...В больнице, в ПНД, в которой у меня была первая госпитализация, ко мне совершенно нормально относились, разве что таблетки пить приходилось — нейролептики, из-за которых я очень много спал, а когда просыпался, было очень тяжело вставать с кровати, потому что голова кружилась; ну и еда там не очень была: несолёная ни разу и воняла водой водопроводной. Но жизнь она так устроена, что, как ни крути, привыкаешь ко всему, что она тебе подносит: сперва я отвлекался чтением литературы из шкафчика — там я нашёл книги Бориса Акунина, Айзека Азимова и даже какой-то том из полного собрания сочинений Достоевского, а через пару недель я уже перестал стесняться своего положения и даже начал знакомиться с остальными пациентами, с которыми мне пришлось лежать в одной палате. С врачом и заведующим тоже ладил, они даже на «вы» ко мне обращались, только санитары с медсёстрами раздражали: обращались с некоторыми так, как будто и за людей не считали. Например, был парень один, с шизофренией, заторможенный такой, Моксик звали его, он в туалете после себя говно не смывал и жопу не хотел вытирать: его за это санитар постоянно по почкам бил, а медсестра с его кровати постельное с подушками кидала на пол, и в столовой его тоже половником кухонным по еблу били, чтоб ел быстрее... Или вот Перепелин, который в больнице лет тридцать находился: аморфное существо, которое питалось своим же говном, с гниющими пролежнями на сраке, потому что санитарам было лень надевать на него подгузники и выносить за ним испражнения; поговаривали, что его туда ещё при Брежневе посадили чекисты за его деятельность писательскую, за стихи с фельетонами против коммунистов, и закололи до такого состояния, что он потом говно своё есть начал, поэтишка ебучий этот... Или вот Лесовин, который сюда с малолетки попал — его там в жопу и в рот шпана ебала. Он не выдержал и с ума сошёл, начал себя девочкой воображать девятилетней, которую все выебать хотят. Кому-то жалко стало его, поэтому и переведён он был в больницу, чтоб над ним другие дети больше не издевались. Но над ним всё равно тут смеялись санитары с медсёстрами из-за того, что его трахали раньше в тюрьме, педиком его называли и даже били иногда за то, что петух он; за стол отдельный его сажали, с такими, как Моксик или Перепелин, от которых говном воняет, чтоб унизить ещё больше его, потому что у него ни матери, ни отца не было, чтоб заступились за него.
Мне хотелось пожаловаться на этих людей заведующему: как они себя смеют все вести так вообще с людьми больными? Но с другой стороны, их тоже можно понять, если посчитать, какая зарплата тогда была у медсестры или санитарки: на кого им ещё сорваться, кроме как на нас, да и какие развлечения вообще могут быть у таких людей, кроме как унизить кого-нибудь, кто в ответ сопротивляться не станет? Разве что телевизор посмотреть, новости по Первому каналу послушать: была война как раз тогда... (Вздыхает, вспоминает.) С этой самой, с Грузией, помнишь? Они тогда, санитары, когда старшая медсестра с врачами уйдут, после того как новости посмотрят по Первому или Второму каналу, мечтали вслух, как они Грузию собираются захватить: «Мы, — говорят, — сперва Тбилиси возьмём, а потом на Киев пойдём! И этих двоих расстреляем!», — фантазировали они, как будто лично пойдут штурмовать города и устраивать суд над Ющенко с Саакашвили...
Через месяц в больницу привезли человека одного, который, как я понял, тут уже неоднократно находился, судя по тому, как его встречали санитары: его встречали так, как будто он в очередной раз приехал на вахту в какую-нибудь командировку, или как будто дальнего родственника, приехавшего ненадолго погостить; да и вёл он себя слегка небрежно, словно как дома себя здесь чувствовал. Звали его Саня, был он громадный очень, как богатырь или мутант какой-нибудь, роста, наверное, метра два с лишним; сам он тоже был из Г., но я не видел там его ни разу, хоть он и жил на две улицы ниже нас с бабушкой, совсем рядом, как я потом узнал от него; он в больницу приезжал, чтоб инвалидность продлить свою: он был слабоумным, якобы, по бумажкам, F70 диагноз был у него. Жил он с матушкой, батей и сестрой; матушка тоже инвалидка была по психиатрии: она к нему пакеты с едой приносила, страшная она была очень, тоже громадная, как он, туша такая двухсоткилограмовая, и в пятнах рябых вся — до этого я её в школе видел в Г., она там техничкой работала...
