент я позабыл не только об Армении, но даже и о Тоне.
– Я горю желанием приступить к работе, – сказал я.
– И завтра же приступите, – сказал директор. – Но пока не здесь, не в оранжерее. Мы организуем научную экспедицию на Луну. Полетят наш старик астроном Федор Григорьевич Тюрин, геолог Борис Михайлович Соколовский и вы.
Услышав это, я сразу вспомнил Тоню. Оставить ее, быть может, надолго. Не знать, что происходит здесь без меня…
– А зачем биолог? – спросил я. – Луна ведь совершенно мертвая планета.
– Надо думать, что так. Но не исключена возможность… Вы поговорите с нашим астрономом, у которого есть кое какие предположения на этот счет. – Директор улыбнулся. – Старик наш немного с сумасшедшинкой. У него есть один пунктик – философия. “Философия движения”. Боюсь, что он заговорит вас. Но в своей области он крупнейшая величина. Что же делать? В старости люди часто имеют “хобби”, как говорят англичане, свой конек. Вы отправляйтесь сейчас к Тюрину и познакомьтесь с ним. Интересный старик. Только не давайте ему болтать много о философии.
Директор нажал одну из многочисленных кнопок.
– Вы уже знакомы с Крамером. Я вызову его, он вам поможет перебраться в обсерваторию. Не забудьте, что там нет и той ничтожной силы тяжести, которая действует здесь.
Влетел Крамер. Директор объяснил ему все. Крамер кивнул головой, взял меня за руку, и мы вылетели в коридор.
– Я в этом полете постараюсь научиться передвигаться в межпланетном пространстве самостоятельно, – сказал я.
– Одобряю! – поддержал Крамер. – Дед, к которому мы полетим, сердитый добряк. Редька с медом. Вы ему только не противоречьте, когда он будет о философии толковать. Иначе он расстроится и будет дуться на вас всю дорогу до Луны. А в общем чудесный старик. Мы его все любим.
Положение мое осложнялось. Директор советовал не давать Тюрину много философствовать. Крамер предупреждает – не злить старого астронома философа. Придется быть дипломатом.
XI. УЧЕНЫЙ ПАУК
В межпланетных костюмах, с портативными ракетами ранцами за спиной, мы прошли сквозь атмосферную камеру, открыли дверь и выпали наружу. Толчка ноги было достаточно, чтобы мы понеслись в безвоздушном пространстве. На небе снова было “полноземие”. Огромный светящийся вогнутый “таз” Земли занимал полнебосклона – “сто двенадцать градусов”, – объяснил Крамер.
Я увидал очертания Европы и Азии, север, затянутый белыми пятнами облаков. В просветы ярко блестели льды северных полярных морей. На темных массивах азиатских гор белели пятна снежных вершин. Солнце отражалось в озере Байкал. Его очертания были отчетливы. Среди зеленоватых пятен извивались серебристые нити Оби и Енисея. Четко выделялись знакомы контуры Каспийского, Черного, Средиземного морей. Отчетливо вырисовывались Иран, Аравия, Индия, Красное море, Нил. Очертания Западной Европы были словно размыты. Скандинавский полуостров покрывали облака. Западная и южная оконечности Африки тоже были плохо видны. Неясным, расплывчатым пятном выделялся в синеве Индийского океана Мадагаскар. Тибет был виден отлично, но восток Азии тонул в тумане. Суматра, Борнео, белесое пятно западного берега Австралии… Японские острова еле различимы. Удивительно! Я одновременно видел север Европы и Австралию, восточные берега Африки и Японию, наши полярные моря и Индийский океан. Никогда еще люди не окидывали такого огромного пространства Земли одним взглядом. Если на Земле на осмотр каждого гектара тратить только одну секунду, то и тогда потребовалось бы четыреста–пятьсот лет, чтоб осмотреть всю Землю, – так она велика.
Крамер сжал мне руку и показал на светящуюся точку вдали – цель нашего путешествия. Пришлось оторваться от изумительного зрелища Земли. Я посмотрел на Звезду Кэц и на ракетодром, похожий на большую сияющую луну. Далеко далеко, в темных глубинах неба, то вспыхивала, то гасла неведомая красная звездочка. Я догадался: это к ракетодрому приближается с Земли ракета. Вокруг Звезды Кэц в темном пространстве неба было немало близких звезд. Присмотревшись к ним, я убедился, что они – создание рук человека. Это были “подсобные предприятия”, о которых говорил директор; я их еще не знал. Большинство их имело вид светящегося цилиндра, но были и иные формы: кубы, шары, конусы, пирамиды. Некоторые строения имели еще пристройки; от них шли какие то рукава, трубы, диски, назначение которых не было мне известно. Другие “звезды” периодически испускали ослепительные лучи. Часть “звезд” стояла неподвижно, другая медленно двигалась. Были и такие, которые двигались друг возле друга, вероятно соединенные невидимой проволокой или тросом. Этим вращением, очевидно, создавалось искусственное тяготение.
Крамер вновь отвлек мое внимание. Показывая на обсерваторию, он прислонил свой скафандр к моему и сказал:
– Успеете еще насмотреться. Нажимайте кольцо на груди и стреляйте. Нельзя терять времени.
Я нажал кольцо. В спину ударило, и я полетел кувырком. Вселенная завертелась передо мной. Я видел то синее Солнце, то гигантскую Землю, то темные просторы неба, усеянного разноцветными звездами. У меня зарябило в глазах, закружилась голова. Я не знал, куда лечу, где Крамер. Приоткрыв глаза, я с ужасом увидел, что стремительно падаю на ракетодром. Я поспешно нажал другую кнопку, получил толчок в бок и метнулся влево от ракетодрома.
– Но на землю этим людям возвращаться рискованно?
– Почему же, если процесс закончен? Многие вернулись и чувствуют себя прекрасно. Однако мы с вами отвлеклись. Ближе к делу… Так вот, товарищ Артемьев, биологи нам очень нужны. Работы здесь непочатый край. В первую очередь надо наладить снабжение Звезды фруктами, овощами собственной оранжереи. Пока с этим успешно справляется наш “огородник” Андрей Павлович Шлыков, но ведь мы все расширяем небесные владения. На Земле люди могут расселяться только в четырех направлениях: на восток, на запад, на север и на юг. А здесь еще вверх и вниз – словом, во все стороны. Мы постепенно обрастаем всякими подсобными предприятиями. Новую оранжерею строим. Там работает помощник Шлыкова – Крамер.
– Я уже знаком с ним.
Директор кивнул головой.
– Так вот… – продолжал он, взмахнув рукой, в которой держал карандаш.
Карандаш выскользнул из пальцев и полетел по дуге мимо меня. Я хотел поймать его на лету, но ноги мои отделились от поля, колени приподнялись к животу, и я повис в воздухе. Только через минуту ступни моих ног коснулись “пола”.
– Тут вещи непослушные, норовят убежать, – пошутил директор. – Так вот. Мы разводим фрукты и овощи в условиях почти полной невесомости. Вы подумайте, сколько интереснейших проблем открывается для биолога. Как ведет себя в растениях при отсутствии силы тяжести геотропизм? Как происходит деление клеток, обмен веществ, движение соков? Как влияют ультракороткие лучи? Космические лучи? Да всего и не перечислишь! Шлыков делает открытие за открытием. А животные? Мы будем разводить и их. У нас уже есть несколько подопытных. Ведь этакая надземная лаборатория – клад для ученого, любящего свое дело. Вижу, и у вас глаза загорелись.
Я не видел своих глаз, но слова директора действительно обрадовали меня. Признаюсь, в этот момент я позабыл не только об Армении, но даже и о Тоне.
– Я горю желанием приступить к работе, – сказал я.
– И завтра же приступите, – сказал директор. – Но пока не здесь, не в оранжерее. Мы организуем научную экспедицию на Луну. Полетят наш старик астроном Федор Григорьевич Тюрин, геолог Борис Михайлович Соколовский и вы.
Услышав это, я сразу вспомнил Тоню. Оставить ее, быть может, надолго. Не знать, что происходит здесь без меня…
– А зачем биолог? – спросил я. – Луна ведь совершенно мертвая планета.
– Надо думать, что так. Но не исключена возможность… Вы поговорите с нашим астрономом, у которого есть кое какие предположения на этот счет. – Директор улыбнулся. – Старик наш немного с сумасшедшинкой. У него есть один пунктик – философия. “Философия движения”. Боюсь, что он заговорит вас. Но в своей области он крупнейшая величина. Что же делать? В старости люди часто имеют “хобби”, как говорят англичане, свой конек. Вы отправляйтесь сейчас к Тюрину и познакомьтесь с ним. Интересный старик. Только не давайте ему болтать много о философии.
Директор нажал одну из многочисленных кнопок.
– Вы уже знакомы с Крамером. Я вызову его, он вам поможет перебраться в обсерваторию. Не забудьте, что там нет и той ничтожной силы тяжести, которая действует здесь.
Влетел Крамер. Директор объяснил ему все. Крамер кивнул головой, взял меня за руку, и мы вылетели в коридор.
– Я в этом полете постараюсь научиться передвигаться в межпланетном пространстве самостоятельно, – сказал я.
– Одобряю! – поддержал Крамер. – Дед, к которому мы полетим, сердитый добряк. Редька с медом. Вы ему только не противоречьте, когда он будет о философии толковать. Иначе он расстроится и будет дуться на вас всю дорогу до Луны. А в общем чудесный старик. Мы его все любим.
Положение мое осложнялось. Директор советовал не давать Тюрину много философствовать. Крамер предупреждает – не злить старого астронома философа. Придется быть дипломатом.
XI. УЧЕНЫЙ ПАУК
В межпланетных костюмах, с портативными ракетами ранцами за спиной, мы прошли сквозь атмосферную камеру, открыли дверь и выпали наружу. Толчка ноги было достаточно, чтобы мы понеслись в безвоздушном пространстве. На небе снова было “полноземие”. Огромный светящийся вогнутый “таз” Земли занимал полнебосклона – “сто двенадцать градусов”, – объяснил Крамер.
