Дискотека должна была начаться в семь. Даша пришла домой, приняла душ и долго стояла перед зеркалом. Из зеркала на неё смотрела бледная девочка с тёмными кругами под глазами. Она накрасила губы ярко-красной помадой — как у Бузовой, хотя признаваться в этом было стыдно. Мать крикнула из кухни: «Опять на эту дискотеку? Уроки сделала?» Даша не ответила. Она натянула джинсы, которые еле застегнулись, и старую куртку. Никита обещал зайти за ней в полвосьмого. Но в полвосьмого он не пришёл. В восемь тоже. Даша позвонила — абонент недоступен. Она выругалась и пошла одна. Школа была в двух кварталах.
В школьном дворе уже толпился народ. Мальчики стояли кучками у турников и делали вид, что им всё равно. Девочки визжали и обнимались, будто не виделись сто лет, хотя расстались днём. Из открытых дверей спортзала гремела «Руки Вверх» — кто-то из выпускников притащил диск. Даша поискала глазами Никиту. Его не было. Зато у входа, облокотившись на перила, стоял парень, которого она раньше не видела. Высокий, в растянутом свитере, с наушниками на шее. Он жевал семечки и смотрел на неё в упор. Даша отвернулась. Сердце почему-то стукнуло громче. «Ты чё, новенькая?» — спросил кто-то сзади.
— Даша, ты? — окликнула её Ленка Крылова, местная сплетница. — А Никита твой где? Говорят, он с Иркой из 11 «Б» на мосту курил.
Даша сделала вид, что не слышит. Но внутри что-то неприятно кольнуло. Она шагнула в спортзал. Гирлянда из мишуры, колонки, мигающие огни — всё как всегда. В углу продавали газировку и чипсы. Кто-то уже танцевал, кто-то просто стоял у стен. Атмосфера была вязкая, как сироп. Парень в свитере зашёл следом. Он прошёл мимо, задев её плечом, и обернулся:
— Извини. Стёпа.
— Даша.
Он улыбнулся. У него была кривая улыбка и шрам на брови. Даша вдруг забыла, зачем вообще искала Никиту.
Они простояли у стены минут двадцать. Стёпа говорил мало, но как-то так, что молчать с ним было не неловко. Он рассказал, что перевёлся из другой школы — отец военный, семья мотается по гарнизонам. Даша рассказала про Никиту. Сама не поняла, зачем. Стёпа кивнул и сказал:
— Значит, он просто мудак.
Даша хотела возразить, но не нашла слов. В этот момент заиграл медляк — «Ты не верь слезам» Земфиры. Стёпа протянул руку. Ладонь у него была тёплая и шершавая. Даша шагнула вперёд. Они танцевали неуклюже, как все школьники, на расстоянии ладони. Но когда песня закончилась, Стёпа не отпустил её руку. А потом свет мигнул. И погас.
Сначала никто не испугался. Кто-то свистнул, кто-то заржал: «Пробки вырубило!» Но свет не возвращался. Музыка тоже умерла. В темноте стало слышно, как шумит дождь на улице и как кто-то ругается у щитка. Даша почувствовала, что Стёпа сжал её ладонь крепче.
— Спокойно, — сказал он тихо. — Сейчас включат.
Но не включали. За окнами спортзала что-то грохнуло — как будто машина врезалась в столб. Потом послышался крик. Не школьный визг, а другой — низкий, захлёбывающийся. Ленка Крылова выглянула в коридор и вдруг отшатнулась.
— Там... там кто-то идёт! — прошептала она. — И это не наши.
Стёпа отпустил её руку и шагнул к двери. Даша хотела его остановить, но руки не слушались. В коридоре было темно, только аварийный указатель зелёным светился у лестницы. Что-то шаркало по линолеуму. Медленно. Тяжело. Потом в проёме показался силуэт. Человек. Вроде бы. Он шёл боком, будто нога не сгибалась. Голова дёргалась.
— Эй, мужик, ты чё? — крикнул кто-то из пацанов. — Тебе чё надо?
Силуэт не ответил. Он повернул голову — слишком резко, слишком далеко. И зарычал. Из горла вырвался звук, как у сломанного мотора. Даша увидела лицо. Серая кожа. Мутные глаза. Кровь на подбородке.
— Закрывайте двери! — заорал Стёпа.
Слишком поздно. Тварь рванула вперёд с нечеловеческой скоростью и вцепилась в плечо Артёма из 10 «А». Тот закричал так, что у Даши заложило уши. Кровь брызнула на гирлянду, и разноцветные лампочки окрасились красным. Началась паника. Кто-то бросился к запасному выходу, кто-то забился под столы с чипсами. Стёпа схватил Дашу за руку и потащил в сторону раздевалки.
— Туда! Быстрее!
Они влетели в тёмную раздевалку, и Стёпа припёр дверь скамейкой. Снаружи кричали, топали, что-то падало. Даша сползла по стене на пол. У неё тряслись руки.
— Что это? Что это такое, Стёпа?
Он не ответил. Он смотрел в щель между дверью и косяком. Там, в коридоре, Артём уже поднимался. Медленно. С вывернутой шеей. И шёл в их сторону.
— Он встал, — прошептал Стёпа. — Тот пацан. Он встал.
Даша хотела закричать, но из горла вырвался только хрип. В коридоре Артём — или то, что от него осталось — бился в дверь. Каждый удар отдавался в скамейке. Дерево трещало.
— Окно, — сказала Даша. — Тут есть окно.
Они бросились к дальней стене. Первый этаж, решётка. Стёпа дёрнул её — не поддалась. В коридоре уже слышались другие шаги. Много. Тварей становилось больше. Кто-то из девчонок визжал за стеной, потом визг оборвался.
— Ломай! — крикнула Даша и сама схватилась за прут.
Стёпа ударил ногой. Ещё раз. Металл хрустнул. Они выбили стекло — осколки посыпались на мокрую траву. Даша полезла первой, разодрала ладонь о раму, но не почувствовала боли. Со двора школа выглядела мёртвой. Свет нигде не горел. Только где-то далеко, за гаражами, мигали фары чьей-то брошенной машины.
Стёпа спрыгнул следом, приземлился неуклюже, но сразу встал. Они были одни на заднем дворе. Дождь усилился, и это было хорошо — он заглушал звуки. Из разбитого окна раздевалки доносилось рычание и грохот опрокинутых шкафчиков.
— Ворота, — выдохнул Стёпа. — Там калитка.
Они побежали вдоль стены, пригибаясь. Даша кожей чувствовала, что из окон на них смотрят. Не люди. В спортзале всё ещё билась музыка — видимо, кто-то в панике включил генератор или просто дёрнул провод. «Руки Вверх» орали на весь район. Придурки. Или гении — звук приманивал тварей к школе, а не к ним.
У калитки они остановились. За ней была улица. Тёмная, пустая, с одиноким фонарём. И на асфальте, у детской площадки, лежал человек. Даша узнала куртку.
