Полиция проверяет писателя Владимира Сорокина за рассказ Настя
Аноним
OP 23/08/16 Втр 14:36:41 #1 №17933750 OP 23/08/16 Втр 14:36:41 #1 №17933750 
Они еще про опричную гусеницу не читали.
Вована не трогайте, калоеды!
И что же нам расскажет о цензуре и преследованиях писателей украинский дикарь? Ну-ка давай, покривляйся передо мной.
>«Радонеж» рекомендует
>Как простой человек может противодействовать экстремизму в прессе, в культурной и общественной жизни нашей страны?
>О своём опыте рассказывают руководитель "Союза блогеров и журналистов за благоприятную среду" Ольга Черняк и лидер общественного движения "Гражданское противодействие экстремизму" Ирина Васина. Беседовал Илья Сергеев.
>Как простой человек может противодействовать экстремизму в прессе, в культурной и общественной жизни нашей страны?
>О своём опыте рассказывают руководитель "Союза блогеров и журналистов за благоприятную среду" Ольга Черняк и лидер общественного движения "Гражданское противодействие экстремизму" Ирина Васина. Беседовал Илья Сергеев.
Думаю, Владимиру Сорокину в Шарлоттенграде очень важно, что думает Ирина Васина.
>Вскукарек хевена
Ясно.
Она еще не читала как русскую землю ебали, а совки жрали консервированное говно
Сорокину похуй же, всё равно есть жильё в гермашке и изредка живёт в России.
Рассказ-то доставьте.
Руки прочь от православного писателя, ироды.
Пусть запретят уже всего этого говноеда.
Ахаха, они бы еще в опричнике оскорбление православия нашли бы.
Пиздец, лет десять назад Сорокин казался сюрреалистичной сатирой, а сегодня уже просто гротеском. Такими темпами лет через десять станет пасквилем на злобу дня, лол.
Они не слыхали, что Настя - это аллегорический образ зарождающейся русской демократии, которую "съедают" недорезанные помещики?
Ёбаный пиздец. Именно с этого рассказа я начал знакомство с творчеством Сорокина. И Сорокин охуенный, руки прочь, блять!
Лол, прямо какое-то мета-произведение: автор написал о поехавших свинособаках, свинособаки обиделись и сделали все, как описано автором.
>пропаганду каннибализма
Что-то новенькое
Сорокин как писатель-реалист, хуле. Встречайте в новой школьной программе.
В ОГОРОДЕ БУЗИНА, А В КИЕВЕ ТРУП
>Они еще про опричную гусеницу не читали.
Есть слух что ФСОшники тоже в гусеницу играют.
>Пиздец, лет десять назад Сорокин казался сюрреалистичной сатирой, а сегодня уже просто гротеском. Такими темпами лет через десять станет пасквилем на злобу дня, лол.
Чувак, сколько лет тебе? Сорокин УЖЕ стал описанием нашей сегодняшней реальности? Нахуя читать новости? Откройте "День опричника" - там абсолютно про ВСЁ написано, я уже десять лет охуеваю от того, как точно реальность совпадает с тем, что написал Сорокин. Как будто в Кремле это настольная книга и мануал.
Хотите знать, что будет с этим миром через полвека? Читайте "Теллурию". Хоть там и полно фантастики, но какое описание тамошнего мира там даётся... Закачаешься. В таланте Сорокина-провидца я абсолютно уверен - ровно так всё и будет.
>Сорокин УЖЕ стал описанием нашей сегодняшней реальности?
Поправка - здесь точка в конце предложения.
самопочинил
>издевательство над православными ценностями
Где издевательство? Я вижу критику потребительского отношения старшего поколения к младшему, например.
Кстати, есть мнение, что Антон Вайно со своим "нооскопом" выдвинулся так, потому что в самом деле его изобрёл (ну или заставил Солнцеликого так думать). Прямая аналогия с ясновидящей из "Дня опричника". Читайте, кто ещё вдруг не успел, одним словом. Ничего лучше в русской литературе просто нет.
Савелий перекрестился, плюнул на ладони, ухватился за железную рукоять
лопаты, крякнул, поднял, пошатнулся и, быстро семеня, с маху задвинул Настю
в печь. Тело ее осветилось оранжевым. "Вот оно!" - успела подумать Настя,
глядя в слабо закопченный потолок печи. Жар обрушился, навалился страшным
красным медведем, выжал из Насти дикий нечеловеческий крик. Она забилась на
лопате.
- Держи! - прикрикнул отец на Савелия.
- Знамо дело...- уперся тот короткими ногами, сжимая рукоять.
Крик перешел в глубокий нутряной рев.
Все сгрудились у печи, только няня отошла в сторону, отерла подолом
слезы и высморкалась.
Кожа на ногах и плечах Насти быстро натягивалась и вскоре, словно
капли, по ней побежали волдыри. Настя извивалась, цепи до крови впились в
нее, но удерживали, голова мелко тряслась, лицо превратилось в сплошной
красный рот. Крик извергался из него невидимым багровым потоком.
- Сергей Аркадьич, надо б угольки шуровать, чтоб корка схватилась, -
облизал пот с верхней губы Савелий.
Отец схватил кочергу, сунул в печь, неумело поворошил угли.
- Да не так, Хоссподи! - няня вырвала у него из рук кочергу и стала
подгребать угли к Насте.
Новая волна жара хлынула на тело. Настя потеряла голос и, открывая рот,
как большая рыба, хрипела, закатив красные белки глаз.
- Справа, справа, - заглянула в печь мать, направила кочергу няни.
- Я и то вижу, - сильней заворочала угли та.
Волдыри стали лопаться, брызгать соком, угли зашипели, вспыхнули
голубыми языками. Из Насти потекла моча, вскипела. Рывки девушки стали
слабнуть, она уже не хрипела, а только раскрывала рот.
- Как стремительно лицо меняется, - смотрел Лев Ильич. - Уже совсем не
ее лицо.
- Угли загорелись! - широкоплече суетился отец. - Как бы не спалить
кожу.
- А мы чичас прикроем и пущай печется. Теперь уж не вырвется, -
выпрямился Савелий.
- Смотри, не сожги мне дочь.
- Знамо дело...
Повар отпустил лопату, взял широкую новую заслонку и закрыл печной зев.
Суета вмиг прекратилась. Всем вдруг стало скучно.
- Тогда ты... того...- почесал бороду отец, глядя на торчащую из печи
рукоять лопаты.
- За три часа спекется, - вытер пот со лба Савелий.
Отец оглянулся, ища кого-то, но махнул рукой:
- Ладно...
- Я вас оставлю, господа, - пробормотала мать и ушла.
Няня тяжело двинулась за ней.
Лев Ильич оцепенело разглядывал трещину на печной трубе.
- А что, Сергей Аркадьевич, - отец Андрей положил руку на плечо
Саблина, - не ударить ли нам по бубендрасам с пикенцией?
- Пока суть, да дело? - растерянно прищурился на солнце Саблин. -
Давай, брат. Ударим.
Железная рукоять вдруг дернулась, жестяная заслонка задребезжала. Из
печи послышалось совиное уханье. Отец метнулся, схватил нагревшуюся рукоять,
но все сразу стихло.
- Это душа с тела вон уходит, - устало улыбнулся повар.
лопаты, крякнул, поднял, пошатнулся и, быстро семеня, с маху задвинул Настю
в печь. Тело ее осветилось оранжевым. "Вот оно!" - успела подумать Настя,
глядя в слабо закопченный потолок печи. Жар обрушился, навалился страшным
красным медведем, выжал из Насти дикий нечеловеческий крик. Она забилась на
лопате.
- Держи! - прикрикнул отец на Савелия.
- Знамо дело...- уперся тот короткими ногами, сжимая рукоять.
Крик перешел в глубокий нутряной рев.
Все сгрудились у печи, только няня отошла в сторону, отерла подолом
слезы и высморкалась.
Кожа на ногах и плечах Насти быстро натягивалась и вскоре, словно
капли, по ней побежали волдыри. Настя извивалась, цепи до крови впились в
нее, но удерживали, голова мелко тряслась, лицо превратилось в сплошной
красный рот. Крик извергался из него невидимым багровым потоком.
- Сергей Аркадьич, надо б угольки шуровать, чтоб корка схватилась, -
облизал пот с верхней губы Савелий.
Отец схватил кочергу, сунул в печь, неумело поворошил угли.
- Да не так, Хоссподи! - няня вырвала у него из рук кочергу и стала
подгребать угли к Насте.
Новая волна жара хлынула на тело. Настя потеряла голос и, открывая рот,
как большая рыба, хрипела, закатив красные белки глаз.
- Справа, справа, - заглянула в печь мать, направила кочергу няни.
- Я и то вижу, - сильней заворочала угли та.
