блекпилл был всегда
только мы, инцелы, сможем разрушить эту капиталистическую систему угнетения людей
только мы, инцелы, сможем разрушить эту капиталистическую систему угнетения людей
Так про них же говорят что там пиздеж на пиздеже, смысл читать? Любимый поэт btw, мб после Цветаевой. Хотя его стихов я помню больше
Впрочем, это к вашему случаю не относится. Анненский все эти поцелуи на чистоту не принимал. Он знал, что они значат...
— Что же они значат? — спрашиваю я, разыскивая шубу.
Он молчит. Я не повторяю вопроса. У подъезда несколько извозчиков. Мой собеседник садится в первого из них.
— Ну, до свидания.
— Постой, — осаживает он тронувшегося было извозчика. — Послушайте, может быть, позвоните мне как-нибудь? Вот моя карточка. Буду очень рад, очень рад... А насчет поцелуев Анненский, поверьте, знал и всегда помнил — оскаленные зубки, вы-текшие глазки, расползающиеся щечки... Трогай!..
— Что же они значат? — спрашиваю я, разыскивая шубу.
Он молчит. Я не повторяю вопроса. У подъезда несколько извозчиков. Мой собеседник садится в первого из них.
— Ну, до свидания.
— Постой, — осаживает он тронувшегося было извозчика. — Послушайте, может быть, позвоните мне как-нибудь? Вот моя карточка. Буду очень рад, очень рад... А насчет поцелуев Анненский, поверьте, знал и всегда помнил — оскаленные зубки, вы-текшие глазки, расползающиеся щечки... Трогай!..
Январский день. На берегу Невы
Несётся ветер, разрушеньем вея.
Где Олечка Судейкина, увы!
Ахматова, Паллада, Саломея?
Все, кто блистал в тринадцатом году -
Лишь призраки на петербургском льду.
Вновь соловьи засвищут в тополях,
И на закате, в Павловске иль Царском,
Пройдёт другая дама в соболях,
Другой влюблённый в ментике гусарском...
Но Всеволода Князева они
Не вспомнят в дорогой ему тени.
Несётся ветер, разрушеньем вея.
Где Олечка Судейкина, увы!
Ахматова, Паллада, Саломея?
Все, кто блистал в тринадцатом году -
Лишь призраки на петербургском льду.
Вновь соловьи засвищут в тополях,
И на закате, в Павловске иль Царском,
Пройдёт другая дама в соболях,
Другой влюблённый в ментике гусарском...
Но Всеволода Князева они
Не вспомнят в дорогой ему тени.
Братик мне важен дух эпохи
Не думою что это ложь все
Может 10%
Ти ебанутий
Дефолтные ряженые шаболды, ничем не отличаются от текущих блядин. Только сейчас у этих ЭСТЕТИКА и мысли из тиктоков, а раньше из книжек навен были.
Анна Керн это самая базовая и сасная пизденка связанная с богемой в рф. А эти Ахматовы и Судейкины с ведьмиными рожами.
> это округлое колхозное ебало
Это бейбифейс на который все мужики дрочат.
>Сегодня, наконец, выеб гордячку Керн. Пизда шире маминой…
>АС Пушкин
>1
Паллада (Палладия) Олимповна, урождённая Старынкевич, в замужествах Богданова, Дерюжинская, Кобецкая и Гросс (под этой фамилией жила с 1924 по 1968 год); 13 января 1885[1] или 1 [13] января 1885[1], Санкт-Петербург — 19 июля 1968[1], Ленинград) — русская поэтесса, «светская львица» Серебряного века.
Она была худа, как смертный грех,
И так несбыточно миниатюрна…
Я помню только рот её и мех,
Скрывавший всю и вздрагивавший бурно.
Смех, точно кашель. Кашель, точно смех.
И этот рот — бессчетных прахов урна…
Я у неё встречал богему, — тех,
Кто жил самозабвенно-авантюрно.
Уродливый и бледный Гумилёв
Любил низать пред нею жемчуг слов,
Субтильный Жорж Иванов — пить усладу,
Евреинов — бросаться на костёр…
Мужчина каждый делался остёр,
Почуяв изощрённую Палладу…
На второй слева вроде Ахматова, а справа трап какой то.