— Никита.
Она рванула к нему, но Стёпа схватил её за локоть.
— Стой. Не подходи.
— Это Никита! Он там лежит!
— Я вижу. И поэтому говорю — стой.
Никита лежал на боку, лицом вниз. Куртка была разорвана на спине, и под ней темнело что-то мокрое. Он не двигался. Даша вырвалась и сделала шаг. Потом ещё один. Дождь стучал по его волосам, смывая грязь. Она присела рядом.
— Никит? Никит, ты меня слышишь?
Он дёрнулся. Медленно, как будто через силу, повернул голову. Глаза мутные, белые, без зрачков. Челюсть дёргалась. Даша отшатнулась и упала на спину. Никита пополз к ней, скребя пальцами по асфальту, и издал тот самый звук. Сломанный мотор.
Замечательное нейросетевое творчество.
Стёпа подхватил её под мышки и оттащил на пару метров. Никита полз, оставляя за собой тёмный след, смешанный с дождевой водой. Даша смотрела на него и не могла поверить. Час назад она ждала его у подъезда. Два часа назад он целовал её шею. Теперь он полз к ней, чтобы сожрать.
— Он не он, — сказал Стёпа, будто прочитал её мысли. — Понимаешь? Это уже не Никита.
— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю.
Стёпа поднял с земли обломок кирпича. Тяжёлый, с острым краем. Он посмотрел на Дашу. Она отвернулась. Услышала глухой удар. Потом ещё один. Потом тишину. Когда она обернулась, Стёпа стоял над неподвижным телом. Кирпич он выбросил в кусты.
— Надо уходить, — сказал он. — Сейчас.
Они пошли дворами, держась за гаражи. Даша не оборачивалась. Ноги сами несли её вперёд, хотя внутри всё онемело. Стёпа шёл рядом, то и дело оглядываясь. Из-за поворота выбежала фигура — маленькая, в школьной форме. Ленка Крылова. Волосы прилипли к лицу, тушь размазалась.
— Стойте! Не бросайте меня! — завизжала она.
Стёпа махнул ей рукой. Ленка догнала их, схватила Дашу за руку и разрыдалась. За ней, метрах в двадцати, ковыляли ещё двое. Не люди. Ленка оглянулась и побежала быстрее.
— Куда мы? — спросила Даша. Голос был чужой.
— Ко мне, — ответил Стёпа. — Тут близко. Дедова квартира. Он на вахте в котельной, дома никого.
Квартира Стёпы была на четвёртом этаже хрущёвки. Дверь железная, замок кодовый — дед, видимо, был человеком с понятиями. Стёпа набрал код, они ввалились внутрь и заперлись на все три оборота.
— Свет не включаем, — сказал он. — Окна на улицу, мало ли.
В темноте пахло валерьянкой и старым ковром. Ленка сразу сползла на пол в прихожей и затихла. Даша прошла на кухню, открыла кран и подставила ладони под холодную воду. Смыла кровь — свою и чужую, уже не разберёшь. На подоконнике лежал дедов бинокль. Она взяла его и выглянула во двор.
Там, у детской площадки, стояла толпа. Человек двадцать. Они не двигались. Просто стояли и смотрели вверх. На их окна.
Даша опустила бинокль. Руки дрожали так, что окуляр стучал о зуб. Она отошла от окна, задернула штору — медленно, чтобы не привлечь внимание.
— Стёп. Их там много. И они... они как будто знают, что мы здесь.
Стёпа подошёл, выглянул краем шторы. Выругался шёпотом.
— Они не знают. Они просто идут на свет или на звук. В спортзале музыка до сих пор играет. Может, поэтому.
— А если выключат?
— Тогда они пойдут куда-нибудь ещё. Надеюсь.
Ленка подняла голову с пола:
— У меня мама... Она дома была. Я ей звонила, не берёт.
Никто не ответил. Даша села рядом на пол. В голове всё ещё стояло лицо Никиты. Белые глаза. Она зажмурилась. Стёпа присел на корточки напротив.
— Так. Слушайте оба. У нас есть вода, немного еды и бинокль. До утра сидим тут. Утром решим, что делать. Ясно?
Даша кивнула. Ленка всхлипнула. Где-то далеко, за рекой, что-то горело — небо было оранжевым.
Ночь тянулась бесконечно. Даша сидела у батареи, подтянув колени к груди, и слушала звуки за окном. Иногда там что-то шаркало. Иногда кто-то кричал — коротко, обрывисто. Ленка заснула на ковре в прихожей, свернувшись клубком. Стёпа не спал. Он сидел у окна с биноклем и время от времени что-то отмечал в блокноте. Даша не спрашивала, что именно.
Ближе к трём ночи город затих. Стало слышно, как капает вода из крана. И как где-то в подъезде, этажом ниже, кто-то царапает дверь. Медленно. Ритмично. Стёпа приложил палец к губам. Даша замерла. Царапанье повторилось — уже на их этаже. Потом ещё раз, прямо за дверью.
Ленка проснулась и широко открыла глаза. Стёпа беззвучно достал с антресоли топор.
Царапанье прекратилось. Вместо него — тишина, густая, как кисель. Стёпа стоял у двери, подняв топор, и смотрел в глазок. Даша не дышала. Прошла минута. Две. Потом в дверь ударили. Один раз, сильно. Ленка пискнула в ладонь. Удары повторились — размеренные, тупые, будто кто-то бил всем телом. Замок держал, но петли скрипели.
Стёпа отступил на шаг.
— Тихо, — прошептал он. — Не подходите.
Удары прекратились так же внезапно, как начались. Шаги — тяжёлые, шаркающие — пошли дальше по лестнице. Вниз. Стёпа выдохнул и опустил топор. Даша поняла, что всё это время сжимала край свитера так, что пальцы свело.
— Это сосед, — сказал Стёпа. — Дядя Толя с третьего. Он всегда в это время за пивом ходил.
— Ходил, — повторила Даша.
К четырём утра стало светать. Небо из чёрного сделалось серым, дождь кончился. Даша подошла к окну и снова взяла бинокль. Толпа во дворе поредела. Несколько фигур всё ещё стояли у качелей, но большинство куда-то ушло. Куда — Даша не хотела думать.
Стёпа разложил на столе карту города, вырванную из старого атласа. Рядом положил три банки тушёнки, хлеб и спички.
— Смотрите. Мы тут. — Он ткнул пальцем в квадратик хрущёвок. — Школа здесь. Если идти к мосту, там военкомат. Может, там помогут. Или хотя бы связь есть.
— А если нет? — спросила Ленка.
— Тогда идём к моей тётке в частный сектор, — сказал Стёпа. — У неё колодец и забор.
Даша смотрела на карту и вдруг поняла, что не помнит, как выглядит её собственная квартира. Мать, наверное, уже звонит ей. Или не звонит. Сети нет. Она закрыла глаза и представила лицо Никиты. Живое. Улыбающееся. Потом белые глаза. Открыла.