Волдыри стали лопаться, брызгать соком, угли зашипели, вспыхнули
голубыми языками. Из Насти потекла моча, вскипела. Рывки девушки стали
слабнуть, она уже не хрипела, а только раскрывала рот.
- Как стремительно лицо меняется, - смотрел Лев Ильич. - Уже совсем не
ее лицо.
- Угли загорелись! - широкоплече суетился отец. - Как бы не спалить
кожу.
- А мы чичас прикроем и пущай печется. Теперь уж не вырвется, -
выпрямился Савелий.
- Смотри, не сожги мне дочь.
- Знамо дело...
Повар отпустил лопату, взял широкую новую заслонку и закрыл печной зев.
Суета вмиг прекратилась. Всем вдруг стало скучно.
- Тогда ты... того...- почесал бороду отец, глядя на торчащую из печи
рукоять лопаты.
- За три часа спекется, - вытер пот со лба Савелий.
Отец оглянулся, ища кого-то, но махнул рукой:
- Ладно...
- Я вас оставлю, господа, - пробормотала мать и ушла.
Няня тяжело двинулась за ней.
Лев Ильич оцепенело разглядывал трещину на печной трубе.
- А что, Сергей Аркадьевич, - отец Андрей положил руку на плечо
Саблина, - не ударить ли нам по бубендрасам с пикенцией?
- Пока суть, да дело? - растерянно прищурился на солнце Саблин. -
Давай, брат. Ударим.
Железная рукоять вдруг дернулась, жестяная заслонка задребезжала. Из
печи послышалось совиное уханье. Отец метнулся, схватил нагревшуюся рукоять,
но все сразу стихло.
- Это душа с тела вон уходит, - устало улыбнулся повар.
Пфф... поехавшие я на гурочане и поинтереснее читал. Или кропославные взбесились из за того что про них написали?
>За три часа спекется
Они охуели там, гусь полтора часа печется, а тут целая тня.
Что Сорокин пишет про хохлоф и Уркаину?
Тебе так припекло что ты не смог не упомянуть Украину?
>Сорокин УЖЕ стал описанием нашей сегодняшней реальности
Еще не стал. Там крутые на самом деле опричники, хоть и ебанутые. А у нас всякие сопляки на гелентвагенах, которых в диком средневековье просто на столбах развешает первая же попавшаяся чернь.
Не могут они в такую крутотень, и не смогут.
Нет, пока не пекло. Про Уркаину интересно, что с ней будет, Теллурию не читывал
> в Кремле это настольная книга и мануал
1984 Оруэлла забыли что ли?
1984 Оруэлла забыли что ли?
У нас всё заебись будет.
Хммм, сдается мне, что пиздишь.
Я понимаю что тебе неприятно, но тебе остается лишь смириться.
Ладно
Аллегротири... Чаво блять?! ты мне тут зубы не заговаривай словечками заумными!! Ваня а ну двинь ему в зубы!! Ишь ты! мненья они заимели! Моду взяли!!!
Чего они её с говном съедят что ли? А, Сорокин же.
Странно, что все забыли, как в середине нулевых на премьере "Детей Розенталя" "Наши" спускали "голубое сало" в унитаз под арию Ленского перед Большим театром. Еще они какие-то брошюрки раздавали с самыми вызывающими на их взгляд цитатами из произведений.
А какого, собственно, хуя? Он же не призывает к свержению власти или там не пропагандирует запрещенную в Росси организацию правый сектор. Каннибализм присутствует во многих приключенческих даже детских романах. Фильмы ужасов тоже запретят?
Ну, портить книги не запрещать же.
РЯЯЯЯЯЯЯЯЯ!!!!
Да они там больше наркоманы, чем любые наркоманы с которыми борются.
Охуенный ПиАр яЩитаю.
РУССКАЯ литература же. Не украинская.
Ебать им рвануло с сорокина. Походу, день опричника описывает реальные события в бане путина.
Как думаешь, у царя каким цветом уд светится?
Но это же боевые будни батальона "Торнадо".
Ехали мы пару дней назад из МСК в ебеня, а бойфренд моей сестры возьми да вбрось что у него с собой новая (аудио)книга Пелевина Snuff.
И они сука всю дорогу слушали этот пиздец, в котором обосраны все, украинцы, русские, европейцы, патриоты и секс-меньшинства, военные, гражданские, телевидение, мужчины и женщины, кстати и андерэйдж секс тема раскрыта, не считая кровь-кишки-распидорасило.
Большую часть книги я успешно забил музыкой в наушниках, выставив ее так громко что думал у меня будет контузия нахуй. А потом у мобильника сели батарейки и дальше я несколько сот километров непрерывно охуевал. Когда мы приехали, я уже сам мечтал снимать snuff.
А они, послушав, так и сказали - Пелевина должны были запретить.
Так что он следующий, довыступается однозначно.
Убийство Влада Листьева раскрыл уже, поцреот?
Сорокина пидорахам давно нужно посадить. Именно посадить, а не выслать, в тюрьме он не сможет своими писульками скрепы расшатывать.
Но почему именно каннибализм? Ведь у него и педофилия и разжигание нацвражды - все есть.
рассказ, действительно, блевотный, не удивлюсь если кого-то он сподвиг на подобное
впрочем, запрещать - удел говноедов
впрочем, запрещать - удел говноедов
Они б еще минет запретили за пропаганду каннибализма.
Да-да-да, пропаганда такая страшная и ужасная! Как напропагандируют - так сразу же хочется дочку зажарить.
Там бизнес девяностых, а тут политика и писал не то. Не меняй тему.
Если уронил розовые очки не значит что все обосраны.
>женщины
Нисагласен, там идеальная женщина показана, сверхумная-красивая, дала пасасать. Да и корзинке повезло.
>они, послушав, так и сказали - Пелевина должны были запретить
А какие основания они высказали? Мне просто интересно когда люди документалистику перестали отличать от художественной литературы.
Пелевин мудак, а Сорокин пророк.
Вот и вся разница.
А у Сорокина насилие всякое в книгах есть? Ну как у Масодова например в "чертях". Думаю почитать или нет. Возбуждает талантливое описание всяких истязаний.
Сердца четырех почитай.
В "Сердцах четырех" много месилова всякого.
>Ведь у него и педофилия и разжигание нацвражды - все есть.
Это такой ХИТРЫЙ МАНЕВР.
На самом деле пидорахенам бомбит от СОРОКИНА именно от того, что ты перечислил: "День забричника", "Норма" вот это все.
Но признать вот так вот было бы слишком БОЛЬНО.
Поэтому под предлогом "конеболизма" хотят НАКАЗАТЬ ЗА ВСЕ озаза
Что случилось с Анной Политковской?
Почти во всех книгах что были написаны в 80-х. В сборнике "Утро снайпера", по-моему, все рассказы о насилии. Ну и трилогия "Лёд" довольно жестокая и жесткая.
У оксимирона есть в тексте слова про "голубое сало" а я даже и не знал что это книга
не, мне месилово не нужно, меня возбуждает именно истязание беззащитных или типа того.
Через Оксимирона придти к Сорокину, ебать мой лысый череп.
Но пасасать дала андроид, а не настоящая женщина. Настоящую автор слил.
Говорят, чечены заказали.
Зажарить живьем русскую тян в русской же печке - насилие?
Или когда хач-сутенер садит русскую шлюху на бутылку шампанского - насилие?
Нет, нету насилия. Сорокин - няшка, его книги конфетки, не, какашка.
Коля подволок голую девушку, они быстро зажали ее голову в деревянные тиски. Она громко закричала.
— Да не бойсь ты, не больно ведь, — Коля слегка ослабил зажим. Док приложил к затылку девушки электрорубанок, включил. Девушка завизжала. На пол посыпалась костная стружка.
— Все, все, — он выключил рубанок, осмотрел отверстие в затылке и стал расстегивать брюки. Девушка визжала, кровь тонкой струйкой протекла по ее спине.
Док приспустил брюки, стянул трусы и направил свой напрягшийся член в отверстие:
— Милая...
Член вошел в череп девушки, выдавив часть мозга. Девушка замычала, засучила голыми ногами.
— Милая, милая, милая, — док задвигался, облокотившись на станок.
Девушка мычала. Кровь и мозговое вещество стекали по спине. Ноги ее судорожно задергались, в промежности показалась кровь, она выпустила газы.
>Полиция проверяет писателя Владимира Сорокина за рассказ Настя
Все правильно. Сорокин ебанутый на всю голову психопат-извращенец, один его рассказ "Обелиск" чего стоит, а ведь написан был еще в 80-е года прошлого века!
>хач-сутенер садит русскую шлюху на бутылку шампанского
Это документалистика. Автор тоже смотрел то видео, вебм с которого гуляет по политачу.
