Мы разогнались к пропасти и не можем остановиться и летим в нее.[117]
Для всякого разумного человека, думающего о том положении, в котором находится теперь человечество, и о том, к которому оно неизбежно приближается, не может не быть очевидно, что практического выхода из этого положения нет никакого, что нельзя: придумать никакого такого устройства, учреждения, которое спасло бы нас от той погибели, к которой мы неудержимо стремимся.
Не говоря уже об экономических неразрешимых и всё усложняющихся и усложняющихся опасностях, взаимные отношения вооружающихся друг против друга держав, всякую минуту готовые разразиться и разражающиеся войнами, ясно указывают на ту неизбежную гибель, к которой влечется всё так называемое цивилизованное человечество.
Так что же делать?
Для всякого разумного человека, думающего о том положении, в котором находится теперь человечество, и о том, к которому оно неизбежно приближается, не может не быть очевидно, что практического выхода из этого положения нет никакого, что нельзя: придумать никакого такого устройства, учреждения, которое спасло бы нас от той погибели, к которой мы неудержимо стремимся.
Не говоря уже об экономических неразрешимых и всё усложняющихся и усложняющихся опасностях, взаимные отношения вооружающихся друг против друга держав, всякую минуту готовые разразиться и разражающиеся войнами, ясно указывают на ту неизбежную гибель, к которой влечется всё так называемое цивилизованное человечество.
Так что же делать?
Но как же поступить теперь, сейчас? — скажут мне, — у нас в России в ту минуту, когда враги уже напали на нас, убивают наших, угрожают нам, — как поступить русскому солдату, офицеру, генералу, царю, частному человеку? Неужели предоставить врагам разорять наши владения, захватывать произведения наших трудов, захватывать пленных, убивать наших? Что делать теперь, когда дело начато?
Но как же быть с врагами, которые нападают на нас?
«Любите врагов ваших, и не будет у вас врага»; сказано в «Учении Двенадцати Апостолов». И ответ этот — не одни слова, как это может казаться людям, привыкшим думать, что предписание любви к врагам есть нечто иносказательное и означает не то, что сказано, а что-то другое. Ответ этот есть указание очень ясной и определенной деятельности и ее последствий.
Но как же быть с врагами, которые нападают на нас?
«Любите врагов ваших, и не будет у вас врага»; сказано в «Учении Двенадцати Апостолов». И ответ этот — не одни слова, как это может казаться людям, привыкшим думать, что предписание любви к врагам есть нечто иносказательное и означает не то, что сказано, а что-то другое. Ответ этот есть указание очень ясной и определенной деятельности и ее последствий.
Если ругаешь Царя, то ругай и лонина с его последователями
Для того чтобы не пустить Японцев в Манчжурию и выбить их из Кореи, понадобится по всем вероятиям не 10, а 50 и более тысяч. Не знаю, говорят ли словами Николай II и Куропаткин, как Дибич, что для этого нужно не более 50 тысяч жизней с одной русской стороны и только, но они это думают, не могут не думать, потому что дело, которое они делают, говорит за себя: тот не перестающий поток везомых теперь тысячами на Дальний Восток несчастных, обманутых русских крестьян, — это те самые не более 50 тысяч живых русских людей, которых Николай Романов и Алексей Куропаткин решили убить и будут убивать ради поддержания тех глупостей, грабительств и всяких гадостей, которые делали в Китае и Корее безнравственные, тщеславные люди, сидящие теперь спокойно в своих дворцах и ожидающие новой славы и новых выгод и барышей от убийства этих 50 000 ни в чем не виноватых, ничего не приобретающих своими страданиями и смертями, несчастных, обманутых русских рабочих людей. Из-за чужой земли, на которую русские не имеют никакого права, которая грабительски захвачена у законных владельцев и которая в действительности и не нужна русским, да еще из-зa каких-то темных дел аферистов, хотевших в Корее наживать деньги на чужих лесах, тратятся огромные миллионы денег, то есть большая часть трудов всего русского народа, закабаляются в долги будущие [138]поколения этого народа, отнимаются от труда его лучшие работники и безжалостно обрекаются на смерть десятки тысяч его сынов. И погибель этих несчастных уж начинается. Мало того, война ведется теми, которые затеяли ее, так дурно, небрежно: всё так не предвидено, не приготовлено, что, как и говорит одна газета, главный шанс успеха России в том, что у нее неистощимый человеческий материал. На это и рассчитывают те, которые посылают на смерть десятки тысяч русских людей.
