В забытой деревушке, затерянной среди бескрайних, угрюмых пустошей, где небо вечно затянуто свинцовыми тучами, а воздух пропитан духом тления, жили старик и старуха — существа, чьи лица избороздили десятилетия безысходности. И была у них курочка, чьё оперение отливало неестественно тёмным, почти космическим оттенком, будто впитавшим в себя саму тьму беззвёздной ночи.
Снесла эта курочка яйцо — но не обычное, а исполненное зловещего, мерцающего золота, от которого веяло чем‑то древним и запретным, словно оно было порождением забытых миров, лежащих за пределами человеческого понимания. Старик пытался разбить его — но удары его дряхлых рук, казалось, лишь пробуждали в яйце некую дремлющую силу; старуха била, била — но скорлупа оставалась несокрушимой, будто выкованной в кузницах неведомых богов.
И тогда из щели в полу, из самой сердцевины земли, выскользнула мышь — не простая тварь, а нечто искажённое, с глазами, горящими потусторонним светом. Она метнулась мимо, и её тонкий, змееподобный хвост, скользнув по яйцу, заставил его рухнуть на пол. Яйцо разбилось — и в тот миг пространство будто исказилось: из осколков хлынул не желток и белок, а вязкая, фосфоресцирующая субстанция, источавшая запах разложения и далёких звёзд.
Старик и старуха застыли, объятые первобытным ужасом, их крики растворились в нарастающем гуле, доносившемся будто из иных измерений. А курочка, склонив голову под неестественным углом, прокаркала хриплым, нечеловеческим голосом:
— Не рыдайте, о вы, жалкие создания! Я снесу вам иное яйцо — не золотое, исполненное кошмаров, а простое… но знайте: в нём таится нечто, что пробудит то, что лучше оставить спящим.
Снесла эта курочка яйцо — но не обычное, а исполненное зловещего, мерцающего золота, от которого веяло чем‑то древним и запретным, словно оно было порождением забытых миров, лежащих за пределами человеческого понимания. Старик пытался разбить его — но удары его дряхлых рук, казалось, лишь пробуждали в яйце некую дремлющую силу; старуха била, била — но скорлупа оставалась несокрушимой, будто выкованной в кузницах неведомых богов.
И тогда из щели в полу, из самой сердцевины земли, выскользнула мышь — не простая тварь, а нечто искажённое, с глазами, горящими потусторонним светом. Она метнулась мимо, и её тонкий, змееподобный хвост, скользнув по яйцу, заставил его рухнуть на пол. Яйцо разбилось — и в тот миг пространство будто исказилось: из осколков хлынул не желток и белок, а вязкая, фосфоресцирующая субстанция, источавшая запах разложения и далёких звёзд.
Старик и старуха застыли, объятые первобытным ужасом, их крики растворились в нарастающем гуле, доносившемся будто из иных измерений. А курочка, склонив голову под неестественным углом, прокаркала хриплым, нечеловеческим голосом:
— Не рыдайте, о вы, жалкие создания! Я снесу вам иное яйцо — не золотое, исполненное кошмаров, а простое… но знайте: в нём таится нечто, что пробудит то, что лучше оставить спящим.
В далёкой долине, что лежала меж двух древних холмов, в скромной обители, сложенной из камня и покрытой тростниковой кровлей, жили некогда старец и супруга его, мудрая и терпеливая. Дом их стоял на краю селения, где ветер приносил шёпот лесов и далёкий гул рек, а по утрам туман стелился над лугами, словно серебряная вуаль.
И была у них курочка Ряба—не простая птица, а дивной красоты: перья её отливали янтарём и медью, а взгляд был ясен и спокоен, будто в нём таилась древняя тайна. Говорили в тех краях, что предки её несли яйца, в которых дремали искры звёзд, и судьба порой сплеталась с судьбами людей.
В один погожий день, когда солнце стояло высоко и тени ложились ровно, Ряба снесла яйцо—но не обычное, а золотое. Оболочка его не была грубой скорлупой: она казалась тонкой, как лист сусального золота, и в то же время твёрдой, словно выкованной в кузницах мастеров, знавших язык металлов. В глубине его мерцал тёплый свет, будто внутри тлел крошечный огонь, не обжигающий, но обещающий нечто великое.