Я увидал очертания Европы и Азии, север, затянутый белыми пятнами облаков. В просветы ярко блестели льды северных полярных морей. На темных массивах азиатских гор белели пятна снежных вершин. Солнце отражалось в озере Байкал. Его очертания были отчетливы. Среди зеленоватых пятен извивались серебристые нити Оби и Енисея. Четко выделялись знакомы контуры Каспийского, Черного, Средиземного морей. Отчетливо вырисовывались Иран, Аравия, Индия, Красное море, Нил. Очертания Западной Европы были словно размыты. Скандинавский полуостров покрывали облака. Западная и южная оконечности Африки тоже были плохо видны. Неясным, расплывчатым пятном выделялся в синеве Индийского океана Мадагаскар. Тибет был виден отлично, но восток Азии тонул в тумане. Суматра, Борнео, белесое пятно западного берега Австралии… Японские острова еле различимы. Удивительно! Я одновременно видел север Европы и Австралию, восточные берега Африки и Японию, наши полярные моря и Индийский океан. Никогда еще люди не окидывали такого огромного пространства Земли одним взглядом. Если на Земле на осмотр каждого гектара тратить только одну секунду, то и тогда потребовалось бы четыреста–пятьсот лет, чтоб осмотреть всю Землю, – так она велика.
Крамер сжал мне руку и показал на светящуюся точку вдали – цель нашего путешествия. Пришлось оторваться от изумительного зрелища Земли. Я посмотрел на Звезду Кэц и на ракетодром, похожий на большую сияющую луну. Далеко далеко, в темных глубинах неба, то вспыхивала, то гасла неведомая красная звездочка. Я догадался: это к ракетодрому приближается с Земли ракета. Вокруг Звезды Кэц в темном пространстве неба было немало близких звезд. Присмотревшись к ним, я убедился, что они – создание рук человека. Это были “подсобные предприятия”, о которых говорил директор; я их еще не знал. Большинство их имело вид светящегося цилиндра, но были и иные формы: кубы, шары, конусы, пирамиды. Некоторые строения имели еще пристройки; от них шли какие то рукава, трубы, диски, назначение которых не было мне известно. Другие “звезды” периодически испускали ослепительные лучи. Часть “звезд” стояла неподвижно, другая медленно двигалась. Были и такие, которые двигались друг возле друга, вероятно соединенные невидимой проволокой или тросом. Этим вращением, очевидно, создавалось искусственное тяготение.
Крамер вновь отвлек мое внимание. Показывая на обсерваторию, он прислонил свой скафандр к моему и сказал:
– Успеете еще насмотреться. Нажимайте кольцо на груди и стреляйте. Нельзя терять времени.
Я нажал кольцо. В спину ударило, и я полетел кувырком. Вселенная завертелась передо мной. Я видел то синее Солнце, то гигантскую Землю, то темные просторы неба, усеянного разноцветными звездами. У меня зарябило в глазах, закружилась голова. Я не знал, куда лечу, где Крамер. Приоткрыв глаза, я с ужасом увидел, что стремительно падаю на ракетодром. Я поспешно нажал другую кнопку, получил толчок в бок и метнулся влево от ракетодрома.
Неприятнейшее ощущение! А главное, я ничего не мог поделать. Я сжимался; разгибался, извивался – ничего не помогало. Тогда я закрыл глаза и еще раз нажал кнопку. Снова удар в спину… Обсерваторию я давно потерял из виду. Земля голубовато светилась внизу. Край ее уже потемнел: приближалась короткая ночь.
Справа вспыхнул огонек, – вероятно, взрыв портативной ракеты Крамера. Нет, я не буду больше стрелять без толку. И вот в момент моего жуткого отчаяния я увидел Звезду Кэц совсем не в том месте, где предполагал. Не помня себя от радости, я выстрелил и закувыркался пуще прежнего. Мною овладел страх. Эти цирковые упражнения были совсем не в моем духе… И вдруг что то ударило меня по ноге, затем по руке. Уж не астероид ли?.. Если моя одежда прорвется, я моментально обращусь в кусок льда и задохнусь… У меня по коже поползли мурашки. Быть может, в моем костюме уже образовалась скважина и межпланетный холод пробирается к телу? Я почувствовал, что задыхаюсь. Правая рука чем то сжата. Стук в скафандр, и я слышу глухой голос Крамера:
– Наконец то я поймал вас. Наделали вы мне хлопот… Я думал, что вы ловчее. Только не стреляйте больше, пожалуйста. Вы метались из стороны в сторону, словно пиротехническая шутиха. Я едва не упустил вас из виду. Вы бы тогда совсем пропали.
Крамер отбросил мой белый плащ, в котором я совсем запутался, и живительные лучи Солнца быстро согрели меня. Кислородный аппарат был в исправности, но я еле дышал от волнения. Крамер, подхватив меня под мышку, как при первой высадке из ракеты, стрельнул слева, справа, сзади. И мы помчались. Впрочем, движения я не ощущал, видел только, что “вселенная стала на место”. И Звезда Кэц будто падает вниз, а навстречу нам несется звездочка обсерватории. Она разгорается все сильнее и сильнее, как переменная звезда.
Вскоре я мог различить внешний вид обсерватории. Это было необычайное сооружение. Представьте себе правильный тетраэдр: четырехгранник, все грани которого – треугольники. В вершинах этих треугольных пирамид помещены большие металлические шары со множеством круглых окон. Шары соединены трубами. Как я узнал впоследствии, трубы эти служат коридорами для перехода из одного шара в другой. На шарах воздвигнуты телескопы рефлекторы. Огромные вогнутые зеркала соединены с шарами легкими алюминиевыми фермами. Обычная на земле телескопная труба в “небесном” телескопе отсутствует. Здесь она не нужна: атмосферы нет, поэтому рассеивания света не происходит. Кроме гигантских телескопов, над шарами возвышаются сравнительно небольшие астрономические инструменты: спектрографы, астрографы, гелиографы.
Но вот Крамер замедлил полет и изменил направление, – мы приблизились к одному из шаров по касательной лини и остановились вплотную возле трубы, которая соединяла шары, не коснувшись ее. Такая предосторожность, как потом объяснил мне Крамер, была вызвана тем, что обсерватория не должна испытывать ни малейших толчков. Горе тому посетителю, который, причаливая, толкнет обсерваторию. Тюрин гневно обрушится на гостя, заявив, что ему испортили лучший снимок звездного неба и чуть ли не погубили его жизнь…
Крамер осторожно нажал кнопку в стене. Дверь открылась, и мы проникли в атмосферную камеру. Когда воздух наполнил ее и мы сняли костюмы, мой проводник сказал:
– Этот старик буквально прирос к телескопу. Он не отрывается даже для еды. Пристроил возле себя баллончики, банки и посасывает из трубки пищу, не прекращая наблюдений. Да вы и сами увидите. Пока вы будете с ним беседовать, я слетаю в новую оранжерею. Посмотрю, как там идут работы.
Он вновь надел скафандр. А я, открыв дверь, ведущую внутрь обсерватории, попал в освещенный электрическим светом коридор. Лампы были у меня под ногами, – оказывается, я влетел в обсерваторию вниз головой. Чтобы случайно не раздавить ногами лампы, я поспешил ухватиться за спасительные ремешки у стен. Складные крылья были со мною, но я не решился пустить их в ход в святилище страшного старика. Таким рисовался он мне по рассказам Крамера и директора.
Было очень тихо. Обсерватория казалась совершенно необитаемой. Только мягко гудели вентиляторы, да где то раздавалось шипение, по видимому, кислородных аппаратов. Я не знал, куда мне направиться.
– Эй, послушайте, – сказал я и кашлянул.
Полное молчание…
Я кашлянул громче, затем крикнул:
– Есть здесь кто нибудь?
Из дальней двери показалась лохматая голова юного негра:
– Кто? Что? – спросил он.
– Федор Григорьевич Тюрин дома? Принимает? – пошутил я.
На черном лице белозубым оскалом сверкнула улыбка.
– Принимает. А я спал. Я всегда сплю, когда у нас во Флориде ночь. Вы вовремя меня разбудили, – сказал словоохотливый негр.
– Как же вы из Флориды попали на небо? – не утерпел я.
– Пароходом, поездом, аэропланом, дирижаблем, ракетой.
– Да, но… почему?
– Потому, что я любопытный. Здесь так же тепло, как во Флориде. Я помогаю профессору, – слово “профессор” он произнес с уважением, – он ведь совсем дитя. Если бы не я, он умер бы с голоду возле своего окуляра. У меня есть обезьянка Микки. С ней не скучно. Есть книги. И есть большая интересная книга – небо. Профессор рассказывает мне о звездах.
“По видимому, этот старик не такой уж страшный”, – подумал я.
– Летите прямо по коридору до шара. В шаре есть канат. И он приведет вас к профессору Тюрину.
Послышался крик обезьянки.
– Что? Не можешь посмотреть, кто здесь? С кем я разговариваю? Ха ха! Она теперь барахтается в воздухе посреди комнаты и никак не может опуститься на пол. У нее непременно отрастут крылья, – убежденно добавил негр. – Без крыльев тут плохо.
Я пролетел до сферической стены – ею заканчивался коридор, – открыл дверцы и очутился в “шаре”. К стенкам шара были прикреплены машины, аппараты, ящики, баллоны. От входной двери наискось был протянут довольно толстый канат. Он пропадал в отверстии перегородки, которая разделяла шар на половины. Я ухватился за канат и, перебирая его руками, начал подвигаться вперед – вниз или вверх, не могу сказать. С этими земными понятиями приходится распроститься раз навсегда.
Наконец я пролез в отверстие и увидал человека. Он лежал в воздухе. А от него во все стороны шли тонкие шелковые шнуры, прикрепленные к стенкам.
“Как паук в своей паутине”, – подумал я.
– Джон? – спросил он неожиданно тонким голосом.
– Здравствуйте, товарищ Тюрин. Я Артемьев. Прилетел…
– А, знаю. Директор говорил. На Луну? Да. Летим. Отлично.
Он говорил, не отрывая глаз от окуляра и не делая ни одного движения.
– Садиться не приглашаю: не на чем. Да и не нужно.
Я постарался осторожно подобраться поближе к “пауку”, чтобы лучше рассмотреть его лицо. Первое, что я увидел, – это огромную копну белоснежных густых волос и бритое, немного бледное лицо с прямым носом. Когда Тюрин чуть чуть повернул голову в мою сторону, я встретил живой взгляд черных глаз с красноватыми веками. Вероятно, он переутомлял свои глаза.
Я кашлянул.
– Не кашляйте в мою сторону, беспорядок наделаете! – строго сказал он.
“Начинается, – подумал я. – Уж и кашлять нельзя”.
Но, присмотревшись, я понял, почему нельзя кашлять.
Тюрин разложил в воздухе книги, бумагу, карандаши, тетради, носовой платок, трубку, портсигар. Малейшее движение воздуха – и вещи улетят. Придется звать Джона на помощь, – ведь самому профессору, наверное, нелегко распутать свою паутину. Он, очевидно, этой паутиной поддерживает свое тело в неподвижном состоянии у объектива телескопа.
