1. Письмо отцу
«Мой любимый папа, пишу тебе из госпиталя южного русского города Таганрог. Меня положили сюда с обморожением ног, которых я до сих пор не чувствую. Врач хочет их отрезать, говорит, что, если этого не сделать, я могу умереть. Но жить без ног мне не хочется. Ты хорошо знаешь, как мне нравится бокс, которым я занимался благодаря тебе с детства. А наши походы в Шварцвальд — это моё самое любимое занятие! Как мне жить без них?
Теперь, лёжа в переполненной больничной палате, я вспомнил, как ты отговаривал меня от службы в силах СС. Помню, как рассказывал ты о русских солдатах, их безумных атаках, которые ты видел на фронте ещё в 1916 году. Теперь и я их увидел здесь, на юге России. Наш полк пытался отбить наступление врага на Ростов, но в итоге был вынужден отойти к Таганрогу. Чтобы не попасть в окружение, мы почти бежали, бросив многое по дороге. Иваны прижали нас тут, у Таганрога, и взялись за дело. После каждой из их дьявольских атак мы теряем лучших парней. Здесь уже остались несколько моих товарищей из нашего города. Вместе с ними я шёл из Греции дорогой войны сюда, к Азовскому морю. Ещё недавно мы мечтали, как хорошо заживём после того, как это всё закончится. Теперь они мертвы, а я лежу в госпитале и не знаю, что будет со мной дальше.
Дорогой папа, мне многое пришлось увидеть с начала службы, но такого, как здесь, не видел никто и никогда. Под Ростовом русские шли в атаку по льду, держась за руки, чтобы не упасть от сильного ветра. Сотни их солдат шли молча сквозь метель и так же молча умирали от наших выстрелов и мин. Если взрыв проделывал во льду отверстие, в него под воду уходили сразу несколько человек. На их место тут же вставали другие. Чтобы уничтожить всех, у нас просто не хватило боеприпасов. Здесь, под Таганрогом, иваны наступали на нас по глубокому снегу. 40 градусов мороза их не останавливали. Наши миномёты и пулемётчики встречали этих чертей стеной огня, но они и не думали отступать. Лезли на наши позиции, пока последний из атакующих не ложился в снег. Но и на этом всё не заканчивалось, и следовала новая атака. Отбивая такое наступление в один из декабрьских дней, я отморозил ноги, не имея времени зайти в блиндаж и хоть немного погреться. Когда меня и других обмороженных уводили санитары, я видел, как перед нашими позициями лежал целый полк русских в серых шинелях. Они так и не отступили.
Сейчас, когда эта бойня уже позади, я лежу в тепле и думаю, за что же с такой бешеной яростью дерутся эти русские? С лета я не встречал в России ни хороших крестьянских ферм, ни домов, как у нас на юге Германии. Не увидел я и просторных квартир с добротной мебелью. В Ростове мне довелось побывать в квартире, похожей на ту, где живём мы. Но в ней одновременно жили пять разных семей, имея общую кухню и даже общий туалет. В этой квартире не было мужчин, все ушли на войну, сражаться против нас. Здесь, у реки Миус, где сейчас находится наш полк, крестьянские дома сложены из глины и камыша, как в Средневековье. Я смотрю на нищету русских и не понимаю, что они защищают с таким упорством? За какую идею они умирают?
Мой милый папа, мне каждую ночь снится, как иваны нас атакуют и как подбираются всё ближе ко мне. Порой я просыпаюсь от собственного крика. У меня нет больше желания продолжать службу. Всё, чего я хочу сейчас, — очутиться дома на Рождество и обнять тебя и маму.
По прежнему ваш сын Йорг»
Jorg Huber умер в госпитале 1 января 1942 года и похоронен на кладбище в Таганроге.
«Мой любимый папа, пишу тебе из госпиталя южного русского города Таганрог. Меня положили сюда с обморожением ног, которых я до сих пор не чувствую. Врач хочет их отрезать, говорит, что, если этого не сделать, я могу умереть. Но жить без ног мне не хочется. Ты хорошо знаешь, как мне нравится бокс, которым я занимался благодаря тебе с детства. А наши походы в Шварцвальд — это моё самое любимое занятие! Как мне жить без них?
Теперь, лёжа в переполненной больничной палате, я вспомнил, как ты отговаривал меня от службы в силах СС. Помню, как рассказывал ты о русских солдатах, их безумных атаках, которые ты видел на фронте ещё в 1916 году. Теперь и я их увидел здесь, на юге России. Наш полк пытался отбить наступление врага на Ростов, но в итоге был вынужден отойти к Таганрогу. Чтобы не попасть в окружение, мы почти бежали, бросив многое по дороге. Иваны прижали нас тут, у Таганрога, и взялись за дело. После каждой из их дьявольских атак мы теряем лучших парней. Здесь уже остались несколько моих товарищей из нашего города. Вместе с ними я шёл из Греции дорогой войны сюда, к Азовскому морю. Ещё недавно мы мечтали, как хорошо заживём после того, как это всё закончится. Теперь они мертвы, а я лежу в госпитале и не знаю, что будет со мной дальше.
