В российских военкоматах и ЗАГСах будут распространять Кодекс отца и мужчины

1. После разрешения абортов 54 году по единоличному женскому желанию женщины вырезали абортами около 150 миллионов детей. Сколько они вырезали до 36 года, пока Сталин не ввел запрет на аборты? В любом случае, это тоже миллионы. В исторической науке в ходу теория, что после демографических потерь наполеоновских войн Франция навсегда потеряла статус европейской сверхдержавы. Многие из историков склоняются и к тому, что 27 миллионов погибших в ходе ВОВ навсегда подорвали жизнеспособность русского народа. Но вдумайтесь в порядок цифр – 27 миллионов и 150 миллионов! Итак, пирамида из 150 миллионов абортированных детей – это первый бабий удар.

2. С установлением матриархата в РФ сложился порядок, когда не мужчины выбирают женщин, а напротив – женщины выбирают мужчин. Кого они выбирают? Сильные, воинственные мужчины кажутся женщинам слишком брутальными, они их опасаются. Умные, самостоятельные, с чувством собственного достоинства - плохи тем, что ими нельзя манипулировать. В результате женщины выбирают половичков, которых удобно доить и, часто, асоциально-уголовных элементов, могущих пустить пыль в глаза (цветы, рестораны, пылкие объяснения в любви и т.д.). Т.е. женщины включили в РФ механизм отрицательного отбора, с каждым поколением понижающим моральные качества людей. И это второй бабий удар.

3. Женщины стали рожать не в наиболее благоприятном для рождения возрасте, а «по залёту» (что часто означает «по пьяни») и на пределе репродуктивного возраста «для себя» из-за своих королевских сверх запросов. Соответственно падает здоровье рождённых детей.

«В 1978г. в Москве проходил Всемирный генетический конгресс. Цифры
приводились такие: :в середине 50ых годов рождалось 4,5% детей с генетическими заболеваниями, а в середине 70ых таких детей было уже 11,8%, а 16% для млекопитающих предел, за которым начинается деградация вида.

2010г января, совещание у Президента. Т.Голикова:"Две трети детей до 14 лет больны хроническими заболеваниями; из них треть с последующей инвалидизацией") И это третий бабий удар.

4. Женщины рушат семьи в угоду своего эгоизма. 80 % всех заявлений о разводах от женщин. А чего не разводиться, когда ты ничего не теряешь? Ведь бывший муж будет продолжать перечислять деньги под кнутом матриархального государства. Итак, разрушение семей – это четвёртый бабий удар.

5. Женщины, пользуясь всевластием в семье, создают нетерпимую атмосферу. Её результат – пьянство, потеря мотивации и самоубийства мужчин. Россия стабильно занимает первые места среди стран мира с самым высоким уровнем самоубийств. Относительно дореволюционной России в России современой уровень самоубийств вырос в 10 (десять) раз! И это пятый бабий удар.

6. Женщины массово предают русских, выходя замуж за иностранцев, у которых более высокий материальный уровень жизни. За годы «демократии» РФ покинуло около 3 миллионов молодых женщин в погоне за заграничным жирным куском. И это шестой бабий удар.

Теперь я спрошу: а может ли Россия возродиться после этих шести бабьих ударов? Считаю, что вопрос риторический, а значит ответ подразумевается сам собой!

Мужчины присвоили себе человеческую точку зрения, они ее формируют, они ею владеют. Мужчины — гуманисты, люди, гуманизм. Мужчины — насильники, палачи, грабители, убийцы; те же самые мужчины — религиозные пророки, поэты, герои; образы, олицетворяющие романтику, дерзания, свершения; образы, облагороженные трагедией и поражением.

Мужчины присвоили себе человеческую точку зрения, они ее формируют, они ею владеют. Мужчины — гуманисты, люди, гуманизм. Мужчины — насильники, палачи, грабители, убийцы; те же самые мужчины — религиозные пророки, поэты, герои; образы, олицетворяющие романтику, дерзания, свершения; образы, облагороженные трагедией и поражением.

Для всех детей все вокруг — живое. Как показала работа Жана Пиаже по возрастной психологии, дети слышат шепот ветра и плач деревьев. Бруно Беттельгейм так описал это: «Для ребенка не существует четкой границы, которая отделяла бы неодушевленные предметы от живых существ; и все живое наделено жизнью, очень похожей на нашу собственную». Но взрослые мужчины обращаются с женщинами, часто с девочками, а иногда и с другими мужчинами, как с вещами. Взрослые мужчины убежденно и искренне воспринимают в первую очередь взрослых женщин как неодушевленные предметы. Это восприятие проявляется вне зависимости от их сексуальной ориентации, политической философии, национальности, класса, расы, и так далее. Как же получается, что мальчик, одаренный столь ярким и свежим чувством жизни, что наделяет человечностью солнце и камни, вырастает во взрослого мужчину, неспособного допустить или даже представить себе самую обычную человечность в женщинах?