– Очень большая труба у вашего телескопа, – сказал я, чтобы начать разговор.
Тюрин рассмеялся довольным смехом.
– Да, земным астрономам о таком телескопе не приходится и мечтать. Только трубы никакой нет. Разве, подлетая, вы не заметили этого?.. Простите, чтобы не забыть, я должен
Справа вспыхнул огонек, – вероятно, взрыв портативной ракеты Крамера. Нет, я не буду больше стрелять без толку. И вот в момент моего жуткого отчаяния я увидел Звезду Кэц совсем не в том месте, где предполагал. Не помня себя от радости, я выстрелил и закувыркался пуще прежнего. Мною овладел страх. Эти цирковые упражнения были совсем не в моем духе… И вдруг что то ударило меня по ноге, затем по руке. Уж не астероид ли?.. Если моя одежда прорвется, я моментально обращусь в кусок льда и задохнусь… У меня по коже поползли мурашки. Быть может, в моем костюме уже образовалась скважина и межпланетный холод пробирается к телу? Я почувствовал, что задыхаюсь. Правая рука чем то сжата. Стук в скафандр, и я слышу глухой голос Крамера:
– Наконец то я поймал вас. Наделали вы мне хлопот… Я думал, что вы ловчее. Только не стреляйте больше, пожалуйста. Вы метались из стороны в сторону, словно пиротехническая шутиха. Я едва не упустил вас из виду. Вы бы тогда совсем пропали.
Крамер отбросил мой белый плащ, в котором я совсем запутался, и живительные лучи Солнца быстро согрели меня. Кислородный аппарат был в исправности, но я еле дышал от волнения. Крамер, подхватив меня под мышку, как при первой высадке из ракеты, стрельнул слева, справа, сзади. И мы помчались. Впрочем, движения я не ощущал, видел только, что “вселенная стала на место”. И Звезда Кэц будто падает вниз, а навстречу нам несется звездочка обсерватории. Она разгорается все сильнее и сильнее, как переменная звезда.
Вскоре я мог различить внешний вид обсерватории. Это было необычайное сооружение. Представьте себе правильный тетраэдр: четырехгранник, все грани которого – треугольники. В вершинах этих треугольных пирамид помещены большие металлические шары со множеством круглых окон. Шары соединены трубами. Как я узнал впоследствии, трубы эти служат коридорами для перехода из одного шара в другой. На шарах воздвигнуты телескопы рефлекторы. Огромные вогнутые зеркала соединены с шарами легкими алюминиевыми фермами. Обычная на земле телескопная труба в “небесном” телескопе отсутствует. Здесь она не нужна: атмосферы нет, поэтому рассеивания света не происходит. Кроме гигантских телескопов, над шарами возвышаются сравнительно небольшие астрономические инструменты: спектрографы, астрографы, гелиографы.
Но вот Крамер замедлил полет и изменил направление, – мы приблизились к одному из шаров по касательной лини и остановились вплотную возле трубы, которая соединяла шары, не коснувшись ее. Такая предосторожность, как потом объяснил мне Крамер, была вызвана тем, что обсерватория не должна испытывать ни малейших толчков. Горе тому посетителю, который, причаливая, толкнет обсерваторию. Тюрин гневно обрушится на гостя, заявив, что ему испортили лучший снимок звездного неба и чуть ли не погубили его жизнь…
Крамер осторожно нажал кнопку в стене. Дверь открылась, и мы проникли в атмосферную камеру. Когда воздух наполнил ее и мы сняли костюмы, мой проводник сказал:
– Этот старик буквально прирос к телескопу. Он не отрывается даже для еды. Пристроил возле себя баллончики, банки и посасывает из трубки пищу, не прекращая наблюдений. Да вы и сами увидите. Пока вы будете с ним беседовать, я слетаю в новую оранжерею. Посмотрю, как там идут работы.
Он вновь надел скафандр. А я, открыв дверь, ведущую внутрь обсерватории, попал в освещенный электрическим светом коридор. Лампы были у меня под ногами, – оказывается, я влетел в обсерваторию вниз головой. Чтобы случайно не раздавить ногами лампы, я поспешил ухватиться за спасительные ремешки у стен. Складные крылья были со мною, но я не решился пустить их в ход в святилище страшного старика. Таким рисовался он мне по рассказам Крамера и директора.
Было очень тихо. Обсерватория казалась совершенно необитаемой. Только мягко гудели вентиляторы, да где то раздавалось шипение, по видимому, кислородных аппаратов. Я не знал, куда мне направиться.
– Эй, послушайте, – сказал я и кашлянул.
Полное молчание…
Я кашлянул громче, затем крикнул:
– Есть здесь кто нибудь?
Из дальней двери показалась лохматая голова юного негра:
– Кто? Что? – спросил он.
– Федор Григорьевич Тюрин дома? Принимает? – пошутил я.
На черном лице белозубым оскалом сверкнула улыбка.
– Принимает. А я спал. Я всегда сплю, когда у нас во Флориде ночь. Вы вовремя меня разбудили, – сказал словоохотливый негр.
– Как же вы из Флориды попали на небо? – не утерпел я.
– Пароходом, поездом, аэропланом, дирижаблем, ракетой.
– Да, но… почему?
– Потому, что я любопытный. Здесь так же тепло, как во Флориде. Я помогаю профессору, – слово “профессор” он произнес с уважением, – он ведь совсем дитя. Если бы не я, он умер бы с голоду возле своего окуляра. У меня есть обезьянка Микки. С ней не скучно. Есть книги. И есть большая интересная книга – небо. Профессор рассказывает мне о звездах.
“По видимому, этот старик не такой уж страшный”, – подумал я.
– Летите прямо по коридору до шара. В шаре есть канат. И он приведет вас к профессору Тюрину.
Послышался крик обезьянки.
– Что? Не можешь посмотреть, кто здесь? С кем я разговариваю? Ха ха! Она теперь барахтается в воздухе посреди комнаты и никак не может опуститься на пол. У нее непременно отрастут крылья, – убежденно добавил негр. – Без крыльев тут плохо.
Я пролетел до сферической стены – ею заканчивался коридор, – открыл дверцы и очутился в “шаре”. К стенкам шара были прикреплены машины, аппараты, ящики, баллоны. От входной двери наискось был протянут довольно толстый канат. Он пропадал в отверстии перегородки, которая разделяла шар на половины. Я ухватился за канат и, перебирая его руками, начал подвигаться вперед – вниз или вверх, не могу сказать. С этими земными понятиями приходится распроститься раз навсегда.
Наконец я пролез в отверстие и увидал человека. Он лежал в воздухе. А от него во все стороны шли тонкие шелковые шнуры, прикрепленные к стенкам.
“Как паук в своей паутине”, – подумал я.
– Джон? – спросил он неожиданно тонким голосом.
– Здравствуйте, товарищ Тюрин. Я Артемьев. Прилетел…
– А, знаю. Директор говорил. На Луну? Да. Летим. Отлично.
Он говорил, не отрывая глаз от окуляра и не делая ни одного движения.
– Садиться не приглашаю: не на чем. Да и не нужно.
Я постарался осторожно подобраться поближе к “пауку”, чтобы лучше рассмотреть его лицо. Первое, что я увидел, – это огромную копну белоснежных густых волос и бритое, немного бледное лицо с прямым носом. Когда Тюрин чуть чуть повернул голову в мою сторону, я встретил живой взгляд черных глаз с красноватыми веками. Вероятно, он переутомлял свои глаза.
Я кашлянул.
– Не кашляйте в мою сторону, беспорядок наделаете! – строго сказал он.
“Начинается, – подумал я. – Уж и кашлять нельзя”.
Но, присмотревшись, я понял, почему нельзя кашлять.
Тюрин разложил в воздухе книги, бумагу, карандаши, тетради, носовой платок, трубку, портсигар. Малейшее движение воздуха – и вещи улетят. Придется звать Джона на помощь, – ведь самому профессору, наверное, нелегко распутать свою паутину. Он, очевидно, этой паутиной поддерживает свое тело в неподвижном состоянии у объектива телескопа.
– Очень большая труба у вашего телескопа, – сказал я, чтобы начать разговор.
Тюрин рассмеялся довольным смехом.
– Да, земным астрономам о таком телескопе не приходится и мечтать. Только трубы никакой нет. Разве, подлетая, вы не заметили этого?.. Простите, чтобы не забыть, я должен
Ботохуета.
И Я НИ КОМУ НЕ СКАЖУ ЧТО БОТОХУЕТУ ЛУБЛУ
продиктовать несколько слов.
И он начал говорить фразы, пересыпанные астрономическими и математическими терминами. Потом плавно протянул руку вбок и повернул рычажок на черном ящике, который также был привязан шнурами. Если бы эти движения показать на экране, зрители были бы уверены, что механик слишком медленно вертит ручку аппарата.
– Автоматическая запись на ленте – домашний секретарь, – пояснил Тюрин. – Спрятан в коробочке, работает безукоризненно и есть не просит. Это скорее, чем записывать самому. Наблюдаю и тут же диктую. Машина и математические исчисления помогает мне производить. На всякий случай карандаш и бумага при мне. Только не дышите в мою сторону… Да, так телескоп… Такого на Земле не построить. Там вес ставит предел величине. Это у меня зеркальный телескоп рефлектор. И не один. Зеркала имеют в диаметре сотни метров. Рефлекторы гигантских размеров. И сделаны они здесь из небесных материалов, стекло – из кристаллических метеоров. Я тут настоящий промысел метеоров болидов организовал… Да, о чем я… Разве на Земле можно заниматься астрономией? Они там кроты по сравнению со мной. Я здесь за два года опередил их на целое столетие. Вот подождите, скоро мои труды будут опубликованы… Возьмите планету Плутон. Что о ней знают на Земле? Время обращения вокруг Солнца в сутках знают? Нет. Среднее расстояние от Солнца? Наклонение эклиптики? Нет. Масса? Плотность? Сила тяжести на экваторе? Время вращения на оси? Нет, нет и нет. Открыли, называется, планету!..
Он по стариковски захихикал.
– А белые карлики, двойные звезды? А строение галактической системы? А общее строение вселенной?.. Да что говорить! Даже атмосферу планет солнечной системы толком не знают! До сих пор спорят. А у меня тут открытий на двадцать Галилеев хватит. Я не хвалюсь этим, потому что в данном случае не человек красит место, а место человека. Любой астроном на моем месте сделал бы то же. И работаю я не один. У меня целый штат астрономов… Уж если кто был гениален, так это тот, кто придумал надземную обсерваторию. Да, Кэц. Ему мы этим обязаны.