как так, столько постов и не запостили нетленную классику? Аноним ID: Прокоп Виленинович 23/08/16 Втр 17:36:28 #76 №17937084
23/08/16 Втр 17:36:28 #76 №17937084
...Сплетаемся в объятьях братских. Крепкие руки крепкие тела обхватывают. Целуем друг друга в уста. Молча целуем, по-мужски, без бабских нежностей. Целованием друг друга распаляем и приветствуем. Банщики между нами суетятся с горшками глиняными, мазью гатайской полными.Зачерпываем мази густой, ароматной, мажем себе уды. Снуют бессловесные банщики аки тени, ибо не светится у них ничего.
— Гойда! — восклицает Батя. — Гойда-гойда! — восклицаем мы.
Встает Батя первым. Приближает к себе Воска. Вставляет Воск в батину верзоху уд свой. Кряхтит Батя от удовольствия, скалит в темноте зубы белые. Обнимает Воска Шелет, вставляет ему смазанный рог свой. Ухает Воск утробно. Шелету Серый заправляет, Серому — Самося, Самосе — Балдохай, Балдохаю — Мокрый, Мокрому — Нечай, а уж Нечаю липкую сваю забить и мой черед настал. Обхватываю брата левокрылого левою рукою, а правой направляю уд свой ему в верзоху. Широка верзоха у Нечая. Вгоняю уд ему по самые ядра багровые. Нечай даже не крякает: привык, опричник коренной. Обхватываю его покрепче, прижимаю к себе, щекочу бородою. А уж ко мне Бубен пристраивается. Чую верзохой дрожащую булаву его. Увесиста она — без толчка не влезет. Торкается Бубен, вгоняет в меня толстоголовый уд свой. До самых кишок достает махина его, стон нутряной из меня выжимая. Стону в ухо Нечая. Бубен кряхтит в мое, руками молодецкими меня обхватывает. Не вижу того, кто вставляет ему, но по кряхтению разумею — уд достойный. Ну, да и нет среди нас недостойных — всем китайцы уды обновили, укрепили, обустроили. Есть чем и друг друга усладить, и врагов России наказать. Собирается, сопрягается гусеница опричная. Ухают и кряхтят позади меня. По закону братства левокрылые с правокрылыми чередуются, а уж потом молодежь пристраивается. Так у Бати заведено. И слава Богу…
По вскрикам и бормотанию чую — молодых черед пришел. Подбадривает Батя их:
— Не робей, зелень!
Стараются молодые, рвутся друг другу в верзохи тугие. Помогают им банщики темные, направляют, поддерживают. Вот предпоследний молодой вскрикнул, последний крякнул — и готова гусеница. Сложилась. Замираем.
— Гойда! — кричит Батя. — Гойда-гойда! — гремим в ответ.
Шагнул Батя. И за ним, за головою гусеницы двигаемся все мы. Ведет Батя нас в купель. Просторна она, вместительна. Теплою водою наполняется, заместо ледяной.
— Гойда! Гойда! — кричим, обнявшись, ногами перебирая. Идем за Батей. Идем. Идем. Идем гусеничным шагом. Светятся муде наши, вздрагивают уды в верзохах. — Гойда! Гойда!
Входим в купель. Вскипает вода пузырями воздушными вокруг нас. По муде погружается Батя, по пояс, по грудь. Входит вся гусеница опричная в купель. И встает.
Теперь — помолчать время. Напряглись руки мускулистые, засопели ноздри молодецкие, закряхтели опричники. Сладкой работы время пришло. Окучиваем друг друга. Колышется вода вокруг нас, волнами ходит, из купели выплескивается. И вот уж подступило долгожданное, дрожь по всей гусенице прокатывается. И:
— Гойда-а-а-а-а-а-а-а!!! Дрожит потолок сводчатый. А в купели — шторм девятибалльный. — Гойда-а-а-а-а!!! Реву в ухо Нечая, а Бубен в мое вопит: — Гойда-а-а-а-а!!!
Господи, помоги нам не умереть… Неописуемо. Потому как божественно. Райскому блаженству подобно возлежание в мягких лонгшезах-лежаках после опричного совокупления. Свет включен, шампанское в ведерках на полу, еловый воздух, Второй концерт Рахманинова для фортепиано с оркестром. Батя наш после совокупления любит русскую классику послушать. Возлежим расслабленные. Гаснут огни в мудях. Пьем молча, дух переводим.
Мудро, ох мудро придумал Батя с гусеницей. До нее все по парам разбивались, отчего уже тень разброда опасного на опричнину ложилась. Теперь же парному наслаждению предел положен. Вместе грудимся, вместе и наслаждаемся. А таблетки помогают. И мудрее всего то, что молодь опричная завсегда в хвосте гусеницы пихается. Мудро это по двум причинам: во-первых, место свое молодые обретают в иерархии опричной, во-вторых, движение семени происходит от хвоста гусеницы голове, что символизирует вечный круговорот жизни и обновление братства нашего. С одной стороны, молодежь старших уважает, с другой — подпитывает. На том и стоим. И слава Богу"...
— Гойда! — восклицает Батя. — Гойда-гойда! — восклицаем мы.
Встает Батя первым. Приближает к себе Воска. Вставляет Воск в батину верзоху уд свой. Кряхтит Батя от удовольствия, скалит в темноте зубы белые. Обнимает Воска Шелет, вставляет ему смазанный рог свой. Ухает Воск утробно. Шелету Серый заправляет, Серому — Самося, Самосе — Балдохай, Балдохаю — Мокрый, Мокрому — Нечай, а уж Нечаю липкую сваю забить и мой черед настал. Обхватываю брата левокрылого левою рукою, а правой направляю уд свой ему в верзоху. Широка верзоха у Нечая. Вгоняю уд ему по самые ядра багровые. Нечай даже не крякает: привык, опричник коренной. Обхватываю его покрепче, прижимаю к себе, щекочу бородою. А уж ко мне Бубен пристраивается. Чую верзохой дрожащую булаву его. Увесиста она — без толчка не влезет. Торкается Бубен, вгоняет в меня толстоголовый уд свой. До самых кишок достает махина его, стон нутряной из меня выжимая. Стону в ухо Нечая. Бубен кряхтит в мое, руками молодецкими меня обхватывает. Не вижу того, кто вставляет ему, но по кряхтению разумею — уд достойный. Ну, да и нет среди нас недостойных — всем китайцы уды обновили, укрепили, обустроили. Есть чем и друг друга усладить, и врагов России наказать. Собирается, сопрягается гусеница опричная. Ухают и кряхтят позади меня. По закону братства левокрылые с правокрылыми чередуются, а уж потом молодежь пристраивается. Так у Бати заведено. И слава Богу…
По вскрикам и бормотанию чую — молодых черед пришел. Подбадривает Батя их:
— Не робей, зелень!
Стараются молодые, рвутся друг другу в верзохи тугие. Помогают им банщики темные, направляют, поддерживают. Вот предпоследний молодой вскрикнул, последний крякнул — и готова гусеница. Сложилась. Замираем.
— Гойда! — кричит Батя. — Гойда-гойда! — гремим в ответ.
Шагнул Батя. И за ним, за головою гусеницы двигаемся все мы. Ведет Батя нас в купель. Просторна она, вместительна. Теплою водою наполняется, заместо ледяной.
— Гойда! Гойда! — кричим, обнявшись, ногами перебирая. Идем за Батей. Идем. Идем. Идем гусеничным шагом. Светятся муде наши, вздрагивают уды в верзохах. — Гойда! Гойда!
Входим в купель. Вскипает вода пузырями воздушными вокруг нас. По муде погружается Батя, по пояс, по грудь. Входит вся гусеница опричная в купель. И встает.
Теперь — помолчать время. Напряглись руки мускулистые, засопели ноздри молодецкие, закряхтели опричники. Сладкой работы время пришло. Окучиваем друг друга. Колышется вода вокруг нас, волнами ходит, из купели выплескивается. И вот уж подступило долгожданное, дрожь по всей гусенице прокатывается. И:
— Гойда-а-а-а-а-а-а-а!!! Дрожит потолок сводчатый. А в купели — шторм девятибалльный. — Гойда-а-а-а-а!!! Реву в ухо Нечая, а Бубен в мое вопит: — Гойда-а-а-а-а!!!
Господи, помоги нам не умереть… Неописуемо. Потому как божественно. Райскому блаженству подобно возлежание в мягких лонгшезах-лежаках после опричного совокупления. Свет включен, шампанское в ведерках на полу, еловый воздух, Второй концерт Рахманинова для фортепиано с оркестром. Батя наш после совокупления любит русскую классику послушать. Возлежим расслабленные. Гаснут огни в мудях. Пьем молча, дух переводим.