Я лично Нину Берберова фазу. Очень красивая, ещё и мемуары годные написала. Почему Ходасевич был всегда угрюмым и стихи безрадостные писал с такой-то тяночкой под боком?
Все школьники долбоёбы, которые ещё не знают про бабушкификацию этих лиц?
> Паллада (Палладия) Олимповна, урождённая Старынкевич
Та самая питерская Апполинария Штангенциркуль?
Какие же они кринжовые, я ебу. Сквозь века.
Дед инсайд он классический.
Кстати внезапно он с Горьким был дружен весьма.
Так Горький за них всех хлопотал и норм челом был по жизни, даже если эстетически не сходился с богемой.
Ну те хотя бы по нескольку языков знали, что то писали.
А эти винишко то нихера свой родной даже не знаю не говоря о том что больше не создательницы а потребительницы причем крайне мужицко-кабацкого простонародного слопа.
Горькому тоже в Италии помогали.
Он там не очень так чтобы богат был.
кому не похуй?
Прекрасный принц (Из петербургских встреч) Родители ее были люди с фантазией: дали ей простенькое имя — Паллада.
Когда Паллада шла по улице — прохожие оборачивались.
Как было не обернуться? Петербург, зима, вечер. Падает снег, зажигаются фонари. На обыкновенных улицах обыкновенная толпа. И вдруг...
Вдруг в этой серой толпе странное, пестрое, точно свалив-шееся откуда-то существо. Откуда? Из Мексики? С Венециан-ского карнавала? С Марса, может быть?
На плечах накидка — ярко-малиновая или ядовито-зеленая.
Из-под нее торчат какие-то шелка, кружева, цветы. Перелива-ются всеми огнями бусы. На ногах позвякивают браслеты.
И все это, как облаком, окутано резким, приторным запахом «Астриса».
Прохожие оборачиваются — как не обернуться? Существо в кружевах и браслетах растерянно топчется на тротуаре, достает зеркало из сумочки, пудрится, красит рот, роняет пуховку, про-ливает духи. У стены — нищий. Паллада бросается к нему.
— Ах, бедняжка. Вы слепой? На оба глаза? И четверо детей?
Ах, Боже! Вот, возьмите!..
Она роется в сумочке — в шапку слепого летят медяки, потом скомканная трехрублевка, потом кружок от театральной ве-шалки, унесенный по рассеянности.
Облагодетельствовав нищего, Паллада рассеянно озирается.
Какая это улица? Который час? Уже пять. Ах, — опоздала! Из-возчик! Извозчика как раз нет. Дороги она не знает, в трамвай сесть боится. Сегодня у нее прием, скоро начнут собираться гости, — а даже птифуры еще не куплены. Вот, кстати, конди-терская, кажется, приличная. К Балле все равно не поспеть.
Продавщица отвешивает товар, косясь на покупательницу.
Фунт сухих, два фруктовых и киевское варенье. Всего — три шестьдесят...
Снова сумочка приходит в движение. Сыплется пудра, проливаются духи. Три шестьдесят. Ах, Боже, — не хватает двугривенного. За извозчика заплатит швейцар — но нельзя же должать в кондитерской. И куда делись деньги — ведь была сда-ча с десяти рублей. Ну, да — нищий. Он еще не ушел, может быть...
— Подождите, я сейчас, — говорит Паллада продавщице и выбегает на улицу. Где же этот нищий? Ушел? Нет, вот он си-дит на прежнем месте. Шурша шелками, она наклоняется к слепому:
— Послушайте... как вас... Нищий! Я только что дала вам много денег. Но я купила печенья, и мне не хватает. Одолжите мне двугривенный до завтра.
Когда Паллада шла по улице — прохожие оборачивались.
Как было не обернуться? Петербург, зима, вечер. Падает снег, зажигаются фонари. На обыкновенных улицах обыкновенная толпа. И вдруг...
Вдруг в этой серой толпе странное, пестрое, точно свалив-шееся откуда-то существо. Откуда? Из Мексики? С Венециан-ского карнавала? С Марса, может быть?
На плечах накидка — ярко-малиновая или ядовито-зеленая.
Из-под нее торчат какие-то шелка, кружева, цветы. Перелива-ются всеми огнями бусы. На ногах позвякивают браслеты.
И все это, как облаком, окутано резким, приторным запахом «Астриса».