У отверстия что то зашевелилось. И я увидел обезьянку, а затем курчавую голову Джона. Крепко запустив пальчики в густую шевелюру негритенка, обезьянка восседала у него на голове.
– Товарищ профессор! Вы еще не завтракали? – сказал Джон.
– Провались! – ответил Тюрин.
Обезьянка визгливо закричала.
– Вот и Микки тоже говорит. Выпейте горячего кофе, – настаивал Джон.
– Сгинь, пропади! Убери свою крикунью.
Обезьянка закричала еще пронзительнее.
– Не уберу, пока не позавтракаете!
– Ну хорошо, хорошо. Вот видишь, уже начал, пью, ем.
Тюрин осторожно притянул к себе баллон и, открыв кран трубки, пососал раз другой.
Обезьянка и голова Джона скрылись, но через несколько минут вынырнули снова. Так повторялось до тех пор, пока, по мнению Джона, профессор не насытился.
– И это каждый день, – со вздохом сказал Тюрин. – Прямо истязатели. Но и то сказать, без них я совершенно забываю о еде. Астрономия – это, молодой друг мой, такая увлекательная вещь!.. Вы думаете, что астрономия наука? Наука о звездах? Нет. По настоящему говоря, это мировоззрение. Философия.
“Началось”, – с испугом подумал я. И, чтобы ускользнуть от опасной темы, спросил:
– Скажите, пожалуйста, нужен ли биолог при путешествии на Луну?
Тюрин осторожно повернул голову и посмотрел на меня испытующе, недоверчиво.
– А вы что же, о философии и слушать не хотите?
Вспомнив напутствия Крамера, я поспешно ответил:
– Наоборот, я очень интересуюсь философией, но сейчас… осталось мало времени, мне нужно подготовиться. Я хотел бы знать…
Тюрин припал к окуляру телескопа и молчал. Неужто рассердился? Я не знал, как выйти из неловкого положения. Но Тюрин неожиданно заговорил:
– Я никого не имею на Земле. Ни жены, ни детей. В обычном смысле, я одинок. Но мой дом, моя родина – вся Земля и все небо. Моя семья – все трудящиеся мира, такие же славные ребята, как и вы.
От этого внезапного комплимента у меня полегчало на душе.
– Вы думаете, здесь, в этом паучьем углу, я оторвался от Земли; ее интересов? Нет. Мы здесь делаем большое дело. Вам еще предстоит познакомиться со всеми научными разветвлениями Звезды Кэц.
– Кое с чем я уже познакомился в библиотеке. “Солнечные столбы”…
Тюрин вдруг плавно протянул руку, включил аппарат “автоматический секретарь” и продиктовал ему несколько фраз, по видимому, записывая свои последние наблюдения или мысли. Потом продолжал:
– Я гляжу на небо. И что больше всего поражает мой ум? Вечное движение. Движение – это жизнь. Остановка движения – смерть. Движение – счастье. Связанность, остановка – страдание, несчастье. Счастье в движении – движении тела, мысли. На этом фундаменте можно построить даже мораль. Как вы полагаете?
Наступил критический момент. Я не знал, что ответить.
– Мне кажется, вы правы, – наконец сказал я. – Но эту глубокую идею необходимо продумать.
– Ага! Вы все таки находите, что это глубокая идея? – весело запищал профессор и впервые резво повернулся в мою сторону. Паутина заколебалась. Хорошо, что здесь невозможно падение.
– Я непременно продумаю эту идею, – сказал я, чтобы окончательно завоевать симпатию своего будущего товарища по путешествию. – А сейчас за мною залетит товарищ Крамер, и я хотел бы…
– Ну что бы вы хотели знать? Зачем на Луне может понадобиться биолог? Луна ведь совершенно мертвая планета. На Луне полное отсутствие атмосферы и потому абсолютно отсутствует органическая жизнь. Так принято думать. Я позволю себе мыслить несколько иначе. Мой телескоп… Да, вот извольте взглянуть на Луну. Цепляйтесь по этим шнурам, только осторожно. Не заденьте книг. Вот так! Ну, одним глазком…
Я взглянул в объектив и поразился. Поверхность Луны была на очень близком расстоянии, я отчетливо различал даже отдельные глыбы и трещины. Край одной такой глыбы блестел разноцветными огнями. Очевидно, это были выходы кристаллических горных пород.
– Ну, что скажете? – самодовольно сказал профессор.
– Мне кажется, что я вижу Луну ближе, чем Землю с высоты Звезды Кэц.
– Да, а если вы посмотрите на Землю в мой телескоп, то разглядите и свой Ленинград… Так вот. Я полагаю на основе моих наблюдений, что на Луне есть хотя бы ничтожное количество газов. Следовательно, могут быть и кое какие растения… Завтра мы с вами полетим проверять. Я, собственно, не любитель путешествий. Мне и отсюда видно. Но на этой экспедиции настаивает наш директор. Дисциплина прежде всего… Так вот… Теперь вернемся к нашему разговору о философии движения…
Бесконечное прямолинейное движение ничем не отличается от неподвижности. Бесконечность впереди, бесконечность позади, – нет масштаба. Всякий пройденный отрезок пути по сравнению с бесконечностью равен нулю.
Но как же быть с движением во всем Космосе? Космос вечен. Движение в нем не прекращается. Неужто же и движение Космоса – бессмыслица?
Я несколько лет думал о природе движения, пока не нашел, наконец, где зарыта собака.
Дело оказалось совсем простым. Факт тот, что в природе вообще отсутствует непрерывное бесконечное движение – и прямолинейное, и по кривой. Всякое движение прерывисто, вот в чем секрет. Еще Менделеев доказал закономерную прерывистость величин (даже величин!), в данном случае – атомов. Эволюционное учение заменяется, вернее углубляется, генетическим, все большая роль отводится в развитии организмов скачкам, мутациям. Прерывистость магнитных величин доказана Вейсом, прерывистость лучеиспускания – Бланком, прерывистость термических характеристик – Коноваловым. Космос вечен, но все движения в Космосе – прерывисты. Солнечные системы рождаются, развиваются,
И он начал говорить фразы, пересыпанные астрономическими и математическими терминами. Потом плавно протянул руку вбок и повернул рычажок на черном ящике, который также был привязан шнурами. Если бы эти движения показать на экране, зрители были бы уверены, что механик слишком медленно вертит ручку аппарата.
– Автоматическая запись на ленте – домашний секретарь, – пояснил Тюрин. – Спрятан в коробочке, работает безукоризненно и есть не просит. Это скорее, чем записывать самому. Наблюдаю и тут же диктую. Машина и математические исчисления помогает мне производить. На всякий случай карандаш и бумага при мне. Только не дышите в мою сторону… Да, так телескоп… Такого на Земле не построить. Там вес ставит предел величине. Это у меня зеркальный телескоп рефлектор. И не один. Зеркала имеют в диаметре сотни метров. Рефлекторы гигантских размеров. И сделаны они здесь из небесных материалов, стекло – из кристаллических метеоров. Я тут настоящий промысел метеоров болидов организовал… Да, о чем я… Разве на Земле можно заниматься астрономией? Они там кроты по сравнению со мной. Я здесь за два года опередил их на целое столетие. Вот подождите, скоро мои труды будут опубликованы… Возьмите планету Плутон. Что о ней знают на Земле? Время обращения вокруг Солнца в сутках знают? Нет. Среднее расстояние от Солнца? Наклонение эклиптики? Нет. Масса? Плотность? Сила тяжести на экваторе? Время вращения на оси? Нет, нет и нет. Открыли, называется, планету!..
Он по стариковски захихикал.
– А белые карлики, двойные звезды? А строение галактической системы? А общее строение вселенной?.. Да что говорить! Даже атмосферу планет солнечной системы толком не знают! До сих пор спорят. А у меня тут открытий на двадцать Галилеев хватит. Я не хвалюсь этим, потому что в данном случае не человек красит место, а место человека. Любой астроном на моем месте сделал бы то же. И работаю я не один. У меня целый штат астрономов… Уж если кто был гениален, так это тот, кто придумал надземную обсерваторию. Да, Кэц. Ему мы этим обязаны.
У отверстия что то зашевелилось. И я увидел обезьянку, а затем курчавую голову Джона. Крепко запустив пальчики в густую шевелюру негритенка, обезьянка восседала у него на голове.
– Товарищ профессор! Вы еще не завтракали? – сказал Джон.
– Провались! – ответил Тюрин.
Обезьянка визгливо закричала.
– Вот и Микки тоже говорит. Выпейте горячего кофе, – настаивал Джон.
– Сгинь, пропади! Убери свою крикунью.
Обезьянка закричала еще пронзительнее.
– Не уберу, пока не позавтракаете!
– Ну хорошо, хорошо. Вот видишь, уже начал, пью, ем.
Тюрин осторожно притянул к себе баллон и, открыв кран трубки, пососал раз другой.
Обезьянка и голова Джона скрылись, но через несколько минут вынырнули снова. Так повторялось до тех пор, пока, по мнению Джона, профессор не насытился.
– И это каждый день, – со вздохом сказал Тюрин. – Прямо истязатели. Но и то сказать, без них я совершенно забываю о еде. Астрономия – это, молодой друг мой, такая увлекательная вещь!.. Вы думаете, что астрономия наука? Наука о звездах? Нет. По настоящему говоря, это мировоззрение. Философия.
“Началось”, – с испугом подумал я. И, чтобы ускользнуть от опасной темы, спросил:
– Скажите, пожалуйста, нужен ли биолог при путешествии на Луну?
Тюрин осторожно повернул голову и посмотрел на меня испытующе, недоверчиво.
– А вы что же, о философии и слушать не хотите?
Вспомнив напутствия Крамера, я поспешно ответил:
– Наоборот, я очень интересуюсь философией, но сейчас… осталось мало времени, мне нужно подготовиться. Я хотел бы знать…
Тюрин припал к окуляру телескопа и молчал. Неужто рассердился? Я не знал, как выйти из неловкого положения. Но Тюрин неожиданно заговорил:
– Я никого не имею на Земле. Ни жены, ни детей. В обычном смысле, я одинок. Но мой дом, моя родина – вся Земля и все небо. Моя семья – все трудящиеся мира, такие же славные ребята, как и вы.
От этого внезапного комплимента у меня полегчало на душе.
– Вы думаете, здесь, в этом паучьем углу, я оторвался от Земли; ее интересов? Нет. Мы здесь делаем большое дело. Вам еще предстоит познакомиться со всеми научными разветвлениями Звезды Кэц.