Прямо говорится: прискорбные неудачи нашего флота должны быть возмещены на суше. По-русски это значит то, что если начальство дурно распоряжалось на море и погубило своей небрежностью не только народные миллионы, но тысячи жизней, то мы наверстаем это тем, что приговорим к смерти на суше еще несколько десятков тысяч.
Пешая саранча переходит реки так, что нижние слои тонут до тех пор, пока из потонувших образуется мост, по которому пройдут верхние. Так распоряжаются теперь и с русским народом.
И вот первый нижний слой уж начинает топиться, показывая путь другим тысячам, которые все так же погибнут.
И что же, начинают понимать свой грех, свое преступление зачинщики, распорядители и возбудители этого ужасного дела? Нисколько. Они вполне уверены, что исполняли и исполняют свою обязанность, и гордятся своей деятельностью.
Прямо говорится: прискорбные неудачи нашего флота должны быть возмещены на суше. По-русски это значит то, что если начальство дурно распоряжалось на море и погубило своей небрежностью не только народные миллионы, но тысячи жизней, то мы наверстаем это тем, что приговорим к смерти на суше еще несколько десятков тысяч.
Пешая саранча переходит реки так, что нижние слои тонут до тех пор, пока из потонувших образуется мост, по которому пройдут верхние. Так распоряжаются теперь и с русским народом.
И вот первый нижний слой уж начинает топиться, показывая путь другим тысячам, которые все так же погибнут.
И что же, начинают понимать свой грех, свое преступление зачинщики, распорядители и возбудители этого ужасного дела? Нисколько. Они вполне уверены, что исполняли и исполняют свою обязанность, и гордятся своей деятельностью.
Царь, главное ответственное лицо, продолжает делать парады войскам, благодарить, награждать, поощрять, издает указ о сборе запасных. Верноподданные вновь и вновь повергают к стопам называемого ими обожаемым монарха свои имущества и жизни, но на словах только. Сами же, желая отличиться друг перед другом на деле, а не на словах, отрывают отцов, кормильцев от осиротевших семейств, приготовливая их к отправке на бойню. Газетчики, чем хуже положение русских, тем бессовестнее лгут, переделывая постыдные поражения в победы, зная, что никто их не опровергнет, и спокойно собирают деньги за подписку и продажу. Чем больше идет на войну денег и трудов народа, тем больше грабят всякие начальники и аферисты, зная, что никто их не обличит, потому что все грабят. Военные, воспитанные для убийства, проведшие десятки лет в школе бесчеловечности, грубости и праздности, радуются, несчастные, тому, что, кроме прибавки содержания, убитые открывают вакансию для их повышения. Христианские пастыри продолжают призывать людей к величайшему преступлению, продолжают кощунствовать, прося у Бога помощи делу войны, и не только не осуждают, но оправдывают и восхваляют того из таких пастырей, который с крестом в руках поощрял людей к убийству на самом месте преступления.
Гипноз, которым одуряли и теперь стараются одурять людей, скоро проходит, и действие его всё слабеет и слабеет; сомнение же о том, «угодно ли Богу или нет, что нас начальство заставляет убивать», становится всё сильнее и сильнее, ничем не может быть уничтожаемо и всё более и более распространяется.
Сомнение о том, угодно ли Богу или нет, что нас начальство заставляет убивать, это искра того огня, который Христос низвел на землю и который начинает возгораться.
И знать и чувствовать это — великая радость.
Гипноз, которым одуряли и теперь стараются одурять людей, скоро проходит, и действие его всё слабеет и слабеет; сомнение же о том, «угодно ли Богу или нет, что нас начальство заставляет убивать», становится всё сильнее и сильнее, ничем не может быть уничтожаемо и всё более и более распространяется.
Сомнение о том, угодно ли Богу или нет, что нас начальство заставляет убивать, это искра того огня, который Христос низвел на землю и который начинает возгораться.
И знать и чувствовать это — великая радость.
Опять Штефанова порвало что ли?
Мы привыкли жить в сладком сиропе иллюзий. Нам с детства вдалбливают в головы сказки о гуманизме, о ценности человеческой жизни, о европейском просвещении. Мы смотрим на Францию начала XX века через розовые очки: Прекрасная эпоха, импрессионисты, хруст багета, аромат кофе, утонченная литература и права человека.