Дорогой папа, мне многое пришлось увидеть с начала службы, но такого, как здесь, не видел никто и никогда. Под Ростовом русские шли в атаку по льду, держась за руки, чтобы не упасть от сильного ветра. Сотни их солдат шли молча сквозь метель и так же молча умирали от наших выстрелов и мин. Если взрыв проделывал во льду отверстие, в него под воду уходили сразу несколько человек. На их место тут же вставали другие. Чтобы уничтожить всех, у нас просто не хватило боеприпасов. Здесь, под Таганрогом, иваны наступали на нас по глубокому снегу. 40 градусов мороза их не останавливали. Наши миномёты и пулемётчики встречали этих чертей стеной огня, но они и не думали отступать. Лезли на наши позиции, пока последний из атакующих не ложился в снег. Но и на этом всё не заканчивалось, и следовала новая атака. Отбивая такое наступление в один из декабрьских дней, я отморозил ноги, не имея времени зайти в блиндаж и хоть немного погреться. Когда меня и других обмороженных уводили санитары, я видел, как перед нашими позициями лежал целый полк русских в серых шинелях. Они так и не отступили.
Сейчас, когда эта бойня уже позади, я лежу в тепле и думаю, за что же с такой бешеной яростью дерутся эти русские? С лета я не встречал в России ни хороших крестьянских ферм, ни домов, как у нас на юге Германии. Не увидел я и просторных квартир с добротной мебелью. В Ростове мне довелось побывать в квартире, похожей на ту, где живём мы. Но в ней одновременно жили пять разных семей, имея общую кухню и даже общий туалет. В этой квартире не было мужчин, все ушли на войну, сражаться против нас. Здесь, у реки Миус, где сейчас находится наш полк, крестьянские дома сложены из глины и камыша, как в Средневековье. Я смотрю на нищету русских и не понимаю, что они защищают с таким упорством? За какую идею они умирают?
Мой милый папа, мне каждую ночь снится, как иваны нас атакуют и как подбираются всё ближе ко мне. Порой я просыпаюсь от собственного крика. У меня нет больше желания продолжать службу. Всё, чего я хочу сейчас, — очутиться дома на Рождество и обнять тебя и маму.
По прежнему ваш сын Йорг»
Jorg Huber умер в госпитале 1 января 1942 года и похоронен на кладбище в Таганроге.
2. Письмо жене
«Драгоценная моя Катарина! Когда я пишу, вспоминая о тебе, нашем доме, семье, становится легче на душе. Трудно описать, как я устаю здесь, в проклятой России, где все ненавидят нас и желают нашей смерти. Мне не было так тяжело даже в начале моей службы в криминальной полиции Дрездена.
Здесь, на юге России, в Ростове и Таганроге, всё дышит злобой и ненавистью к нам, немцам. Вначале, когда мы силой оружия завоевали эту землю, был страх. Я видел такой же страх и у французов, и в Греции, и в Польше. В России же живут люди, которые не могут долго бояться. Они умеют любить и любят свою землю. Умеют они и ненавидеть, и от их ненависти страшно становится всем. В любую минуту в тебя могут выстрелить из засады, сбросить на голову камень с крыши, отравить еду или воду, порезать шины на автомобиле, поджечь дом, в котором мы живём. Здесь нам нельзя ни на мгновение расслабиться, выпить вина, как дома, или насладиться красотой природы, которая в России великолепна.
Ты же понимаешь, Катарина, я не могу и не буду писать обо всём, что здесь творится. Скажу лишь, что причина такой ненависти — в нас самих. Когда наша часть прибыла в Таганрог, этот городок у моря показался мне райским местом. Я думал, что после войны обязательно привезу тебя и девочек сюда, чтобы погулять по этим улицам, посидеть в тени деревьев в прекрасном парке, послушать пение птиц. Жители Таганрога поначалу здоровались с нами на улицах, улыбались при встрече. Мы же своей расовой политикой, бескомпромиссностью и откровенно излишней жестокостью быстро настроили против себя всех жителей этого городка. Специальные команды СС ежедневно проводили в Таганроге зачистки и выселение всех, кто, по их мнению, мог представлять угрозу. Ни пол, ни возраст эти парни из зондер-команд СС не принимали во внимание. Им было всё равно, кого переселять за город.
Покупая на рынке Таганрога сало, овощи, сметану, молоко, мы поначалу общались с торговцами. Многие из них прилично владели немецким. Они говорили, что благодарны за то, что мы открываем церкви, за возможность торговать, за избавление от большевиков. Сейчас на рынке и в самом городе людей очень мало. Купить продукты сложно. Кое-кто сильно перестарался с зачисткой.