— Я с тобой, — сказала она. — Куда скажешь.
Собрались быстро. Стёпа нашёл в кладовке старый рюкзак, кинул туда тушёнку, спички, нож и бутылку воды. Ленке дал дедову палку — «на всякий». Себе оставил топор. Даша взяла бинокль и кухонный нож, самый длинный.
— Держимся вместе, — сказал Стёпа у двери. — Не оглядываемся, не кричим, не бежим без команды. Поняли?
Они кивнули.
Вышли на площадку. Дверь соседа напротив была приоткрыта. Внутри темно. Даша старалась не смотреть. По лестнице спустились гуськом. На первом этаже, у почтовых ящиков, лежала чья-то тапка. Одна. Стёпа открыл подъездную дверь и выглянул.
Двор был пуст. Утро серое, туманное. Качели скрипели на ветру. Где-то вдалеке, со стороны школы, всё ещё играла музыка.
Они двинулись вдоль дома, прижимаясь к стене. Даша шла второй, Ленка замыкала. У неё стучали зубы, и она прижимала ладонь ко рту. На углу Стёпа остановился, выглянул. Потом махнул рукой — чисто.
Двор сменился пустырём с гаражами. Между ними вилась тропинка — короткий путь к мосту. Даша знала его с детства. Раньше здесь бегали за пивом и целовались по углам. Сейчас гаражные ворота зияли открытыми, а на земле валялись вещи: сумка, кроссовок, чей-то портфель. Возле одного гаража сидел человек. Прислонился к стене, головой вниз. В сером свете не разобрать — живой или нет.
— Не подходим, — прошептал Стёпа. — Идём по центру. Быстро.
Они прошли мимо. Человек не шевельнулся. Даша уже почти выдохнула, когда он поднял голову.
Я читаю, слишком стремительная завязка. Мне больше был интересен контекст начала апокалипсиса.
Голова поднялась слишком резко — как на шарнире. Даша увидела лицо. Молодое, почти детское. Парень лет восемнадцати, в куртке «Адидас». Только глаза были не его. Мутные, белые, как у Никиты. Он зарычал и попытался встать, но ноги не слушались — одна была сломана, вывернута в колене. Он пополз, цепляясь за стену гаража.
Ленка заскулила. Стёпа схватил её за руку и потащил вперёд.
— Не смотрим! Бегом!
Они побежали. За спиной раздалось ещё одно рычание — где-то справа, из открытого гаража. Даша обернулась на бегу и увидела, как оттуда вылезают ещё двое. Свежие, быстрые. Они двигались неуклюже, но целеустремлённо. На мост.
Впереди показалась бетонная арка. За ней — река. И мост.
Мост был длинный, метров триста, с бетонными перилами и фонарями, которые не горели. На середине стояла машина — «девятка», брошенная, с открытой дверью. Стёпа первым выскочил на асфальт и побежал. Даша за ним. Ленка отставала, спотыкалась, но не отставала.
На мосту было открыто со всех сторон. Ветер бил в лицо, трепал волосы. Слева река, серая и мутная. Справа город — серые пятиэтажки, заводские трубы, ни одного огня. Даша на бегу смотрела на военкомат — белое здание за мостом, с флагом на крыше. Флаг был. Значит, кто-то там был. Или был.
Позади, у начала моста, уже ковыляли твари. Трое. Или четверо. Стёпа добежал до «девятки», дёрнул дверь — заперта. Обернулся.
— Быстрее! За машину!Они забились за «девятку» — Даша, Стёпа и Ленка, прижавшись к холодному металлу. С той стороны моста твари остановились. Стояли и смотрели. Вблизи было видно, что это обычные люди: женщина в халате, мужик в спецовке, пацан лет двенадцати. У пацана была разбита губа. Все трое молчали.
Стёпа выглянул из-за капота.
— Их больше нет. Только эти.
— А если они умеют... ну, думать? — прошептала Ленка. — Вдруг они нас перехитрят?
— Тогда мы их перехитрим первыми, — сказал Стёпа. — Даш, смотри на тот берег. Есть кто?
Даша подняла бинокль. Военкомат был виден хорошо. Окна на первом этаже заколочены, но на втором горел свет. Тусклый, жёлтый. И у ворот стояла машина с мигалкой. Милицейская.
— Там свет, — сказала Даша. — И менты. То есть милиция. Машина у ворот.
— Живые? — спросил Стёпа.
— Не знаю. Машина пустая вроде. Но свет горит.
Стёпа кивнул и посмотрел на тварей. Те всё ещё стояли. Женщина в халате сделала шаг вперёд, потом ещё один. Медленно. Как будто проверяла.
— Так, — сказал Стёпа. — План такой. Бежим до конца моста. Не останавливаемся. Если кто-то падает — поднимаем. Я иду первым, Даша за мной, Ленка замыкает. Готова?
— Нет, — честно сказала Ленка.
— Правильный ответ. Пошли.
Он рванул с места. Даша — следом. Ленка, матерясь шёпотом, побежала за ними. Твари зарычали и двинулись наперерез. Женщина в халате оказалась быстрее, чем выглядела.
Женщина в халате метнулась наперерез, раскинув руки. Стёпа не сбавил хода — просто врезался в неё плечом. Оба покатились по асфальту. Топор отлетел в сторону. Даша закричала и бросилась к нему, но мужик в спецовке уже тянул к ней руки. Она ударила ножом. Куда-то в бок. Нож вошёл мягко, как в масло. Мужик даже не вздрогнул. Он схватил её за куртку и потянул к себе. Изо рта пахло гнилью.
— Дашка! — Стёпа сбросил с себя женщину и вскочил. Подхватил топор. Одним ударом раскроил мужику череп. Тот обмяк и повалился на бок.
Ленка визжала. Пацан с разбитой губой уже подбирался к ней, шаркая по асфальту. Стёпа толкнул его ногой, и пацан отлетел к перилам. Даша схватила Ленку за руку и потащила. Они побежали. Впереди был съезд с моста и военкомат с жёлтым светом в окнах.
У ворот военкомата стояла та самая милицейская машина. Пустая, с открытым багажником. На асфальте — рассыпанные бумаги и один ботинок. Даша дёрнула дверь — заперто. Стёпа постучал в окно, но никто не вышел. Свет на втором этаже всё ещё горел.
— Может, они там, — сказала Даша. — Внутри.
— Может, и нет, — ответил Стёпа. — Но дверь надо проверить.
Они обогнули здание. Главный вход был заперт, но с торца нашлась пожарная лестница — металлическая, ржавая, но целая. Стёпа подсадил Дашу, потом Ленку. Сам полез последним. На втором этаже окно было приоткрыто. Даша толкнула раму и залезла внутрь.