Старец, увидев чудо, взял в руки яйцо и попытался осторожно расколоть его, дабы узреть, что скрыто внутри,—но ни удар осторожный, ни усилие крепкое не смогли нарушить золотую оболочку. Затем супруга его, с тревогой и надеждой в глазах, тоже попыталась раскрыть тайну—и тщетно: яйцо оставалось целым, словно смеялось над человеческой настойчивостью.
А в тот час по каменному полу, тихо и незаметно, пробежала маленькая мышь—тварь скромная, но связанная с тенями и тайными тропами мира. Хвостик её метнулся, задел край стола, и яйцо покатилось, упало на пол и разбилось с тихим, но отчётливым звоном, будто лопнула тонкая струна.
Застыли старец и его супруга, глядя на осколки, в которых ещё мерцал угасающий свет. Горестно стало им, ибо поняли они, что утратили нечто редкое, быть может, единственное в своём роде. И заплакал старец, и заплакала супруга его, и даже ветер, казалось, стих, чтобы не тревожить их скорбь.
Но тут Ряба, расправив крылья и подняв голову, проговорила голосом, не птичьим, но ясным, словно слова рождались не в горле, а в самой тишине:
—Не плачь, добрый старец, не плачь, мудрая супруга! То яйцо было даром редким, но не единственным. Я снесу вам иное—не золотое, не манящее блеском, но простое, в котором будет жить сама жизнь, тихая и надёжная, как рассвет над долиной.
И поверили они её словам, ибо в голосе курочки звучала истина, древняя, как сами холмы, и успокоились сердца их, и приняли они простую надежду вместо утраченного чуда.
И была у них курочка Ряба—не простая птица, а дивной красоты: перья её отливали янтарём и медью, а взгляд был ясен и спокоен, будто в нём таилась древняя тайна. Говорили в тех краях, что предки её несли яйца, в которых дремали искры звёзд, и судьба порой сплеталась с судьбами людей.
В один погожий день, когда солнце стояло высоко и тени ложились ровно, Ряба снесла яйцо—но не обычное, а золотое. Оболочка его не была грубой скорлупой: она казалась тонкой, как лист сусального золота, и в то же время твёрдой, словно выкованной в кузницах мастеров, знавших язык металлов. В глубине его мерцал тёплый свет, будто внутри тлел крошечный огонь, не обжигающий, но обещающий нечто великое.
Старец, увидев чудо, взял в руки яйцо и попытался осторожно расколоть его, дабы узреть, что скрыто внутри,—но ни удар осторожный, ни усилие крепкое не смогли нарушить золотую оболочку. Затем супруга его, с тревогой и надеждой в глазах, тоже попыталась раскрыть тайну—и тщетно: яйцо оставалось целым, словно смеялось над человеческой настойчивостью.
А в тот час по каменному полу, тихо и незаметно, пробежала маленькая мышь—тварь скромная, но связанная с тенями и тайными тропами мира. Хвостик её метнулся, задел край стола, и яйцо покатилось, упало на пол и разбилось с тихим, но отчётливым звоном, будто лопнула тонкая струна.
Застыли старец и его супруга, глядя на осколки, в которых ещё мерцал угасающий свет. Горестно стало им, ибо поняли они, что утратили нечто редкое, быть может, единственное в своём роде. И заплакал старец, и заплакала супруга его, и даже ветер, казалось, стих, чтобы не тревожить их скорбь.
Но тут Ряба, расправив крылья и подняв голову, проговорила голосом, не птичьим, но ясным, словно слова рождались не в горле, а в самой тишине:
—Не плачь, добрый старец, не плачь, мудрая супруга! То яйцо было даром редким, но не единственным. Я снесу вам иное—не золотое, не манящее блеском, но простое, в котором будет жить сама жизнь, тихая и надёжная, как рассвет над долиной.
И поверили они её словам, ибо в голосе курочки звучала истина, древняя, как сами холмы, и успокоились сердца их, и приняли они простую надежду вместо утраченного чуда.
Вовочка заходит в класс с опозданием. Учительница:
"Вовочка, ты где был?"
Вовочка: "Картошку жарил."
Через 5 минут заходит девочка. Учительница:
"О, Картошкина, а ты где была?" =)
Сумрачные своды классной комнаты, казалось, хранили в себе отголоски забытых эпох—тени ложились на парты причудливыми узорами, словно шепча о вещах, неподвластных человеческому разуму. Сквозь мутные стёкла пробивался тусклый свет, придавая лицам учеников неестественную бледность, будто они были не живыми детьми, а призраками давно ушедшего времени.
