По дорожкам сада гуляла нянька Семибояриновых с их младшим сыном, годовалым бутузом, на руках. Ей захотелось посидеть, и она выбрала для этого ту самую скамейку, где сидел Гриша. Ему опять стало неловко. Он глядел прямо перед собой и не решался даже отодвинуться от няньки на другой конец скамьи.
Внимание малютки скоро привлекли оттопыренные Гришины уши, и он потянулся к ним. Нянька, толстая, румяная баба, сообразила, что Гриша -- безответный. Она поднесла своего бутуза к Грише, и розовый младенец ухватился пухлой ручонкой за Гришине ухо. Тот обомлел от смущения, но не решился сопротивляться. А ребенок, весело и звонко хохоча, то выпускал Гришине ухо, то опять хватался за него. Румяная нянька, забавляясь не менее младенца, повторяла:
-- А вот мы его! А вот мы ему зададим!
Кто-то из мальчиков увидел и сказал другим, что маленький Жоржик развоевался с тихим мальчиком, который все сидит на скамеечке. Дети сбежались, окружили Жоржика и Гришу и шумно смеялись. Гриша старался показать, что ему ничего не больно и что ему тоже весело и забавно, что Жоржик его так хватает. Но ему становилось все труднее улыбаться и страшно хотелось заплакать. Он знал, что нельзя плакать, стыдно, и крепился.
К счастью, его скоро выручили. Синеглазая Лидочка, заслышавши необычайный смех и восклицания, пришла, увидела, в чем дело, и сказала:
-- Няня, как вам не стыдно! Что вы делаете?
Ей и самой стало смешно глядеть на жалкое, сконфуженное Гришине лицо. Но, поддерживая перед нянькой и детьми свое достоинство взрослой барышни, она не засмеялась. Няня встала и сказала, посмеиваясь:
-- Что ж, Жоржинька легонечко. Они сами ничего не говорят, им не больно.
-- Пожалуйста, чтобы этого не было! -- строго сказала Лидочка. Жоржик, недовольный тем, что его отняли от Гриши, поднял крик. Лидочка взяла его на руки и унесла подальше, утешить. Ушла за ней и нянька. А мальчики и девочки не ушли. Они толпились перед сидевшим на скамейке Гришей, бесцеремонно оглядывали его.
-- У него, может быть, приставные уши, -- соображал один из мальчиков, -- потому ему и не больно.
-- Ты, должно быть, любишь, когда тебя держат за уши? -- спрашивал другой.
-- Скажите, -- спросила девочка с большими синими глазами, -- вас ваша мама за какое ухо чаще держит?
-- Это ему так на заказ уши вытянули, в мастерской, -- кричал веселый мальчуган, звонко хохоча.
-- Нет, -- поправил другой, -- он так и родился. Когда маленький был, его не за руку водили, а за ухо.
Гриша поглядывал на своих мучителей, как загнанный зверек, напряженно улыбался и вдруг, совсем неожиданно для веселой детворы, заплакал. Частые мелкие слезы закапали на его курточку. Дети сразу притихли. Им стало неловко. Они сконфуженно переглядывались и молча смотрели на то, как Гриша плакал, утирая лицо тоненькими руками и, очевидно, стыдясь своих слез.
-- Туда же, обижаться, -- сердито сказала русоволосая красавица Катя, -- что ему сделали? Уродец!
-- Вовсе он не урод, ты сама урод, -- заступился Митя.
-- Терпеть не могу, когда говорят грубости, -- сказала Катя, досадливо краснея.
Маленькая смуглая девочка в красной юбочке смотрела долго на Гришу, хмуря брови, очевидно, размышляя о чем-то. Потом она обвела других детей недоумевающим взором и тихо спросила:
-- Так зачем же он улыбался?