Это был кабинет. Стол, сейф, карта на стене, портрет президента. И запах. Сладковатый, тошнотворный.
Запах шёл из-за стола. Даша зажала нос рукавом и шагнула ближе. За столом, на полу, лежал человек в форме. Майор. Нашивки, погоны, всё как надо. Только половина лица отсутствовала. Рядом валялся пистолет. Один патрон в патроннике, гильза на полу. Он застрелился. Сам. Значит, успел понять, что происходит.
Ленку вырвало в углу. Стёпа отвернулся, но быстро взял себя в руки. Поднял пистолет, проверил обойму. Восемь патронов.
— Оружие есть, — сказал он тихо. — Это уже что-то.
Даша смотрела на майора и думала: если военные не справились, то что они, трое школьников, могут? Ответа не было. Из коридора послышались шаги. Медленные. Шаркающие.
Стёпа замер. Шаги приближались к двери кабинета. Он поднял пистолет, но рука дрожала — не от страха, от непривычки. Даша сжала нож. Ленка перестала плакать и просто сидела на полу, глядя в одну точку.
Дверь приоткрылась. На пороге стояла женщина. В форме. Лейтенант. Молодая, лет двадцати пяти. Живая. Испуганная. Увидев пистолет, она вскинула руки.
— Тише! Тише! Я своя!
— Кто вы? — спросил Стёпа, не опуская оружия.
— Лейтенант Смирнова. Я тут... я тут прячусь с ночи. — Она посмотрела на майора и побледнела. — Он... он не выдержал.
— А вы? — спросила Даша. — Выдержите?
Женщина сглотнула. Потом кивнула.
— Сколько вас? — спросила Смирнова, прикрыв дверь.
— Трое, — ответил Стёпа. — Мы из школы. Там был... кошмар.
— Из школы? — Лейтенант нахмурилась. — Там же дискотека была. Я слышала музыку.
— Была, — сказала Даша. — Теперь там они.
Смирнова подошла к окну, выглянула. Улица перед военкоматом была пуста, но со стороны моста уже ковыляли фигуры. Те самые. Женщина в халате ползла, волоча перебитые ноги. Пацан с разбитой губой шёл ровно, целеустремлённо.
— Они идут сюда, — сказала Смирнова. — За мной. Я включила свет, когда искала рацию. Идиотка.
— Рация работает? — спросил Стёпа.
— Нет. Только помехи. Но я слышала чей-то голос. Утром. Один раз. Мужской. Он говорил: «Держитесь до рассвета».
Даша перевела взгляд на восток. Небо светлело. Рассвет был близко.
Часть 2. За шесть часов до дискотеки.
Влад Сергеевич Круглов, учитель биологии, сорок два года, невысокий, в очках с треснувшим правым стеклом, сидел в подсобке школьной лаборатории и смотрел на пробирку. В пробирке была кровь. Не его. Кровь принёс лаборант из городской ветстанции — «для опытов, шеф, интересный штамм». Влад Сергеевич не должен был брать. Но он взял. И теперь смотрел, как в крови что-то шевелится. Медленно. Точечно. Как будто искало выход.
За окном шумели старшеклассники. Кто-то курил за гаражами. Кто-то тащил колонки в спортзал. Обычный октябрьский день. Влад Сергеевич капнул кровь на предметное стекло и посмотрел в микроскоп. То, что он увидел, заставило его отшатнуться. Штамм был не просто живой. Он был голодный.
Влад Сергеевич снял очки и протёр глаза. Потом надел обратно. В микроскопе ничего не изменилось. Штамм двигался хаотично, но с определённой логикой — он атаковал всё, что не было им. Эритроциты, лейкоциты, плазму. Жрал. Размножался. И, что самое страшное, сохранял структуру. Это не был вирус в привычном смысле. Это была инфекция с интеллектом. Примитивным, но интеллектом.
Он закрыл пробирку пробкой и сунул в штатив. Потом сел на стул и закурил. Курить в подсобке было запрещено, но сейчас плевать. Лаборант сказал, что штамм привезли из областной ветстанции. Там падёж скота. Коровы, свиньи. Потом люди. Влад Сергеевич не поверил. Теперь поверил.
В дверь постучали. Завуч, Марья Петровна.
— Владислав Сергеевич, вы на дискотеке будете? Нужен дежурный по этажу.
Он затушил сигарету.
— Буду. Обязательно буду.
Марья Петровна ушла. Влад Сергеевич снова посмотрел на пробирку. Потом на часы. Полчетвёртого. Дискотека в семь. У него было три часа, чтобы решить, что делать. Вариант первый: позвонить в санэпидемстанцию. Вариант второй: позвонить в милицию. Вариант третий: выбросить пробирку в унитаз и сделать вид, что ничего не было. Он выбрал четвёртый. Достал из сейфа старую аптечку, нашёл спирт, вату, жгут. Если что-то пойдёт не так, он хотя бы сможет продезинфицировать укус. Наивный.
Он вышел в коридор. У раздевалки стоял Никита из 11 «А» и целовал Дашу. Влад Сергеевич отвернулся. Молодость. Пусть целуются, пока могут. Он не знал, что через шесть часов Никита будет ползти по асфальту, а Даша — бежать.
В учительской было пусто. Только географичка, Тамара Ивановна, пила чай с сушками и проверяла контрольные. Влад Сергеевич сел напротив, налил себе чаю. Руки всё ещё дрожали.
— Ты чего бледный? — спросила Тамара Ивановна. — Опять опыты свои ставил?
— Ага. Опыты.
Он посмотрел в окно. Во дворе пацаны из 10 «Б» пинали мяч. Ленка Крылова трещала с подружками у крыльца. Обычная школа. Обычный день. И где-то в подсобке лежала пробирка с кровью, которая хотела жрать.
— Тамар, — сказал он вдруг. — А если бы ты узнала, что завтра конец света? Что бы ты сделала сегодня?
Она засмеялась.
— Напилась бы. А что?
— Ничего. Просто спросил.
Он встал и вышел. В коридоре пахло хлоркой и чужими сигаретами. До дискотеки оставалось два с половиной часа.
Влад Сергеевич спустился на первый этаж и толкнул дверь лаборантской. Внутри было темно и пахло формалином. Он открыл холодильник, где хранились препараты. Пробирка с чужой кровью лежала на верхней полке, рядом с банкой лягушек. Он взял её, завернул в бумагу и сунул в карман пиджака. Потом закрыл холодильник и прислонился лбом к дверце.
Он не учёный. Он просто учитель биологии, который двадцать лет рассказывал детям про митоз и мейоз. Он не знал, как остановить эпидемию. Но он знал, что должен предупредить. Хотя бы кого-то. Директора? Тот не поверит. Мэра? Смешно. Он вышел в коридор и почти сразу наткнулся на Стёпу. Новенького. Тот шёл с наушниками на шее и жевал семечки.
— Степан, — сказал Влад Сергеевич. — Ты сегодня на дискотеке будешь?