Мудро, ох мудро придумал Батя с гусеницей. До нее все по парам разбивались, отчего уже тень разброда опасного на опричнину ложилась. Теперь же парному наслаждению предел положен. Вместе грудимся, вместе и наслаждаемся. А таблетки помогают. И мудрее всего то, что молодь опричная завсегда в хвосте гусеницы пихается. Мудро это по двум причинам: во-первых, место свое молодые обретают в иерархии опричной, во-вторых, движение семени происходит от хвоста гусеницы голове, что символизирует вечный круговорот жизни и обновление братства нашего. С одной стороны, молодежь старших уважает, с другой — подпитывает. На том и стоим. И слава Богу"...
Чувак, сходи пожалуйста к специалисту, тебе пропишут таблетки и никто не пострадает.
Это было бы совсем по-пуклински. Поэтому "НАСТЯ"
>Зажарить живьем русскую тян в русской же печке - насилие?
Это русская сказка для детей, там Ягу-тян зажаривали и норм.
Она и была настоящая же, летчику это поясняла.
Годно!
Блеванул.
Все же следует запретить.
> книга Пелевина Snuff
Начал читать, по-моему охуенно. "Настю" тоже читал, Сорокин талантливый, но больной ублюдок, помимо мастерского слога, как обычно, ценности в его книге я не вижу никакой, как обычно. Запретят? Ну, это как если бы вонять говном на улице запретили бы, какой я ни либерал - копротивляться не стал бы.
Наказать врядли, а вот книги в список запрещенных внести могут.
Танунахуй
Если бы тупая пи...хуй, заплатило за операцию, могли бы лицезреть годный прон с четкой шлюхой, а этот член портит все.
>а этот член портит все.
туда ли ты зашел? петушок!
бляяяя.
а прекиньте они прочтут Все Остальные Книшки Сорокина!
или там "Библиотекаря" Елизарова
а прекиньте они прочтут Все Остальные Книшки Сорокина!
или там "Библиотекаря" Елизарова
>этот член портит все
Ебать ты быдло.
Те самые, что Борю Немцова зажмурили?
Удобно, когда есть всемогущие чечены, кек.
а вот ещо Татьяна Толстая Мама Артьомия.
написала книшку Кысь.
там где жадные до книжной культуры Креаклы убивают Низкорослово Государя!!!!
это ж чистое 282 про Путина Навал ново!
идемте в фейсбук Толстой и начнем ее травить За Это!!
написала книшку Кысь.
там где жадные до книжной культуры Креаклы убивают Низкорослово Государя!!!!
это ж чистое 282 про Путина Навал ново!
идемте в фейсбук Толстой и начнем ее травить За Это!!
А я вообще не понимаю, схуяли его книги в свободном доступе? У детей реально крышу снесет. Там же и педофилия и инцест. Запретить нахуй, пусть кому надо - с торрентов качают.
Хуйню не неси, уебок, "Кысь" годная литература.
>Имплайнг говносарказмом, что Немцова убил путен
Ну ты реально долбоёб.
Лайф всерьез взялся за дело.
https://life.ru/t/культура/893963/kto_iel_diermo_v_prozie_vladimira_sorokina
https://life.ru/t/культура/893963/kto_iel_diermo_v_prozie_vladimira_sorokina
расслабься, в своих фантазиях я никогда не бываю в активной роли.
Тем более!
Сука, читатели "Лайфы" подохуеют с этих цитат. Кто-то даже заинтересуется и почитает, сто процентов.
Член же самая мякотка.
Журналист сам увлекся:
> Наконец, в самом скандальном романе Сорокина "Голубое сало" говно становится чем-то вроде наркотика, который принимают Сталин и Гитлер.
Нет. Сорокин садил русских на бутылки еще до того, как.
Видео снято после публикации Лед.
Хотя в уголовной среде и среди отморозков присаживание на бутылку появилось вместе с бутылками, это давняя скрепа.
убили кадыровские по приказу Путина. Чтобы потом тыкать в Кадырова и говорить: "Ну вы же понимаете, дикарь. Лично я был против его убийства.".
Опять короче бояре плохие убивают всех противников царя, а царь и не знает!
> Спецслужбы устраивают гомосексуальные оргии
> В "Дне опричника" есть яркая гомосексуальная оргия, в которой участвуют представители российских спецслужб — опричники.
> В "Дне опричника" есть яркая гомосексуальная оргия, в которой участвуют представители российских спецслужб — опричники.
Охуеть. Под чем он это пишет?
У тебя какие-то многоходовочки.
Почему он не может расправиться с самим Кадыровым с помощью спецслужб, а потом обвинить хохлов/Моссад/цру?
А у Пелевина есть описание подробнейшее гомосексуальных контактов, это конечно не чернуха, но пропаганда гомосексуализма у нас запрещена вроде как.
> и никто не пострадает.
бедные пидорахи ассоциируют секс со страданиями
народ боль, народ терпила
>Под чем он это пишет?
Под жизнью в рашке.
>со старта перешёл на личнеость собеседника
>воображает себя НЕБЫДЛОМ
Ds.: Pidorahus-vulgaris
Пошляк.
>Кукарек кукареку
Какие милые хохлопроекции.
Ох, адекват пишет под аквафрешем. Я, мягко говоря, удивлён.
Срочно выкачиваю все книги пелевина и сорокина из интернетов
Те %%хохлы и приебался, которые сразу рвутся и переходят на личности а-ля +15 пидорашка ольгинец тоже, наверное,
>Ds.: Pidorahus-vulgaris
Пелевин - исписался на говно, Сорокин - маладес, стабилен.
Попытался прочитать сабж. Я понимаю что это он витиевато и детально иронизирует, но читать это все лень, так как меня детализация этого дискурса не интересует.
Не, серьёзно, что нужно миксануть (ибо никакие синглы, насколько я пробовал, так не выворачивают), чтобы в голове родилось ВОТ ЭТО ВОТ?
Кеша, плизс.
Копротивленец Путина. Мемцов слишком мелкий был, чтобы сильно мешать Путину, так что ему было похуй на Немцова.
Подсос копротивленцу Путина.
Итог: два дауна — Боговлад и Узиэль.
А что там такого, лол? Обычная гей-оргия. Даже не убили никого.
Ты неизлечим, пидораха. Удави себя.
У тебя просто с фантазией не очень, сёрьезно. Почему вы считаете что обязательно нужно что-то эдакое употребить чтобы так писать? Он делает это уже почти 40 лет и он мастер своего дела.
>У тебя какие-то многоходовочки.
Какие, блядь, многоходовочки? Поручить убийство Немцова ФСБ он не мог, нужно, чтобы след шел к чеченам. Потому-что иначе все сразу поймут кто это сделал. А так вон Кадыров убил. Он беспредельщик, а какой спрос с беспредельщика? Теперь даже демшиза тычет в Кадырова, типа он убил, туда след ведет. Правда никто так и не сказал, какой резон Кадырову убивать Немцова если не по приказу? Немцов никогда не кукарекал в сторону Чечни и Кадырова.
>Почему он не может расправиться с самим Кадыровым с помощью спецслужб, а потом обвинить хохлов/Моссад/цру?
Опечатка я так понял вместо Кадырова долже быть Немцов. Никто не поверить, что у Кремля убивают хохлы/моссад/цру, а потом открывают портал и телепортируются обратно в свою страну.
А так пидорашки и демшиза подумала "Ну да Путин его конечно не сдаст. Но Путин явно был против его убийства и явно этим сильно недоволен". Короче остался чистеньким и все взгляды на Кадырове зафиксированы.
Там стена, а за стеной - еврогеи, киберпанки и прочий ужас
Да-да, а Роман обычный калоед.
Ты на всё его творчество вцелом глянь и, если, конечно, "в теме", выдай рецепт микса, способного включить ТАКОЙ калейдоскоп в обычной голове.
Судя по тексту статьи Сорокину пиздец.
Это скрытый пиар такой? Знаю русню, все будут публично осуждать, а дома под шконкой почитывать да ухмыляться.
Представь что ты пидарашка, который впервые увидел тексты Сорокина и ранее о нём не знал.
Какой будет твоя реакция?
Гойда!
>выдай рецепт микса, способного включить ТАКОЙ калейдоскоп в обычной голове
Так ведь и про Эйнштейна можно сказать.
С фантазией всё норм (я свободно рисую его образы в сознании и, при необходимости, могу углубить эпитетами и прочими пригагательными до грани восприятия), но я не понимаю, — как ему живётся с таким миксером в голове?
По моему такое можно читать если духовно разбогател или если в школе заставляют. А остальным всем пофиг.
>как ему живётся с таким миксером в голове?
Да нормально ему живётся. Посмотри видео с его интервью, почитай их. Он более чем адекватен.
А как живется актеру который сыграл Гитлера.
Захочется посмаковать говна самому, инфа 100%. Нет, я серьезно, многие после таких статей даже скачают полистать нетленку.
> Крик перешел в глубокий нутряной рев
Это как? Вот так?
РРРРРРЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯ
Люблю из "Нормы" рассказ, как дед за профессорской дачей ухаживает и отсылает профессору письменные отчёты, медленно срываясь с катушек.
И замечательный рассказ про ревизию в загнивающем колхозе.
Ещё "Достоевский" и "Платонов" зело охуенны в ГС.
И замечательный рассказ про ревизию в загнивающем колхозе.
Ещё "Достоевский" и "Платонов" зело охуенны в ГС.
>2016
>Не возбуждаться от мужского члена
Пошёл нахуй с двача!
А почему бы и нет? Альбертик миксанул наработки предыдыущих исследователей, а с матаппаратом вообще жена помогла, лол.
Мож у него от природы эндогенный ДМТ был? Или грибница какая в тушке, лол.
Чарли Чаплину уже давно не живётся.
>нормально ему
Ага, поседел весь нахуй.
Ему 61 год уже.
Я вообще в 22 седеть уже начал.
А теперь подумай про Бора и прочих от которых даже у Эйнштейна был багет.
Двачую, я тоже.
Пиздец, блять. Да нему дурка плачет.
Ну справедливости ради, в интервью он отвечает странно, прямо как Ходорковский после отсидки.
Будто каждый вопрос и ответ долго считаются ЭВМ внутри головы.
Будто каждый вопрос и ответ долго считаются ЭВМ внутри головы.
Ну так и Бузина поскользнулся и на пулю упал, а чо, осужденных нет - виновников нет, ты на это намекаешь, пидаран?
Товарищь вскукарекнул, что украинские дикари убивают журналистов, ему сказали, что в России журналистов и политиков тоже как мух стреляют, и что?
Лол. У него есть темы опаснее чем каннибализм. Видать он очень тонко стебен другого Вована и его режим, раз доебались до каннибализма только.
В любом случае это реклама и пиар Вована. Только выиграли.
Ты просто туповат. Обычная серая посредственность. Ничего страшного. Просто твоё место у станка, а не за размышлениями о талантах писателей.
Читал интервью где Вован это комментирует: Как писатель я рад, что угадал будущее РФ, но как граждаинну РФ мне грустно от этого.
сейчас он вроде трактор завел
61? Ого! Красавчик, я думал ему полтос максимум. Тогда свой выпад про седину отзываю.
Но всё равно, как я не понимал в детстве Льва Толстого, умудрившегося сплести гармоничный узор с сотней персонажей, так я и этого вашего Сорокина не могу "натянуть на свой глобус". Впрочем, оно и не должно натягиваться — молод я, видимо, ещё, чтобы его Вселенную объять.
Но, блин, не покидает ощущуение, что фарма всемогуща. Знать бы рецепт микса...
Проблема в том, что ты — жадный объебос.
>И замечательный рассказ про ревизию в загнивающем колхозе.
Это ПАДЁЖ. Причем, я бы не рекомендовал его читать в отрыве от того рассказа, где этот рассказ выкопали в саду. Такой-то контраст бунинской усадебки с трэшем про 30-е годы.
Да думал я про всех, на кого моих мозгов хватило. Там диплодоки ещё те водились, да..
Но лично у меня багет от творчества Рамануджана. Явно Природа одарила человека эксклюзивом.
Просто ты СТАНДАРТНЫЙ. Эволюция таких использует ради количества, чтобы найти новое качество.
Смирись и не отчаивайся. Ты тоже ЕЙ нужен.
Можете кратко пересказать содержание книги? Или хотя бы зачем они зажарили собственную дочь?
Пиздец, политач, я только от приступа отошел, закинулся колёсами а тут этот тред.
Пиздец, политач, я только от приступа отошел, закинулся колёсами а тут этот тред.
Что я сейчас прочитал? Он же больной на всю голову. Не, аноны, спасибо, читайте своего гения без меня.
Мнение одноклеточного, фонтанирующего односложными предложениями, улыбнуло. Спасибо.
Это не книга, а повесть. Краткое содержание: люди жарят свою дочь на её день рождения и затем едят её. Просто параллельная реальность показана с другими традициями, дочь этому не сопротивляется совершенно.
Ещё один нормальный порвался.
Откуда вы, блядь, все сюда лезете?
Типа ритуал такой (допустим звезды сошлись) что дочку нужно съесть. Все с этим уже при рождении смирились. У Сорокина много такого ритуального в книгах, где лирический пидоран принимает свою судьбу и исполняет.
Мне велели и я ответил "Есть!"
Аллегорический пересказ ценностей пидорашек.
Закавыка на самом деле в другом - автор все так смачно описывает, как будто ему самому это по нраву, но при этом всячески пытаясь доказать, что он не такая же ебнутая пидораха.
Тоесть шутка над шуткой демонстрирущая главную проблему пидорашек - двоемыслие.
А у хохлов такого нет!
Солдаты в ватниках подхватили голую старушку на руки, развели ей ноги и поднесли ее промежностью к лицу Ольги. Ольга дернулась, но офицеры подвинули ее вперед. Ткаченко, держа за волосы, прижал ее лицо к гениталиям старушки. Ольга застонала.
— Понюхай, понюхай пизду заслуженного педагога! Понюхай! Она у нас неделю без бани просидела, пахнет вкусно! Дай, дай ей еще понюхать!
Ткаченко стал тыкать Ольгу лицом в гениталии старушки.
— Вот! Вот! — усмехнулся генерал. — Пусть нанюхается! Дыши, дыши глубже! А теперь — жопу! Там тоже застойные явления, как сказал бы Михаил Сергеич! Дважды в штаны наклала, дважды! Первый раз, когда обвинение зачитали, второй — когда башку Ерофеева гнилую увидала! Вот так!
Солдаты перевернули старушку и приблизили ее худые испачканные калом ягодицы к лицу Ольги. Ткаченко стал тыкать Ольгу лицом между ягодиц. Ольга отчаянно попыталась вырваться, но на помощь троим офицерам пришли еще двое — майор Духнин и капитан Терзибашьянц.
— И поглубже, поглубже! — командовал генерал. — Чем глубже, тем вкусней!
Старушка закричала высоким голосом.
— А теперь ну-ка покажите нам мурло товарища Фокиной! Всем!
Офицеры развернули Ольгу к солдатам. Лицо ее было испачкано калом.
— Гад, гад, гад... — рыдала Ольга. Старушка протяжно кричала, разведенные ноги ее тряслись.
— А теперь мандавошь к ногтю! — командовал генерал.
Солдаты подняли старушку выше и бросили об пол. Она замолчала.
Зашоренное быдло.
Олсо, аноны, такой вопрос: чисто юридически за давностью лет, Вовану можно предъявить что-то?
Сахарный Кремль круче Дня Опричника, дискач.
Они потом еще прыгнули на неё всей толпой.
Читал эту годноту)
Вообще, в художесвтенном произведении можно поднимать какие хочешь темы, по идее.
Это продолжение фактически, то есть уже смотрится вторично. Плюс там есть ряд самоповтором из прошлого творчества.
А зачем?
В сердцах четырех я так и не понял, зачем это все было?
Под хруст булки действо происходит.
>я так и не понял
Суть в том, что это не проблема текстов Сорокина.
Это то понятно, и понятно что Вовану нихуя они не сделают (ттолько распиарят снова, как нашисты когда-то). Просто интересно, юридически эти мудозвоны могли такое предъявлять.
Деконструктивизм. Погугли что это такое.
Как там, норму уже навернул, грязноштанник?
Ради последнего абзаца же.
Православие надо не забыть запретить. Они там частенько плоть кровью запивают
Мимо, зёма, вообще не в ту сторону. У меня нет проблем с фармой, а ты производишь впечатление человека, пытающегося судить о вкусе устриц.... ЕВПОЧЯ (иначе, ты хоть что-то выдал бы по сути моего вопроса помимо заезженных штампов)
А ты нестандартный, тоже говном питаешься, как твой кумир?
>Он же не призывает к свержению власти
Частично призывает, но они этого не видят в тонких текстах Вована.
>это не проблема текстов Сорокина
Несогласен, он таки графоман, слишком много букв.
Вован живёт в Германии уже лет 20, если мне память не изменяет. Так что по факту ему похуй на это копошение вокруг книг пятнадцатилетней давности.
Все кто живет в постсовке наворачивают норму каждый день. Так что да, он тоже. И ты, просто ты это отрицаешь еще.
Ты производишь впечатление человека, который пытается говорить на неизвестном ему языке. Я не пытаюсь ванговать: я просто описываю то, как твоя суетливость в вопросе под чем он? выдаёт твоё кайфожорство.
>ему похуй
Если продажи подрастут и внимания прибавится, то не похуй я думаю. Как обычно залупинцы делают только лучше ему. Необучаемые не помнят того бума, когда сливая книги Вована в здоровенный унитаз вызвали хайп и многие с ним ознакомились.