Внимание малютки скоро привлекли оттопыренные Гришины уши, и он потянулся к ним. Нянька, толстая, румяная баба, сообразила, что Гриша -- безответный. Она поднесла своего бутуза к Грише, и розовый младенец ухватился пухлой ручонкой за Гришине ухо. Тот обомлел от смущения, но не решился сопротивляться. А ребенок, весело и звонко хохоча, то выпускал Гришине ухо, то опять хватался за него. Румяная нянька, забавляясь не менее младенца, повторяла:
-- А вот мы его! А вот мы ему зададим!
Кто-то из мальчиков увидел и сказал другим, что маленький Жоржик развоевался с тихим мальчиком, который все сидит на скамеечке. Дети сбежались, окружили Жоржика и Гришу и шумно смеялись. Гриша старался показать, что ему ничего не больно и что ему тоже весело и забавно, что Жоржик его так хватает. Но ему становилось все труднее улыбаться и страшно хотелось заплакать. Он знал, что нельзя плакать, стыдно, и крепился.
К счастью, его скоро выручили. Синеглазая Лидочка, заслышавши необычайный смех и восклицания, пришла, увидела, в чем дело, и сказала:
-- Няня, как вам не стыдно! Что вы делаете?
Ей и самой стало смешно глядеть на жалкое, сконфуженное Гришине лицо. Но, поддерживая перед нянькой и детьми свое достоинство взрослой барышни, она не засмеялась. Няня встала и сказала, посмеиваясь:
-- Что ж, Жоржинька легонечко. Они сами ничего не говорят, им не больно.
-- Пожалуйста, чтобы этого не было! -- строго сказала Лидочка. Жоржик, недовольный тем, что его отняли от Гриши, поднял крик. Лидочка взяла его на руки и унесла подальше, утешить. Ушла за ней и нянька. А мальчики и девочки не ушли. Они толпились перед сидевшим на скамейке Гришей, бесцеремонно оглядывали его.
-- У него, может быть, приставные уши, -- соображал один из мальчиков, -- потому ему и не больно.
-- Ты, должно быть, любишь, когда тебя держат за уши? -- спрашивал другой.
-- Скажите, -- спросила девочка с большими синими глазами, -- вас ваша мама за какое ухо чаще держит?
-- Это ему так на заказ уши вытянули, в мастерской, -- кричал веселый мальчуган, звонко хохоча.
-- Нет, -- поправил другой, -- он так и родился. Когда маленький был, его не за руку водили, а за ухо.
Гриша поглядывал на своих мучителей, как загнанный зверек, напряженно улыбался и вдруг, совсем неожиданно для веселой детворы, заплакал. Частые мелкие слезы закапали на его курточку. Дети сразу притихли. Им стало неловко. Они сконфуженно переглядывались и молча смотрели на то, как Гриша плакал, утирая лицо тоненькими руками и, очевидно, стыдясь своих слез.
-- Туда же, обижаться, -- сердито сказала русоволосая красавица Катя, -- что ему сделали? Уродец!
-- Вовсе он не урод, ты сама урод, -- заступился Митя.
-- Терпеть не могу, когда говорят грубости, -- сказала Катя, досадливо краснея.
Маленькая смуглая девочка в красной юбочке смотрела долго на Гришу, хмуря брови, очевидно, размышляя о чем-то. Потом она обвела других детей недоумевающим взором и тихо спросила:
-- Так зачем же он улыбался?
сбегаю, покажу бабушке, а то как же она купит!
Мишка просительно смотрел на Гришу, и глаза его завистливо блестели.
-- А ты скоро? -- спросил Гриша.
-- Да, я вот тут близко живу, только за угол. Ты не бойся! Я, ей-богу, сейчас.
Гриша доверчиво снял рукавицы и отдал их Мишке. -- Я сейчас, ты постой, не уходи, -- радостно крикнул тот, убегая с Гришиными рукавицами.
Он скрылся за углом, а Гриша остался ждать. Он не думал, что Мишка его может обмануть: вот сбегает домой, покажет, вернется и отдаст рукавицы. Но долго стоял он и ждал, а тот и не думал приходить.
Уже короткий осенний день вечерел; ухе мать, встревоженная долгим отсутствием Гриши, отправилась искать его, -- когда он наконец понял, что Мишка не вернется. Мальчик печально пошел домой и встретился с матерью.