– Кое с чем я уже познакомился в библиотеке. “Солнечные столбы”…
Тюрин вдруг плавно протянул руку, включил аппарат “автоматический секретарь” и продиктовал ему несколько фраз, по видимому, записывая свои последние наблюдения или мысли. Потом продолжал:
– Я гляжу на небо. И что больше всего поражает мой ум? Вечное движение. Движение – это жизнь. Остановка движения – смерть. Движение – счастье. Связанность, остановка – страдание, несчастье. Счастье в движении – движении тела, мысли. На этом фундаменте можно построить даже мораль. Как вы полагаете?
Наступил критический момент. Я не знал, что ответить.
– Мне кажется, вы правы, – наконец сказал я. – Но эту глубокую идею необходимо продумать.
– Ага! Вы все таки находите, что это глубокая идея? – весело запищал профессор и впервые резво повернулся в мою сторону. Паутина заколебалась. Хорошо, что здесь невозможно падение.
– Я непременно продумаю эту идею, – сказал я, чтобы окончательно завоевать симпатию своего будущего товарища по путешествию. – А сейчас за мною залетит товарищ Крамер, и я хотел бы…
– Ну что бы вы хотели знать? Зачем на Луне может понадобиться биолог? Луна ведь совершенно мертвая планета. На Луне полное отсутствие атмосферы и потому абсолютно отсутствует органическая жизнь. Так принято думать. Я позволю себе мыслить несколько иначе. Мой телескоп… Да, вот извольте взглянуть на Луну. Цепляйтесь по этим шнурам, только осторожно. Не заденьте книг. Вот так! Ну, одним глазком…
Я взглянул в объектив и поразился. Поверхность Луны была на очень близком расстоянии, я отчетливо различал даже отдельные глыбы и трещины. Край одной такой глыбы блестел разноцветными огнями. Очевидно, это были выходы кристаллических горных пород.
– Ну, что скажете? – самодовольно сказал профессор.
– Мне кажется, что я вижу Луну ближе, чем Землю с высоты Звезды Кэц.
– Да, а если вы посмотрите на Землю в мой телескоп, то разглядите и свой Ленинград… Так вот. Я полагаю на основе моих наблюдений, что на Луне есть хотя бы ничтожное количество газов. Следовательно, могут быть и кое какие растения… Завтра мы с вами полетим проверять. Я, собственно, не любитель путешествий. Мне и отсюда видно. Но на этой экспедиции настаивает наш директор. Дисциплина прежде всего… Так вот… Теперь вернемся к нашему разговору о философии движения…
Бесконечное прямолинейное движение ничем не отличается от неподвижности. Бесконечность впереди, бесконечность позади, – нет масштаба. Всякий пройденный отрезок пути по сравнению с бесконечностью равен нулю.
Но как же быть с движением во всем Космосе? Космос вечен. Движение в нем не прекращается. Неужто же и движение Космоса – бессмыслица?
Я несколько лет думал о природе движения, пока не нашел, наконец, где зарыта собака.
Дело оказалось совсем простым. Факт тот, что в природе вообще отсутствует непрерывное бесконечное движение – и прямолинейное, и по кривой. Всякое движение прерывисто, вот в чем секрет. Еще Менделеев доказал закономерную прерывистость величин (даже величин!), в данном случае – атомов. Эволюционное учение заменяется, вернее углубляется, генетическим, все большая роль отводится в развитии организмов скачкам, мутациям. Прерывистость магнитных величин доказана Вейсом, прерывистость лучеиспускания – Бланком, прерывистость термических характеристик – Коноваловым. Космос вечен, но все движения в Космосе – прерывисты. Солнечные системы рождаются, развиваются,
дряхлеют и умирают. Рождаются новые разнообразные системы. Имеют конец и начало, а значит, и масштаб измерения. То же происходит и в органическом мире… Вам все понятно? Вы следите за моей мыслью?..
На мое счастье, из люка вновь показалась голова негра с обезьянкой.
– Товарищ Артемьев, Крамер ждет вас в атмосферной камере, – сказал он.
Я поспешил проститься с профессором и выполз из этого паучьего угла.
Признаюсь, Тюрин заставил меня подумать о его философии. “Счастье в движении”. Но какое печальное зрелище, если посмотреть со стороны, представляет собой творец философии движения! Затерянный в темных пространствах неба, опутанный паутиной, неподвижно висит он дни, месяцы, годы… Но он счастлив, это несомненно. Недостаток движения тела заменяется интенсивным движением мысли, мозговых клеток.
XII. ТЮРИН ТРЕНИРУЕТСЯ
Крамер ждал меня, не снимая своего скафандра, – он, видимо, торопился. Я быстро оделся. И мой провожатый, понизив атмосферное давление почти до полного вакуума, открыл наружную дверь. Крепко держа меня перед собой, он осторожно отделился от стенок обсерватории боковым скользящим движением и при помощи легких выстрелов повернулся к Звезде Кэц. Потом сделал несколько сильных выстрелов, и мы понеслись с огромной быстротой. Теперь Крамер мог бы выпустить меня из рук, но, видимо не доверяя больше моему “летному искусству”, он придерживал сзади мой локоть.
Взглянув на приближающуюся Звезду Кэц, я заметил, что она довольно быстро вращается на своей поперечной оси. Очевидно, ремонт оранжереи был окончен, и теперь искусственно создавалась более значительная сила тяжести.
Нелегкая задача – пришвартоваться к крылу вращающейся мельницы. Но Крамер справился с этим. Он начал описывать круги над концом цилиндра Звезды в направлении его вращения. Уравняв таким образом наше движение с движением цилиндра, он ухватился за скобу.
Не успел я раздеться, как меня вызвала к себе Меллер.
Не знаю, намного ли в ракете увеличилась тяжесть. Вероятно, она была не более одной десятой земной. Но я почувствовал знакомое приятное напряжение мускулов. Радостно было “ходить” ногами “по полу”, вновь обрести верх и низ.
Я бодро вошел к Меллер.
– Здравствуйте, – сказала она. – Я послала за Тюриным. Он сейчас будет здесь. Как вы его нашли?
– Оригинальный человек, – ответил я. – Однако я ожидал встретить…
– Я не о том, – прервала Меллер. – Как он выглядит? Я спрашиваю как врач.
– Очень бледен. Несколько одутловатое лицо…
– Разумеется. Он ведет совершенно невозможный образ жизни. Ведь в обсерватории есть небольшой сад, гимнастический зал, аппараты для тренировки мускулатуры, но он совершенно пренебрегает своим здоровьем. Признаться, это я уговорила директора отправить Тюрина на Луну и впредь буду настаивать на коренном изменении его жизненного режима, иначе мы скоро потеряем этого исключительного человека.
Явился Тюрин. При ярком освещении амбулатории он выглядел еще более нездоровым. К тому же его ножные мышцы совершенно отвыкли от движения и, возможно, частично атрофировались. Он едва держался на ногах. Колени его подгибались, ноги дрожали, он беспомощно размахивал руками. Если бы его сейчас перенесли на Землю, он, вероятно, почувствовал бы себя, как кит, выброшенный на берег.
– Вот до чего вы себя довели! – укоризненно начала Меллер. – Не человек, а кисель.
Маленькая энергичная женщина отчитывала старого ученого, как непослушного ребенка. В заключение она отправила его на массаж, приказав после массажа явиться на медицинский осмотр.
Когда Тюрин ушел, Меллер обратилась ко мне:
– Вы биолог и поймете меня. Тюрин – исключение. Все мы чувствуем себя прекрасно. Однако эта легкость “небесной жизни” сильно беспокоит меня. Вы не ощущаете или почти не ощущаете своего тела. Но каковы будут последствия? Кэц – молодая звезда. И даже наши старожилы находятся в условиях невесомости не более трех лет. А что будет через десяток лет? Как такое приспособление к среде отзовется на общем состоянии организма? Наконец, как будут развиваться наши новорожденные дети? И дети детей? Весьма вероятно, что кости наших потомков будут становиться все более хрящевидными, студенистыми. Мышцы атрофироваться. Это первое, что сильно беспокоит меня, как человека, отвечающего за здоровье нашей небесной колонии. Второе – космические лучи. Несмотря на оболочку нашего жилища, которая частично задерживает эти лучи, мы все же получаем их здесь гораздо больше, чем на Земле. Пока я не вижу вредных последствий. Но опять таки у нас еще слишком мало материала для наблюдений. У мух дрозофил здесь наблюдается усиленная мутация, причем многие родятся с летальными генами – не дают потомства. Что, если такое же действие окажут лучи и на людей Звезды Кэц? Вдруг у них начнут рождаться дети уроды или мертворожденные младенцы?.. В конечном счете все в наших руках. Все вредные последствия мы можем устранить. Искусственно создать любую силу тяжести, если нужно – даже большую, чем на Земле. Можем и изолироваться от космических лучей. Но нам надо проделать массу опытов, чтобы определить оптимальные условия… Видите, сколько работы для вас, биологов?
– Да, работы хватит, – сказал я, очень заинтересованный словами Меллер. – Эта работа нужна не только для небесных колоний, но и для Земли. Насколько расширятся наши познания о живой и мертвой природе! Я в восторге, что случай привел меня сюда.
– Тем лучше. Нам нужны работники энтузиасты, – сказала Меллер.
Упоминание о “случае, который привел меня сюда”, навело меня на мысль о Тоне. Захваченный новыми впечатлениями, я даже не вспоминал о ней. Что с нею и как ее поиски?
Я распростился с Меллер и вылетел в коридор. В коридоре слышались веселый смех, голоса, песни и жужжание крыльев; хоть и появилась небольшая тяжесть, но молодежь по привычке действовала крыльями. Им нравилось делать прыжки, пролетая несколько метров, как летучие рыбы. Некоторые упражнялись в ходьбе по полу. Сколько молодых, веселых, загорелых лиц! Сколько забав и проказ: вот группа девушек, нарушая “уличное” движение, затеяла игру в “мяч”, причем “мячом” была одна из них – маленькая толстушка. Она визжала, перелетая из рук в руки.
Все гуляющие чувствовали себя весело и беззаботно. Видимо, работа совсем не утомляла людей в этом “легковесном” мире. Бочком, держась стены, я добрался до двери комнаты Тони. Тоня сидела возле окна на легком алюминиевом стуле. Видимо, за это время из склада принесли мебель.
За окном на черном небе огромное зарево – кольцо “ночной” Земли. Свет зари румянил лицо и руки Тони. Ее лицо было задумчиво.