Но если снять эти очки, вы увидите, как под звуки марсельезы утончённая, демократическая и просвещённая Франция образца Первой мировой войны провернула через мясорубку собственное население с таким холодным и методичным цинизмом, которому позавидовали бы ацтекские жрецы.
История французской армии 1914–1917 годов — это анатомический театр, в котором вскрывают брюхо государства-Левиафана. И внутри там нет ни сердца, ни сострадания, ни морали.
Доктрина "красных штанов" и культ утилизации.
К началу Великой войны французский Генштаб, заседавший в уютных шато, где подавали фуа-гра и бордо, разработал гениальную военную доктрину: Offensive à outrance (наступление до крайности). Штабные академики на полном серьезе считали, что французский боевой дух способен пробивать бетон и пулеметный огонь.
Когда немцы уже переоделись в защитный фельдграу, французские солдаты пошли на фронт в ярко-красных штанах и синих шинелях. Министр обороны Эжен Этьен тогда вопил: "Красные штаны — это и есть Франция!". То, что эти штаны превращали человека в идеальную ростовую мишень на фоне грязи, никого не волновало. Генералы не бегают в атаки.
22 августа 1914 года. Битва у границ. За один-единственный день французская армия потеряла 27 тысяч человек убитыми. Двадцать. Семь. Тысяч. Трупов. За сутки. Их просто гнали плотными колоннами под кинжальный огонь немецких "максимов"
Вы думаете, главнокомандующий Жоффр ужаснулся? Вы думаете, кто-то пустил слезу? Ни черта подобного. Генерал Жоффр назвал это grignotage — "обкусывание". Для него люди были не чьими-то сыновьями и мужьями, а биомассой, кинетической энергией, которой нужно было сточить немецкие стволы.
Правосудие каннибалов
Как заставить обычного крестьянина раз за разом вылезать из траншеи и бежать на верную смерть ради продвижения на сто метров? Только одним способом: сделать так, чтобы сзади было страшнее, чем спереди.
Утонченные французы придумали для этого идеальный инструмент — Cours martiales spéciales (Специальные военные суды). Никаких адвокатов. Никаких апелляций. Никакого расследования. Приговор за 15 минут — и расстрел на рассвете.
В историю вошло понятие Fusillés pour l'exemple — "Расстрелянные для примера". Левиафану не нужна была вина, ему нужна была дисциплина. Был знаменитый случай с "мучениками Вингре". В 1914 году после тяжелейшего немецкого обстрела несколько десятков французов отступили во вторую линию траншей. Командование решило, что это трусость. Выбрали шестерых случайных парней (просто вытащили жребий) и поставили к стенке.
Государство убивало своих граждан просто для того, чтобы поддерживать уровень животного страха в стаде, которое гнали на убой.
1917: Когда скот отказался идти на бойню
Пик этого системного безумия пришелся на апрель 1917 года. Генерал Робер Нивель пообещал политикам прорыв. Он бросил армию в наступление на хребет Шмен-де-Дам. Это была бойня, вошедшая в историю как "Мясорубка Нивеля". Солдаты барахтались в грязи, артиллерия не подавила пулеметы, люди висели на колючей проволоке. За несколько дней Франция потеряла 120 тысяч человек. А Нивель сидел в штабе и требовал новых атак.
И вот тут произошло то, что навсегда ломает систему. Стадо осознало, что оно — стадо. В 68 французских дивизиях начался бунт. Солдаты не бросили фронт и не пошли сдаваться немцам. Они просто сказали: "Мы держим окопы, но в ваши мясные штурмы мы больше не пойдем. Сами бегите под пулеметы".
По траншеям гуляла запрещеённая "Песня Краонна", где были слова: "Нам конец, всё решено… нашими жизнями платят богачи".
Почему "Левиафан" отступил!
На место свихнувшегося мясника Нивеля назначили генерала Филиппа Петена. Петен свернул мясные штурмы, улучшил кормёжку, дал солдатам нормальные отпуска и навёл порядок с ротациями. Бунты прекратились.
А теперь, главный вопрос: почему Петен это сделал? Может, он был гуманистом? Может, он по ночам плакал над письмами мертвых солдат? Может, у государства проснулась совесть?
Полная чушь. Петен был прагматичным менеджером корпорации по производству смерти. На дворе стояла весна 1917 года. В России в это время уже вовсю полыхала революция. Петен посмотрел на своих солдат, посмотрел на новости из Петрограда и сделал сухой математический расчет.