-- Гриша, да где ты пропадал? -- и сердясь, и радуясь, что сын нашелся, спрашивала мать.
Гриша смущенно молчал, теребя свои красные от холода пальцы. Мать заметила, что у него нет рукавиц.
-- Где твои рукавицы? -- сердито спросила она, обшаривая карманы его пальто.
Гриша улыбнулся и сказал:
-- Я мальчику отдал поносить, а он не принес.
III
Проходили годы за годами. Из бойких, смелых детей, что собрались на именины Лещи Семибояринова, вышли ловкие, смелые люди, -- и мальчишка, обманувший Гришу, нашел, конечно, свою дорогу в жизни, -- а Гриша стал, разумеется, неудачником. Как в детстве, он все мечтал и в мечтах покорял царства, а на деле не умел оборонить себя от любого предприимчивого человека, который бесцеремонно отстранял его с дороги. Отношения его к женщинам были так же неудачливы, как и вся жизнь, и никогда ответное чувство не награждало его робких ухаживаний. Друзей у него не было. Одна только мать любила его.
Игумнов радовался, когда поступил на службу, на маленькое жалованье, -- радовался тому, что теперь мать будет жить покойно, не заботясь о куске хлеба. Но счастье его не долго продолжалось:
скоро мать умерла. Гриша заскучал, упал духом. Жизнь показалась ему бесцельной. Апатия овладела им, работа валилась из рук. Он потерял место и стал сильно нуждаться.
Игумнов заложил наконец и последнее материно колечко и, выходя из ломбарда, улыбался, -- чтоб не заплакать от жалости к себе.
Мишка просительно смотрел на Гришу, и глаза его завистливо блестели.
-- А ты скоро? -- спросил Гриша.
-- Да, я вот тут близко живу, только за угол. Ты не бойся! Я, ей-богу, сейчас.
Гриша доверчиво снял рукавицы и отдал их Мишке. -- Я сейчас, ты постой, не уходи, -- радостно крикнул тот, убегая с Гришиными рукавицами.
Он скрылся за углом, а Гриша остался ждать. Он не думал, что Мишка его может обмануть: вот сбегает домой, покажет, вернется и отдаст рукавицы. Но долго стоял он и ждал, а тот и не думал приходить.
Уже короткий осенний день вечерел; ухе мать, встревоженная долгим отсутствием Гриши, отправилась искать его, -- когда он наконец понял, что Мишка не вернется. Мальчик печально пошел домой и встретился с матерью.
-- Гриша, да где ты пропадал? -- и сердясь, и радуясь, что сын нашелся, спрашивала мать.
Гриша смущенно молчал, теребя свои красные от холода пальцы. Мать заметила, что у него нет рукавиц.
-- Где твои рукавицы? -- сердито спросила она, обшаривая карманы его пальто.
Гриша улыбнулся и сказал:
-- Я мальчику отдал поносить, а он не принес.
III
Проходили годы за годами. Из бойких, смелых детей, что собрались на именины Лещи Семибояринова, вышли ловкие, смелые люди, -- и мальчишка, обманувший Гришу, нашел, конечно, свою дорогу в жизни, -- а Гриша стал, разумеется, неудачником. Как в детстве, он все мечтал и в мечтах покорял царства, а на деле не умел оборонить себя от любого предприимчивого человека, который бесцеремонно отстранял его с дороги. Отношения его к женщинам были так же неудачливы, как и вся жизнь, и никогда ответное чувство не награждало его робких ухаживаний. Друзей у него не было. Одна только мать любила его.
Игумнов радовался, когда поступил на службу, на маленькое жалованье, -- радовался тому, что теперь мать будет жить покойно, не заботясь о куске хлеба. Но счастье его не долго продолжалось:
скоро мать умерла. Гриша заскучал, упал духом. Жизнь показалась ему бесцельной. Апатия овладела им, работа валилась из рук. Он потерял место и стал сильно нуждаться.