Мне хотелось пожаловаться на этих людей заведующему: как они себя смеют все вести так вообще с людьми больными? Но с другой стороны, их тоже можно понять, если посчитать, какая зарплата тогда была у медсестры или санитарки: на кого им ещё сорваться, кроме как на нас, да и какие развлечения вообще могут быть у таких людей, кроме как унизить кого-нибудь, кто в ответ сопротивляться не станет? Разве что телевизор посмотреть, новости по Первому каналу послушать: была война как раз тогда... (Вздыхает, вспоминает.) С этой самой, с Грузией, помнишь? Они тогда, санитары, когда старшая медсестра с врачами уйдут, после того как новости посмотрят по Первому или Второму каналу, мечтали вслух, как они Грузию собираются захватить: «Мы, — говорят, — сперва Тбилиси возьмём, а потом на Киев пойдём! И этих двоих расстреляем!», — фантазировали они, как будто лично пойдут штурмовать города и устраивать суд над Ющенко с Саакашвили...
Через месяц в больницу привезли человека одного, который, как я понял, тут уже неоднократно находился, судя по тому, как его встречали санитары: его встречали так, как будто он в очередной раз приехал на вахту в какую-нибудь командировку, или как будто дальнего родственника, приехавшего ненадолго погостить; да и вёл он себя слегка небрежно, словно как дома себя здесь чувствовал. Звали его Саня, был он громадный очень, как богатырь или мутант какой-нибудь, роста, наверное, метра два с лишним; сам он тоже был из Г., но я не видел там его ни разу, хоть он и жил на две улицы ниже нас с бабушкой, совсем рядом, как я потом узнал от него; он в больницу приезжал, чтоб инвалидность продлить свою: он был слабоумным, якобы, по бумажкам, F70 диагноз был у него. Жил он с матушкой, батей и сестрой; матушка тоже инвалидка была по психиатрии: она к нему пакеты с едой приносила, страшная она была очень, тоже громадная, как он, туша такая двухсоткилограмовая, и в пятнах рябых вся — до этого я её в школе видел в Г., она там техничкой работала...
tg.me/barchnant в повозке
Моар.
Давай по РПЦ.
Давай по РПЦ.
Репорт за пропаганду лгбт и гомосексуализма
> о я, чтоб не обидеть его и не лишиться его уважения, не пользовался освежителем после того, как заходил в туалет, чтобы он не подумал, что мне не нравится запах, как он насрал после наркоты...
Проиграл с глубинности, такое вполне могло произойти в пидорашке
Морозный денёк, редкими снежинками на голые мёрзлые комья земли ложится снег. На штабеле досок возле траншеи под окоп сидит человек в оранжевой строительной каске поверх шапки — зовут его Сашок. Он пьёт крепко заваренный в несколько пакетиков чай, чтоб согреться, курит сигарету-«сотку», а рядом с ним, опёртая черенком на доску, стоит его лопата. Александр — на данный момент рядовой солдат инженерной роты, которая занимается оборудованием укреплений на освобождённых войсками группировки «Юг» позициях вблизи населённых пунктов.
Александр, 32 года, позывной (кличка) «Орёл».
— Интересный у тебя головной убор. Ты что, от подрядчика здесь строительными работами занимаешься?
— Да не-е-е. (Смеётся.) Мне её «каптенайлмус» такую выдал, потому что не было других. «Ты ж, гово́рили, особенный у нас, Саня. Талисман почти. Носи оранжевую: если дрон прилетит, удар на себя возьмёшь». (Опять смеётся. Здесь и далее — рассказчик имеет дефект речи, очень плохо произносит звук «р», даже не картавит, а говорит нечто среднее между «л» и «й», словно дошкольник. В тексте заменено на «р».)
— А ты что, из тюрьмы что ли здесь? Вижу наколки у тебя.