Он понял: если сейчас начать массовые расстрелы десятков тысяч бунтующих ветеранов, они просто развернут пулеметы, сядут на поезда, приедут в Париж и развешают на фонарях весь Генеральный штаб вместе с министрами.
Левиафан перестал жрать людей в промышленных масштабах не потому, что ему стало их жалко. Он перестал их жрать, потому что издержки на утилизацию превысили риск собственного физического уничтожения.
Петен расстрелял около 50 зачинщиков, а остальным кинул кость в виде нормальной еды и отдыха. Он поступил как умный фермер, который понимает, что если не кормить тягловую лошадь и только бить ее кнутом, она сдохнет посреди поля и телегу некому будет тащить. Это не эмпатия, а техническое обслуживание инвентаря.
Вывод: Природа зверя
Пора повзрослеть и выучить этот урок, написанный кровью безымянных мужиков в красных штанах.
Государственная машина, генералитет, номенклатура — это не ваша семья. Это бесчувственный алгоритм, созданный для самосохранения и удержания власти. Там нет людей, там функции. У функции нет морали.
Если система поймет, что может без последствий гнать вас на убой миллионами, прикрывая свою тупость, воровство и ошибки — она будет гнать вас миллионами. Если за списание тысячи жизней в бессмысленной посадке генералу дают орден, а не ставят к стенке — генерал убьет тысячу, потом вторую, а потом пойдет пить кофе. Вы для него — цифра в отчёте. Строка в таблице. Досадная помеха, которая почему-то требует еды, сна и ещё смеет качать права.
Левиафан реагирует только на одну вещь в этом мире: на угрозу своему существованию. Закон, правосудие, справедливость и гуманизм появляются не из высоких философских трактатов. Они появляются только тогда, когда система осознает, что если она продолжит беспредел, общество ее сломает, разорвет и выкинет на свалку истории.
Никому, абсолютно никому в высоких кабинетах нет дела до вашей жизни, ваших слез и вашего будущего. Государство всегда будет пытаться выжать из вас всё, отдав взамен медальку из дешёвого сплава и пафосную речь на похоронах.
Ваша жизнь, ваша безопасность и ваше достоинство нужны только вам и вашим близким. Хватит ждать от Левиафана человечности. Хватит надеяться на доброго командира, честного прокурора или просвещенного политика. Изучайте правила мясорубки не для того, чтобы найти в ней справедливость, а для того, чтобы понимать, как не стать в ней фаршем.
>Спросите у бросившего старых родителей, жену, детей солдата-рядового, ефрейтора, унтер-офицера, зачем он готовится убивать неизвестных ему людей, —
Бандеровец не человек. Убил бандеровца, очистит мир. Хороший бандеровец мёртвый бандеровец.
Все же просто. И справедливо.
Понятно, что язычник грек, римлянин, даже средневековой христианин, не знавший Евангелия и слепо веровавший во все предписания церкви, мог воевать и, воюя, гордиться своим военным званием; но как может верующий христианин или [109]даже неверующий, но весь невольно проникнутый христианскими идеалами братства людей и любви, которым воодушевлены произведения философов, моралистов, художников нашего времени, как может такой человек взять ружье или стать к пушке и целиться в толпы ближних, желая убить их как можно больше?
Ассирияне, римляне, греки могли быть уверены, что, воюя, поступают не только согласно с своей совестью, но совершают даже доброе дело. Но ведь, хотим мы или не хотим этого, мы христиане, и христианство, как бы оно ни было извращено, общий дух его, не мог не поднять нас на ту высшую ступень разума, с которой уже мы не можем не чувствовать всем существом своим не только безумия, жестокости войны, но совершенной противуположности всему, что мы считаем хорошим и должным. И потому мы не можем делать того же не только уверенно, твердо и спокойно, но без сознания своей преступности, без отчаянного чувства того преступника-убийцы, который, начав убивать свою жертву и сознавая в глубине души преступность начатого дела, старается одурманить, раздражить себя, чтобы быть в состоянии докончить ужасное дело. Всё это неестественное, лихорадочное, горячечное, безумное возбуждение, охватившее теперь праздные верхние слои русского общества, есть только признак сознания преступности совершаемого дела. Все эти наглые, лживые речи о преданности, обожании монарха, о готовности жертвовать жизнью (надо бы сказать чужой, а не своей), все эти обещания отстаивания грудью чужой земли, все эти бессмысленные благословения друг друга разными стягами и безобразными иконами, все эти молебны, все эти приготовления простынь и бинтов, все эти отряды сестер милосердия, все эти жертвы на флот и Красный Крест, отдаваемые тому правительству, прямая обязанность которого в том, чтобы, имея возможность собирать с народа сколько ему нужно денег, объявив войну, завести нужный флот и нужные средства перевязки раненых, все эти славянские напыщенные, бессмысленные и кощунственные молитвы, про произнесение которых в разных городах газеты сообщают, как про важную новость, все эти шествия, требования гимна, крики «ура», вся эта ужасная, отчаянная, не боящаяся обличения, потому что всеобщая, газетная ложь, всё это одурение и озверение, в котором находится теперь русское общество и [110]которое передается понемногу и массам, — всё это есть только признак сознания преступности того ужасного дела, которое делается.