Прохожие оборачиваются — как не обернуться? Существо в кружевах и браслетах растерянно топчется на тротуаре, достает зеркало из сумочки, пудрится, красит рот, роняет пуховку, про-ливает духи. У стены — нищий. Паллада бросается к нему.
— Ах, бедняжка. Вы слепой? На оба глаза? И четверо детей?
Ах, Боже! Вот, возьмите!..
Она роется в сумочке — в шапку слепого летят медяки, потом скомканная трехрублевка, потом кружок от театральной ве-шалки, унесенный по рассеянности.
Облагодетельствовав нищего, Паллада рассеянно озирается.
Какая это улица? Который час? Уже пять. Ах, — опоздала! Из-возчик! Извозчика как раз нет. Дороги она не знает, в трамвай сесть боится. Сегодня у нее прием, скоро начнут собираться гости, — а даже птифуры еще не куплены. Вот, кстати, конди-терская, кажется, приличная. К Балле все равно не поспеть.
Продавщица отвешивает товар, косясь на покупательницу.
Фунт сухих, два фруктовых и киевское варенье. Всего — три шестьдесят...
Снова сумочка приходит в движение. Сыплется пудра, проливаются духи. Три шестьдесят. Ах, Боже, — не хватает двугривенного. За извозчика заплатит швейцар — но нельзя же должать в кондитерской. И куда делись деньги — ведь была сда-ча с десяти рублей. Ну, да — нищий. Он еще не ушел, может быть...
— Подождите, я сейчас, — говорит Паллада продавщице и выбегает на улицу. Где же этот нищий? Ушел? Нет, вот он си-дит на прежнем месте. Шурша шелками, она наклоняется к слепому:
— Послушайте... как вас... Нищий! Я только что дала вам много денег. Но я купила печенья, и мне не хватает. Одолжите мне двугривенный до завтра.
Денег у Паллады мало. Талантов никаких. Воображение вос-паленное. Еще в институте прочтенный тайком «Портрет До-риана Грея» решил ее судьбу. Она должна стать лордом Генри в юбке — порочной, блестящей, очаровательной, презирающей «пошлые условности».
К этой цели она и стремилась. Для этого носила ядовитые манто, курила папиросы с опиумом и часто в среду утром — ее приемный день — бежала с последней брошкой в соседний ломбард, чтобы было на что купить портвейна и шерри-бренди для эстетического общества, которое у нее собиралось.
От Загородного, у самого Царскосельского вокзала, влево — переулок. Переулок мрачный, грязный. В конце его кривой га-зовый фонарь освещает вывеску: «Семейные бани». Эстет, впер-вые удостоенный чести быть приглашенным на пятичасовой чай к Палладе, разыскав дом, увидев фонарь, лоток с мылом и губ-ками, эту надпись «Бани», — сомневается: тут ли? Сомнения напрасны — именно тут. Самое изысканное самое эстетическое, самое передовое общество (так, по крайней мере, уверяет хо-зяйка) собирается именно здесь.
У лорда Генри, конечно, был особняк с цветником из орхидей и шпалеры напудренных лакеев, но это неважно. Смело толкай-те стеклянную дверь с матовой надписью «Семейные 40 копеек» и входите. Из подъезда есть дверка во двор, во дворе другой подъезд, довольно чистый, хотя не только без орхидей, но и без швейцара. Подымайтесь на четвертый этаж, звоните.
В половине шестого — в шесть «салон» в разгаре. Хозяйка в ядовитых шелках улыбается с такого же ядовитого дивана. И вся вообще обстановка — ядовитая. Горы искусственных цве-тов (живые, увы, не по карману), десятки разноцветных подушек, чучела каких-то зверей, перья каких-то птиц. От запаха духов, папирос, восточного порошка, горящего на особой жаровне, — трудно дышать. И еще эта пестрота стен, ковров, драпировок.
И эта пестрота лиц...
Хозяйка «загадочно» улыбается. Она еще молода. Если всмотреться — видишь, что она была бы прямо хорошенькой, если бы одной из тех губок, что продаются у входа, стереть с ее лица эти белила, румяна, мушки, жирные полосы синего ка-рандаша. И еще — если бы она перестала ломаться. Ну, и оде-лась бы по-человечески.
Конечно, все эти «если бы» — неосуществимы. Отнять у Паллады ее краски, манеры, пестрые тряпки — бесконечное ло-манье, что же тогда останется?
