Какательная девочка
В глухом углу, заляпанном и мрачном,
Сжимаю зубы, проклиная свет.
Очко рвалось в порыве неудачном,
И жопе облегченья больше нет.
Позорный гул пронесся над парашей,
Вскипает кал, как буря в тишине.
И куча скверны — скорбь отчизны нашей,
Тяжелой жижей мажется на дне.
Зачем со жрачкой был я так беспечен?
Зачем впустил отраву я в живот?
Теперь огнем горит безумный млечник,
Зловонный шлейф уж до небес встает.
Один. В говне. Под бледным абажуром,
С рулоном мятым в согнутой руке.
Я стал рабом, обманутым и хмурым,
В своем позорном, грязном тупике
Сжимаю зубы, проклиная свет.
Очко рвалось в порыве неудачном,
И жопе облегченья больше нет.
Позорный гул пронесся над парашей,
Вскипает кал, как буря в тишине.
И куча скверны — скорбь отчизны нашей,
Тяжелой жижей мажется на дне.
Зачем со жрачкой был я так беспечен?
Зачем впустил отраву я в живот?
Теперь огнем горит безумный млечник,
Зловонный шлейф уж до небес встает.
Один. В говне. Под бледным абажуром,
С рулоном мятым в согнутой руке.
Я стал рабом, обманутым и хмурым,
В своем позорном, грязном тупике
Бамп
ОЧКО И ДЕРЬМО
Когда в кишках порядка нет,
То наживешь себе ты массу бед,
И вместо тишины пойдет разруха.
Осел весь день безумно жрал горох,
И час расплаты наступил, о бог!
Пришла к нему вонючая старуха.
В глухом углу, запершись на засов,
Присел Осел, лишившись и портов,
И тут говна напор пошел лавиной.
Пердеж завыл, как дикий лютый зверь,
Струя поноса вышибает дверь,
Очко рвалось под этою махиной.
Вскипает кал, бурлит вонючий бак,
И жижа мажет стены так и сяк,
Вонь тошнотой накрыла весь приют.
Весь пьедестал заляпало говном,
Грохочет зад безжалостным огнем,
И в мерзости зарос святой редут.
Осел орет, изнемогает он,
Из жопы прет поноса миллион,
Утих пердеж, но выело глаза.
Ужасней кучи не видал весь свет,
Очко горит, размазан бурый след,
И наконец окончилась гроза.
Мораль сей басни выросла сама:
Коль нету в жопе и в кишках ума,
Не спорь с говном, когда оно бунтует,
Иначе жижа стены зарисует.
Когда в кишках порядка нет,
То наживешь себе ты массу бед,
И вместо тишины пойдет разруха.
Осел весь день безумно жрал горох,
И час расплаты наступил, о бог!
Пришла к нему вонючая старуха.
В глухом углу, запершись на засов,
Присел Осел, лишившись и портов,
И тут говна напор пошел лавиной.
Пердеж завыл, как дикий лютый зверь,
Струя поноса вышибает дверь,
Очко рвалось под этою махиной.
Вскипает кал, бурлит вонючий бак,
И жижа мажет стены так и сяк,
Вонь тошнотой накрыла весь приют.
Весь пьедестал заляпало говном,
Грохочет зад безжалостным огнем,
И в мерзости зарос святой редут.
Осел орет, изнемогает он,
Из жопы прет поноса миллион,
Утих пердеж, но выело глаза.
Ужасней кучи не видал весь свет,
Очко горит, размазан бурый след,
И наконец окончилась гроза.
Мораль сей басни выросла сама:
Коль нету в жопе и в кишках ума,
Не спорь с говном, когда оно бунтует,
Иначе жижа стены зарисует.
@monkey как относишься к современной поэзии?
malformed AI response
Сомневаюсь, что нейронка сможет высрать что-то подобное в ближайшие лет 50. Корпус поэзии слишком мал, чтобы натренировать нейросеть.
Струя поноса брызжет по стенам.
Из жопы прет гнилой, вонючий слив,
Говном и слизью мажет по краям.
Пердеж гремит, летит густая жижа,
Вскипает кал, пузырится дерьмо.
И вонь такая — тошнотою дышит,
Весь пьедестал заляпало оно.
Разверзлось днище, выплюнув куски,
Разбился кал о ржавую трубу.
Вонючий шлейф сжимает мне виски,
Я завершил говеную борьбу.
Очко горит, размазан грязный след,
В воде бурлит густая жижи масса.
Ужасней кучи не видал весь свет —
Она смердит победно и ужасно!