В «Диалектике пола» Шуламит Файерстоун показывает, что у мальчика есть выбор: сохранить верность матери, которая в реальности унижена и подчинена, бессильна перед отцом и не способна защитить ребенка от насилия с его стороны или со стороны любого другого взрослого мужчины, или же стать мужчиной — тем, кто имеет власть и право причинять боль, применять силу, использовать свою волю и физическое преимущество против женщин и детей. Будь матерью — делай работу по дому — или будь отцом — носи большую палку. Будь матерью — и тебя будут трахать — или будь отцом — трахай сам. У мальчика есть выбор. Мальчик решает стать мужчиной, потому что мужчиной быть лучше, чем женщиной.

Мальчик становится свидетелем насилия своего отца над женой — один раз или сто, довольно и одного — и он проникнется чувством страха и бессилия из-за своей неспособности вступиться. Затем отец обрушит свой гнев на самого мальчика — неконтролируемую ярость, кажущееся беспричинным бешеное исступление, наказание, несоизмеримое с нарушением любого из знакомых ребенку правил — один раз или сто, довольно и одного, — и мальчик будет спрашивать себя в душевной муке, почему же мать не защитила его. С этого момента вера мальчика в мать будет неуклонно угасать, и сын будет принадлежать отцу до конца своих дней.

Мальчик стремится подражать отцу, потому что безопаснее быть таким, как отец, чем таким, как мать. Он учится угрожать или бить, потому что мужчины могут и должны так поступать. Он отгораживается от пережитого им чувства бессилия — бессилия, на которое женщины обречены как класс. Мальчик становится мужчиной, перенимая мужское поведение — как только может.
Мальчик сбегает в маскулинность, во власть. Доступность этого выбора для него обусловлена социальной оценкой его анатомии. На сегодняшний день это единственный путь спасения, обозначенный на карте.

Его страх перед мужчинами обращается в агрессию по отношению к женщинам. Он держит женщин на непреодолимом расстоянии, превращает их в ужасную Ее или, как это называет Симона де Бовуар, в «Другого». Он учится быть мужчиной — мужчиной-поэтом, мужчиной-гангстером, мужчиной-священником, мужчиной-насильником, каким угодно мужчиной — и первое правило маскулинности гласит, что кем бы он ни был, женщины этим быть не могут. Он называет трусость героизмом и исключает женщин — из рода человеческого (пресловутого Mankind [англ.: означает как «род человеческий», так и «род мужской» - прим. перевод.]), из любой области своей деятельности, изо всего, что ценится, вознаграждается, вызывает доверие, из все сужающегося круга вещей, к которым он способен испытывать привязанность. Женщины не могут быть допущены туда, потому что там, где женщины, притаилось неотвязное, мучительно яркое воспоминание, тянущее к нему свои бесчисленные удушающие щупальца: он — ребенок, бессильный перед взрослым мужчиной, напуганный и униженный им.

Мальчики становятся мужчинами, чтобы не быть жертвами по определению. Девочки тоже становились бы мужчинами, если бы только могли — потому что это означает свободу от: в первую очередь, свободу от изнасилований; свободу от непрерывных мелких оскорблений и жестокого обесценивания; свободу от экономической и эмоциональной зависимости; свободу от мужской агрессии, направленной на женщин в интимных отношениях и пронизывающей всю культуру.
Но мужская агрессия ненасытна. Она изливается не случайно, но намеренно. Есть война. Старшие мужчины начинают войны. Старшие мужчины убивают мальчиков, инициируя и финансируя войны. Мальчики сражаются на войне. Мальчики гибнут на войне. Старшие мужчины ненавидят их, потому что те все еще пахнут женщиной. Война очищает, смывает женскую вонь. Кровь смерти, столь почитаемая, столь прославляемая, торжествует над кровью жизни, столь презираемой, столь опороченной. Те, кто выживет в кровавой бане, никогда больше не рискнут, как в детстве, проявлять эмпатию к женщинам — из страха, что их разоблачат и накажут: что на этот раз их убьют банды мужчин, орудующие во всех сферах жизни и следящие за соблюдением мужского кодекса. Ребенок мертв. Мальчик стал мужчиной.