Паллада загадочно улыбается. Гости толкутся по двум гос-тиным — голубой и оранжевой. Гостиных две, всего комнат в квартире три. Пьют чай, стряхивают пепел с египетских папи-рос, роняют и вбрасывают монокли, чинно улыбаются, изящно кланяются.
Кто они, эти гости?
Ну, как сказать... Дамы по большей части артистки — каких театров, об этом не принято спрашивать. Мужчины? Вот барон Врангель, историк искусства, вот граф Зубов, вот знаменитый пианист. Ну и правоведы, лицеисты разные. Есть и плохо вы-бритые физиономии, грязные короткие пальцы, исподтишка запихивающие в карман взятую из вазы грушу. Словом — «смешанное общество».
В том, что на одном из таких чаев среди этого «смешанного общества» меня познакомили с М., подпоручиком одного из лучших московских полков, — не было ничего удивительного.
Удивило меня другое. Месяца три тому назад я уже видел его в московском «Алтаре», ночном кабаре, и хорошо запомнил его лицо. Такой редкой красоты нельзя было не запомнить. Но тогда на нем были погоны корнета и назывался он князем У.
К этой цели она и стремилась. Для этого носила ядовитые манто, курила папиросы с опиумом и часто в среду утром — ее приемный день — бежала с последней брошкой в соседний ломбард, чтобы было на что купить портвейна и шерри-бренди для эстетического общества, которое у нее собиралось.
От Загородного, у самого Царскосельского вокзала, влево — переулок. Переулок мрачный, грязный. В конце его кривой га-зовый фонарь освещает вывеску: «Семейные бани». Эстет, впер-вые удостоенный чести быть приглашенным на пятичасовой чай к Палладе, разыскав дом, увидев фонарь, лоток с мылом и губ-ками, эту надпись «Бани», — сомневается: тут ли? Сомнения напрасны — именно тут. Самое изысканное самое эстетическое, самое передовое общество (так, по крайней мере, уверяет хо-зяйка) собирается именно здесь.
У лорда Генри, конечно, был особняк с цветником из орхидей и шпалеры напудренных лакеев, но это неважно. Смело толкай-те стеклянную дверь с матовой надписью «Семейные 40 копеек» и входите. Из подъезда есть дверка во двор, во дворе другой подъезд, довольно чистый, хотя не только без орхидей, но и без швейцара. Подымайтесь на четвертый этаж, звоните.
В половине шестого — в шесть «салон» в разгаре. Хозяйка в ядовитых шелках улыбается с такого же ядовитого дивана. И вся вообще обстановка — ядовитая. Горы искусственных цве-тов (живые, увы, не по карману), десятки разноцветных подушек, чучела каких-то зверей, перья каких-то птиц. От запаха духов, папирос, восточного порошка, горящего на особой жаровне, — трудно дышать. И еще эта пестрота стен, ковров, драпировок.
И эта пестрота лиц...
Хозяйка «загадочно» улыбается. Она еще молода. Если всмотреться — видишь, что она была бы прямо хорошенькой, если бы одной из тех губок, что продаются у входа, стереть с ее лица эти белила, румяна, мушки, жирные полосы синего ка-рандаша. И еще — если бы она перестала ломаться. Ну, и оде-лась бы по-человечески.
Конечно, все эти «если бы» — неосуществимы. Отнять у Паллады ее краски, манеры, пестрые тряпки — бесконечное ло-манье, что же тогда останется?
Паллада загадочно улыбается. Гости толкутся по двум гос-тиным — голубой и оранжевой. Гостиных две, всего комнат в квартире три. Пьют чай, стряхивают пепел с египетских папи-рос, роняют и вбрасывают монокли, чинно улыбаются, изящно кланяются.
Кто они, эти гости?
Ну, как сказать... Дамы по большей части артистки — каких театров, об этом не принято спрашивать. Мужчины? Вот барон Врангель, историк искусства, вот граф Зубов, вот знаменитый пианист. Ну и правоведы, лицеисты разные. Есть и плохо вы-бритые физиономии, грязные короткие пальцы, исподтишка запихивающие в карман взятую из вазы грушу. Словом — «смешанное общество».
В том, что на одном из таких чаев среди этого «смешанного общества» меня познакомили с М., подпоручиком одного из лучших московских полков, — не было ничего удивительного.