Игумнов заложил наконец и последнее материно колечко и, выходя из ломбарда, улыбался, -- чтоб не заплакать от жалости к себе.
Cкpыл дe6uлa
Тебе не лень переключать с латиницы на кириллицу
Капитаглизм, итоги. При коммунизме Гриша бы отрастил хуй с яйцами, стал комсомольцем и открыл бы новый закон физики, а то и три.
Гриша этот обычный лох с маленькой челюгой и большими ушами. Чеды нравились тянкам уже 120 лет назад.
Кстати по итогу он утопился в рассказе
Кстати по итогу он утопился в рассказе
Кто автор?
пиздец, биотреды проникли в политач, 2026 год итоги!
Ну сейчас слава богу можно быть геем (но не в р. конечно)
>Мишка просительно смотрел на Гришу, и глаза его завистливо блестели.
>-- А ты скоро? -- спросил Гриша.
>-- Да, я вот тут близко живу, только за угол. Ты не бойся! Я, ей-богу, сейчас.
>Гриша доверчиво снял рукавицы и отдал их Мишке. -- Я сейчас, ты постой, не уходи, -- радостно крикнул тот, убегая с Гришиными рукавицами.
>Он скрылся за углом, а Гриша остался ждать. Он не думал, что Мишка его может обмануть: вот сбегает домой, покажет, вернется и отдаст рукавицы. Но долго стоял он и ждал, а тот и не думал приходить.
>Уже короткий осенний день вечерел; ухе мать, встревоженная долгим отсутствием Гриши, отправилась искать его, -- когда он наконец понял, что Мишка не вернется. Мальчик печально пошел домой и встретился с матерью.
Пиздец, со мной ведь тоже самое было только с машинкой. Отдал машинку пидарасу, а он потом переиначил что это якобы его была а я спиздил. И мамка с батей потом наругали. Я надеюсь он помер на сво
Нормальная стори, но современная.
Ты б с по перепутал
>Из бойких, смелых детей, что собрались на именины Лещи Семибояринова, вышли ловкие, смелые люди, -- и мальчишка, обманувший Гришу, нашел, конечно, свою дорогу в жизни, -- а Гриша стал, разумеется, неудачником. Как в детстве, он все мечтал и в мечтах покорял царства, а на деле не умел оборонить себя от любого предприимчивого человека, который бесцеремонно отстранял его с дороги. Отношения его к женщинам были так же неудачливы, как и вся жизнь, и никогда ответное чувство не награждало его робких ухаживаний. Друзей у него не было. Одна только мать любила его.
Прочитал Сологуба, пидорашка?
Это какой-то кривоватый бот. Если ты ещё не заметил, он уже несколько дней подряд в любое время суток почти в каждом треде срет, а его создатель по видимому до сих пор не может настроить ему нормальный стиль письма. Хотя зачем, если порашерам самим похуй и они на серьёзном ебале спорят с ботохуетой.
Гнойная шлемоблядская ботохуета.
Гриша вырос большевиком.
Интересно, что случилось с Гришей дальше. Если он гимназист второго класса, то ему где-то 10-11 лет, скорее всего.
Поучаствовал ли он в Русско-японской войне, приписав себе лишние пару лет? Стал ли он героем Первой мировой? Какую сторону он выбрал в Гражданской?
он утопился
гриша это вымышленный персонаж писателем Фёдором Сологубовым
Этот писатель был садо-мазохистом извращенцем. Его персонаж полностью выдуман больной фантазией этого маньяка.
/thread
Двачеры-фемдомщики - наслаждайтесь:
https://ru.wikisource.org/wiki/Стихотворения_(Сологуб)
https://rep.herzen.spb.ru/publication/1045
https://ru.wikisource.org/wiki/Стихотворения_(Сологуб)
https://rep.herzen.spb.ru/publication/1045
да заметил что в тексте фигурируют одни черти, как будто люди тогда не испытывали ни жалости ни эмпатии
У него еще есть так называемые "сказочки Федора Сологуба" чем то Даниила Хармса напоминают такой же абсурд. Но мне зашло
Анна Каренина тоже выдумана и Евгений Онегин.