Мужчины воспитывают в себе стойкую приверженность к насилию. Они должны с ним свыкнуться, поскольку насилие — первичная составляющая мужской идентичности. Оно институализировано в спорте и армии, в насаждаемой культурой сексуальности, в истории и мифологии героизма. Ему обучают мальчиков, пока те не становятся его вершителями и поборниками — мужчинами, не женщинами. Мужчины становятся апологетами того, чего боятся больше всего на свете. Исповедуя насилие, они преодолевают свой страх перед ним. Преодолевая страх, они обретают ощущение свободы.
Мужчины превращают свой страх перед мужским насилием в метафизический обет мужского насилия; само насилие становится центральным определением любого глубокого и значительного переживания. Так, например, философ Норман О. Браун, в мужской системе слывущий сексуальным радикалом, в своей книге «Тело любви» утверждает, что «любовь — это насилие. Царство небесное силою берется, жаркой любовью и неугасимой надеждой». В этом же тексте он дает точно такое определение и свободе: «Свобода — это поэзия, не церемонящаяся со словами, пренебрегающая правилами нормальной речи, глумящаяся над здравым смыслом. Свобода — это насилие».

Мужчины воспитывают в себе стойкую приверженность к насилию. Они должны с ним свыкнуться, поскольку насилие — первичная составляющая мужской идентичности. Оно институализировано в спорте и армии, в насаждаемой культурой сексуальности, в истории и мифологии героизма. Ему обучают мальчиков, пока те не становятся его вершителями и поборниками — мужчинами, не женщинами. Мужчины становятся апологетами того, чего боятся больше всего на свете. Исповедуя насилие, они преодолевают свой страх перед ним. Преодолевая страх, они обретают ощущение свободы.
Мужчины превращают свой страх перед мужским насилием в метафизический обет мужского насилия; само насилие становится центральным определением любого глубокого и значительного переживания. Так, например, философ Норман О. Браун, в мужской системе слывущий сексуальным радикалом, в своей книге «Тело любви» утверждает, что «любовь — это насилие. Царство небесное силою берется, жаркой любовью и неугасимой надеждой». В этом же тексте он дает точно такое определение и свободе: «Свобода — это поэзия, не церемонящаяся со словами, пренебрегающая правилами нормальной речи, глумящаяся над здравым смыслом. Свобода — это насилие».

Мужчин от женщин отличает их готовность совершать насилие с тем, чтобы самим не стать его жертвами. Практически в каждой сфере деятельности за обучение насильственным практикам мужчин награждают деньгами, восхищением, признанием, уважением и поклонением восторженных почитателей их священной, доказавшей себя маскулинности. В рамках мужской культуры полицейские — герои, как и преступники; мужчины, следящие за соблюдением социальных норм, — герои, как и те, кто эти нормы нарушает. Конфликт между этими группами олицетворяет мужской обет насилия: конфликт — это активное действие; действие маскулинно. Было бы ошибкой считать, что эти враждующие группировки и впрямь отличаются друг от друга: на самом деле действуют они в почти идеальной гармонии, с тем, чтобы и впредь удерживать женщин в своей власти — не тем, так другим путем.

И, поскольку мужское господство означает именно тот факт, что мужчины научились применять насилие по отношению к другим — в первую очередь к женщинам — спонтанно или спланированно, лояльность к некоторым формам мужского насилия, его поддержка словом и делом является основным критерием состоявшейся мужской идентичности. Поклоняясь насилию — от распятия Христа до кинематографического образа генерала Паттона, — мужчины стремятся поклоняться самим себе или тем искореженным фрагментам своего «я», что еще остались у них после того, как сама их способность осознавать ценность жизни была парализована и изувечена все той же приверженностью к насилию, которое мужчины провозглашают главным и побудительным смыслом жизни.

Мужчины отрекаются от всего, что только есть у них общего с женщинами, чтобы не испытывать никакой общности с ними. То, что, по мнению мужчин, остается — это кусок плоти длиной в несколько дюймов, пенис. Пенис чувствителен; пенис — это мужчина; мужчина — это человек; пенис служит признаком человечности. И хотя подобное reductio ad absurdum как психологически, так и культурно является центральным в мужской реальности, мужской редукционизм проявляется еще более абсурдно, когда мужчины делают следующий логический шаг и сводят уже сам пенис к сперме, или к тому боговдохновенному сперматозоиду, которому удается оплодотворить яйцеклетку.
Всегда идущий в авангарде Р.Д. Лэйнг в своей книге 1976 года «Факты жизни» выразил этот мужской редукционизм еще более эксцентричным образом: «Можно пронести через всю жизнь любовь к своей плаценте». Лэйнг говорит как о скорби, так и о ярости из-за утраты своей (sic) плаценты, однако этим душевным терзаниям все же не удалось в своей культурной значимости превзойти горестные стенания тех, кто со времен обличителей Онана оплакивает впустую пролитое семя. В «Эвменидах» Эсхил настаивает на том, что любая жизнь начинается со спермы, что мужчина является единственным источником жизни, а потому власть над нею по праву безраздельно принадлежит ему одному. Лингвистические предшественники слова «пенис» в древнеанглийском и древневерхненемецком языках включают в себя значения «отпрыск» и «плод».