— Ну да. А что?
— Ничего. Просто будь внимателен. Мало ли что.
Стёпа посмотрел на него как на психа.
Влад Сергеевич и сам понимал, что выглядит странно. Но ему было плевать. Он пошёл дальше по коридору, к выходу. У дверей стояла уборщица, тётя Зина, с ведром и шваброй.
— Владислав Сергеевич, вы куда? Скоро же дискотека.
— Мне нужно отойти. Ненадолго.
— А дежурить кто будет?
— Вернусь. Обещаю.
Он вышел на улицу. Дождь только начинался — мелкий, противный. Влад Сергеевич дошёл до аптеки на углу, купил бинты, антисептик и пачку презервативов. Аптекарь поднял бровь, но ничего не сказал. Презервативы были не для секса. Он видел в каком-то фильме, что если надеть презерватив на руку, можно не заразиться при контакте с кровью. Фильм был тупой, но другого плана у него не было. Он вернулся в школу, когда уже стемнело.
Первые твари появились со стороны гаражей. Влад Сергеевич увидел их из окна кабинета биологии — трое мужчин в спецовках шли неровной походкой, размахивая руками. Один из них, грузный, с бородой, вдруг упал, но тут же поднялся, выгнувшись назад, как сломанная кукла. Учитель прижался лбом к стеклу. Сердце колотилось. Это началось. Прямо сейчас.
Он выскочил в коридор. Из спортзала уже гремела музыка, старшеклассники стягивались к входу. Влад Сергеевич схватил за плечо первого попавшегося пацана:
— Беги к директору! Скажи, чтобы отменял дискотеку! Тревога!
— Чё? — не понял пацан.
— Бегом!
Но было поздно. Во дворе раздался первый крик — не школьный, а тот самый, низкий. Захлёбывающийся. Музыка в спортзале играла всё громче.
Влад Сергеевич побежал к спортзалу. По пути он видел, как из-за угла школы выходят ещё двое. Женщина в халате — медсестра из соседнего детсада, он её знал. И парень лет двадцати, весь в крови, с перекошенным лицом. Они двигались к толпе школьников, которые ничего не замечали. Музыка орала. Гирлянда мигала.
— Стойте! — закричал Влад Сергеевич. — Все внутрь! Закрывайте двери!
Никто не услышал. Или не захотел услышать. Тогда он сделал то, что делал всю жизнь — пошёл против течения. Растолкал пацанов у входа, влетел в спортзал, добрался до щитка и рубанул по рубильнику. Свет погас. Музыка умерла. В наступившей тишине стало слышно, как во дворе кто-то кричит. По-настоящему.
В темноте началась паника. Кто-то визжал, кто-то матерился, кто-то требовал включить свет. Влад Сергеевич пытался перекричать толпу:
— Тихо! Слушайте меня! Это не учебная тревога! В городе эпидемия! Нужно срочно покинуть здание! Спокойно, по одному, через запасной выход!
Но его никто не слушал. Старшеклассники ломились к главному выходу, толкались, падали. А снаружи, в проёме дверей, уже показались силуэты. Первая тварь — грузчик с бородой — ввалилась в спортзал и сразу повалила ближайшую девчонку. Крик перешёл в хрип. Влад Сергеевич рванул к ней, но его оттеснили. Он упал, ударился плечом о скамейку. Вокруг бежали ноги. Много ног. Он потерял очки. И вдруг понял, что лежит на полу, а над ним стоит кто-то. Наклоняется. Пахнет гнилью.
Он успел подумать: «Вот и всё». Потом что-то ударило тварь сбоку.
Это был Стёпа. Он бил тварь огнетушителем — тяжёлым, красным, с пломбой. Первый удар свалил грузчика на пол. Второй — размозжил череп. Влад Сергеевич поднялся на локтях, шаря руками по полу в поисках очков.
— Вы целы? — крикнул Стёпа.
— Очки... потерял очки...
Стёпа наступил на что-то хрустнувшее. Поднял. Протянул. Одно стёклышко вылетело, но оправа была цела. Влад Сергеевич надел очки и увидел мир наполовину. Половина спортзала — паника, кровь, твари. Другая половина — мутное пятно.
— Уходите! — сказал Стёпа. — Через запасной выход! Я прикрою!
Влад Сергеевич не стал спорить. Он встал и побежал, шатаясь, к запасной двери. По пути он видел Дашу и Ленку, которые выбирались через окно раздевалки. Видел Артёма, который уже поднимался с пола. Видел Никиту — тот лежал у стены, и из его плеча торчал кусок стекла.
Влад Сергеевич вывалился из запасного выхода и упал на мокрую траву. Дождь усилился. Он лежал, глядя в чёрное небо, и слушал, как в спортзале всё ещё кричат. Потом крики стали тише. Потом совсем стихли. Только рычание. Много рычания.
Он поднялся. Ноги были ватные. За спиной, у входа в школу, стояли твари. Они не видели его — или не обращали внимания. Все смотрели внутрь, на тех, кто ещё жив. Влад Сергеевич попятился, потом побежал. Через двор, к воротам, в темноту улицы. Он не знал, куда бежит. Просто бежал.
Через двадцать минут он оказался у себя дома. Заперся на три замка, задёрнул шторы, сел на пол в коридоре. И только тогда вспомнил про пробирку. Она была в кармане пиджака. Целая.
Он поднялся. Ноги были ватные. За спиной, у входа в школу, стояли твари. Они не видели его — или не обращали внимания. Все смотрели внутрь, на тех, кто ещё жив. Влад Сергеевич попятился, потом побежал. Через двор, к воротам, в темноту улицы. Он не знал, куда бежит. Просто бежал.
Через двадцать минут он оказался у себя дома. Заперся на три замка, задёрнул шторы, сел на пол в коридоре. И только тогда вспомнил про пробирку. Она была в кармане пиджака. Целая.
Часть 3. Рассвет.
Жёлтый свет в окнах военкомата погас. Смирнова дёрнула рубильник на щитке. Теперь здание было тёмным и тихим, как все остальные. Даша сидела на полу у стены, прижав колени к груди. Ленка спала рядом, положив голову на её плечо. Стёпа стоял у окна с пистолетом. Смирнова раскладывала на столе бумаги — карты, какие-то списки.
— Они ушли, — сказала она тихо. — Услышали что-то на другой улице.
Даша кивнула. За окном медленно светлело. Небо из серого становилось розовым. Первый нормальный рассвет за эту бесконечную ночь.
— Мы дожили, — прошептала она.
— Дожили, — согласился Стёпа. Он не улыбнулся, но голос был мягче обычного.
Смирнова подошла к ним, держа в руках старую рацию.
— Я слышала голос. Утром. Мужчина говорил: «Держитесь до рассвета». Сейчас рассвет. Может, он снова выйдет на связь?
Она включила рацию. Помехи. Потом треск. Потом голос.