В этот миг дверь со скрипом отворилась, и на пороге возник Вовочка. Его взгляд был отрешённым, будто он только что вырвался из объятий кошмара, а одежда слегка пахла дымом и чем‑то едким—словно в воздухе ещё витал отзвук неведомых ритуалов.
Учительница, чья фигура в полумраке казалась неестественно вытянутой, подняла на него глаза, в которых мелькнуло нечто большее, чем простое недовольство:
—Вовочка… ты где был? Голос её прозвучал глухо, будто доносился сквозь толщу воды.
Вовочка стоял, сжимая кулаки, и слова давались ему с трудом, как будто язык отказывался произносить обыденную ложь:
—Я… жарил картошку. Но не так, как жарят в обычных домах. В том месте, где я был, пламя имело странный цвет—багровый, с прожилками изумрудного, и трещало не как дрова, а словно шептало на забытом языке.
Учительница медленно наклонила голову, будто прислушиваясь к чему‑то за пределами слышимого мира, и едва заметно вздрогнула.
Спустя пять минут дверь вновь скрипнула. На пороге появилась девочка—её силуэт на мгновение расплылся, будто реальность не могла удержать очертания её фигуры.
Учительница подняла взгляд, и в её глазах промелькнуло то самое знание, которое люди стараются забыть сразу же, едва коснувшись его краем сознания:
—О… Картошкина. А ты где была?
И в этом вопросе прозвучало не любопытство, а нечто похожее на обречённое понимание—словно она уже знала ответ, но была вынуждена спросить, чтобы не нарушить хрупкий порядок вещей.
"Вовочка, ты где был?"
Вовочка: "Картошку жарил."
Через 5 минут заходит девочка. Учительница:
"О, Картошкина, а ты где была?" =)
Сумрачные своды классной комнаты, казалось, хранили в себе отголоски забытых эпох—тени ложились на парты причудливыми узорами, словно шепча о вещах, неподвластных человеческому разуму. Сквозь мутные стёкла пробивался тусклый свет, придавая лицам учеников неестественную бледность, будто они были не живыми детьми, а призраками давно ушедшего времени.
В этот миг дверь со скрипом отворилась, и на пороге возник Вовочка. Его взгляд был отрешённым, будто он только что вырвался из объятий кошмара, а одежда слегка пахла дымом и чем‑то едким—словно в воздухе ещё витал отзвук неведомых ритуалов.
Учительница, чья фигура в полумраке казалась неестественно вытянутой, подняла на него глаза, в которых мелькнуло нечто большее, чем простое недовольство:
—Вовочка… ты где был? Голос её прозвучал глухо, будто доносился сквозь толщу воды.
Вовочка стоял, сжимая кулаки, и слова давались ему с трудом, как будто язык отказывался произносить обыденную ложь:
—Я… жарил картошку. Но не так, как жарят в обычных домах. В том месте, где я был, пламя имело странный цвет—багровый, с прожилками изумрудного, и трещало не как дрова, а словно шептало на забытом языке.
Учительница медленно наклонила голову, будто прислушиваясь к чему‑то за пределами слышимого мира, и едва заметно вздрогнула.
Спустя пять минут дверь вновь скрипнула. На пороге появилась девочка—её силуэт на мгновение расплылся, будто реальность не могла удержать очертания её фигуры.
Учительница подняла взгляд, и в её глазах промелькнуло то самое знание, которое люди стараются забыть сразу же, едва коснувшись его краем сознания:
—О… Картошкина. А ты где была?
И в этом вопросе прозвучало не любопытство, а нечто похожее на обречённое понимание—словно она уже знала ответ, но была вынуждена спросить, чтобы не нарушить хрупкий порядок вещей.
>Не рыдайте, о вы, жалкие создания! Я снесу вам иное яйцо
орнул
Позвал дед бабку. Бабка за дедку, дедка за репку — тянут-потянут, вытянуть не могут.
Но в тот миг, когда руки их сомкнулись в едином усилии, почуяли они, что репка не просто крепка, а неподвижна, словно вросла в само основание мира. И был стебель её не зелен, а отливал тусклым багрянцем, а листья шевелились, хотя ветра в тот вечер не было вовсе. Из-под земли донесся низкий, утробный гул, от которого заныли зубы и задрожали стекла в избах.