За последние несколько столетий ничего не изменилось в этой неодолимой потребности мужчин сводить жизнь к фрагментам мужской физиологии, а затем наделять эти фрагменты магическим значением, представлять их источниками как власти, так и угрозы.
Аспект угрозы особенно важен для мужской способности восхвалять отдельные части самих себя. Так, сперма трактуется как агент смерти — смерти женщины, хотя в то же время она почитается как источник жизни — жизни мужчины. Деторождение так превозносится отчасти именно потому, что женщины в родах умирают. Как пишет Мартин Лютер: «Если деторождение истощает и в конце концов убивает женщину, это не имеет значения. Пусть умрет в родах, для этого она и существует».

Одержимая убежденность в том, что как только пенис/семя попадает в женщину, он/оно тут же становится мужским эмбрионом, наряду с эротическим аспектом восприятия пениса/семени как агента смерти женщины, служит главной причиной извечного стремления мужчин насильственно оплодотворять женщин. Как это доходчиво объяснил Эрик Эриксон, влагалище/чрево воспринимается мужчинами как пустое пространство, которое необходимо заполнить пенисом или ребенком (мужского пола, пока не доказано обратное, в коем случае он теряет всякую ценность), представляющим собой реализовавший себя пенис — иначе сама женщина воспринимается пустой, бесполезной, никчемной.

Применение силы — насилие со стороны мужчины, призванное подтвердить его маскулинность, — считается основным предназначением пениса, так сказать, его побудительным началом, равно как и семя в идеале оплодотворяет женщину либо без учета ее воли, либо против нее. Пенис должен олицетворять мужское насилие — для того, чтобы мужчина был мужчиной. Насилие — это мужское начало; мужское начало — это пенис; насилие — это пенис или извергнутое им семя. То, что может делать пенис, должно быть сделано при помощи насилия — для того, чтобы мужчина был мужчиной. Сведение эротического потенциала человека к «сексу», определяемому как грубая сила пениса, обрушившаяся на не желающую того женщину, в культуре мужского господства является доминирующим сексуальным сценарием. Хэвлок Эллис, почитаемый феминистом учеными в мужской традиции, считает, что пенис вызывает естественные и неизбежные ассоциации с хлыстом, в самом же хлысте видит логичное и самоочевидное выражение пениса.
Хлыст следует считать естественным символом пениса. Одно из самых распространенных представлений о половом акте, каким он впервые смутно рисуется в уме ребенка — и с точки зрения эволюции эти догадки биологически верны, — это проявление силы, агрессии, чего-то, близкого к жестокости. Порка — наиболее узнаваемая форма, в которой эта идея находит свое воплощение в детском сознании. Пенис — единственная часть тела, которая в какой-то степени напоминает хлыст.

Мальчики и мужчины тоже подвергаются сексуальному насилию со стороны мужчин. Несоразмерная зацикленность гомофобов на этом несомненном и неоспоримом факте весьма удобным образом позволяет игнорировать основных жертв мужского сексуального насилия: женщин и девочек. Это прекрасно согласуется с тем обстоятельством, что совершение преступлений против женщин воспринимается, по большому счету, как проявление мужской нормальности — в то время как преступления в отношении мужчин и мальчиков считаются отклонением от нее.

Относительная редкость преступлений сексуального характера, совершаемых мужчинами в отношении других мужчин — в противоположность широчайшей распространенности подобных преступлений в отношении женщин — не может быть объяснена существованием юридических запретов. Изнасилование женщины, избиение жены, насильственный инцест со стороны отца тоже запрещены мужскими законами, однако в реальной жизни они широко практикуются при фактической безнаказанности мужчин. Дело не в том, чтó запрещено, а что нет, дело в том, что санкционировано — самым натуральным образом санкционировано в реальности. Сексуальное насилие над женщинами и девочками санкционируется и поощряется с одной очень конкретной целью: активное и систематическое перенаправление мужской сексуальной агрессии на лиц женского пола довольно эффективно защищает самих мужчин и мальчиков от мужского сексуального насилия. Эта система не идеальна, но устрашающе действенна.