Родовой фекальный синдром. Бабы в совке дохуя оче рожали так, что в роддомах не всех успевали подмывать и многие сограждане появлялись на свет божий в говне своей мамаши. А некотрые из них потом едут головой на теме говна и прочего непотребства.
Граждане коклы, забудьте уже русский мир, с его Сорокиным, и съебите. У вас есть свой, украинский мир.
Этим тогда "Наши" занимались, если мне память не изменяет. Было такое дело, да.
Я после той шумихи его и прочёл впервые, кстати говоря.
С eight-balls и перчиками?
Ага, тут можно покруче сорокина написать.
Нет, будь я писакой или еще каким креаклом, я бы не вдохновлялся этим паскудством. Это надо любить мерзость и гнусность что бы так гнусно писать.
Да, нашисты. Я собственно тоже. Может это все хитрый план и они специально славят Сорокина. но это уже какой-то Пелевин получается
Говорю же ты отрицаешь, а норму наворачиваешь даже прямо сейчас. Представь что норма это не какахи, а рыбий жир, например.
>выдаёт твоё кайфожорство
>не пытаюсь ванговать
Шизофазия, не?
С каких это пор произведения, представляющие культурную ценность, могут кого-то оскорблять? Запрещайте тогда коран, он тоже христиан оскорбляет. Что-то не так?
С "Лолитой" Набокова ведь есть какие-то проблемы в РФ, если я не ошибаюсь.
Они бы ещё на Масодова дело завели, пизданутые
Тащемта, бывшая жена Масодова у меня в друзяшка вбыдлятни
Содержимое то нормальное, только подается в неудобоваримом для большинства виде.
Что ж, если быдло - этот тот, кто не имеет вкуса к подобной литературе, то лучше я побуду быдлом. Не понимаю я, аноны, этого всего его шок-контента. И вроде понятно, что это что-то там должно символизировать, типа искусство такое, но уж слишком он смакует подробности. Если по, например, де Саду заметно, что троллит, то Сорокин создаёт впечатление реально поехавшего. Запрещать его не надо, я просто сказал, что лично мне не нравится.
Давай упростим эту затянувшуюся беседу: иди нахуй.
Ну, это тебе кажется гнусностью, несовместимой с птичками-цветочками, а, гм, сорри за хипстеризм, опенмайнд это как какую-то жуткую гнустность не воспринимает.
Пикабу там ----->
Уебывай.
Не существует для меня кумиров, о проецирующий петухевен!
Наблюдаю за происходящим из точки Лагранжа (если попытаться в двух словах дать автопортрет)
>за пропаганду каннибализма
АЗАЗА ОКНО ОВЕРТОНА
Смешно. А кровосток, таки отбился. Паяли пропаганду жестокости, но соснулей, ибо творчеству похуй на условности и законы.
https://youtu.be/_OPthUIZY5s
Опять пиарится, старый пидор.
Ключевое слово здесь "зашоренное".
А кто не быдло!
За его какахами и кровищей есть более глубокие идеи. Плюс пидоранам непроиятно чтитать, как ветеран просит пососать писюн школьника. Или бабка-ветеран пошла пердеть на завалинку после слезливого фронтового рассказа. Вован хорошо прочувтсовал все эти табу христианско-советские и неплохо освобождает твое сознание от догм мышления.
>а совки жрали консервированное говно
Норму?
Всем изучать русскую культуру. Для кого родновер каждый день стрекает?
24 августа. Ебатий Каловрот.
В этот день отмечается память копрофила Ебатия, который служил дегустатором говна в элитном московском ресторане "Коричневый крендель". Он прославился тем, что всегда носил при себе вяленую какашку и при каждом удобном случае проводил язычком по анусу. Во время одной из оргий Ебатия схватили и насадили на кукан директора ресторана. Несмотря на пытки, он не стал себя жалеть, а только шире раздвинул булки. Даже во время анальной казни Ебатий продолжал разъяснять собравшимся пользу говноедения.
На Руси день Ебатия Каловрота считался страшным. Существовало поверье, что на болотах появляется похотливый конь, который скачет по земле, пытаясь найти своего погибшего всадника. К ночи конь приходит на кладбище, где ебёт всё подряд, раскапывает землю и дрочит над покойниками. В это же время слышится громкий свист и странное пердение. Говорили, что смельчаки пытались поймать ебанутого коня, но ни у кого это не получилось.
По легенде, на том месте, где появляется бешеный конь, в давние времена была легендарная оргия: вышли русские князья ебать татар, ебались не на жизнь, а на смерть. На помощь к русским гомосекам выехал на белом коне чудо-трахарь, порвал не одну сотню анусов. Но подоспел Чёрный властелин и убил молодца. С тех пор его конь ищет своего хозяина, а его голубая дружина сосёт и дрищет на полях, надеясь, что откликнется чудо-трахарь .
В этот же день на болотах и кладбищах загораются рандомно пердаки: говорили, что это бродят души убитых гомосеков. В такое страшное время выпить бы стекломоя — да нельзя: к пьянице непременно явятся усопшие гомосеки и накажут анально по всей строгости.
На Ебатия по обыкновению начинали стричь лобковую шерсть. По расчётам крестьян, яйца как раз успевали обрасти заново до наступления холодов. Состриженная шерсть была кстати: мастерицы вязали тёплые вещи из лобковых волос, а мастера изготавливали валенки.
24 августа. Ебатий Каловрот.
В этот день отмечается память копрофила Ебатия, который служил дегустатором говна в элитном московском ресторане "Коричневый крендель". Он прославился тем, что всегда носил при себе вяленую какашку и при каждом удобном случае проводил язычком по анусу. Во время одной из оргий Ебатия схватили и насадили на кукан директора ресторана. Несмотря на пытки, он не стал себя жалеть, а только шире раздвинул булки. Даже во время анальной казни Ебатий продолжал разъяснять собравшимся пользу говноедения.
На Руси день Ебатия Каловрота считался страшным. Существовало поверье, что на болотах появляется похотливый конь, который скачет по земле, пытаясь найти своего погибшего всадника. К ночи конь приходит на кладбище, где ебёт всё подряд, раскапывает землю и дрочит над покойниками. В это же время слышится громкий свист и странное пердение. Говорили, что смельчаки пытались поймать ебанутого коня, но ни у кого это не получилось.
По легенде, на том месте, где появляется бешеный конь, в давние времена была легендарная оргия: вышли русские князья ебать татар, ебались не на жизнь, а на смерть. На помощь к русским гомосекам выехал на белом коне чудо-трахарь, порвал не одну сотню анусов. Но подоспел Чёрный властелин и убил молодца. С тех пор его конь ищет своего хозяина, а его голубая дружина сосёт и дрищет на полях, надеясь, что откликнется чудо-трахарь .
В этот же день на болотах и кладбищах загораются рандомно пердаки: говорили, что это бродят души убитых гомосеков. В такое страшное время выпить бы стекломоя — да нельзя: к пьянице непременно явятся усопшие гомосеки и накажут анально по всей строгости.
На Ебатия по обыкновению начинали стричь лобковую шерсть. По расчётам крестьян, яйца как раз успевали обрасти заново до наступления холодов. Состриженная шерсть была кстати: мастерицы вязали тёплые вещи из лобковых волос, а мастера изготавливали валенки.
Нет, быдло - это тот, кто категорически не воспринимает подобную литературу из-за того, что там "про говно".
Если бы ты сказал, мол, Сорокин скучен или неостроумен, или его сатира беззуба - это совершенно другой вопрос.
Лол, сейчас Елизарова вкину.
Зато "Убей мента" Психеи запретили где-то там у бурят что ли.
"Шатунов" еще можешь вбросить.
Надо еще за издевательство над соц. группой "рашкожитель" привлечь. И за пропаганду говноедства, столь любимого у ватароссиян
С Панкратовым с детства было что-то не так, развивался он плохо: как-то криво и во все стороны, словно куст, - сказывалась наследственность - и лицо у него было узким, как туфель на правую ногу - с чуть скошенным влево подбородком. Темя, затылок и виски Панкратова словно сложили из бугристой горсти картофелин, поросших даже не волосом, а какой-то иной растительной природой, больше похожей на бороду. Он был размашисто костист, при этом хрупок и хил, но Панкратов в силе и не нуждался - он отпугивал мир умением излучать отвращение в радиоактивных дозах. Его боялись больше от брезгливости.
Еще малолетним Панкратов осознавал, что некрасив, и любой его шаг и поступок будут карикатурой на человеческий исходник. Иногда Панкратов пускался в дурашливый пляс, потешая собой окружение, нарочно кривлялся, скалил рот, показывая неровные, как покосившиеся надгробия, зубы, поигрывал кистями, тряс, словно цыганка, впалой грудью, и тогда уже никто не смеялся над Панкратовым. Он вызывал ощущение потусторонней жути - собственно в те моменты Панкратова-человека и не было, кружилась только иррациональная мерзость, до которой не то чтобы дотронуться - смотреть гадко.