Жёлтый свет в окнах военкомата погас. Смирнова дёрнула рубильник на щитке. Теперь здание было тёмным и тихим, как все остальные. Даша сидела на полу у стены, прижав колени к груди. Ленка спала рядом, положив голову на её плечо. Стёпа стоял у окна с пистолетом. Смирнова раскладывала на столе бумаги — карты, какие-то списки.
— Они ушли, — сказала она тихо. — Услышали что-то на другой улице.
Даша кивнула. За окном медленно светлело. Небо из серого становилось розовым. Первый нормальный рассвет за эту бесконечную ночь.
— Мы дожили, — прошептала она.
— Дожили, — согласился Стёпа. Он не улыбнулся, но голос был мягче обычного.
Смирнова подошла к ним, держа в руках старую рацию.
— Я слышала голос. Утром. Мужчина говорил: «Держитесь до рассвета». Сейчас рассвет. Может, он снова выйдет на связь?
Она включила рацию. Помехи. Потом треск. Потом голос.
— ...говорю с блокпоста на объездной. Кто меня слышит — ответьте. Повторяю: блокпост на объездной. Военные. Есть вода, еда, медикаменты. Кто меня слышит — ответьте.
Голос был мужской, спокойный, но усталый. Смирнова схватила микрофон.
— Блокпост, это лейтенант Смирнова, военкомат на Ленина! Нас четверо, трое гражданских, подростки! Мы в здании, твари ушли на юг!
Пауза. Треск.
— Смирнова, принял. Держитесь. Мы не можем прислать машину — район не зачищен. Но у нас есть координаты. Записывайте.
Смирнова схватила ручку.
— Говорите.
— Двигайтесь на север, к старому хлебозаводу. Там сборный пункт. По улице Мира, потом через парк. Мы будем ждать до полудня. Если не успеете — уходим на восток.
Даша слушала и чувствовала, как в груди что-то отпускает. Хлебозавод. Север. Полдень. У них было четыре часа.
Голос был мужской, спокойный, но усталый. Смирнова схватила микрофон.
— Блокпост, это лейтенант Смирнова, военкомат на Ленина! Нас четверо, трое гражданских, подростки! Мы в здании, твари ушли на юг!
Пауза. Треск.
— Смирнова, принял. Держитесь. Мы не можем прислать машину — район не зачищен. Но у нас есть координаты. Записывайте.
Смирнова схватила ручку.
— Говорите.
— Двигайтесь на север, к старому хлебозаводу. Там сборный пункт. По улице Мира, потом через парк. Мы будем ждать до полудня. Если не успеете — уходим на восток.
Даша слушала и чувствовала, как в груди что-то отпускает. Хлебозавод. Север. Полдень. У них было четыре часа.
Собрались быстро. Смирнова нашла в сейфе ещё один пистолет и запасную обойму. Себе взяла, Стёпе отдала второй. Ленке дала свисток — «если что, дуй». Даша снова взяла нож и бинокль. Вышли через пожарную лестницу, тихо, без стука. Улица перед военкоматом была пуста. Только брошенная милицейская машина и ботинок на асфальте.
Пошли дворами, как учил Стёпа. Прижимались к стенам, слушали. Город просыпался — но не люди. Вороны каркали на проводах. Где-то далеко гудел трансформатор. У детской площадки стояла коляска. Пустая. Даша старалась не смотреть.
На углу улицы Мира они увидели первую тварь. Женщина в халате. Та самая. Она ползла по тротуару, волоча перебитые ноги, и скребла пальцами по бетону. Смирнова подняла пистолет. Стёпа покачал головой.
— Не трать патроны. Обойдём.
Они свернули в переулок.
Пошли дворами, как учил Стёпа. Прижимались к стенам, слушали. Город просыпался — но не люди. Вороны каркали на проводах. Где-то далеко гудел трансформатор. У детской площадки стояла коляска. Пустая. Даша старалась не смотреть.
На углу улицы Мира они увидели первую тварь. Женщина в халате. Та самая. Она ползла по тротуару, волоча перебитые ноги, и скребла пальцами по бетону. Смирнова подняла пистолет. Стёпа покачал головой.
— Не трать патроны. Обойдём.
Они свернули в переулок.
Переулок вывел их к парку. Старые липы, мокрые скамейки, фонтан без воды. Парк был пуст — ни тварей, ни людей. Только ветер шуршал листьями. Даша вдохнула полной грудью. Пахло сыростью и прелой листвой. Почти как в нормальной жизни.
— Осторожно, — сказала Смирнова. — В парке плохая видимость. Держимся вместе.
Они пошли по центральной аллее. Стёпа впереди, Смирнова замыкала. Ленка держалась за Дашину куртку. Прошли мимо детской площадки — качели скрипели, хотя ветра почти не было. Даша посмотрела на них и вдруг остановилась.
— Стёп. Смотри.
На качелях сидел человек. Мальчик. Лет десяти. Живой. Он качался медленно, отталкиваясь ногами от песка, и смотрел в землю. Один. Без взрослых.
Стёпа поднял руку — стой. Все замерли. Мальчик качался и не замечал их. Одет в куртку с капюшоном, кроссовки промокли. Даша сделала шаг вперёд, но Стёпа схватил её за руку.
— Подожди.
— Он живой, Стёп. Он ребёнок.
— Я вижу. Но мы не знаем, один ли он здесь.
Смирнова обошла площадку по кругу, проверила кусты. Пусто. Тогда Даша подошла к качелям и присела на корточки перед мальчиком. Он поднял голову. Глаза красные, заплаканные. Живые. Он не был тварью.
— Привет. Ты один?
Мальчик кивнул. Потом открыл рот, но вместо слов вырвался хрип. Он давно не говорил. Даша протянула ему руку.
— Пойдём с нами. Мы идём туда, где безопасно.
Мальчик посмотрел на неё. Потом на Стёпу. Потом на пистолет в его руке. И заплакал.
Ленка подошла и села рядом на корточки. Достала из кармана конфету — мятную, в помятой обёртке.
— Держи. У меня ещё есть.
Мальчик взял конфету, но не развернул. Просто сжал в кулаке. Даша погладила его по голове.
— Как тебя зовут?
— Миша, — прошептал он. — Мама сказала сидеть тут. Она пошла за папой и не вернулась.
Смирнова отвернулась. Стёпа сжал челюсти. Никто не сказал ни слова. Все понимали, что это значит.
— Миш, — сказала Даша. — Мы идём к военным. Там помогут. Пойдёшь с нами?
Он кивнул. Встал с качелей. Взял Дашу за руку. Ладошка была холодная и липкая. Они двинулись дальше, и теперь их было пятеро. До хлебозавода оставалось два квартала.
Парк закончился у железнодорожного переезда. За путями виднелись трубы хлебозавода — серые, высокие, с красной полосой. Мост через реку, который они переходили ночью, остался позади. Здесь было тихо. Слишком тихо.