Педалирование гомофобами темы настоящего, потенциального, проецируемого или воображаемого сексуального насилия именно над мальчиками также служит поддержанию системы мужского господства, поскольку оно помогает скрыть один критически важный факт: мужская сексуальная агрессия является объединяющей сущностной и поведенческой реальностью мужской сексуальности. Она в равной степени присуща как гомосексуалам, так и гетеросексуалам — в этом отношении различий между ними нет. Отсутствие этой агрессии или отказ от нее — явления исключительно редкие и все же встречающиеся среди пренебрежимо малой части мужчин-оригиналов, как гомосексуалов, так и гетеросексуалов, — отличает немногих мужчин от большинства, или, точнее, иголку от стога сена.
Проституция (в первую очередь, проституирование мальчиков) и тюрьма – главные социальные институты, посредством которых мужчины открыто проявляют сексуальную агрессию в отношении других мужчин. Сексуальное насилие над лицами мужского пола со стороны других мужчин имеет место и в других сферах, хотя степень его распространенности остается неизвестной (чего нельзя сказать о последствиях).

Если женщины как класс всегда являются мишенью для сексуального насилия, то мальчики и мужчины становятся его объектами в зависимости от депривелигированности их положения в чисто мужской иерархии. Юный возраст, бедность и раса — вот те отличительные признаки, что маркируют их как возможных жертв других мужчин.
Юный возраст служит признаком потенциальной жертвы потому, что подросток еще не полностью отделился от депривелигерованной группы женщин и детей. Опыт переживания сексуальной агрессии выполняет функцию инициации: у мальчика есть возможность переметнуться на другую сторону — принять чужую агрессию и перенаправить ее на других. Мальчики, получившие подобный опыт, став взрослыми, тем не менее защищают сексуальные привилегии взрослых мужчин, каким бы насилием эти привилегии не оборачивались для других. Они ограждают себя от возможности снова стать жертвой и даже от самого воспоминания о пережитом насилии, превращаясь в насильников сами.

Мужчины, пережившие растление в детстве, разрешают свое замешательство путем действия: повзрослев и перейдя на другую сторону, они изымают себя из выборки потенциальных жертв. И поскольку, став взрослыми, они становятся способны воспринимать принуждение к сексу других как ощущение свободы, они могут утверждать, как утверждал поэт Аллен Гинсберг в бостонской телепередаче, что в детстве были растлены и им это понравилось. Такова публичная позиция мальчика, ставшего мужчиной, какими бы двойственными ни были его истинные чувства. В отличие от женщин, взрослым мужчинам не грозит опасность вновь подвергнуться сексуальному насилию.

Важно отметить, что случаи отцовского инцестуального насилия либо сексуального насилия со стороны отчимов или близких родственников над мальчиками, судя по всему, довольно редки — в то время как в отношении девочек подобное насилие очень распространено. Не исключено, что доказательства столь же широкой распространенности сексуального насилия над мальчиками в семьях пока еще просто не выявлены, поскольку насилие над детьми во всех его формах и проявлениях — одна из самых тщательно охраняемых тайн в этой стране.
И все же случаи сексуального насилия над мальчиками со стороны близких родственников, скорее всего, и в самом деле редки, поскольку подобное насилие потенциально опасно для взрослых мужчин и представляет собой серьезную угрозу для власти мужчин как класса. Рано или поздно мальчик станет сильнее, маскулиннее своего отца. Кроме того, он будет в меньшей степени социализирован — то есть еще не до конца приучен отказывать женщинам в каком бы то ни было признании их человечности. Мальчик, переживший сексуальное насилие, может, в свою очередь, стать сексуальным агрессором, напасть на отца и, на физическом уровне, победить. Взрослые мужчины не имеют обыкновения насиловать своих сыновей или родственников мужского пола, чтобы самим не подвергаться риску изнасилования с их стороны.

При том, что интересы мужчин иногда конфликтуют между собой, именно тут проходит граница раскола, пережить который система мужского господства не сможет никогда. Сексуальный поединок отца с сыном подорвал бы сами основы патриархата. Личные интересы отца требуют, чтобы формирующаяся сексуальная агрессия мальчика — развившаяся, если уж на то пошло, под влиянием отца как индивидуальной или социальной реальности — была направлена на других, но не на самого патриарха. Отец создает монстра, чтобы управлять им, а не для того, чтобы самому подвергнуться сексуальному наказанию с его стороны.

Бедность также отмечает мужчину или мальчика как потенциальную жертву. Мужчины-заключенные бедны — как бедны и проституируемые мужчины. Деньги – один из инструментов мужской силы. Бедность — унизительное и, следовательно, феминизирующее состояние; бедный мужчина более уязвим и бесправен, нежели богатый. У кого деньги, тот, в общем случае, и будет контролировать любое сексуальное взаимодействие. В обществе, где правят деньги, богатство — это власть, и покупка другого мужчины, тем более несовершеннолетнего — это насильственный секс. Согласие — в истинном значении этого слова — в обществе, где мужчины превратили как желание, так и свободу в похабную шутку, реально лишь меж и среди равных, а бедный и богатый никогда не равны. И мальчики, особенно бедные мальчики, не равны и не могут быть равными взрослым мужчинам.