В сёлах под Таганрогом ещё страшнее. По долгу службы мы проверяем инженерные и строительные организации и многое наблюдаем. В одном хуторе я лично видел, как местная власть без всякого суда повесила на столбах с электрическими фонарями трёх женщин. Пожилую, среднего возраста и совсем молодую, почти ребёнка. Их казнили за отсутствие документов, разрешающих пребывание в этом районе. Женщины плакали, умоляли их простить и говорили, что пришли из города поменять какие-то свои вещи на продукты. Однако их никто не слушал. Женщин приняли за вражеских шпионок и диверсанток и повесили прямо у нас на глазах. Мой друг Вилли хотел снять это на свой фотоаппарат, но я запретил ему это делать. Я, человек, отслуживший в полиции много лет, видел, что эти несчастные никакие не диверсантки. Такие ошибки, я убеждён, губительны для нас и настраивают против Германии всё местное население.
Находясь уже в Ростове, я лично был свидетелем, как патруль на улице расстрелял отца с дочкой. Их вина была в том, что они вышли из дома после начала комендантского часа. Отец на хорошем немецком кричал патрульным, что у дочери жар, и он ведет её к доктору. Крик рассердил старшего офицера, и он выстрелил несчастному отцу в голову, назвав его партизаном и бандитом. Следом убили и девочку. Представляю, если бы мы в полиции в 1920-е годы действовали подобными методами в Дрездене…
Ещё в окрестностях Ростова мне запомнилось необычное дерево. Столетний дуб, на котором ногами к небу висели десять человек. Они были уже мертвы. Молодые мужчины и женщины. В чём их обвинили, неизвестно. Нам лишь сказали, что так развлекаются парни из зондер-команды, когда мой старый приятель лейтенант Маршинке из СД передаёт им партизан. В тех местах мы видели ещё много таких страшных деревьев.
Сейчас, когда я пишу это письмо, за окном снег и ледяной дождь, воет метель. Даже природа здесь стала нас ненавидеть. Наш враг, скопив силы на Кавказе, перешёл в наступление, и немецкая армия отходит на запад. Под Сталинградом наши дела тоже идут нехорошо.
Дорогая Катарина, видя всё, о чём я тебе коротко написал, мне жутко представить, что будет, если мы вдруг позволим русским победить. Что будет, если они доберутся до нашей любимой Германии, наших домов, наших семей? Их месть будет страшнее любого ада. Все, кто находится здесь, на Восточном фронте, знают, что русских нужно остановить любым способом. И мы сделаем это, не беспокойся. К марту мне обещали повышение по службе, о котором я тебе уже писал. Поцелуй за меня наших дочерей и пиши мне чаще. Среди холода и ненависти России меня будут согревать твои письма.
Твой добрый муж Герман»
Herman Schuiz, старший лейтенант полевой полиции, пропал без вести в Крыму 10–12 января 1944 года.
«Драгоценная моя Катарина! Когда я пишу, вспоминая о тебе, нашем доме, семье, становится легче на душе. Трудно описать, как я устаю здесь, в проклятой России, где все ненавидят нас и желают нашей смерти. Мне не было так тяжело даже в начале моей службы в криминальной полиции Дрездена.
Здесь, на юге России, в Ростове и Таганроге, всё дышит злобой и ненавистью к нам, немцам. Вначале, когда мы силой оружия завоевали эту землю, был страх. Я видел такой же страх и у французов, и в Греции, и в Польше. В России же живут люди, которые не могут долго бояться. Они умеют любить и любят свою землю. Умеют они и ненавидеть, и от их ненависти страшно становится всем. В любую минуту в тебя могут выстрелить из засады, сбросить на голову камень с крыши, отравить еду или воду, порезать шины на автомобиле, поджечь дом, в котором мы живём. Здесь нам нельзя ни на мгновение расслабиться, выпить вина, как дома, или насладиться красотой природы, которая в России великолепна.
Ты же понимаешь, Катарина, я не могу и не буду писать обо всём, что здесь творится. Скажу лишь, что причина такой ненависти — в нас самих. Когда наша часть прибыла в Таганрог, этот городок у моря показался мне райским местом. Я думал, что после войны обязательно привезу тебя и девочек сюда, чтобы погулять по этим улицам, посидеть в тени деревьев в прекрасном парке, послушать пение птиц. Жители Таганрога поначалу здоровались с нами на улицах, улыбались при встрече. Мы же своей расовой политикой, бескомпромиссностью и откровенно излишней жестокостью быстро настроили против себя всех жителей этого городка. Специальные команды СС ежедневно проводили в Таганроге зачистки и выселение всех, кто, по их мнению, мог представлять угрозу. Ни пол, ни возраст эти парни из зондер-команд СС не принимали во внимание. Им было всё равно, кого переселять за город.