Мне захотелось растормошить ее. Я подошел к ней и сказал, улыбаясь:
– Ну, сколько вы теперь весите?
И, не долго думая, взял ее за плечи и легко приподнял, как трехлетнюю девочку. Вероятно, веселое настроение толпы заразило и меня.
Она молча отстранилась.
– О чем вы грустите? – спросил я, чувствуя неловкость.
– Так… о маме вспомнила.
– “Земное притяжение” действует? Тоска по родине?
– Может быть, – ответила она.
– А что с Евгеньевым?
– Еще не дозвонилась. Аппарат все время занят. А как ваш разговор с директором?
– Завтра лечу на Луну.
Она вскинула на меня глаза.
– Надолго?
– Не знаю. Самый полет, говорят, продолжается не более пяти шести дней. А сколько пробудем на Луне, неизвестно.
– Это очень интересно, – сказала Тоня, пристально глядя на меня. – Я бы с удовольствием полетела с вами. Но меня временно посылают в лабораторию, которая находится на таком
На мое счастье, из люка вновь показалась голова негра с обезьянкой.
– Товарищ Артемьев, Крамер ждет вас в атмосферной камере, – сказал он.
Я поспешил проститься с профессором и выполз из этого паучьего угла.
Признаюсь, Тюрин заставил меня подумать о его философии. “Счастье в движении”. Но какое печальное зрелище, если посмотреть со стороны, представляет собой творец философии движения! Затерянный в темных пространствах неба, опутанный паутиной, неподвижно висит он дни, месяцы, годы… Но он счастлив, это несомненно. Недостаток движения тела заменяется интенсивным движением мысли, мозговых клеток.
XII. ТЮРИН ТРЕНИРУЕТСЯ
Крамер ждал меня, не снимая своего скафандра, – он, видимо, торопился. Я быстро оделся. И мой провожатый, понизив атмосферное давление почти до полного вакуума, открыл наружную дверь. Крепко держа меня перед собой, он осторожно отделился от стенок обсерватории боковым скользящим движением и при помощи легких выстрелов повернулся к Звезде Кэц. Потом сделал несколько сильных выстрелов, и мы понеслись с огромной быстротой. Теперь Крамер мог бы выпустить меня из рук, но, видимо не доверяя больше моему “летному искусству”, он придерживал сзади мой локоть.
Взглянув на приближающуюся Звезду Кэц, я заметил, что она довольно быстро вращается на своей поперечной оси. Очевидно, ремонт оранжереи был окончен, и теперь искусственно создавалась более значительная сила тяжести.
Нелегкая задача – пришвартоваться к крылу вращающейся мельницы. Но Крамер справился с этим. Он начал описывать круги над концом цилиндра Звезды в направлении его вращения. Уравняв таким образом наше движение с движением цилиндра, он ухватился за скобу.
Не успел я раздеться, как меня вызвала к себе Меллер.
Не знаю, намного ли в ракете увеличилась тяжесть. Вероятно, она была не более одной десятой земной. Но я почувствовал знакомое приятное напряжение мускулов. Радостно было “ходить” ногами “по полу”, вновь обрести верх и низ.
Я бодро вошел к Меллер.
– Здравствуйте, – сказала она. – Я послала за Тюриным. Он сейчас будет здесь. Как вы его нашли?
– Оригинальный человек, – ответил я. – Однако я ожидал встретить…
– Я не о том, – прервала Меллер. – Как он выглядит? Я спрашиваю как врач.
– Очень бледен. Несколько одутловатое лицо…
– Разумеется. Он ведет совершенно невозможный образ жизни. Ведь в обсерватории есть небольшой сад, гимнастический зал, аппараты для тренировки мускулатуры, но он совершенно пренебрегает своим здоровьем. Признаться, это я уговорила директора отправить Тюрина на Луну и впредь буду настаивать на коренном изменении его жизненного режима, иначе мы скоро потеряем этого исключительного человека.
Явился Тюрин. При ярком освещении амбулатории он выглядел еще более нездоровым. К тому же его ножные мышцы совершенно отвыкли от движения и, возможно, частично атрофировались. Он едва держался на ногах. Колени его подгибались, ноги дрожали, он беспомощно размахивал руками. Если бы его сейчас перенесли на Землю, он, вероятно, почувствовал бы себя, как кит, выброшенный на берег.
– Вот до чего вы себя довели! – укоризненно начала Меллер. – Не человек, а кисель.
Маленькая энергичная женщина отчитывала старого ученого, как непослушного ребенка. В заключение она отправила его на массаж, приказав после массажа явиться на медицинский осмотр.
Когда Тюрин ушел, Меллер обратилась ко мне:
– Вы биолог и поймете меня. Тюрин – исключение. Все мы чувствуем себя прекрасно. Однако эта легкость “небесной жизни” сильно беспокоит меня. Вы не ощущаете или почти не ощущаете своего тела. Но каковы будут последствия? Кэц – молодая звезда. И даже наши старожилы находятся в условиях невесомости не более трех лет. А что будет через десяток лет? Как такое приспособление к среде отзовется на общем состоянии организма? Наконец, как будут развиваться наши новорожденные дети? И дети детей? Весьма вероятно, что кости наших потомков будут становиться все более хрящевидными, студенистыми. Мышцы атрофироваться. Это первое, что сильно беспокоит меня, как человека, отвечающего за здоровье нашей небесной колонии. Второе – космические лучи. Несмотря на оболочку нашего жилища, которая частично задерживает эти лучи, мы все же получаем их здесь гораздо больше, чем на Земле. Пока я не вижу вредных последствий. Но опять таки у нас еще слишком мало материала для наблюдений. У мух дрозофил здесь наблюдается усиленная мутация, причем многие родятся с летальными генами – не дают потомства. Что, если такое же действие окажут лучи и на людей Звезды Кэц? Вдруг у них начнут рождаться дети уроды или мертворожденные младенцы?.. В конечном счете все в наших руках. Все вредные последствия мы можем устранить. Искусственно создать любую силу тяжести, если нужно – даже большую, чем на Земле. Можем и изолироваться от космических лучей. Но нам надо проделать массу опытов, чтобы определить оптимальные условия… Видите, сколько работы для вас, биологов?
– Да, работы хватит, – сказал я, очень заинтересованный словами Меллер. – Эта работа нужна не только для небесных колоний, но и для Земли. Насколько расширятся наши познания о живой и мертвой природе! Я в восторге, что случай привел меня сюда.
– Тем лучше. Нам нужны работники энтузиасты, – сказала Меллер.
Упоминание о “случае, который привел меня сюда”, навело меня на мысль о Тоне. Захваченный новыми впечатлениями, я даже не вспоминал о ней. Что с нею и как ее поиски?
Я распростился с Меллер и вылетел в коридор. В коридоре слышались веселый смех, голоса, песни и жужжание крыльев; хоть и появилась небольшая тяжесть, но молодежь по привычке действовала крыльями. Им нравилось делать прыжки, пролетая несколько метров, как летучие рыбы. Некоторые упражнялись в ходьбе по полу. Сколько молодых, веселых, загорелых лиц! Сколько забав и проказ: вот группа девушек, нарушая “уличное” движение, затеяла игру в “мяч”, причем “мячом” была одна из них – маленькая толстушка. Она визжала, перелетая из рук в руки.
Все гуляющие чувствовали себя весело и беззаботно. Видимо, работа совсем не утомляла людей в этом “легковесном” мире. Бочком, держась стены, я добрался до двери комнаты Тони. Тоня сидела возле окна на легком алюминиевом стуле. Видимо, за это время из склада принесли мебель.
За окном на черном небе огромное зарево – кольцо “ночной” Земли. Свет зари румянил лицо и руки Тони. Ее лицо было задумчиво.
Мне захотелось растормошить ее. Я подошел к ней и сказал, улыбаясь:
– Ну, сколько вы теперь весите?
И, не долго думая, взял ее за плечи и легко приподнял, как трехлетнюю девочку. Вероятно, веселое настроение толпы заразило и меня.
Она молча отстранилась.
– О чем вы грустите? – спросил я, чувствуя неловкость.
– Так… о маме вспомнила.
– “Земное притяжение” действует? Тоска по родине?
– Может быть, – ответила она.
– А что с Евгеньевым?
– Еще не дозвонилась. Аппарат все время занят. А как ваш разговор с директором?
– Завтра лечу на Луну.
Она вскинула на меня глаза.
– Надолго?
– Не знаю. Самый полет, говорят, продолжается не более пяти шести дней. А сколько пробудем на Луне, неизвестно.
– Это очень интересно, – сказала Тоня, пристально глядя на меня. – Я бы с удовольствием полетела с вами. Но меня временно посылают в лабораторию, которая находится на таком
Смотреть на лиминальные пространства может быть вредно для мозга.
расстоянии от Земли, что туда не достигает земное лучеиспускание. Там в тени царит холод мирового пространства. Я лечу оборудовать новую лабораторию для изучения электропроводности металлов при низких температурах…
Глаза ее оживились.
– Есть интереснейшая проблема! Вы знаете, что сопротивление электрическому току в металлах с понижением температуры понижается. При температурах, близких к абсолютному нулю, сопротивление тоже почти равно нулю… Над этими вопросами работал еще Капица. Но на Земле требовались колоссальные усилия, чтобы достичь низких температур. А в межпланетном пространстве… это просто. Представьте себе металлическое кольцо, помещенное в вакууме, в температуре абсолютного холода. В кольцо направляется индуцированный ток. Его можно довести до необычной мощности. Этот ток будет циркулировать в кольце вечно, если не повысится температура. При повышении же температуры происходит мгновенный разряд. Если в кольце дать ток достаточно высокого напряжения, то мы сможем иметь своего рода законсервированную молнию, которая проявит свою активность, как только температура повысится.
– Молния, законсервированная в сосуде Дьюара, – подхватил я, – который снабжен взрывателем, падает на Землю. При ударе о землю пистон взрывается, температура в сосуде повышается, и молния производит свое разрушительное действие.
Тоня улыбнулась.
– Какие у вас кровожадные мысли! Я не думала о таком применении.
– Совсем не кровожадные, – возразил я. – С войнами покончено. Но можно взрывать скалы, айсберги…
– Ах вот что… Разумеется. Вопрос только в том, что при отсутствии сопротивления падает и напряжение, – значит, и мощность… Надо произвести подсчет. Как бы и в этом деле пригодился Палей! – воскликнула она почти со страстью.
Это, конечно, была страсть ученого, но я не мог скрыть своего огорчения.
*
Нам не удалось вылететь на другой день: заболел Тюрин.
– Что с ним? – спросил я у Меллер.
