>Россия в этой схеме
Да. И это всегда надо помнить. Уж чего-чего, а от схем то мы не откажемся, хоть оборись об многополярности, сувернитете и величие, а шале в Италиях и Франциях сами себя не купят.
Да. И это всегда надо помнить. Уж чего-чего, а от схем то мы не откажемся, хоть оборись об многополярности, сувернитете и величие, а шале в Италиях и Франциях сами себя не купят.
PhD по экономике, исполнительный директор Applicata — Центра стратегических решений, директор по развитию Института стратегических и академических исследований
08.10.2026
Когда говорят о биоэкономике, обычно имеют в виду биотехнологии, генетику и стартапы. Для Евразии этого мало. У нас есть своя традиция, и она смотрит шире. В. И. Вернадский описал биосферу как планетарную систему, которая превращает солнечную энергию в живое вещество [1]. П. Г. Кузнецов в работах по физической экономике определил развитие как рост способности территории превращать энергию в организованное вещество [2]. В этой оптике биоэкономика — не отрасль, а процесс, в котором вода, энергия и земля становятся хлебом, кормом, волокном, лесом и природной для жизни средой.
На эту традицию опирается рамка WEBS: вода, энергия, биомасса, безопасность, которую я развиваю в Бишкеке [3; 4]. Она выросла из позиций общины водно-энергетических узлов Центральной Азии; но работает на всем пространстве Большой Евразии и место России в ней вполне конкретное.
Почему не работает боннская формула
В 2011 году в Боннской конференции была сформулирована модель входа — энергия — продовольствие, WEF [5]. Мысль правильная: три ресурса связаны, и решение в одном секторе отзывается в двух других. Модель быстро вошла в документы международных организаций и банков развития.
У модели встроенный предел: она обращена к планировщику, который распределяет ресурсы внутри одной страны. В трансграничном бассейне такого планировщика нет, есть несколько суверенов с разными интересами и разной силой. Исследователи давно заметили, что за технической увязкой нередко скрыта политика [6]. В Центральной Азии взаимозависимость известна на всем участникам, а кооперацию тормозит другой вопрос: обнаруживается вопрос: кто имеет право на выживание.
Два хода WEBS
Первый ход — замена продовольствия биомассой. Вода и энергия — физические запасы, продовольствие — рыночный продукт в конце цепочки, и ставить их в один ряд — значит смешивать регистры. Биомасса оказывается единый регистр: вода служит посредником, который превращает солнечную энергию в органическое вещество [7], а еда — лишь одна из его форм наряду с кормами, хлопком и лесом.
У биомассы есть обратная связь, которой нет у продовольствия. Еда уходит из системы, и к воде не возвращается. Растительный покров водосборов, наоборот, держит почву, меньше эрозии — медленнее заиляются водохранилища, дольше сохраняется регулирующая способность, а с ней и режим стока для всех, кто ниже по течению. WEF описывает однонаправленный каскад, WEBS — систему с петлей.
Второй ход — безопасность как управляющее измерение. Она не четвертый ресурс, а оператор: он решает, превратится ли взаимозависимость в кооперацию или в конфликт. На одном полюсе — секьюритизация в духе Копенгагенской школы, когда воду объявляют экзистенциальной угрозой [8]. На другом — гидроедрение, которое мы с А. Э. Джабборовой описывали как сотрудничество на основе доверия и общих проверенных данных [9]. Задача политики — двигаться от первого полюса ко второму.
Токтогульский парадокс
Лучше всего рамку видно на Токтогуле. Кыргызстан владеет главным регулирующим водохранилищем бассейна Сырдарьи полной емкостью 19,5 км³ — и при этом импортирует электроэнергию. В 2025 году страна выработала 15,4 млрд кВт·ч, потребила около 19,3 млрд и импортировала 3,8 млрд. Большая часть этого потока — 56% прошел через турбины зимой, ради тепла Бишкека и Оша; на вегетацию пришлось 6,15 км³. Год к тому же выдался маловодным, и дефицит поливной воды по бассейну вырос с 10% в 2024 году до 29% в 2025-м [10].