Удивило меня другое. Месяца три тому назад я уже видел его в московском «Алтаре», ночном кабаре, и хорошо запомнил его лицо. Такой редкой красоты нельзя было не запомнить. Но тогда на нем были погоны корнета и назывался он князем У.
О́льга Афана́сьевна Гле́бова-Суде́йкина (27 мая 1885, Санкт-Петербург — 19 января 1945, Париж) — значимая фигура Серебряного века России: актриса, танцовщица, художница, скульптор, переводчица, декламатор, одна из первых русских манекенщиц.
Лё классик вписка организованная винишкой.
Няшноя палладотька
бамп
ОП-хер, а я недавно вдруг упоролся читать женскую малоизвестную у нас литру и перед сном почитываю цикл о Клодине написанной по факту Сидони́-Габриэль Колетт.
Там вся жизнь девчонки того времени (рубеж 19 и 20 века, начало 20 века) и женщины от детства и так далее.
Детство я пропустил, начал со школы и как она приехала в Париж с отцом, потом замужество и жизнь в нем.
Там поднимаются весьма пикантные темы влечения женщины к женщине тоже. И по сути это один из поднявших некую новую волну новой женщины в обществе когда она отказывается от роли которая ей уготована: жена, мать, домоуправительница.
Однако это было возможно только если у нее хороший счет в банке.
В остальном участь баб была раньше незавидной.
У богачек чуть лучше у бедных - полных швах.
Но даже у богачек было не очень.
Один путь для всех практически.
Там вся жизнь девчонки того времени (рубеж 19 и 20 века, начало 20 века) и женщины от детства и так далее.
Детство я пропустил, начал со школы и как она приехала в Париж с отцом, потом замужество и жизнь в нем.
Там поднимаются весьма пикантные темы влечения женщины к женщине тоже. И по сути это один из поднявших некую новую волну новой женщины в обществе когда она отказывается от роли которая ей уготована: жена, мать, домоуправительница.
Однако это было возможно только если у нее хороший счет в банке.
В остальном участь баб была раньше незавидной.
У богачек чуть лучше у бедных - полных швах.
Но даже у богачек было не очень.
Один путь для всех практически.
Братик и что делоть
Читай сюда Одиннадцать тысяч палок» (фр. Les 11 000 verges) —
Ну ты меня не понял.
Я не порно искал а нормальный такой взгляд женщины практически по себе.
Мне важно было именно чтобы автор была женщина и она бы не описывала то чего нет.
Там ближе к реальности а не эти ваши фантазии про оргии.
— Ах, я так влюблена, так влюблена, — говорит Паллада, которую я спустя полгода опять зашел навестить.
— Что же, в добрый час.
— Ах, нет — в недобрый час. Я знаю. Я все знаю. Он негодяй.
Убьет любого за рубль. Может быть, и убивал уже. Он меняет фамилии — сегодня князь, гвардеец, завтра сын банкира, после-завтра... Страшная жизнь — мошенничества, грязь, шантажи.
Я со стороны слышала такое о нем... Да и сам он не скрывает, говорит: люби меня такого, как я есть.
— И вы любите?
— Безумно. Жить без него не могу. Он мой Дориан Грей, прекрасный принц.
...Еще полгода — газетная заметка: «Покушалась на самоубий-ство артистка Паллада Б. Причина романтическая». Больничная палата. Бледная, неподкрашенная, на пять лет постаревшая Пал-лада. Жалкое растерянное лицо, жалкий растерянный лепет.
— Зачем я не умерла? Я так его любила, так... Все прощала ему, все для него забыла. Он знал, что я не шучу, что отравлюсь.
Он глядел, как каменный: как знаешь, твое дело. И ушел. Из окна ему кричала — даже не обернулся.
...Еще год-полтора. Уже революция. Встреча с Палладой на улице.
— Да, на Украину пробираюсь, оттуда, надеюсь, в Крым, там у меня родственники. Что же мне делать здесь, как жить? Квар-тиру разграбили. Уезжала в Финляндию полечиться после этой...
моей глупости. Вернулась: все пусто, только стул один да ножка от рояля.
— Как же вы поедете одна — теперь это дело сложное.