Покупая на рынке Таганрога сало, овощи, сметану, молоко, мы поначалу общались с торговцами. Многие из них прилично владели немецким. Они говорили, что благодарны за то, что мы открываем церкви, за возможность торговать, за избавление от большевиков. Сейчас на рынке и в самом городе людей очень мало. Купить продукты сложно. Кое-кто сильно перестарался с зачисткой.
В сёлах под Таганрогом ещё страшнее. По долгу службы мы проверяем инженерные и строительные организации и многое наблюдаем. В одном хуторе я лично видел, как местная власть без всякого суда повесила на столбах с электрическими фонарями трёх женщин. Пожилую, среднего возраста и совсем молодую, почти ребёнка. Их казнили за отсутствие документов, разрешающих пребывание в этом районе. Женщины плакали, умоляли их простить и говорили, что пришли из города поменять какие-то свои вещи на продукты. Однако их никто не слушал. Женщин приняли за вражеских шпионок и диверсанток и повесили прямо у нас на глазах. Мой друг Вилли хотел снять это на свой фотоаппарат, но я запретил ему это делать. Я, человек, отслуживший в полиции много лет, видел, что эти несчастные никакие не диверсантки. Такие ошибки, я убеждён, губительны для нас и настраивают против Германии всё местное население.
Находясь уже в Ростове, я лично был свидетелем, как патруль на улице расстрелял отца с дочкой. Их вина была в том, что они вышли из дома после начала комендантского часа. Отец на хорошем немецком кричал патрульным, что у дочери жар, и он ведет её к доктору. Крик рассердил старшего офицера, и он выстрелил несчастному отцу в голову, назвав его партизаном и бандитом. Следом убили и девочку. Представляю, если бы мы в полиции в 1920-е годы действовали подобными методами в Дрездене…
Ещё в окрестностях Ростова мне запомнилось необычное дерево. Столетний дуб, на котором ногами к небу висели десять человек. Они были уже мертвы. Молодые мужчины и женщины. В чём их обвинили, неизвестно. Нам лишь сказали, что так развлекаются парни из зондер-команды, когда мой старый приятель лейтенант Маршинке из СД передаёт им партизан. В тех местах мы видели ещё много таких страшных деревьев.
Сейчас, когда я пишу это письмо, за окном снег и ледяной дождь, воет метель. Даже природа здесь стала нас ненавидеть. Наш враг, скопив силы на Кавказе, перешёл в наступление, и немецкая армия отходит на запад. Под Сталинградом наши дела тоже идут нехорошо.
Дорогая Катарина, видя всё, о чём я тебе коротко написал, мне жутко представить, что будет, если мы вдруг позволим русским победить. Что будет, если они доберутся до нашей любимой Германии, наших домов, наших семей? Их месть будет страшнее любого ада. Все, кто находится здесь, на Восточном фронте, знают, что русских нужно остановить любым способом. И мы сделаем это, не беспокойся. К марту мне обещали повышение по службе, о котором я тебе уже писал. Поцелуй за меня наших дочерей и пиши мне чаще. Среди холода и ненависти России меня будут согревать твои письма.
Твой добрый муж Герман»
Herman Schuiz, старший лейтенант полевой полиции, пропал без вести в Крыму 10–12 января 1944 года.
3. Письмо сыну
«Пауль, мой мальчик, я очень рад, что у вас с мамой всё хорошо и ты мне подробно пишешь обо всём, что происходит дома.
Читаю и храню все твои письма. Я же часто писать тебе не могу. Наши самоходки постоянно в бою или на срочном ремонте, так что у меня не хватает времени даже на сон и еду. Здесь, на «Миус-фронте», враг сейчас атакует, и нам приходится непросто.
Ты прочитал в газете, что меня наградили, и просишь рассказать, за что мне вручили Железный крест? Дорогой сынок, думаю, ты ещё мал, чтобы знать всю правду, поэтому напишу коротко. Пять самоходок моей роты отбили большую атаку иванов. Когда враг отступил, только наша машина, которую мы, как ты знаешь, прозвали «Герда», уцелела. Все остальные наши самоходки были подбиты. Мне просто повезло.
В прошлом письме ты просил объяснить, за что мы сражаемся здесь, в России. Пауль, мой дорогой, ты писал, что твой учитель истории, наш сосед герр Клаус тоже хотел узнать моё мнение на этот счёт. Что ж, попробую написать просто, как честный немецкий солдат. Я не знаю! И точно так же ответит большинство моих танкистов, особенно ветеранов, тех, кто ещё каким-то чудом уцелел. Мы все не знаем, зачем мы здесь сражаемся и гибнем. Когда мы шли сюда, в Россию, нам казалось, что наша миссия — избавить эту страну и наш мир от большевизма и агрессии. Но чем дольше я здесь нахожусь, тем яснее мне становится, что против меня воюет народ, на родину которого мы напали. Да, русские сражаются и погибают за родину и свою страну. Их можно понять. Но за что теперь бьёмся мы, понять мне, простому танкисту, сложно. Наверное, я дерусь теперь, чтобы иваны не пришли в наш фатерлянд, не разрушили наши дома. Я также дерусь за своих боевых товарищей, рядом с которыми иду с начала войны. Но мы все думаем, что эта война не нужна была нам, не стоило её затевать. А теперь ничего не поделаешь, необходимо держаться до конца. Умереть или победить. Если же я не вернусь домой, если нас не станет, тебе и всему твоему поколению не надо продолжать эту войну. Стройте свою страну, трудитесь, берегите мир и держитесь подальше от всего, что связано с войной. Война — это ад, боль, несправедливость. Запомни это.