Позвали внучку. Внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку —
тянут-потянут, а репка не поддается, лишь всё глубже уходит во тьму, утаскивая их по щиколотку в растрескавшуюся, чавкающую землю. И почудилось деду, что он слышит шёпот, исходящий не из уст, а из глубины колодца или из трещин в печи: «Расти… расти…» — но голос был не его, и не человечий вовсе.
Позвали Жучку. Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку —
тянут-потянут. Собака вдруг завыла так, как воют не на луну, а на то, что прячется за луной, и попятилась, поджав хвост. А репка тем временем стала выворачиваться из ямы сама, и увидели они, что корни её извиваются, точно щупальца, и нет у корней тех конца, а в глубине, под ботвой, открылся глаз — один, огромный, зрачок его был бездонной чернотой, в которой не отражались ни небо, ни люди.
Позвали кошку. Кошка за Жучку, Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку —
тянут-потянут. И тут земля содрогнулась, ибо репка начала расти вширь, пуская отростки сквозь изгороди и стены, заполняя собой огороды и погреба. Гул стал громче, и в нём прорезалось биение, мерное, как ход древних часов, отмеряющих не время, а безумие.
Позвали мышку. Мышка за кошку, кошка за Жучку, Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку —
и когда коготки мыши коснулись шерсти кошки, та самая связь, что держала репку в недрах, лопнула с хрустом ломающихся позвонков.
Репка вышла из земли. Но не вытянули её — она восстала сама. И увидели они, что это не овощ, а плод чужой воли, дверь, отворенная в чертог слепых богов. И дед, бабка, внучка, Жучка, кошка и мышка не успели закричать, ибо из разверзшейся ямы хлынула тьма, густая, как дёготь, и поглотила их имена, и деревню, и самое воспоминание о том, что здесь кто-то жил.
Лишь на рассвете соседи с дальнего хутора слышали, как в тумане, над опустевшим полем, кто-то невидимый, но необъятный, шептал с довольной сытостью: «Выросла репка большая-пребольшая…»
И с тех пор на том месте ничего не растёт, кроме чёрной, липкой, тянущейся к небу ботвы.
Но в тот миг, когда руки их сомкнулись в едином усилии, почуяли они, что репка не просто крепка, а неподвижна, словно вросла в само основание мира. И был стебель её не зелен, а отливал тусклым багрянцем, а листья шевелились, хотя ветра в тот вечер не было вовсе. Из-под земли донесся низкий, утробный гул, от которого заныли зубы и задрожали стекла в избах.
Позвали внучку. Внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку —
тянут-потянут, а репка не поддается, лишь всё глубже уходит во тьму, утаскивая их по щиколотку в растрескавшуюся, чавкающую землю. И почудилось деду, что он слышит шёпот, исходящий не из уст, а из глубины колодца или из трещин в печи: «Расти… расти…» — но голос был не его, и не человечий вовсе.
Позвали Жучку. Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку —
тянут-потянут. Собака вдруг завыла так, как воют не на луну, а на то, что прячется за луной, и попятилась, поджав хвост. А репка тем временем стала выворачиваться из ямы сама, и увидели они, что корни её извиваются, точно щупальца, и нет у корней тех конца, а в глубине, под ботвой, открылся глаз — один, огромный, зрачок его был бездонной чернотой, в которой не отражались ни небо, ни люди.
Позвали кошку. Кошка за Жучку, Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку —
тянут-потянут. И тут земля содрогнулась, ибо репка начала расти вширь, пуская отростки сквозь изгороди и стены, заполняя собой огороды и погреба. Гул стал громче, и в нём прорезалось биение, мерное, как ход древних часов, отмеряющих не время, а безумие.
Позвали мышку. Мышка за кошку, кошка за Жучку, Жучка за внучку, внучка за бабку, бабка за дедку, дедка за репку —
и когда коготки мыши коснулись шерсти кошки, та самая связь, что держала репку в недрах, лопнула с хрустом ломающихся позвонков.
Репка вышла из земли. Но не вытянули её — она восстала сама. И увидели они, что это не овощ, а плод чужой воли, дверь, отворенная в чертог слепых богов. И дед, бабка, внучка, Жучка, кошка и мышка не успели закричать, ибо из разверзшейся ямы хлынула тьма, густая, как дёготь, и поглотила их имена, и деревню, и самое воспоминание о том, что здесь кто-то жил.
