Зачем советская власть простила казаков 4 раза? Это ж как с бандеровцами 1 в 1

Как хуторские старики жаловались председателю ревкома Кошевому на отсутствие соли. Время только после окончания Гражданской войны, только-только с Врангелем закончили, разруха, в стране всего не хватает. Самое неприятное было – негде соли взять казакам. Кто виноват? Савецка власть. Она же должна была. И хуторское старичье предъявляло Кошевому претензии к Советской власти. А Михаил им терпеливо объяснял, что белые, отступая, все за собой разрушали (да, как фашисты потом), что они с собой и запасы соли, зерна вывезли, что железные дороги ими разбиты и т.д..

Еще когда школьником читал, хотелось, чтобы в романе это по-другому описано было. Чтобы Кошевой не объяснял, а взял нагайку и - нагайкой по рожам этих старых упырей! Со всей силы! Чтоб кожа лопалась! Ведь вам же, упырям старым, Подтёлков, когда с вашего одобрения его вешали, говорил: опомнитесь, да поздно будет! Ведь это вы бородами трясли, народ возбуждали, что красные казачество сничтожить хотят! Не будь вас, вашей антисоветской пропаганды, ни Краснову, ни Кудинову поджечь Дон не удалось бы. Вина старичья станичного и хуторского в разжигании войны – несомненна и огромна. А тут им Советская власть должна! Будь на месте Советской власти какой-нибудь Кромвель – ни одного старого упыря после таких претензий в живых не осталось бы. Всех вырезали бы. А Кошевой им объясняет…

А после возвращения Мелехова из Вешенской, где его поставили на воинский учет и отпустили домой с указанием раз в неделю приезжать на переучет, происходит такое, что убивает последние остатки симпатии к герою романа:

«На следующий день возле лавки ЕПО Григорий увидел недавно вернувшегося из Красной Армии бывшего батарейца Захара Крамскова. Он был преизрядно пьян, покачивался на ходу, но, подойдя к Григорию, застегнул на все пуговицы измазанную белой глиной куртку, хрипло сказал:

— Здравия желаю, Григорий Пантелевич!

— Здравствуй. — Григорий пожал широченную лапу коренастого и крепкого, как вяз, батарейца.

— Угадываешь?

— А как же.

— Помнишь, как в прошлом годе под Боковской наша батарея выручила тебя? Без нас твоей коннице пришлось бы туго. Сколько мы тогда красных положили — страсть! Один раз на удар давали, другой раз шарапнелью… Это я наводчиком у первого орудия работал! Я! — Захар гулко стукнул кулаком по своей широкой груди.

Григорий покосился по сторонам, — на них смотрели стоявшие неподалеку казаки, вслушивались в происходивший разговор. У Григория дрогнули углы губ, в злобном оскале обнажились белые плотные зубы.

— Ты пьяный, — сказал он вполголоса, не разжимая зубов. — Иди проспись и не бреши лишнего.

— Нет, я не пьяный! — громко выкрикнул подгулявший батареец. — Я, может, от горя пьяный! Пришел домой, а тут не жизня, а б…! Нету казакам больше жизни, и казаков нету! Сорок пудов хлеба наложили, это — что? Они его сеяли, что накладывают? Они знают, на чем он, хлеб, растет?

Он смотрел бессмысленными, налитыми кровью глазами и вдруг, качнувшись, медвежковато облапил Григория, дохнул в лицо ему густым самогонным перегаром.

— Ты почему штаны без лампасов носишь? В мужики записался? Не пус-тим! Лапушка моя, Григорий Пантелевич! Перевоевать надо! Скажем, как в прошлом годе: долой коммунию, да здравствует советская власть!

Григорий резко оттолкнул его от себя, прошептал:

— Иди домой, пьяная сволочь! Ты сознаешь, что ты говоришь?!

Крамсков выставил вперед руку с широко растопыренными обкуренными пальцами, бормотнул:

— Извиняй, ежели что не так. Извиняй, пожалуйста, но я тебе истинно говорю, как своему командиру… Как все одно родному отцу-командиру: надо перевоевать!

Григорий молча повернулся, пошел через площадь домой. До вечера он находился под впечатлением этой нелепой встречи, вспоминал пьяные выкрики Крамскова, сочувственное молчание и улыбки казаков, думал: «Нет, надо уходить поскорее! Добра не будет…»

Ага, иди домой пьяная сволочь. И всё. Вокруг уже банды гуляют, а ты такой готовому бандиту, который тебя прямо призывал «перевоевать»: иди домой.

И ныне потомки этой пьяной сволочи говорят о геноциде казачества! Хотя, не потомки, скорей всего, а просто разная интеллигентская шваль, зарабатывающая на казакофилии.

Ну вот уже 20-ый год. Всё уже вроде. Пора одуматься. Вас в третий раз Советская власть простила. Это уже не про вторую щеку, которую нужно было подставить, большевики вам третью щеку подставили. А им опять продразверстка не нравится, видите ли! Это благодаря колыханию этой середняцкой массы туда-сюда и разгорелась Гражданская война, да три года кровавого месива, разруха в стране, но им продразверстка не нравится! Да по справедливости – каторжные работы каждому, кто в белых служил. Пожизненно. Какая продразверстка?!

И пьяный Крамсков – перевоевать надо. И «… сочувственное молчание и улыбки казаков». И Грыгорий такой: «Я не при делах, иди проспись». Т.е., об этом болтать не надо. Ага, это тихо надо делать.

И потом уже Григорий в банде, уже и с Аксиньей он окончательно разделался (да, он ее и погубил), уже дошел до ручки, собирается уходить, сдаваться, а ему советуют:

«— Домой? — спросил у него один из дезертиров.

И Григорий, впервые за все время своего пребывания в лесу, чуть приметно улыбнулся:

— Домой.

— Подождал бы весны. К Первому маю амнистию нам дадут, тогда и разойдемся.

— Нет, не могу ждать, — сказал Григорий и распрощался».

Есть такой пошлый анекдот, но его литературоведы рассказывают, как реальную историю. Шолохов дописал свой роман, Сталин его дочитал и вызвал к себе писателя:

- Товарищ Шолохов, допишите роман еще дальше, оставьте Григория в живых.

- Никак не получается у меня, товарищ Сталин, не получается он в живых».