Герру Клаусу же, своему учителю, скажи, что папа воюет за фюрера и великий рейх. Он поймёт.
Твой папа Эрих»
Erikh Gelzer, капитан танковых войск вермахта, покончил жизнь самоубийством 10 мая 1945 года, находясь в плену.
«Пауль, мой мальчик, я очень рад, что у вас с мамой всё хорошо и ты мне подробно пишешь обо всём, что происходит дома.
Читаю и храню все твои письма. Я же часто писать тебе не могу. Наши самоходки постоянно в бою или на срочном ремонте, так что у меня не хватает времени даже на сон и еду. Здесь, на «Миус-фронте», враг сейчас атакует, и нам приходится непросто.
Ты прочитал в газете, что меня наградили, и просишь рассказать, за что мне вручили Железный крест? Дорогой сынок, думаю, ты ещё мал, чтобы знать всю правду, поэтому напишу коротко. Пять самоходок моей роты отбили большую атаку иванов. Когда враг отступил, только наша машина, которую мы, как ты знаешь, прозвали «Герда», уцелела. Все остальные наши самоходки были подбиты. Мне просто повезло.
В прошлом письме ты просил объяснить, за что мы сражаемся здесь, в России. Пауль, мой дорогой, ты писал, что твой учитель истории, наш сосед герр Клаус тоже хотел узнать моё мнение на этот счёт. Что ж, попробую написать просто, как честный немецкий солдат. Я не знаю! И точно так же ответит большинство моих танкистов, особенно ветеранов, тех, кто ещё каким-то чудом уцелел. Мы все не знаем, зачем мы здесь сражаемся и гибнем. Когда мы шли сюда, в Россию, нам казалось, что наша миссия — избавить эту страну и наш мир от большевизма и агрессии. Но чем дольше я здесь нахожусь, тем яснее мне становится, что против меня воюет народ, на родину которого мы напали. Да, русские сражаются и погибают за родину и свою страну. Их можно понять. Но за что теперь бьёмся мы, понять мне, простому танкисту, сложно. Наверное, я дерусь теперь, чтобы иваны не пришли в наш фатерлянд, не разрушили наши дома. Я также дерусь за своих боевых товарищей, рядом с которыми иду с начала войны. Но мы все думаем, что эта война не нужна была нам, не стоило её затевать. А теперь ничего не поделаешь, необходимо держаться до конца. Умереть или победить. Если же я не вернусь домой, если нас не станет, тебе и всему твоему поколению не надо продолжать эту войну. Стройте свою страну, трудитесь, берегите мир и держитесь подальше от всего, что связано с войной. Война — это ад, боль, несправедливость. Запомни это.
Герру Клаусу же, своему учителю, скажи, что папа воюет за фюрера и великий рейх. Он поймёт.
Твой папа Эрих»
Erikh Gelzer, капитан танковых войск вермахта, покончил жизнь самоубийством 10 мая 1945 года, находясь в плену.
4. Письмо семье
«Здравствуйте, папа и мама, шлю привет вам, сестрице Гретте и брату Александру. Мой товарищ и земляк Вальтер возвращается домой из нашего лагеря по причине увечья, полученного на стройке. С ним передам вам, мои родные, это письмо, в котором попробую рассказать всё, что со мной произошло, и почему я оказался в русском плену.
Вы, наверное, помните, как мою часть спешно перебросили из Франции на Восточный фронт, под Таганрог. Так мой резервный батальон, состоявший из молодёжи, вчерашних членов Гитлерюгенда и стариков, взятых из франкфуртских пивных, попал в самое пекло. Нас включили в состав 6-й армии вермахта, созданной взамен той армии под командованием Паулюса, которая попала в плен под Сталинградом. Армия, куда вошла наша дивизия, должна была отомстить врагу за поражение на Волге. Нас разместили в хорошо подготовленной линии окопов у реки Миус. Оберфюрер СС, встретивший нас в штабе дивизии, объяснил, что здесь проходит восточная граница Рейха и поэтому приказа на отступление мы не получим.