Раньше Панкратов любил лепить из глины бесполых человечков. Он называл их «уродцами». Чтобы как-то одушевить своих игрушечных големов, он занавеской, как сетью, ловил возле окна мух и закладывал их живыми в глиняные тельца - делал пальцем в глине лунку и сажал туда муху, а потом дырку замазывал. Налепив штук по десять, Панкратов устраивал суд, мучил уродцев и казнил, озвучивая болезненные крики. Когда отрывалась голова и уродец вроде как умирал, Панкратов взламывал грудь и вынимал мертвую муху - в этот момент у Панкратова дрожало и твердело от возбуждения сердце.
Еще малолетним Панкратов осознавал, что некрасив, и любой его шаг и поступок будут карикатурой на человеческий исходник. Иногда Панкратов пускался в дурашливый пляс, потешая собой окружение, нарочно кривлялся, скалил рот, показывая неровные, как покосившиеся надгробия, зубы, поигрывал кистями, тряс, словно цыганка, впалой грудью, и тогда уже никто не смеялся над Панкратовым. Он вызывал ощущение потусторонней жути - собственно в те моменты Панкратова-человека и не было, кружилась только иррациональная мерзость, до которой не то чтобы дотронуться - смотреть гадко.
Раньше Панкратов любил лепить из глины бесполых человечков. Он называл их «уродцами». Чтобы как-то одушевить своих игрушечных големов, он занавеской, как сетью, ловил возле окна мух и закладывал их живыми в глиняные тельца - делал пальцем в глине лунку и сажал туда муху, а потом дырку замазывал. Налепив штук по десять, Панкратов устраивал суд, мучил уродцев и казнил, озвучивая болезненные крики. Когда отрывалась голова и уродец вроде как умирал, Панкратов взламывал грудь и вынимал мертвую муху - в этот момент у Панкратова дрожало и твердело от возбуждения сердце.
Выходит Посоха на крыльцо: губищи раскатаны, чуть слюна не капает, глаза осовелые, уд свой багровый, натруженный никак в ширинку не заправит. Стоит раскорякой, оправляется. Из-под кафтана книжка вываливается. Поднимаю. Открываю — «Заветные сказки». Читаю зачин вступительный:
В те стародавние времена на Руси Святой ножей не было, посему мужики говядину хуями разрубали.
А книжонка — зачитана до дыр, замусолена, чуть сало со страниц не капает.
— Что ж ты читаешь, охальник? — шлепаю Посоху книгой по лбу. — Батя увидит — из опричнины турнет тебя!
— Прости, Комяга, бес попутал, — бормочет Посоха.
— По ножу ходишь, дура! Это ж похабень крамольная. За такие книжки Печатный Приказ чистили. Ты там ее подцепил?
— Меня в ту пору в опричнине еще не было. У воеводы того самого в доме и притырил. Нечистый в бок толкнул.
— Пойми, дурак, мы же охранная стая. Должны ум держать в холоде, а сердце в чистоте.
— Понимаю, понимаю… — Посоха скучающе чешет под шапкой свои чернявые волосы.
— Государь ведь слов бранных не терпит.
— Знаю.
— А знаешь — сожги книгу похабную.
— Сожгу, Комяга, вот те крест… — он размашисто крестится, пряча книжку.
Да не было у нас никакой беседы, болезный, и быть не могло (ввиду твоей ограниченности), остынь.
Адьос.
Следующей жертвой Панкратова стал песик Сереженька - то был еще первый Сереженька, нынешний Сереженька был вторым. Тогда Панкратов, содрогаясь от жестокого сладострастия, учил пса нырять - окунал дрожащего Сереженьку в ванну и держал под водой, считая до ста. Сереженька захлебнулся. Панкратов его потом высушил феном и мертвым вернул тетке, которая так и не узнала причину смерти своего любимца. Потом лет через пять появился второй Сереженька, но Панкратов уже подрос, у него появились другие интересы. Он не мучил второго Сереженьку нырянием, а только гонял ногами или щипал за горячий живот.
В школе Панкратов едва дотянул до шестого класса - даже тетка с ее способностями к счету не помогла. Панкратов уже доучивался в специальном интернате, где набрался, точнее, нагляделся слабоумной подростковой распущенности. Потом Панкратова распределили в ремесленное училище, но в первый же семестр отчислили за воровство, хотя можно было гнать и за неуспеваемость - Панкратов все равно не справлялся ни с программой, ни с профессией. Никто не любил Панкратова - товарищи по учебе им брезговали и потешались, прикоснуться к его одежде или вещам руками считалось несмываемым позором. Мастера презирали Панкратова за бессильные тряпичные руки, не способные освоить станок и инструменты. Панкратов жил изолированной жизнью, как заразный, настороженно следил, надеялся, обморочно ненавидел всех и вся, боялся, мстил по мелочам - слюнил или пачкал в носу палец, а потом трогал личные вещи или посуду в столовой. На воровство Панкратова шутки ради подбили соученики, он, чтобы угодить, согласился, утащил из кабинета какие-то громоздкие макеты - и попался. Уголовного дела, конечно, не завели, но прогнали. В отместку Панкратов обтрогал станки, резцы, столы в классе, обслюнил все доступные вещи, чтобы унизить собой предателей.
Потом Панкратов пытался работать монтером связи, но специальности не осилил и уволился. Он устроился почтальоном, но через полгода бросил, настояла тетка Агата, полагавшая, что письма разносят заразу. Панкратова взяли с испытательным сроком грузчиком в продуктовый магазин, но из-за позвоночной слабости не оставили. Последнее время он работал на картонажной фабрике и выглядел так, словно его собрали из коробок. Может поэтому люди, метя камнем в крадущегося дворами Панкратова, ожидали, вероятно, услышать, издаст ли тело Панкратова при попадании снаряда пустой картонный звук. Руками и вообще при помощи тела Панкратова практически никогда не били. Один человек, ударивший Панкратова, рассказывал, что у него даже захватило дух, словно он оступился ногой в какую-то гнилую пропасть.
Сам же Панкратов знал множество способов отвадить обидчиков. Он то верещал, как обезумевший милицейский свисток, то судорожно дергал лицом, хохотал или мочился в штаны. Если это не действовало, Панкратов царапал себя по запястью осколком бутылки и несильно лупил уже кровавой рукой по щекам. Иногда подхватывал с земли палку и начинал грызть, или же остервенело колотил ей по стене, чтобы нападающие увидели его жестокость к неживой материи и испугались за свою, одушевленную. А бить Панкратова было за что. Сволочью вырос он изрядной.
В последние годы он повадился в подворотнях отлавливать и щупать малолетних. Не важного кого. Все дети были для него бесполыми, как те глиняные уроды с мухами в груди. Панкратов иногда выходил на охоту, подстерегал идущего из школы ребенка и подступал с разговором. Как бы межу делом спрашивал: «в какой школе учишься», «не хромает ли успеваемость», «не прогуливаешь ли урок», а когда ему отвечали про школу: «учусь на четверки», «уроки не прогуливаю», Панкратов оживлялся и говорил: «Ну что ж, тогда проэкзаменуем», - и сердце у него сладко твердело, как в моменты, когда он топил Сереженьку и взламывал уродцев.
Учительским тоном Панкратов спрашивал у ребенка: «Часами измеряют что? Время. Правильно. А велосипедом что? Велосипедом измеряют пространство. На балл оценка ниже. Продолжаем. Дождь льет как? Дождь льет из ведра. А снег? Снег пухом белым летит. А что делает осень? Не знаешь? Осень одевает золотым узором! Коньки какие? Коньки - каленые. А лыжи какие? Лыжи деревянные. Река что? Река течет. А озеро что? Озеро на месте стоит. А море что? Нет, море не стоит. Море смеется! А лес что? Лес хмурится. Что дает корова? Молоко, правильно, хоть это знаем. А что дает лошадь? Лошадь дает сено. Окончен экзамен, ставлю тебе двойку...».
Одному Богу известно, откуда все это прижилось в голове Панкратова, но задавал он всегда одни и те же вопросы, которые почему-то называл «экзаменом по русскому языку». Дальше начиналось главное: Панкратов приступал к наказанию нерадивого школьника. Он уже называл его «прогульщиком». Для наказания имелись два пальца на правой руке. Указательный назывался Сильным, средний палец - Злым.
«Ты злостный прогульщик», - шипел Панкратов. Левой рукой он прижимал к себе ребенка, удерживал его за загривок, а сдвоенные пальцы - Сильный и Злой - вместе с ладонью заползали в трусики со стороны спины. Достигнув цели, пальцы внезапно превращались в крюк, на которой поддевал жертву Панкратов. Он дергал крюком, пока не чувствовал, что на пальцы из кишки прогульщика потекло. Тогда Панкратов выпускал жертву и целовал Сильного и Злого. Вот за эти экзамены многие и хотели избить Панкратова, но поскольку кроме нескольких синяков да полугодового испуга у детей ничего не оставалось, Панкратов оставался невредим.