И, тем не менее, сексуальное насилие над мальчиками все же существует — сдерживаемое, контролируемое, подавляемое принудительной гетеросексуальностью, одной из главных целей которой является защита мужчин как группы от разгула сексуальной агрессии, свойственной мужчинам как классу: насилие над мальчиками считается чудовищным преступлением в первую очередь потому, что жизни мальчиков ценят несравнимо выше, чем жизни девочек; мужчины тем более беззащитны перед сексуальным насилием, чем ниже их положение в мужской иерархии. Навешивание на мужчин-гомосексуалов клейма совратителей детей используется прежде всего чтобы отвлечь внимание от того, что именно женщины и девочки являются той социальной группой, которая наиболее часто и регулярно подвергается разным видам насилия со стороны мужчин.
До тех пор, пока мужская сексуальность выражается в принуждении и насилии, мужчины как класс будут и дальше поддерживать табу на мужскую гомосексуальность с тем, чтобы защитить самих себя от этого принуждения и насилия. Женщины будут и дальше принимать агрессию на себя, и все существующие в нашем обществе социальные институты будут и дальше требовать, чтобы мужчины делали с женщинами то, что сочли бы бесчеловечным по отношению к самим себе.

Следует также отметить, что великая древнегреческая цивилизация, которую так часто приводят в пример идеала мужского гомосексуального общества — то есть общества, в котором секс между мужчинами и мальчиками считался совершенно приемлемым, — функционировала в рамках все тех же принципов: мужская сексуальная агрессия по отношению к мальчикам в мужской среде строжайшим образом регламентировалась обычаями и сложившейся практикой. Сексуальные отношения между мужчинами и мальчиками отражали жесткую иерархию мужской власти; используемые в них подростки были феминизированы относительно старших мужчин. Секс не был консесуальным — то есть взаимодействием равных (известно, что на Крите и в других частях Греции мальчиков похищали для сексуального ученичества). Мальчик становился мужчиной и менял статус — вознаграждался за годы ученичества. Женщины же и рабы, гражданскими правами не обладавшие, принимали на себя основную тяжесть мужской сексуальной агрессии.

В обществах мужского господства мужчины как класс всегда сдерживали и контролировали мужскую гомосексуальность (хотя сами стратегии сдерживания могли разниться) с тем, чтобы защитить самих себя от изнасилования другими мужчинами, а также чтобы регламентировать мужскую сексуальность, сделать ее предсказуемой и безопасной для мужчин. Женщины и депривилегированные мужчины, разделяющие с женщинами их низкий статус, естественным образом становятся основными жертвами, поскольку мужская сексуальность — в том виде, в котором она существует в контексте парадигмы мужского господства — для реализации себя требует жертв, а не равноправных партнеров.
Депривелигированные мужчины часто могут поменять свой статус, спастись; женщины же и девочки такой возможности лишены. Также депривелигированный мужчина, даже если он не в состоянии изменить свой низкий статус, всегда может найти утешение в собственном праве на тиранию и привилегии, пусть и ограниченные, по отношению к женщинам и девочкам в своей семье, классе, расе или группе.

Мужчины хотят, чтобы женщины были вещами — чтобы ими можно было распоряжаться, как вещами. Женщины, которые не укладываются в это определение, — чудовища, шлюхи, развратницы. А поскольку все женщины в той или иной степени в него не укладываются, все они в той или иной степени считаются чудовищами, шлюхами, развратницами, чьи сексуальные аппетиты столь необузданны, что дай им только волю, и они поглотят мужчину, уничтожат его.
Мужчины знают, что эта вещь все же дышит, но вместо того, чтобы признать значение этого факта, предпочитают думать, что под нею притаилась голодная злая гадюка; что это камень, который ни в коем случае нельзя двигать или поднимать, иначе гадюка бросится на них.

И тут перед нами предстает образ хрупкого, уязвимого мужчины, которому угрожают хищные женские гениталии (например, vagina dentata), пожирающая мать или ненасытное желание нимфоманки. Страх того, что все подавляемое в женщинах мужчинами в один прекрасный момент вырвется наружу и уничтожит последних, делает контроль над женщинами первоочередной и безусловной необходимостью. Мужчины не только не стесняются заявлять, что они беззащитны, но и утверждают, что власть женщин над ними огромна и реальна.
В своей книге «Сирена и минотавр» Дороти Диннерстайн выдвигает предположение, что эта иллюзия берет начало в детском восприятии всемогущей матери; что все противоречивые чувства и гнев, пережитые мужчиной в детстве, вымещаются на женщинах на протяжении всей его жизни. (Если верить Диннерстайн, сами женщины склонны к самобичеванию по причине все того же детского гнева.) Решение, по мнению Диннерстайн, состоит в том, что мужчины должны разделить с женщинами заботу о детях, чтобы наказание распределялось более справедливо.