Уже тогда я чувствовал, что Красная армия всех нас здесь похоронит. Будучи командиром батальона, мне хотелось прежде всего сохранить жизни своих ребят. Мы копали дополнительные укрытия, лисьи норы, усиливали блиндажи. К началу наступления русских мой сектор обороны был похож на маленькую крепость. Мы смогли выдержать страшные удары артиллерии и авиации. По нам били дьявольские «сталинские органы» — «катюши». Много моих солдат погибло, но ни один не сломался и не побежал в тыл. Когда в атаку пошли толпы русских из Сибири, мы встретили их огнём и остановили на минных полях. Перед нашими окопами лежали сотни разлагающихся на жаре трупов. Дышать было нечем. На нас обрушили бомбы тяжёлые бомбардировщики, превратив нашу крепость в огонь и дым. Нeсмотря на это, мой батальон стойко держался, перенося все удары артиллерии, самолётов и атаки пехоты. После того, что мне пришлось пережить на «Миус-фронте», я могу сказать, что был в аду на земле и мне больше ничего в этой жизни не страшно. Хотя мы и не отступили, не бросили своего участка, русские прорвали оборону на одном из наших флангов и обошли нас, угрожая окружением. Я запросил разрешения на отход, но связи со штабом уже не было.
Боеприпасы наши были на исходе. Я пригласил оставшихся в живых офицеров батальона и рассказал им всё, что думаю по поводу нашего положения. Всем было очевидно: нас бросили одних. Батальон, от которого осталось не больше роты стариков и детей, был один против целой армии русских. Гитлер всегда твердил: «Сражайтесь до последнего патрона». Но фюрер сидел в Берлине, а не с нами, на этом чёртовом «Миус-фронте», так что свою судьбу мы решали сами. Я видел, как всем очень хотелось жить после того, что нам довелось здесь испытать. Все мы чудом уцелели и расставаться с жизнью теперь не хотелось никому.
Я повязал на свою трость белый шарф, ранним утром построил всех своих солдат, взял раненых на носилки и повёл по дороге. Мимо нас низко пролетели два русских штурмовика, но я махал своим белым флагом, и они, похоже, увидели наш знак. А может, у русских пилотов просто закончились патроны. Всюду по дороге мы наблюдали лишь брошенное оружие, каски, противогазы, разбитые ящики, трупы лошадей и людей. Живых не было никого. Ни иванов, ни наших. Мы шли на запад, хотя знали, что там уже повсюду русские. Когда через несколько часов пути нам пришлось сделать привал у колодца, мы услышали стук копыт, а затем увидели трёх всадников.
Помахав им белым флагом, я принялся ждать. Через пару минут к нам подъехал один из них. Старик-казак с седой бородой и густыми усами на немецком спросил, кто мы такие, сколько нас и действительно ли мы готовы без хитростей сдаться в плен. Я дал ему все необходимые объяснения и попросил пригласить кого-либо из старших офицеров для переговоров. В ответ он улыбнулся, сказав, что старший здесь он. Затем, велев сложить оружие у колодца, казак приказал строиться и идти за ним. Он предупредил, что, если вдруг мы что-то затеваем, нас ждёт смерть, так как вокруг в полях находится целый казачий корпус. Мы брели за всадником навстречу абсолютной неизвестности. Всем нам хотелось одного — побыстрее распрощаться с войной.
Спустя час пешего марша по пыльной дороге в сопровождении трёх казаков мы пришли в разрушенное село, где у большой каменной церкви уже сидели на земле пленные немцы из разных частей. Их, как и нас, бросили умирать в одиночестве на «Миус-фронте». Всего немцев там набралось человек 500. Вскоре казаки накормили всех, что было кстати. Появившиеся врач и несколько санитарок забрали тяжёлых раненых. В этом месте под охраной часовых мы переночевали прямо на земле. На рассвете, построив пленных, казаки повели колонну в большой лагерь.
С этого момента у меня началась совсем другая жизнь. О том, как мы живём здесь, в лагере, и чем занимаемся, подробнее расскажет Вальтер, который, надеюсь, доставил вам моё письмо. Мне лишь остается добавить, что у меня всё в порядке. За хорошую работу меня как командира строительного отряда через полгода обещают освободить и отправить домой. Поэтому я очень рассчитываю на скорую встречу с вами, мои дорогие!
Навсегда ваш Макс»
Maximilian von Lowenwolde, офицер пехотных частей вермахта, попал в плен на реке Миус в августе 1943 года, досрочно освобождён, отправлен в Германию, умер в 2001 году.
«Здравствуйте, папа и мама, шлю привет вам, сестрице Гретте и брату Александру. Мой товарищ и земляк Вальтер возвращается домой из нашего лагеря по причине увечья, полученного на стройке. С ним передам вам, мои родные, это письмо, в котором попробую рассказать всё, что со мной произошло, и почему я оказался в русском плену.
Вы, наверное, помните, как мою часть спешно перебросили из Франции на Восточный фронт, под Таганрог. Так мой резервный батальон, состоявший из молодёжи, вчерашних членов Гитлерюгенда и стариков, взятых из франкфуртских пивных, попал в самое пекло. Нас включили в состав 6-й армии вермахта, созданной взамен той армии под командованием Паулюса, которая попала в плен под Сталинградом. Армия, куда вошла наша дивизия, должна была отомстить врагу за поражение на Волге. Нас разместили в хорошо подготовленной линии окопов у реки Миус. Оберфюрер СС, встретивший нас в штабе дивизии, объяснил, что здесь проходит восточная граница Рейха и поэтому приказа на отступление мы не получим.