– Раскис наш философ, – ответила она, – от “счастья” заболел, от движения. В сущности говоря, с ним ничего особенного не приключилось… Жалуется на боль в ногах. Икры болят. Это пустяки, но как его такого на Луну пустить? И себе и вам хлопот наделает. При десятой части земной тяжести раскис. А ведь на Луне – шестая. Там он, пожалуй, и ног не потянет. Я решила дать ему потренироваться несколько дней. У нас в небе есть склады пойманных астероидов. Все эти небесные камни, куски планет, складываются в виде шара. Чтобы отдельные куски не разлетались от случайных толчков, наши гелиосварщики расплавили и сварили поверхность этих планеток. К одной такой “бомбе” мы прикрепили стальным тросом полый шар и привели их в круговое движение. Получилась центробежная сила, тяжесть внутри полого шара равна тяжести на Луне. Вот в этом шаре и тренируется Тюрин. Давление и количество кислорода в шаре такие же, как и в скафандре межпланетного костюма. Слетайте, голубчик, навестите Тюрина. Только один не летите. Захватите с собой вашу няньку – Крамера.
Я разыскал Крамера в гимнастическом зале. Он выделывал на трапеции головокружительные штуки. Цирковым гимнастам на Земле о таких трюках и мечтать не приходится.
– Полететь я с вами полечу, – сказал он, – но пора научиться летать самостоятельно. Ведь вы на Луну летите, а во время такого путешествия мало ли что может случиться!
Крамер привязал меня к себе длинной проволокой и предоставил мне лететь к “манежу” Тюрина. Я уже не кувыркался и “стрелял” довольно удачно, но уменья “приземлиться” к вращающемуся шару у меня не хватило, и Крамер поспешил мне на помощь. Через четыре минуты после отлета мы уже вползали в металлический шар.
Встречены мы были неистовым визгом и криком. Я с любопытством окинул взглядом внутренность шара, освещенного большой электрической лампой, и увидел, что Тюрин сидит на “полу” и стучит кулаками по резиновому ковру, а возле него гигантскими прыжками скачет негритенок Джон. Обезьянка Микки с веселым визгом прыгает с плеч Джона до “потолка”, хватается там за ремешки и падает вниз, на плечо или голову Джона. “Лунная тяжесть”, видимо, пришлась по вкусу Джону и обезьянке, что нельзя было сказать про Тюрина.
– Вставайте, профессор! – звонко закричал Джон. – Доктор Меллер приказала вам ходить по пятнадцать минут, а вы еще и пяти не ходили.
– Не встану! – разгневанно пропищал Тюрин. – Что я, лошадь на корде? Истязатели! У меня и так ноги отваливаются!
В этот момент я и Крамер “свалились с неба” возле Тюрина. Джон первый увидел нас и обрадовался.
– Вот смотрите, товарищ Артемьев, – затараторил он, – профессор меня не слушает, опять хочет залезть в свою паутину…
Обезьянка вдруг заплевала, завизжала.
– Да уйми ты свой патефон! – еще тоньше и пронзительнее закричал Тюрин. – Здравствуйте, товарищи! – обратился он к нам и, став на четвереньки, тяжело поднялся.
“Ну как с таким на Луну лететь?” – подумал я и переглянулся с Крамером. Тот только головой качнул.
– Ведь вы, профессор, сами мне не раз говорили: чем больше движений, тем больше счастье… – не унимался Джон.
Такой “философский аргумент” со стороны Джона был неожиданным. Мы с Крамером невольно улыбнулись, а Тюрин покраснел от гнева.
– Надо же понимать! Надо понимать! – закричал он на самых высоких нотах. – Есть различного рода движения. Эти грубо физические движения мешают высшим движениям клеток моего головного мозга, моим мыслям. И потом всякое движение прерывисто, а ты хочешь, чтобы я маршировал без отдыха… Нате, ешьте мое мясо, пейте мою кровь!
И он зашагал с видом мученика, кряхтя, охая и вздыхая.
Джон отвел меня в сторону и быстро зашептал:
– Товарищ Артемьев! Я очень боюсь за моего профессора. Он такой слабый. Ему опасно без меня лететь на Луну. Ведь он даже есть и пить забывает. Кто о нем будет заботиться на Луне?..
У Джона даже слезы выступили на глазах. Он горячо любил своего профессора. Я, как умел, утешил Джона и обещал заботиться о профессоре во время путешествия.
– Вы отвечаете за него! – торжественно произнес негритенок.
– Да, конечно! – подтвердил я.
Вернувшись на Звезду, я все рассказал Меллер. Она неодобрительно покачала головой:
– Придется мне самой заняться Тюриным.
И эта маленькая энергичная женщина действительно отправилась в “манеж”.
Я тоже времени не терял даром: учился летать в межпланетном пространстве и, по словам моего учителя Крамера, сделал большие успехи.
– Теперь я спокоен, что во время путешествия на Луну вы не потонете в пучинах неба, – сказал он.
Через несколько дней Меллер вернулась из “манежа” и объявила:
– На Землю профессора я бы еще не решилась пустить, но для Луны он “в полной лунной форме”.
XIII. К ЛУННОЙ ОРБИТЕ
Накануне нашего лунного путешествия я проводил Тоню в лабораторию мирового холода. Прощание было краткое, но теплое. Она крепко пожала мне руку и сказала:
– Берегите себя…
Эти простые слова сделали меня счастливым.
На другое утро Тюрин довольно бодро вошел в ракету. Джон, совершенно убитый горем, провожал его. Казалось, он вот вот заплачет.
– Вы отвечаете за профессора! – крикнул он мне перед тем как дверь ракеты захлопнулась.
Оказывается, мы летим на Луну не прямым путем, а по спирали, обращенной вокруг
Глаза ее оживились.
– Есть интереснейшая проблема! Вы знаете, что сопротивление электрическому току в металлах с понижением температуры понижается. При температурах, близких к абсолютному нулю, сопротивление тоже почти равно нулю… Над этими вопросами работал еще Капица. Но на Земле требовались колоссальные усилия, чтобы достичь низких температур. А в межпланетном пространстве… это просто. Представьте себе металлическое кольцо, помещенное в вакууме, в температуре абсолютного холода. В кольцо направляется индуцированный ток. Его можно довести до необычной мощности. Этот ток будет циркулировать в кольце вечно, если не повысится температура. При повышении же температуры происходит мгновенный разряд. Если в кольце дать ток достаточно высокого напряжения, то мы сможем иметь своего рода законсервированную молнию, которая проявит свою активность, как только температура повысится.
– Молния, законсервированная в сосуде Дьюара, – подхватил я, – который снабжен взрывателем, падает на Землю. При ударе о землю пистон взрывается, температура в сосуде повышается, и молния производит свое разрушительное действие.
Тоня улыбнулась.
– Какие у вас кровожадные мысли! Я не думала о таком применении.
– Совсем не кровожадные, – возразил я. – С войнами покончено. Но можно взрывать скалы, айсберги…
– Ах вот что… Разумеется. Вопрос только в том, что при отсутствии сопротивления падает и напряжение, – значит, и мощность… Надо произвести подсчет. Как бы и в этом деле пригодился Палей! – воскликнула она почти со страстью.
Это, конечно, была страсть ученого, но я не мог скрыть своего огорчения.
*
Нам не удалось вылететь на другой день: заболел Тюрин.
– Что с ним? – спросил я у Меллер.
– Раскис наш философ, – ответила она, – от “счастья” заболел, от движения. В сущности говоря, с ним ничего особенного не приключилось… Жалуется на боль в ногах. Икры болят. Это пустяки, но как его такого на Луну пустить? И себе и вам хлопот наделает. При десятой части земной тяжести раскис. А ведь на Луне – шестая. Там он, пожалуй, и ног не потянет. Я решила дать ему потренироваться несколько дней. У нас в небе есть склады пойманных астероидов. Все эти небесные камни, куски планет, складываются в виде шара. Чтобы отдельные куски не разлетались от случайных толчков, наши гелиосварщики расплавили и сварили поверхность этих планеток. К одной такой “бомбе” мы прикрепили стальным тросом полый шар и привели их в круговое движение. Получилась центробежная сила, тяжесть внутри полого шара равна тяжести на Луне. Вот в этом шаре и тренируется Тюрин. Давление и количество кислорода в шаре такие же, как и в скафандре межпланетного костюма. Слетайте, голубчик, навестите Тюрина. Только один не летите. Захватите с собой вашу няньку – Крамера.
Я разыскал Крамера в гимнастическом зале. Он выделывал на трапеции головокружительные штуки. Цирковым гимнастам на Земле о таких трюках и мечтать не приходится.
– Полететь я с вами полечу, – сказал он, – но пора научиться летать самостоятельно. Ведь вы на Луну летите, а во время такого путешествия мало ли что может случиться!
Крамер привязал меня к себе длинной проволокой и предоставил мне лететь к “манежу” Тюрина. Я уже не кувыркался и “стрелял” довольно удачно, но уменья “приземлиться” к вращающемуся шару у меня не хватило, и Крамер поспешил мне на помощь. Через четыре минуты после отлета мы уже вползали в металлический шар.
Встречены мы были неистовым визгом и криком. Я с любопытством окинул взглядом внутренность шара, освещенного большой электрической лампой, и увидел, что Тюрин сидит на “полу” и стучит кулаками по резиновому ковру, а возле него гигантскими прыжками скачет негритенок Джон. Обезьянка Микки с веселым визгом прыгает с плеч Джона до “потолка”, хватается там за ремешки и падает вниз, на плечо или голову Джона. “Лунная тяжесть”, видимо, пришлась по вкусу Джону и обезьянке, что нельзя было сказать про Тюрина.
– Вставайте, профессор! – звонко закричал Джон. – Доктор Меллер приказала вам ходить по пятнадцать минут, а вы еще и пяти не ходили.
– Не встану! – разгневанно пропищал Тюрин. – Что я, лошадь на корде? Истязатели! У меня и так ноги отваливаются!
В этот момент я и Крамер “свалились с неба” возле Тюрина. Джон первый увидел нас и обрадовался.
– Вот смотрите, товарищ Артемьев, – затараторил он, – профессор меня не слушает, опять хочет залезть в свою паутину…
Обезьянка вдруг заплевала, завизжала.
– Да уйми ты свой патефон! – еще тоньше и пронзительнее закричал Тюрин. – Здравствуйте, товарищи! – обратился он к нам и, став на четвереньки, тяжело поднялся.
“Ну как с таким на Луну лететь?” – подумал я и переглянулся с Крамером. Тот только головой качнул.