— Не, ну почти... (Смотрит на свои наколки-перстни, словно ищет у себя их на пальцах.) Я их в СИЗО в Ш... набил, когда первая принудка была, в 18 лет, три месяца там сидел — это для ребят в теме, чтоб видели, что я сидел уже... Я инвалид детства второй группы, спасибо маме моей. Обычный шизофреник, так сказать.
— То есть... из психоневрологических больниц теперь тоже, как из тюрем, набирают на СВО?
— Гы-гы-гы. Да не, я сам поехал, добровольно, не принудительно совершенно, надоело уже аминазин с галоперидолом глотать и с дураками в палате сидеть: я уже больше пятнадцати лет по дуркам, хотелось бы что-то новое в жизни повидать, кроме решёток на окнах.
— А что с тобой случилось? Почему ты туда попал? Травма у тебя психическая? Может, детство тяжёлое?
— (Немного чешет затылок, задумавшись.) Н-у-у-у, возможно. У меня вообще, как говорят врачи, «психопатологическая отягощённость»: дядя повесился, а батя мой... ну, он всю жизнь воровал, пил, даже когда моя мать беременная мной была, они капусту по огородам воровали, и когда их поймали хозяева, они по всему селу съёбывали — мать бежала с ним, с мешками капусты, и я в пузе трясся у неё... Я батю вообще не помню, потому что погиб он, когда мне 2 года было: он пьяный в поле заснул, в пшенице, и когда комбайнёр зерно убирал, его жаткой комбайновой покромсало, царство небесное. Говорят про него, что он дурак был, даже бабушка моя меня в честь него называла — второй «Ч». (Че.) Чокнутый, то есть. (Пауза.) Он хохлом был, поэтому я ненавижу Украину, потому что они мрази все. Мама моя ткачихой работала в Донецке, ей там квартиру дали, а потом, перед тем как я в школу пошёл, она её разменяла на дом для бабушки в посёлке Г. и двушку в Липецке: там она второй раз замуж вышла, за сварщика-наркомана, который всю жизнь в тюрьме просидел, и я там в школу пошёл... Я в детстве очень застенчивый был, и молчаливый, боялся всего, особенно наркоманов, потому что я думал, что наркоманы ловят детей и сажают на наркотики; этот муж новый мамин... я очень стеснялся его папой называть, потому что он тюремщик был: худой такой, плечи узкие, походка блатная, руки в карманах, и друзья у него такие же, как он, и со мной общался так, как будто мы на зоне с ним сидим — называл меня «малым», напрягал меня по мелочам, понятиям учил... Когда я был один у себя в комнате, мне начинало казаться, что он ко мне сексуальный интерес имеет... ну, как к маме, то есть, поэтому я не спал иногда по ночам... чтобы он не пришёл ко мне. Они с кентами за столом, когда кололись или водку пили, вспоминали, как в тюрьме сидели, а там... (В тюрьме.) как я тогда уже начал понимать в том возрасте, считалось нормальным... (Примолкает, находя нужные слова.) если мужик с мужиком ебётся. (В мимике появляется испуг, связанный с нежеланием возвращаться к детским воспоминаниям.) Они на кухне собирались, и мак там варили в кружке в железной эмалированной — ханку: потом уксусом воняло в кухне. Сварят, уколются, кинут шприцы на стол, попрощаются и по домам расходятся — а я видел это всё... шприцы эти после них на столе с коричневым осадком, как у чая. Батя мой новый, то есть отчим этот, он когда уколется, он срать сразу шёл на унитаз — и сидел там очень долго, бывало даже час сидел срал, потому что, наверное, срать ему под ширкой тяжело было, иногда я даже ссал в раковину из-за него, потому что уже терпеть не мог больше; пока он всё это делал, мама моя Малахова с Нагиевым по телеку смотрела. После того как он срал, в туалете очень сильно уксусом с говном воняло, как будто он срёт одновременно и говном, и уксусом, и мне тогда очень мерзко было, когда я представлял, что у него из жопы уксусом воняет, но я, чтоб не обидеть его и не лишиться его уважения, не пользовался освежителем после того, как заходил в туалет, чтобы он не подумал, что мне не нравится запах, как он насрал после наркоты...