Однако в действительности вся власть находится в руках у мужчины, и даже маленький ребенок знает и понимает это, пытается минимизировать угрозу, защитить себя от нее. А это означает необходимость объединиться с тем, кто наделен властью — с отцом; и это то, что стремятся делать все мальчики.
Понимание — или даже простое знание без понимания, — что без этого союза ему не выжить, означает, что мальчик вырос из детского восприятия материнского всевластия над своим непосредственным благополучием. Он увидел ее слабость, и именно это более взрослое понимание женского бесправия, женской неспособности защитить мальчика от власти взрослого мужчины и лежит в основе его взрослого поведения.

Взрослые мужчины заключили неприглядный пакт с мужской властью и ради мужской власти. Они обрели свое царствие и, получив его, уже не захотят вернуться в оскверненный мир женщин. Потому что, будучи мужчинами, они могут определять реальность, не считаясь с действительностью. Они переворачивают с ног на голову собственный жизненный опыт, чтобы оправдать свою капитуляцию перед властью отца, свое трусливое отречение от матери.

Во всех своих заявлениях, сделанных во всеуслышание или шепотом, что бы они ни проделывали с женщинами, мужчины называют угрозой именно их — и действительно, любое проявление лояльности к ним угрожает месту мужчины в мужском сообществе. Абсолютно все — включая воспоминания или совесть, — что влечет мужчину к женщинам как к людям, не как к объектам или чудовищам, и в самом деле ставит его в опасное положение.
Однако угроза всегда исходит от других мужчин. И как бы он ни боялся этих мужчин, он дал клятву — один за всех и все за одного, — и он не признается. Женщины и здесь оказываются в роли козлов отпущения. Мужчины приписывают им власть, прекрасно зная, насколько бессильны женщины на самом деле — они знают это так хорошо, что придумают любую ложь и совершат любое преступление, лишь бы только их самих не коснулась стигма этого бессилия.

И хотя на первый взгляд это может показаться самоочевидным, любимой ложью мужской культуры является то, что любой жизненный опыт можно расщепить — буквально раздробить ему кости — и затем изучать эти обломки, как если бы они не были частью кости, или как если бы кость не была частью тела. Эта ложь в своих ценностях и методологии восходит к мужскому сексуальному редукционизму и воспроизводит его. Все расщепляется: интеллект отделяется от чувств и/или воображения; действие от последствий; символ от реальности; разум от тела. Какая-то часть замещает целое, целым жертвуют ради части.
Таким образом, ученый может работать над бомбой или вирусом, литератор над поэмой, фотограф над изображением без малейшего понимания значения своей работы вне ее самой; можно даже свести каждую из этих вещей к абстрактному элементу, отдельной части всей композиции, и сосредоточить все внимание на нем одном и ни на чем другом — в буквальном смысле приписать значение только ему и полностью игнорировать все остальное. В середине двадцатого столетия, в мире после Холокоста для мужчин стало обычным (не) находить смысл в ничем: ничто (не) имеет смысл; Ничто и есть смысл.

В дореволюционной России мужчины изо всех сил стремились быть нигилистами и прилагали к тому немало усилий. В этом мире, здесь и сейчас, после Освенцима, после Хиросимы, после Вьетнама, после Джонстауна, мужчинам не приходится больше выбиваться из сил. Нигилизм, как и гравитация, — закон природы, мужской природы.
Мужчины, конечно же, утомились. Это был напряженный период истребления и разрушения в доселе невиданных масштабах, новыми методами, с новыми возможностями. Но даже очутившись перед перспективой собственного уничтожения своими же руками, они отказываются взглянуть на целое, принять во внимание все причины и следствия, осмыслить сложную и запутанную систему взаимосвязи между самими собой и создаваемым ими миром.
Они говорят, что им претит этот мир боли и страданий; они романтизируют эту отстраненность, чтобы избежать ответственности за то, что делают и кем являются. В мужской эмоциональной отделенности от жизни нет ничего нового или особенно современного — новы лишь ее масштаб и глубина.