– Ведь вы, профессор, сами мне не раз говорили: чем больше движений, тем больше счастье… – не унимался Джон.
Такой “философский аргумент” со стороны Джона был неожиданным. Мы с Крамером невольно улыбнулись, а Тюрин покраснел от гнева.
– Надо же понимать! Надо понимать! – закричал он на самых высоких нотах. – Есть различного рода движения. Эти грубо физические движения мешают высшим движениям клеток моего головного мозга, моим мыслям. И потом всякое движение прерывисто, а ты хочешь, чтобы я маршировал без отдыха… Нате, ешьте мое мясо, пейте мою кровь!
И он зашагал с видом мученика, кряхтя, охая и вздыхая.
Джон отвел меня в сторону и быстро зашептал:
– Товарищ Артемьев! Я очень боюсь за моего профессора. Он такой слабый. Ему опасно без меня лететь на Луну. Ведь он даже есть и пить забывает. Кто о нем будет заботиться на Луне?..
У Джона даже слезы выступили на глазах. Он горячо любил своего профессора. Я, как умел, утешил Джона и обещал заботиться о профессоре во время путешествия.
– Вы отвечаете за него! – торжественно произнес негритенок.
– Да, конечно! – подтвердил я.
Вернувшись на Звезду, я все рассказал Меллер. Она неодобрительно покачала головой:
– Придется мне самой заняться Тюриным.
И эта маленькая энергичная женщина действительно отправилась в “манеж”.
Я тоже времени не терял даром: учился летать в межпланетном пространстве и, по словам моего учителя Крамера, сделал большие успехи.
– Теперь я спокоен, что во время путешествия на Луну вы не потонете в пучинах неба, – сказал он.
Через несколько дней Меллер вернулась из “манежа” и объявила:
– На Землю профессора я бы еще не решилась пустить, но для Луны он “в полной лунной форме”.
XIII. К ЛУННОЙ ОРБИТЕ
Накануне нашего лунного путешествия я проводил Тоню в лабораторию мирового холода. Прощание было краткое, но теплое. Она крепко пожала мне руку и сказала:
– Берегите себя…
Эти простые слова сделали меня счастливым.
На другое утро Тюрин довольно бодро вошел в ракету. Джон, совершенно убитый горем, провожал его. Казалось, он вот вот заплачет.
– Вы отвечаете за профессора! – крикнул он мне перед тем как дверь ракеты захлопнулась.
Оказывается, мы летим на Луну не прямым путем, а по спирали, обращенной вокруг
Это не люминарные. Это фрутигер.
Слово «фрутигер» чаще всего относится к Frutiger Aero (Фрутигер Аэро) — это популярная эстетика и визуальный стиль в дизайне, который господствовал с середины 2000-х до начала 2010-х годов
Лиминальные пространства в стиле Фрутигер.
Это Северная Корея, кста.
Что за ерунду ты несёшь? Эта хуйня появилась в Windows Vista. Невыносимо отвратная хуита, хотя современный плоский ещё хуже.
В нулевые в моде был чёрно-серый.
Да, молодцы они. Нам стоит многому поучиться у них.
Нет.
Эстетика Фрутигер появилась начиная с 2001 года. Это попытка корпораций создать образ будущего, где мир будет более красочным а жизнь будет легче. Но это не имеет ничего общего с коммунизмом, потому что это буквально было создано корпорациями.
Попытка объединить технологии и экопространства - это как раз таки коммунисты, которые хотели построить город-сад, что и делали в СССР.
Я бы хотел пожить в таким мире
Закину тоже.
это совсем другая эстетика.
Я так понял, ты решил повайпать ей, используя её вместо копро?
>пик 3
Форма у здания ничего. Но серый цвет всё портит. Покрасить бы его нормально.
Неее, не навяжешь.
Копро - это разруха, которую черипикают такие как ты. А там - охуеннейше ламповый вайб.
Квасю тебя ей не только я. - не я запостил.
>нейродебил
Opinion discarded.
Остекление портит. Вот, на тех пиках, из КНДР (Северная Корея - это оскорбительно для жителей КНДР, не надо так говорить) остекления нет, либо всё под 1 стиль, а у нас в 90-е дома превратили в трущобы.
нахуй ты вайпаешь копро наш тред?
ля пидор вайпает
МиГ-15.
На этом сверхзвуковом самолёте наши лётчики давали просраться американским империалистам в годы корейской невойны.
На этом сверхзвуковом самолёте наши лётчики давали просраться американским империалистам в годы корейской невойны.
хуета, в таком не хочется жить.
пропорции машины не очень
Постсоветская эстетика разваливает любую пластиковые нейрослюни.
База, основа, фундамент.
База, основа, фундамент.
Вот оригинал.
я и имел в виду что изначальная тачка просто не красивая. Да увожэение и всё такое но она не красивая
иди сам живи в этом говне
Мост во Фрутигеробитию.
Поясните, что такое фрутигер. Не въезжаю терминально.
Советский самолёт - У-2 (По-2), на котором наши лётчики били немцких захватчиков, а потом корейцы - американских интервентов.
Делали так. Самолёт во многом сделан из фанеры, он не видим на радарах тех лет. Лётчики выключали двигатель и на планирующем полёте, ночью, подлетали к немецким/американским базам - и кидали бомбуэ.
Представь позор высокотехнологичных американцев, когда тебя бомбят с фрутигузника 20-х годов XX века...
Кстати, в СССР на таких часто летали женщины. Немцы называли их "Ночные ведьмы".
Делали так. Самолёт во многом сделан из фанеры, он не видим на радарах тех лет. Лётчики выключали двигатель и на планирующем полёте, ночью, подлетали к немецким/американским базам - и кидали бомбуэ.
Представь позор высокотехнологичных американцев, когда тебя бомбят с фрутигузника 20-х годов XX века...
Кстати, в СССР на таких часто летали женщины. Немцы называли их "Ночные ведьмы".
вторая ничего.
Мужик такой был, который натянул стекло на скевоморфизьм. Спустя время, Микрософт на этом стиле выкатил красивую, но тормозную Дристу, а позже - стекляшку спермёрку. И да, это лучше, чем современный плоский глобогомо-"дизайн" "копрорейт мемфис".
Это стиль, который появился в 2001 году. Так люди тогда представляли себе будущее, учитывая оптимизм от становления айти отрасли. Города представлялись такими, стеклянные небоскрёбы и много зелени. Всё в ярких красках.
Пиздец сдвиг по фазе, не дай бог у меня такое случиться и буду на мозайки дрочить
имадженировал ебало хуесоса, у которого Виста тормозила и который до сих пор жопу зашить не может, если даже у меня на Pentium D 945 она быстро работала.
+15 гривен. Субурбия - это говно, как будто американский ужастик. Россия лучше. Её починить просто надо.
да он терминальный.
Дристоёб, сасай.
Щас бы оскорблять человека за то, что он имеет мнение, отличное от навязываемой госдепом через пропаганду.
откуда это желание всунуть везде своё СЖВ окружение?
>СЖВ
СЖВ в США, у нас - ВСЖ.
>откуда
Потому, что Россия - это лампово и красиво просто ну максимально. А СССР - и подавно.
А надо американское, да, украинец? Не, не навяжешь.
>ты просто омеган, который боится людей
Норми, уходи.
нихуя это ты идёш нахуй
Уж больно здесь красиво. Жди беды! (с) Зелёный.
>отличное от навязываемой госдепом через пропаганду.
Долбоёб, тут просто постят картинки в стиле future aero, ты сумасшедший
>тут просто постят картинки в стиле future aero
Не только, тут негативно высираются в сторону России и пост-советского брутализма. Я задетектил в тебе украинскую пропаганду, потому и выдал то, что ты заслужил. Тема треда не была обозначена в шапке - просто картинки. Быть может, эт КАЛТИНОЧНЫЙ тред, откуда мне знать, что это Фрутигер?
Коли ты не украинская пропаганда, а правда мнение имеешь, то тебе нужно учиться видеть прекрасное в советской утилитарной эстетике МКД (многоквартирных домов), русофобия и антисоветизм - это плохо, это может спровоцировать грусть, тоску и депрессивные настроения.
Многоэтажки - это хорошо и вид с них красивый.
толстота.
В детстве так представлял будущее
Нам всем обещали такое будущее.
Я не верю тебе, это шиза просто пиздец. Ты не со мной общаешься, я просто мимо. Но уже не мимо, тебе нужно лечение реально.
Дрочить на совок, в котором брутализма было меньше и хуже чем в великобритании это уже пиздец...
да просто блядь человек говно. Увидел тред с красивыми картинками, прибежал срать своим дерьмом унылым. Ведь сука знает что он гадит своим контентом.
Сейчас срут любого совкодрочера, так как на борде отток пердиксов и приток нас зумерков\альфиксов\пыниксов, они теперь перемогают фотками этой бахромы ебаной, брутализма и мозаик блядь из камушков))))
Я не против совкодроча. Я не против его дроча на серость, в этом есть вайб. Но не в этом треде.
Бля так это ж тупо санаторий октябрьский в Сочи где по моему еще в 90ые даже я с мамкой жил,там кстати вроде б советский дизайн еще кстати. Вот примерно такое же все футуристично-южное и горы зеленые кругом, как же это был кайф я щас понимаю, лучше времени не было. А еще кругом каналы какие то и в городе в окрестностях помню бывал и играл с детьми мы гуляли по каналам каким то как в Сан Андреасе а прямо над нами были высотные дома и зелень. Найти б те места они мне часто снятся
А мне нравится. Насмотрелся советских фильмов с простыми тяночками в платьицах, школьницами всякими теперь это как атрибут воспринимается, места их обитания
Даже в заброшенных таких местах, есть что-то уютное, спокойное с сохранившейся той атмосферой безвременья, которую можно почувствовать везде среди зеленых насаждений нетронутых хзотя бы на 80% и советской застройки. Я вчера мощный такой хап этого безвренья словил пачаны. Обидно только за то что сам я не являюсь ее частью, а другие и подавно. Только дети что-то в этом понимают, а я просто так, Кочерыжка из Трейнспоттинга с пакетом пива
МАСКВА СИТИ УЭЖЖИ БЛЯ
А ну люби Россию, пидрбля!
На самом деле безверенье советское пост-советское мало отношения имеет к этому всему, это просто атмосфера общества когда интеллект почти преодолел критическую массу косного быдла, те люди бы никогда не сказали "люби Россию пидор" у них разум победил они реально думали что щас сила разума просто победит и рассовые и прочие культурные предрассудки
2013-2023 похож на 80е, на мой взгляд