Уже тогда я чувствовал, что Красная армия всех нас здесь похоронит. Будучи командиром батальона, мне хотелось прежде всего сохранить жизни своих ребят. Мы копали дополнительные укрытия, лисьи норы, усиливали блиндажи. К началу наступления русских мой сектор обороны был похож на маленькую крепость. Мы смогли выдержать страшные удары артиллерии и авиации. По нам били дьявольские «сталинские органы» — «катюши». Много моих солдат погибло, но ни один не сломался и не побежал в тыл. Когда в атаку пошли толпы русских из Сибири, мы встретили их огнём и остановили на минных полях. Перед нашими окопами лежали сотни разлагающихся на жаре трупов. Дышать было нечем. На нас обрушили бомбы тяжёлые бомбардировщики, превратив нашу крепость в огонь и дым. Нeсмотря на это, мой батальон стойко держался, перенося все удары артиллерии, самолётов и атаки пехоты. После того, что мне пришлось пережить на «Миус-фронте», я могу сказать, что был в аду на земле и мне больше ничего в этой жизни не страшно. Хотя мы и не отступили, не бросили своего участка, русские прорвали оборону на одном из наших флангов и обошли нас, угрожая окружением. Я запросил разрешения на отход, но связи со штабом уже не было.
Боеприпасы наши были на исходе. Я пригласил оставшихся в живых офицеров батальона и рассказал им всё, что думаю по поводу нашего положения. Всем было очевидно: нас бросили одних. Батальон, от которого осталось не больше роты стариков и детей, был один против целой армии русских. Гитлер всегда твердил: «Сражайтесь до последнего патрона». Но фюрер сидел в Берлине, а не с нами, на этом чёртовом «Миус-фронте», так что свою судьбу мы решали сами. Я видел, как всем очень хотелось жить после того, что нам довелось здесь испытать. Все мы чудом уцелели и расставаться с жизнью теперь не хотелось никому.
Я повязал на свою трость белый шарф, ранним утром построил всех своих солдат, взял раненых на носилки и повёл по дороге. Мимо нас низко пролетели два русских штурмовика, но я махал своим белым флагом, и они, похоже, увидели наш знак. А может, у русских пилотов просто закончились патроны. Всюду по дороге мы наблюдали лишь брошенное оружие, каски, противогазы, разбитые ящики, трупы лошадей и людей. Живых не было никого. Ни иванов, ни наших. Мы шли на запад, хотя знали, что там уже повсюду русские. Когда через несколько часов пути нам пришлось сделать привал у колодца, мы услышали стук копыт, а затем увидели трёх всадников.
Помахав им белым флагом, я принялся ждать. Через пару минут к нам подъехал один из них. Старик-казак с седой бородой и густыми усами на немецком спросил, кто мы такие, сколько нас и действительно ли мы готовы без хитростей сдаться в плен. Я дал ему все необходимые объяснения и попросил пригласить кого-либо из старших офицеров для переговоров. В ответ он улыбнулся, сказав, что старший здесь он. Затем, велев сложить оружие у колодца, казак приказал строиться и идти за ним. Он предупредил, что, если вдруг мы что-то затеваем, нас ждёт смерть, так как вокруг в полях находится целый казачий корпус. Мы брели за всадником навстречу абсолютной неизвестности. Всем нам хотелось одного — побыстрее распрощаться с войной.
Спустя час пешего марша по пыльной дороге в сопровождении трёх казаков мы пришли в разрушенное село, где у большой каменной церкви уже сидели на земле пленные немцы из разных частей. Их, как и нас, бросили умирать в одиночестве на «Миус-фронте». Всего немцев там набралось человек 500. Вскоре казаки накормили всех, что было кстати. Появившиеся врач и несколько санитарок забрали тяжёлых раненых. В этом месте под охраной часовых мы переночевали прямо на земле. На рассвете, построив пленных, казаки повели колонну в большой лагерь.
С этого момента у меня началась совсем другая жизнь. О том, как мы живём здесь, в лагере, и чем занимаемся, подробнее расскажет Вальтер, который, надеюсь, доставил вам моё письмо. Мне лишь остается добавить, что у меня всё в порядке. За хорошую работу меня как командира строительного отряда через полгода обещают освободить и отправить домой. Поэтому я очень рассчитываю на скорую встречу с вами, мои дорогие!
Навсегда ваш Макс»
Maximilian von Lowenwolde, офицер пехотных частей вермахта, попал в плен на реке Миус в августе 1943 года, досрочно освобождён, отправлен в Германию, умер в 2001 году.