— Еще бы. Разве бы я могла одна. Нет, не одна еду. Со мной «прекрасный принц». Он меня довезет и через границу пере-правит. Если бы не он...
— Как, этот?.. Но, Паллада, понимаете вы, кому вы доверяете жизнь?
— Кому? Ангелу. Чудному, изумительному человеку. Удив-лены? Думаете, с ума сошла? Нет, не сошла — он ангел, ангел.
Без него я погибла бы уже. Вернулась из Финляндии, больная, без денег — совсем одна. Он перевез меня к себе, полгода, как за ребенком, за мной ухаживал...
Она раскрывает сумочку, просыпает пудру, проливает духи.
Ее подведенные глаза смотрят испуганно.
— Да, да, ангел. И я так за него боюсь — он такой безрассуд-ный. Хочет в Сибирь ехать, устраивать побег государя. Долго ли погибнуть! И подумать, что его я считала негодяем.
Через месяц — открытка от Паллады из Харькова. Здорова, свободна. Если увидите «принца», скажите: на всю жизнь я его неоплатная должница.
— Что же, в добрый час.
— Ах, нет — в недобрый час. Я знаю. Я все знаю. Он негодяй.
Убьет любого за рубль. Может быть, и убивал уже. Он меняет фамилии — сегодня князь, гвардеец, завтра сын банкира, после-завтра... Страшная жизнь — мошенничества, грязь, шантажи.
Я со стороны слышала такое о нем... Да и сам он не скрывает, говорит: люби меня такого, как я есть.
— И вы любите?
— Безумно. Жить без него не могу. Он мой Дориан Грей, прекрасный принц.
...Еще полгода — газетная заметка: «Покушалась на самоубий-ство артистка Паллада Б. Причина романтическая». Больничная палата. Бледная, неподкрашенная, на пять лет постаревшая Пал-лада. Жалкое растерянное лицо, жалкий растерянный лепет.
— Зачем я не умерла? Я так его любила, так... Все прощала ему, все для него забыла. Он знал, что я не шучу, что отравлюсь.
Он глядел, как каменный: как знаешь, твое дело. И ушел. Из окна ему кричала — даже не обернулся.
...Еще год-полтора. Уже революция. Встреча с Палладой на улице.
— Да, на Украину пробираюсь, оттуда, надеюсь, в Крым, там у меня родственники. Что же мне делать здесь, как жить? Квар-тиру разграбили. Уезжала в Финляндию полечиться после этой...
моей глупости. Вернулась: все пусто, только стул один да ножка от рояля.
— Как же вы поедете одна — теперь это дело сложное.
— Еще бы. Разве бы я могла одна. Нет, не одна еду. Со мной «прекрасный принц». Он меня довезет и через границу пере-правит. Если бы не он...
— Как, этот?.. Но, Паллада, понимаете вы, кому вы доверяете жизнь?
— Кому? Ангелу. Чудному, изумительному человеку. Удив-лены? Думаете, с ума сошла? Нет, не сошла — он ангел, ангел.
Без него я погибла бы уже. Вернулась из Финляндии, больная, без денег — совсем одна. Он перевез меня к себе, полгода, как за ребенком, за мной ухаживал...
Она раскрывает сумочку, просыпает пудру, проливает духи.
Ее подведенные глаза смотрят испуганно.
— Да, да, ангел. И я так за него боюсь — он такой безрассуд-ный. Хочет в Сибирь ехать, устраивать побег государя. Долго ли погибнуть! И подумать, что его я считала негодяем.
Через месяц — открытка от Паллады из Харькова. Здорова, свободна. Если увидите «принца», скажите: на всю жизнь я его неоплатная должница.
Так они же вроде не ебались, просто кенты? Да и по ней видно, что лесба. Как и Вера, прости Господи, Слоним. И Гипиус...
Это была модная тема в то время, так внезапно привлекали мужчин. Как и суфажизмом-феминизмом. С тех пор особо ничего не поменялось.
Так они женаты были, потом он стал больной, заебал её своим нытьем, она ему заштопала носки, наварила супа на неделю и съебала в закат.
Фотоальбом царской семьи не интересует?
И дневники царской семьи.
Опубликованы.
Можно запросить в архиве те, что не опубликованы.
И дневники царской семьи.
Опубликованы.
Можно запросить в архиве те, что не опубликованы.
Ольга Глебова Судейкина
Как вайфу