Лишь на рассвете соседи с дальнего хутора слышали, как в тумане, над опустевшим полем, кто-то невидимый, но необъятный, шептал с довольной сытостью: «Выросла репка большая-пребольшая…»
И с тех пор на том месте ничего не растёт, кроме чёрной, липкой, тянущейся к небу ботвы.
Жил старик со своею старухой у самого синего моря, но синева та была не небесной, а гнилостной, и пахло от неё не солью, а разложением. По ночам из глубины доносился мерный гул, будто колоссальное сердце билось под илистым дном, и чайки не кричали над тем местом, а падали замертво.
Раз закинул старик невод в море — пришёл невод с одною тиной, но тина та была не зелёной, а серой, как пепел, и в ней копошились белые черви, не знавшие солнца. В другой раз закинул — пришёл невод с травою морскою, и трава та обвилась вокруг его запястий, норовя утянуть за борт, к невидимым лестницам, спускающимся в бездну. В третий раз закинул он невод — и вытянул не золотую рыбку, а студенистый ком, тяжелый, как камень с основания Р'льеха, и от кома того исходило сияние, не освещавшее, а высасывавшее свет.
И ком тот отверз уста — не рот, но рану, из которой сочилась тьма, — и заговорил голосом, исходившим не из глотки, а из недр океана, где спит Дагон и видит сны о поглощении мира:
— Отпусти ты, старче, меня в море... Дорогой за себя дам откуп: не серебро, не злато, а знание о том, что лежит под волнами, и имя, которое нельзя произносить вслух, ибо от него вода обращается в кровь...
Но старик, оцепенев, не разжал рук. И тогда море за его спиной поднялось отвесной стеной, и в пене проступили циклопические башни, углы которых были не евклидовы, а из глухой черноты высунулась рука — не человеческая, не рыбья, — и сгребла и старика, и тварь, и невод, и сам берег, оставив вместо деревни вязкую воронку, в которой до сих пор что-то дышит.
А наутро оставшиеся в живых шептали, что видели, как над водой на миг вздулся пузырь, и в нём отразилось лицо, бывшее не лицом, а лишь намёком на личину, и услышали смех, похожий на скрип несмазанных петель врат, ведущих не в дом, а в чрево.
Раз закинул старик невод в море — пришёл невод с одною тиной, но тина та была не зелёной, а серой, как пепел, и в ней копошились белые черви, не знавшие солнца. В другой раз закинул — пришёл невод с травою морскою, и трава та обвилась вокруг его запястий, норовя утянуть за борт, к невидимым лестницам, спускающимся в бездну. В третий раз закинул он невод — и вытянул не золотую рыбку, а студенистый ком, тяжелый, как камень с основания Р'льеха, и от кома того исходило сияние, не освещавшее, а высасывавшее свет.
И ком тот отверз уста — не рот, но рану, из которой сочилась тьма, — и заговорил голосом, исходившим не из глотки, а из недр океана, где спит Дагон и видит сны о поглощении мира:
— Отпусти ты, старче, меня в море... Дорогой за себя дам откуп: не серебро, не злато, а знание о том, что лежит под волнами, и имя, которое нельзя произносить вслух, ибо от него вода обращается в кровь...
Но старик, оцепенев, не разжал рук. И тогда море за его спиной поднялось отвесной стеной, и в пене проступили циклопические башни, углы которых были не евклидовы, а из глухой черноты высунулась рука — не человеческая, не рыбья, — и сгребла и старика, и тварь, и невод, и сам берег, оставив вместо деревни вязкую воронку, в которой до сих пор что-то дышит.
А наутро оставшиеся в живых шептали, что видели, как над водой на миг вздулся пузырь, и в нём отразилось лицо, бывшее не лицом, а лишь намёком на личину, и услышали смех, похожий на скрип несмазанных петель врат, ведущих не в дом, а в чрево.
И ком тот отверз уста — не рот, но рану, из которой сочилась тьма, — и заговорил голосом, исходившим не из глотки, а из недр океана, где спит Дагон и видит сны о поглощении мира
Эт хорошо
Эт хорошо
Жили‑были дед да баба.
И была у них курочка Ряба.
Снесла курочка яичко — да не простое, а золотое.
Дед бил, бил — не разбил.
Баба била, била — не разбила.
Мышка бежала, хвостиком махнула — яичко упало и разбилось.
Плачет дед, плачет баба.
А курочка Ряба кудахчет:
— Не плачь, дед, не плачь, баба! Снесу я вам другое яичко — не золотое, а простое!