Стёпа остановился у шлагбаума. Опущенный, полосатый, он лежал на земле — кто-то сломал. Рядом валялся велосипед. Детский, с розовыми наклейками. Миша посмотрел на него и отвернулся.
— Пути переходить быстро, — сказала Смирнова. — По одному. Я первая.
Она перебежала рельсы и махнула рукой. Следом Ленка, потом Миша, потом Даша. Стёпа замыкал. Когда он ступил на щебёнку, из-за поворота показался поезд. Не поезд — тепловоз. Старый, ржавый, без вагонов. Он ехал медленно, но прямо на них.
Стёпа рванул в сторону, но щебёнка поехала под ногами. Он упал, и тепловоз — огромный, грохочущий — прошёл в метре от него. Ветер ударил в лицо, запахло соляркой и ржавчиной. Даша закричала. Миша закрыл уши руками.
Тепловоз проехал и остановился. Просто встал на путях, метрах в пятидесяти. Из кабины никто не вышел. Даша бросилась к Стёпе. Он сидел на щебёнке, отряхивая колени, живой и целый.
— Я в порядке, — сказал он, хотя голос дрожал. — Какого чёрта это вообще?
Смирнова уже смотрела на тепловоз, держа пистолет наготове.
— Он не сам едет. Кто-то им управляет.
Дверь кабины со скрипом открылась. Оттуда высунулась голова. Человек. Живой. В кепке и промасленной куртке. Он посмотрел на них и махнул рукой.
— Эй! Вы живые? Забирайтесь, быстро!
Никто не двинулся. Смирнова держала пистолет на прицеле. Стёпа встал, заслоняя Дашу и Мишу.
— Кто вы? — крикнула Смирнова.
— Машинист, ё-моё! Петрович! Я тут с ночи, тепловоз — единственное, что завелось. Забирайтесь, пока не пришли!
— Откуда мы знаем, что вы не заражены?
Петрович сплюнул за борт кабины.
— Слушай, лейтенант, если бы я был заражён, я бы вас не звал, а жрал бы уже. Логично?
Логика была железная. Стёпа посмотрел на Дашу. Она кивнула. Петрович был прав — выбора не было. Тепловоз — это скорость. Скорость — это жизнь. Они полезли в кабину. Тесную, пропахшую мазутом, но тёплую. Петрович дёрнул рычаг, и тепловоз тронулся.
— Куда? — спросил он.
— Хлебозавод, — сказала Смирнова. — Север.
— Знаю. — Петрович усмехнулся. — Там вчера ещё свет был.
Тепловоз тащился медленно, но верно. Из кабины город выглядел мёртвым. Улицы пустые, машины брошены, кое-где дым. Даша смотрела в окно и вдруг поняла, что не видит ни одного живого человека. Только твари. Они стояли у подъездов, бродили по дворам, сидели на остановках. Как будто ждали автобус.
Миша сидел на полу кабины, прижавшись к Ленке. Она гладила его по голове и что-то шептала. Стёпа стоял рядом с Петровичем, смотрел на пути. Смирнова проверяла пистолет.
— Петрович, — спросила Даша. — А вы кого-нибудь ещё живого видели? Кроме нас?
— Видел, — сказал он, не оборачиваясь. — Утром. Мужик какой-то бежал по путям. В очках, пиджак разорван. Я ему крикнул — он не остановился. Дальше побежал. К хлебозаводу, вроде.
Даша нахмурилась. Учитель биологии? Может быть. Она не была уверена. Тепловоз замедлил ход. Впереди показались ворота хлебозавода. И блокпост. Настоящий. С мешками, колючкой и людьми в камуфляже.
Петрович остановил тепловоз в ста метрах от ворот. Дальше пути не было — рельсы заканчивались тупиком. Из-за мешков с песком вышел человек в камуфляже. Молодой, с автоматом наперевес. За ним ещё двое.
— Стой! Кто такие?
Смирнова выпрыгнула первой. Показала удостоверение.
— Лейтенант Смирнова, военкомат на Ленина. Со мной трое гражданских и ребёнок. Мы на связь выходили.
Солдат кивнул, махнул рукой. Ворота открылись. За ними был двор хлебозавода — бетонный, серый, но живой. Люди. Много. Стояли у костров, сидели на ящиках, кто-то ел, кто-то спал. Даша выдохнула. Впервые за сутки она увидела больше десяти живых человек.
Стёпа спрыгнул следом, помог спуститься Мише. Петрович остался в кабине.
— Я дальше не пойду. Тепловоз — мой дом. Если что, я на путях.
Они вошли во двор. И тут Даша увидела знакомую фигуру. У стены, с пробиркой в руке, стоял Влад Сергеевич. Живой.
Он был без очков — вернее, в очках, но с одним стеклом. Пиджак порван, на щеке царапина. Рядом с ним стоял военный в годах, седой, с планшетом. Они о чём-то спорили.
— Владислав Сергеевич! — крикнула Даша.
Учитель обернулся. Увидел их. И на его лице отразилось такое облегчение, что Даша чуть не заплакала.
— Даша? Стёпа? Вы... вы живы.
Он подошёл, шатаясь, обнял Дашу за плечи. Потом посмотрел на Мишу, на Ленку, на Смирнову.
— Четверо, — сказал он. — Плюс я. Уже что-то.
— Что это? — спросила Даша, кивнув на пробирку.
Влад Сергеевич посмотрел на неё. Потом на военного. Потом снова на Дашу.
— Это начало. И, возможно, конец. Но пока мы живы — есть шанс.
Военный в годах — его звали полковник Березин — увёл их в здание хлебозавода. Внутри было тепло, пахло свежим хлебом, и горели лампы от генератора. В цеху стояли раскладушки, ящики с консервами, бутыли с водой. Настоящий штаб выживших.
— Располагайтесь, — сказал Березин. — Через час сбор. Расскажете всё, что видели.
Даша села на раскладушку и только сейчас поняла, как устала. Ноги гудели, руки дрожали, в горле пересохло. Ленка уже спала. Миша сидел рядом с ней и грыз сушку. Стёпа присел на ящик напротив Даши. Между ними повисла тишина.
— Ты как? — спросил он.
— Не знаю. Живая вроде.
Он кивнул. Посмотрел на неё долгим взглядом. Потом сказал:
— Ты классная, Даш. Я это ещё на дискотеке понял. До всего этого.
Она не ответила. Просто смотрела на него. И в этот момент в цех вошёл Влад Сергеевич с пробиркой в руке и громко сказал:
— Товарищи. У меня есть информация. И она вам не понравится.
Все обернулись. Березин подошёл, скрестив руки на груди. Влад Сергеевич поставил пробирку на стол и обвёл взглядом собравшихся — человек двадцать, не больше. Женщины, старики, пара мужиков в спецовках, дети. И они.