И какой же успокоительной и привычной в водовороте этого дивного нового мира кажется зверская жестокость по отношению к женщинам. Старомодные ценности все еще в чести. Мир может подойти к концу хоть завтра, но сегодня у нас есть изнасилование — поцелуй, е…ля, шлепок по заднице, кулак в лицо. В интимном мире мужчин и женщин середина двадцатого века ничем не отличается от любого другого столетия — в ней царят все те же законы: женщина существует, чтобы ее имели; как ее поимеют — будет решать мужчина. Это древность и современность; феодализм, капитализм и социализм; пещерный человек и космонавт; крестьянин и рабочий; горожанин и селянин. Право на насилие над женщинами является для мужчин чем-то фундаментальным, первоосновой без начала (если только нет желания приписать его происхождение Богу) и без конца в сколько-нибудь обозримом будущем. Право контролировать и насиловать тела женщин кажется им успокоительной постоянной в этом мире, обреченном в любой момент взлететь на воздух.

В порнографии мужчины выражают догматы своей незыблемой веры: то, во что они должны верить относительно женщин и самих себя, чтобы ничего в себе не менять, чтобы и дальше отгораживаться от осознания того, что стезя маскулинности — это обоюдоострый путь как к суициду, так и к геноциду.
В жизни эти вещи сопротивляются, бунтуют, требуют, чтобы с каждым их дыханием считались, как если бы оно было дыханием живого человека, а не гадюки, придавленной камнем, — настоящего, наделенного собственной волей живого существа. В порнографии же эта вещь — шлюха, которая засовывает кинжалы себе во влагалище и улыбается.

Библия, веками копящая свои заветы; тайное писание, ставшее явным; личный дневник, ставший политическим, — порнография является священным мужским бастионом, монастырским приютом маскулинности, стоящей на грани собственного уничтожения.
Когда мы просматриваем фотографии истязуемых и искалеченных, читаем истории о групповых изнасилованиях и связывании, за ними с безжалостной ясностью проступает образ мужчин, которым необходимо верить в свою полную, непреходящую, присносущую, вечную, безграничную власть над другими.

Каждое изображение повествует нам не о так называемой вещи, а о мужчине, которому она нужна: чтобы его хрен казался большим — при том, что после каждого фиаско он уменьшается до карликовых размеров; чтобы сохранить чувство своего маскулинного «я» — при том, что сотворенный им мир превратил это маскулинное «я» в бесполезный и довольно дурацкий анахронизм; чтобы продолжать считать врагами именно женщин — при том, что уничтожат его мужчины и что, храня им верность, он становится ответственным за собственное уничтожение; чтобы и дальше верить в оправданность своих реальных издевательств над женщинами — при том, что им нельзя было бы найти ни оправдания, ни прощения, осмелься он признать их тем, чем они есть на самом деле — зверскими выходками труса, слишком боящегося других мужчин, чтобы предать или оставить их.

Я бог, я царь. Я - муж.

По данным исследований, ежедневно 36 тысяч россиянок терпят побои мужей. И это лишь видимая малая часть общего массива зла. 60-70 процентов женщин, страдающих от издевательств, не обращаются за помощью: страх, стыд огласки, полная материальная, жилищная зависимость от мужа - терпят годами, до последнего.

"Чаще всего жертва находится в полной зависимости от тирана. У нее нет денег, работы или людей, которые могут ей помочь. Ведь желание любого тирана — иметь власть над кем-нибудь, будь то ребенок или женщина. Статистика такова, что женщины от мужчины-тирана уходят в среднем семь раз. Попадая в такую ситуацию, они не понимают, что это не временно и издевательства не прекратятся."

Мужское господство считается ниспосланным Богом или обусловленным природой — в зависимости от идеологических взглядов его приверженцев. В теологии Бог — высший из мужчин, Отец; и все земные мужчины из плоти и крови, которых можно встретить в коридорах университетов и на улицах, созданы по его образу и подобию. Еще есть Сын, который тоже Бог, хоть он и человек, но все же Бог, а также фаллический Дух Святой, проникающий в женщин, как свет проникает в окно. Как в иудаистской, так и в христианской традиции женщины грязны, склонны ко злу, не пригодны к отправлению религиозных или гражданских обязанностей, их должно быть видно, но не слышно, они годны или, в определенном смысле, предназначены лишь для сексуального использования и воспроизводства, и никакой другой ценности из себя не представляют. Итак, в обеих традициях, олицетворяющих Отца и Сына соответственно, женская сексуальность считается соблазняющей и распутной, по природе своей она — искушение, совращающее мужчин со стези добродетели. Согласно постулатам теологии, мужчины занимают господствующее, а женщины подчиненное положение потому, что такой порядок установил сам Бог/Он, наделивший женщин природой, подходящей для исполнения их животных функций, а мужчин — дарованиями, возносящими их над всеми другими созданиями.