Но это не значит что таких омежек Гриш не было в конце 19 начале 20 века.
Это только в маня-мирке булкохрустов каждому мужчине выдавали тяночку писечку в 16-18лет и они плодили 10 детей.
Все были веселы и улыбались, -- и взрослые, и мальчики, и девочки, которые, играя, двигались по желтому песку подметенных дорожек, -- улыбался и бледный некрасивый мальчик, что сидел одиноко на скамеечке под сиренью и молча глядел на своих сверстников. Его одиночество, молчаливость и поношенная, хотя чистенькая, одежда показывали, что он из бедной семьи и стесняется этим обществом нарядных бойких детей. Лицо у него было робкое, худенькое, и грудь такая впалая, и ручонки такие тощие; так смирно они лежали, что на него жаль было смотреть. А все-таки он улыбался, -- но и улыбка его казалась жалкой: не то ему весело было смотреть на игры и на веселье, не то он боялся, чтобы не рассердить кого-нибудь своим скучным видом и плохим костюмом.
Его звали Гриша Игумнов. Отец его недавно умер; мать посылала иногда Гришу к своим богатым родственникам, где Гриша всегда чувствовал скуку и неловкость.
-- Что ж ты один сидишь, -- иди, побегай! -- сказала ему мимоходом синеглазая барышня, Лидочка Семибояринова.
Гриша не смел не послушаться, -- сердце его забилось от волнения, лицо покрылось мелкими капельками пота. Он боязливо подошел к веселым краснощеким мальчикам. Они посмотрели на него недружелюбно, как на чужого, -- и Гриша сам почувствовал сейчас же, что он не такой, как они: не может говорить так смело и громко, и у него нет таких желтых башмаков и задвинутой на затылок круглой шапочки с мохнатой красной шишечкой, как у мальчугана, который стоял к нему всех ближе.
Мальчики продолжали говорить между собой по-прежнему, как будто бы здесь и не было Гриши. Гриша стоял возле них в неловкой позе, принагнул тонкие плечики, крепко держался тоненькими пальцами за узенький кушачок и робко улыбался. Он не знал, как ему теперь быть, и от смущения едва слышал, что говорили бойкие мальчики.
Они окончили разговор и вдруг разбежались. Продолжая улыбаться все так же робко и виновато, Гриша неловко пошел по песчаной дорожке и опять сел на скамейку. Ему было стыдно, что вот он подходил к мальчикам, но ни с кем из них не заговорил, и ничего из этого не вышло. Усевшись, он робко осмотрелся, -- никто не обращал на него внимания, никто не смеялся над ним. Гриша успокоился.
Но вот мимо него медленно прошли, обнявшись, две девочки. Под их пристальными взорами Гриша ежился, краснел, виновато улыбался.
Когда девочки прошли, одна из них, поменьше, светловолосая, громко спросила:
-- Кто этот маленький уродец?
Другая, краснощекая, чернобровая, рослая девочка засмеялась и ответила:
-- Я не знаю, -- надо будет у Лидочки спросить. Верно, какой-нибудь бедный родственник.
-- Какой смешной, -- сказала маленькая блондиночка. -- Уши расставил, сидит и улыбается.
Они скрылись за кустами на повороте дорожки, и Гриша перестал слышать их голоса. Ему было обидно и становилось страшно думать, что еще долго надо здесь пробыть и неизвестно, когда мама с ним пойдет домой.
Большеглазый, тоненький гимназист с упрямым хохолком, торчавшим над его крутым лбом, заметил, что Гриша один сидит сиротой, -- и он захотел чем-нибудь приласкать и утешить мальчика и подсел к нему.
-- Как тебя зовут? -- спросил он. Гриша тихонько назвал свое имя.
-- А меня зовут Митей, -- сообщил маленький гимназист. -- Что ж, ты здесь один или с кем-нибудь?
-- С мамой, -- шепнул Гриша.