— Это не вирус в обычном смысле, — начал он. — Я смотрел под микроскопом. Инфекция разумная. Она не просто убивает — она перестраивает. Заставляет тело двигаться, искать добычу. Но есть нюанс.
Он поднял пробирку.
— Она боится холода. При плюс пяти и ниже активность падает. При нуле — почти останавливается. Если бы мы могли... заморозить город, эпидемия бы остановилась. Но это невозможно.
— Тогда что? — спросил Березин.
— Тогда остаётся только ждать зимы, — сказал Влад Сергеевич. — И выживать.
Зима. До неё было ещё далеко — октябрь только начался. Даша посмотрела в окно. За стеклом, за забором хлебозавода, в сером свете дня бродили твари. Их становилось больше. Они шли на запах хлеба, на звук генератора, на тепло. Хлебозавод был ловушкой. Уютной, тёплой, смертельной.
— Значит, надо уходить, — сказал Стёпа, будто прочитал её мысли. — На север. Где холоднее.
Березин покачал головой.
— У нас приказ держать оборону. Помощь идёт.
— Какая помощь? — спросила Смирнова. — Связь была утром. Сейчас молчит.
Березин не ответил. Он смотрел на пробирку в руках Влада Сергеевича. Потом на людей. На детей. И Даша поняла — он не знает, что делать. Никто не знает.
Стёпа взял её за руку. Тихо, чтобы никто не видел.
— Что бы ни случилось, я тебя не брошу.
Она сжала его пальцы. И вдруг поняла, что за сутки забыла про Никиту. Совсем.
И?
Вечером пришла беда. Генератор заглох — кончился бензин. Свет погас, и хлебозавод погрузился в темноту. Твари у забора, которые весь день бродили в отдалении, сразу оживились. Зарычали. Начали биться в ворота. Металл загудел под ударами.
Березин поднял всех.
— Женщины и дети — в подвал. Мужики — к воротам. Патронов мало, стреляем только когда лезут через забор.
Стёпа шагнул к воротам, но Даша схватила его за руку.
— Не ходи. Пожалуйста.
Он обернулся. В темноте она не видела его лица, только силуэт.
— Я вернусь. Обещаю.
Он ушёл. Даша увела Мишу и Ленку в подвал. Там уже сидели человек десять, прижавшись друг к другу. Свеча горела на ящике. Пахло сыростью и страхом. Даша села у стены и стала ждать. Сверху доносились крики, удары, один выстрел. Потом ещё. Потом всё стихло.
Через час дверь подвала открылась. На пороге стоял Стёпа. Живой. В крови, но не своей.
Даша бросилась к нему. Обняла, не думая ни о чём. Он обнял в ответ — крепко, до хруста в рёбрах. От него пахло потом, дымом и чужой смертью.
— Отбились? — спросила Смирнова, поднимаясь с ящика.
— На этот раз, — сказал Стёпа. — Ворота держат, но их всё больше. Березин сказал, что утром будем прорываться.
— Куда?
— На север. К станции. Там товарняк, может, уйдёт.
Он отпустил Дашу, посмотрел на неё. Потом на Мишу, который спал, свернувшись на старом мешке.
— Спать. Всем спать. В пять утра выходим.
Даша легла рядом с Ленкой, но не сомкнула глаз. Смотрела в потолок. Думала о матери. О том, жива ли она. О Никите. О том, что теперь она его не увидит никогда. И о Стёпе, который был рядом. Живой. Пока живой.
Рядом, на соседнем мешке, лежал Стёпа. Он не спал — она слышала его дыхание. Ровное, тёплое. В темноте подвала было холодно, и она вдруг поняла, что замёрзла. По-настоящему. До дрожи.
Она повернулась на бок. Он тоже. Их глаза встретились в свете свечи. Никто ничего не сказал. Просто смотрели друг на друга. И в этом взгляде было всё, что не успели сказать за сутки: страх, усталость, благодарность. И что-то ещё. Живое. Горячее.
— Иди сюда, — прошептал он. — Тут теплее.
Даша придвинулась. Он накрыл её своей курткой. Рука легла на плечо. Она почувствовала, как его пальцы дрожат. Или её. Уже не разобрать.
Он не стал целовать её в губы — слишком громко, слишком заметно. Вместо этого его губы скользнули по её шее, ниже уха, туда, где билась жилка. Даша закусила рукав куртки, чтобы не издать ни звука. Его рука скользнула под свитер, ледяные пальцы коснулись голой кожи — она вздрогнула и выгнулась навстречу. Он прижал её к себе, и она почувствовала, как он напряжён — весь, с головы до ног.
Они двигались медленно, синхронно, как будто делали это не впервые. Каждый толчок — глубокий, выверенный, без спешки. Он следил за её дыханием, за тем, как она кусает губу. Она следила за его руками — сильными, шершавыми, которые держали её так, будто она была чем-то драгоценным. Свеча почти догорела. В темноте было слышно только их дыхание и где-то далеко — рычание за воротами. Здесь, под землёй, в этом сыром подвале, они были живы. И это было важнее всего.
Когда всё закончилось, она уткнулась лицом ему в грудь. Он гладил её по волосам и молчал. Через минуту оба уснули. А утром нужно было уходить.
— ...говорю с блокпоста на объездной. Кто меня слышит — ответьте. Повторяю: блокпост на объездной. Военные. Есть вода, еда, медикаменты. Кто меня слышит — ответьте.
Голос был мужской, спокойный, но усталый. Смирнова схватила микрофон.
— Блокпост, это лейтенант Смирнова, военкомат на Ленина! Нас четверо, трое гражданских, подростки! Мы в здании, твари ушли на юг!
Пауза. Треск.
— Смирнова, принял. Держитесь. Мы не можем прислать машину — район не зачищен. Но у нас есть координаты. Записывайте.
Смирнова схватила ручку.
— Говорите.
— Двигайтесь на север, к старому хлебозаводу. Там сборный пункт. По улице Мира, потом через парк. Мы будем ждать до полудня. Если не успеете — уходим на восток.
Даша слушала и чувствовала, как в груди что-то отпускает. Хлебозавод. Север. Полдень. У них было четыре часа.
Где прода
Осень. 2007-й.
Октябрь пах мокрым асфальтом и сигаретами. Даша стояла в подъезде Никиты, прижавшись спиной к холодной стене, и считала секунды до звонка. Она не хотела, чтобы мать Никиты их застукала. Но Никита уже целовал её шею, и его руки лезли под свитер. Даша закрыла глаза. Ей было семнадцать, и она думала, что это и есть любовь. Пахло стиральным порошком и чем-то ещё — тревожным. Где-то этажом выше кто-то громко смотрел «Дом-2». Даша хихикнула, и Никита принял это за согласие. Через десять минут они уже лежали на продавленном диване, а за окном шумел дождь. Даша смотрела в потолок и думала: «А что дальше?» Никита сопел и ничего не говорил.