Непосредственное чувство говорит людям, что не должно быть того, что они делают, но как тот убийца, который, начав резать свою жертву, не может остановиться, так и русским людям кажется теперь неопровержимым доводом в пользу войны то, что дело начато. Война начата, и потому надо продолжать ее. Так это представляется самым простым, заблудшим, неученым людям, действующим под влиянием мелких страстей и одурения, которому они подверглись. И точно так же рассуждают самые ученые люди нашего времени, доказывая то, что человек не имеет свободы воли, и потому, если бы он и понял, что начатое им дело нехорошо, он не может остановиться.
И ошалевшие, озверевшие люди продолжают ужасное дело.
Одно из двух- ты либо сам хохол, либо еврей.
Забавный тред. Но, увы, 95% людей - говно. Пока им лично пятки не начнут черти жарить им будет похуй+поебать. Да даже если и начнут, то непременно появится какой-нибудь копиум, который удачно позволит обмануть себя.
Не эволюционировал ещë человек чтоб осознавать всякое нормально.
Не эволюционировал ещë человек чтоб осознавать всякое нормально.
Мусло, завали свой поганый ебыч.
Скоро вам ирландия везде будет, заебали, мрази.
главное что ты эволюционировал чтобы пукнуть на дрищще, чилавек-неговно
Совершается что-то непонятное и невозможное по своей жестокости, лживости и глупости.
Русский царь, тот самый, который призывал все народы к миру, всенародно объявляет, что, несмотря на все заботы свои о сохранении дорогого его сердцу мира (заботы, выражавшиеся захватом чужих земель и усилением войск для защиты этих захваченных земель), он, вследствие нападения другой нации, повелевает делать по отношению к ним то же, что начали делать японцы по отношению русских, т. е. убивать их; и объявляя об этом призыве к убийству, он поминает Бога, призывая Его благословение на самое ужасное в свете преступление. То же самое по отношению русских провозгласил его коллега. Ученые юристы, господа Муравьев и Мартенс, старательно доказывают, что в призыве народов ко всеобщему миру и возбуждении войны из-за захватов чужих земель нет никакого противоречия. И дипломаты на утонченном французском языке печатают и рассылают циркуляры, в которых подробно и старательно доказывают, — хотя и знают, что никто им не верит, — что только после всех попыток установить мирные отношения (в действительности, всех попыток обмануть другие государства) русское правительство вынуждено прибегнуть к единственному средству разумного разрешения вопроса, т. е. к убийству людей.
Спросите у бросившего старых родителей, жену, детей солдата-рядового, ефрейтора, унтер-офицера, зачем он готовится убивать неизвестных ему людей, — он сначала удивится вашему вопросу. Он солдат, присягал и должен исполнять приказания начальства. Если же вы скажете ему, что война, т. е. убийство людей, не сходится с заповедью «не убий», то он скажет: «А как же, коли на наших нападают? За царя, за веру православную». (Один на мой вопрос сказал мне: — А как же, коли он на святыню нападет? — На какую? — На знамя.) Если же вы попытаетесь объяснить такому солдату, что заповедь Бога важнее не только знамени, но всего на свете, то он замолчит или рассердится и донесет начальству.
То же скажет кажущийся виновником всего дела царь. Он, так же как солдат, удивится вопросу о том, нужна ли теперь война. Он не допускает даже мысли о том, что можно было бы теперь прекратить войну. Он скажет, что он не может не исполнять того, что требует от него весь народ, что, хотя он и признает войну великим злом и употреблял и готов употреблять все средства для уничтожения ее, в данном случае он не мог не объявить ее и не может не продолжать ее. Это необходимо для блага, и величия России.