Наконец-то не биопроблемный, не говнопориджный, не алкохуесосный.
Продолжай.
Продолжай.
У меня вот такая есть
Есть еще рукописный дневник солдата вермахта 10*15 на 64 страницы.
Йохан хубер погиб в 44 я ток понял,а что дальше написано?
Молитвенная памятьо моём дорогом незабвенном втором сыне, нашем добром брате Иоганне Хубере. Солдат в горнострелковом полку (Gebirgsjäger-Regiment)сын подёнщика из Капса,который 25 августа 1944 года в боях под Островом (Восток) в возрасте 19 лет погиб смертью героя.Второй раз дрожащей рукойСмерть пишет на дверях моих любимых:Сын остался в бою за ОтечествоНа кровавом поле брани.Теперь я найду брата, который был мне дорог,В святых чертогах небесных.Теперь мы празднуем победу с блаженным воинством,Павшим за честь Германии.Д. Гайгер, Мюльдорф
Прикольно,я когда то тоже жетон нашел, но целый
прочитал письам, накатились слезы, спасибо анон. Война это ад и несправидливость, как написано в письме.
>Я смотрю на нищету русских и не понимаю, что они защищают с таким упорством? За какую идею они умирают?
у меня точно такие же мысли касательно невойны (про обе стороны)
>Для этого нам придётся побывать
>Внутри врага
Расчехлаяю валыну, жду некрофилию! Так вам, нацисты!
бамп
Вообще похуй.
Этот скот того заслужил.
Как и каклы.
жалеешь фашистиков, школота?
Кто тебе сказал такое, пидораш?
Кто тебе напел этой возмутительной лжи, биомусорный ты наш?
Я не твой протык.
И не ваш, вы это кто?
Ясно все, типичное скакло за фашистиков топит.
Как же! Немецкий барин писал письма!
Пиши тоже, тоже валяться в общей могиле будешь как твои господа эсесовцы.
СТО ХУЕВ В ЖОПУ КАЖДОМУ НЕМЦУ.
СТО ХУЕВ В ЖОПУ ОПУ И ЕГО СЕМЬЕ.
СТО ХУЕВ В ЖОПУ КАЖДОМУ ВРАГУ КОММУНИЗМА.
РУССКИЕ КОММУНИСТЫ НАСИЛОВАЛИ гИТЛЕРА В ЖОПУ И С КАЖДЫМ ВРАГОМ КОММУНИЗМА БУДЕТ ТО ЖЕ САМОЕ.
СТО ХУЕВ В ЖОПУ ОПУ И ЕГО СЕМЬЕ.
СТО ХУЕВ В ЖОПУ КАЖДОМУ ВРАГУ КОММУНИЗМА.
РУССКИЕ КОММУНИСТЫ НАСИЛОВАЛИ гИТЛЕРА В ЖОПУ И С КАЖДЫМ ВРАГОМ КОММУНИЗМА БУДЕТ ТО ЖЕ САМОЕ.
Хохлунь, чо доебался до анона? Уёбывай с двачей, там и будешь залупаться
мимо
>от их ненависти страшно становится всем...
Каво? Их ебали все, кому ни лень начиная с антички. Где какую-то вкрысовую победу из леса над ромеями эти дегенераты празднуют до сих. Высрали райх позже всех, въебали две войны подряд, растворились в турках обоссавшись и обосравшись.
Паразит Европы.
Когда не идёшь на компромисс всегда лежишь под кривым крестом на проклятой земле.
Не семени, свин поганый.
Это ты и все твое стадо съебывайте отсюда вместе со своими фашистиками, быдло.
> 2026
> вспоминать совковое дрочилово на пивных неписей
годы идут а провинция не умнеет
Нет, когда ты зольдат ефретора-дегенерата, нарушевшего пакт, в шинельке под Шталинградом.
Год, сменяясь годом, тонет в тёмной неторопливости реки Миус. На её заросших полынью берегах до сих пор лежат сотни, тысячи немецких солдат. Почти в каждом селе Примиусья старики покажут вам место немецкого кладбища времён войны. Проклятое место. Там в могильной земле без красивых надгробий и памятников лежат враги. От них ничего не осталось. Но прежде чем погибнуть, немецкие солдаты мечтали, любили, надеялись, о чём-то говорили, строили планы, размышляли. О чувствах, мыслях, страхах они писали в своих дневниках, полевых тетрадях, письмах. Я стал собирать эти бумаги уже мёртвых солдат врага, их фотографии, заметки, мемуары, связанные с событиями на «Миус-фронте». Некоторые из них, взятые почти произвольно, наугад, я решил показать вам. Мне захотелось, чтобы мы вместе получше узнали тех, кто сидел в немецких окопах на западном берегу Миуса. Захотелось, чтобы мы вместе попытались понять, за что с таким отчаянием сражался наш противник. Чтобы мы ощутили, что творилось внутри немецкого солдата. Для этого нам придётся побывать
Внутри врага