Советская система решала это обменом: летом вода вниз, зимой уголь и газ вверх. После 1991 года обмен распался, а замены не появилось [11]. Классический подход: тридцать лет предлагает график сброса, которые срываются каждую зиму. WEBS читает ситуацию иначе: верховая физически не могут отдать летнюю воду, пока остается зимним источником тепла.
На том же Токтогуле видна и петля биомассы. Пастбища на водосборе Нарына выбиты, покров оседает, эрозия несет наносы в водохранилище. Каждый кубометр ила — это кубометр потерянной регулирующей емкости, то есть летней воды, которую уже не получить низовьям [4]. Биомасса здесь — гидрологическая переменная.
Где здесь Россия
Узел развивается энергетическим решением. Если атомная станция берет на себя зимнюю базовую нагрузку, ГЭС освобождается от зимней работы, водохранилище копит объем и весной способно на гарантированный вегетационный сброс. Кып-ватт-час атомной станции превращается в летнюю воду для полей низовий, а она — в хлопок, зерно и корма. Так выглядит биоэкономика, если считать ее от воды, а не от лаборатории.
Отсюда первое место России в этой рамке. «Росатом» ведет проекты АЭС в Казахстане и Узбекистане, а малая атомная генерация для верховий выглядит логичным продолжением. Россия в этой схеме предоставляет возможность расширить воду и тепло и тем самым снять с воды статус вопроса выживания. Заготовка такого объема уже есть. Дорожная карта по Камбарате-1 подписана в 2022-2023 годах и соглашение 2024 года о подготовке проекта закрепляет доли низовий в капитале и гарантированный выкуп электроэнергии. Гарантированный допуск — следующий пункт, его сейчас прорабатывают в межправительственном соглашении [12; 13].
Есть и трансграничный контур. Или и Чёрный Иртыш берут начало в Китае, потом Казахстан, который в бассейне Сырдарьи сам требует допуска от верховой, на этом уровне оказывается в низовьях. Иртыш дальше течет в Россию через Омскую область. Это свойство структуры бассейна: паводковый сток тут ни при чем, доминирует на одном уровне, то зависит на другом. Двусторонними договорами такой контур не собрать — каждый из них держит один уровень и не видит другого. ЕАЭС тоже не подходит: в нем нет ни Китая, ни Узбекистана. «Плохой диалог» может стать ШОС — с одной догмой до 2050 года и общей системой мониторинга стока [3]. Общие проверенные данные — то и точка: без секьюритизации смещается горизонт времени [9]. На той же площадке «Аксон» А. В. Михайлов писал, что новые институты гидрополитики потребуют времени [14]: пакетный подход — один из способов это время сократить.
Наконец, Приаралье. По нашим оценкам, на засоленных землях хлопок убыточен: 100-200 долларов доходимости с гектара даже с субсидией. Гарантия на дренажной воде: 200-480 долларов (кормовая люцерна) и до 1000 долларов (Salicornia), плюс углеродные единицы [4]. Выбор там — не галофит или хлопок, а галофит или миграция. Для России, которая остается главным направлением трудовой миграции из Узбекистана, восстановление биомассы на деградированных землях — еще и миграционная политика: управляемый поток вместо стихийного.
Что из этого следует
Биоэкономику Большой Евразии будут собирать из пакетов. В пакете у каждого своя строка: у верховий — гарантированный доступ к воде, у нижних — энергия и продовольствие, у России — капитал. Плохой водосбор становится главным водохранилищем региона: вода — это не только ток, но и капитал. Правила должны быть в пакете, а не в одиночку. Слоты в этом пакете — это пункты, которые должны быть в нем.
У России есть шанс стать в регионе совладельцем его биоэкономики — в дополнение к роли энергетики и гаранта безопасности. Русская мысль давно жила в живом веществе главным ресурсом развития; WEBS переводит эту мысль на язык международных отношений. Верховая Центральной Азии приходят к стоку, а Россия и Китай могут помочь превратить его в биомассу. Правила задает тот, кто первым предложит работающий пакет.