Кроме детей у Панкратова был и свой женский интерес. Разумеется, тетку-карлицу он не воспринимал всерьез, стеснялся и называл уродкой. Каждый месяц он отнимал теткины деньги за инвалидность, оставлял ей только бухгалтерские полставки на покупку продуктов, которыми сам же питался. Впрочем, в мыслях у Панкратова существовал и некий женский идеальный образ. Панкратов в Бога не верил, а только в деда Мороза, да и то до семи лет, и с того момента веры единственной женщиной для него была Снегурочка - светленькая, в бело-блестящем одеянии, только она была не женским родом, а каким-то божественным детским бесполым существом иного порядка. А когда Панкратов узнал, что деда Мороза не существует, он перестал верить во чтобы то ни было, но Снегурочка в голове осталась как белое воспоминание. В тихие минуты уединения Панкратов мечтал, как однажды встретит Снегурочку в подворотне, устроит ей экзамен по русскому языку, причем она ответит на все вопросы, а потом он засунет в нее пальцы, и будет хорошо, гораздо лучше, чем с детьми. От предощущения этого «хорошо» в животе и паху Панкратова начинались теплые судороги, и он истекал в трусы, даже не прикасаясь к себе.
Но это были мечты, в жизни попадались обычные девушки, и Панкратов просто играл с ними в погоню. Прогуливаясь, он выбирал себе объект преследования и минут двадцать крался за ним. Искусство заключалось в том, чтобы девушка поняла, что именно Панкратов идет по следу, но не до конца верила в это и не позвала раньше времени на помощь. Тут надо было не прогадать и найти девушку с долгим пешим маршрутом, ведь если бы она, до того как испуг вызреет в полной мере, добралась бы до своей цели и, предположим, нырнула в родной подъезд, то игра бы окончилась на половине.
>В заключении эксперта
Ясно.
Историю запрети блядь. В книгах ничего не придумывают. Все уже было, либо написано в других книгах. В той же библии.
Ясно.
Историю запрети блядь. В книгах ничего не придумывают. Все уже было, либо написано в других книгах. В той же библии.
>Смотри, не сожги мне дочь!
Шедевр, кстати.
Люблю милую привычку Сорокина абсурдизировать народное творчество
> "Наши" спускали "голубое сало" в унитаз под арию Ленского перед Большим театром
Тащем, после это Сорокин и стал известен среди масс. Вообще, чего то более сорокинского по своей сути и придумать то было сложно. Я думаю что Сурков эту хуйню спешл фор для него устроил.
Это же не Сорокин? Какой-то эпигон?
Не вижу гнусности, СРКН это весело и задорно.
Ну, кроме "Сердца четырех", там перебор немношк для непуганного быдла.
Оболенский: Пока нет. Мне хочется вспомнить, как ели наши родители. Давайте вспомним, друзья! И сравним объективно, по-русски. И пусть у некоторых горе-критиков, как говорит наш президент, отсохнут их поганые языки!
Шноговняк: Сегодня для вас играет эстрадно-симфонический оркестр московского телевидения «Белая береза» под управлением Геннадия Абалакова.
Оболенский: Композиция Виктора Глузмана.
Шноговняк: «Жидкий маргарин».
Оболенский: Аранжировка Геннадия Абалакова.
(Аплодисменты.)
На сцене появляется советский джазовый оркестр в белых костюмах; дирижер взмахивает палочкой, оркестр начинает играть лихую джазовую пьесу времен довоенного советского джаза; на сцену выбегают три девушки в белых обтяжных кожаных костюмах; в руках у них большой (раза в три больше обычного) примус, медный таз и громадная пачка маргарина; двигаясь в такт музыки, девушки накачивают примус, зажигают огонь, ставят на примус таз, распечатывают и кладут в таз брус маргарина, который с трудом помещается в тазу; сильное пламя охватывает таз снизу, девушки кладут ладони на маргарин, нажимают, помогая ему плавиться; при этом они извиваются в такт музыки; вдруг по команде дирижера музыканты прерывают пьесу, вскакивают с мест и выкрикивают хором: «А ну-ка, замри!» Девушки замирают; на сцену выбегают два санитара с носилками; на носилках сидит прокаженный в больничном халате; вместо пальцев на его руках култышки, половина левой ноги отсутствует, а на месте носа зияет дыра, напоминающая воронку; санитары стряхивают прокаженного с носилок на пол.
Оркестранты: А ну-ка, нюхни!
Прокаженный быстро, как краб, перебирая ногами и руками подползает к замершим, наклонившимся над маргарином девушкам, приспускает одной из них штаны, раздвигает руками ягодицы и, сильно прижавшись носом-воронкой к анальному отверстию, громко и жадно нюхает, издавая необычный трубный звук. Оркестр начинает играть ту же мелодию, но в более быстром темпе. Прокаженный вспрыгивает на носилки, санитары уносят его. Девушки оживают. Две продолжают плавить маргарин, а девушка со спущенными штанами мечется по сцене, порываясь убежать. Но из-за кулисы навстречу ей выбегает высокий мускулистый рабочий в спецовке с огромной кувалдой в руках.
Оркестранты: Уебох! Уебох! Уебох!
Девушка бросается в сторону, но, запутавшись в штанах, падает. Рабочий с ревом размахивается и изо всех сил бьет ее кувалдой по голове. От страшного удара голова раскалывается, мозговое вещество и кровь летят в стороны. Рабочий хватает девушку за ногу и уволакивает за кулисы. Две оставшиеся девушки продолжают свое занятие.
Оркестранты: А ну-ка, замри!
Девушки замирают. На сцену в сопровождении двух железнодорожных контролеров, опираясь утюгами об пол, выкатывается безногий инвалид в ватнике и на тележке. Подъехав к девушкам, он бросает утюги.
Оркестранты: А ну-ка, воткни!
Инвалид молниеносно спускает штаны девушки до колен, подпрыгивает, вцепившись в плечи повисает на ней и совершает с ней быстрый половой акт, скуля и крякая. Оркестр играет ту же мелодию, но в еще более быстром темпе. Инвалид вспрыгивает на тележку, хватает утюги и укатывает со сцены. Контролеры бегут за ним. Девушка у таза плавит маргарин, девушка со спущенными штанами с плачем мечется по сцене. Из-за кулисы навстречу ей выбегает толстая крестьянка в сарафане и с вилами наперевес.
Оркестранты: Уебох! Уебох! Уебох!
Крестьянка с воем втыкает вилы в спину девушки. Девушка кричит и умирает в конвульсиях. Крестьянка хватает ее за ногу и уволакивает со сцены. Оставшаяся девушка занимается маргарином, который уже почти расплавился.
Оркестранты: А ну-ка, замри!
Девушка замирает. На сцену двое конвоиров выволакивают зэка-доходягу в арестантской робе.
Оркестранты: А ну-ка, кусни!
Зэк подползает к девушке, трясущимися руками стягивает с нее штаны, впивается зубами в ягодицу и с трудом вырывает кусок плоти. Оркестр играет совсем быстро. Зэка уволакивают конвоиры. Девушка с криком мечется по сцене.
Оркестранты: Уебох! Уебох! Уебох!
Навстречу ей выбегает интеллигент в тройке, в очках и шляпе, с огромным деревянным циркулем в руках. Зажав шею девушки ножками циркуля, он душит ее, потом хватает за ногу и уволакивает со сцены. На сцену выбегает группа пионеров в красных галстуках. Они выкатывают из-за кулисы стеклянную конструкцию, состоящую из тридцати двух пол-литровых бокалов, подведенных к ним трубок и большой емкости. Сняв таз с жидким маргарином с огня, пионеры выливают содержимое в емкость. Оркестр перестает играть, только барабанщик выдает дробь. Пионеры выстраивают вокруг стеклянной конструкции пирамиду. Маргарин из емкости растекается в бокалы. Пионеры берут бокалы, поднимают.
Пионеры: За нашу советскую Родину!
Музыка резко обрывается; свет на сцене становится призрачно-голубым; пионеры и оркестранты застывают, как гипсовые изваяния.
Оболенский: Это наше так называемое героическое прошлое.
Шноговняк: По которому так горько плачут некоторые умники.
Оболенский: Им не терпится снова напиться жидкого совкового маргарина.
Шноговняк: И с песней, как говорят, задрав штаны, строить коммунизм.
Оболенский: Но мы с вами не хотим есть и пить по-старому.
(Аплодисменты, крики одобрения.)
Шноговняк: А поэтому мы говорим — да здравствует Новая Пища!
Оболенский: Да здравствует Пища Здравого Смысла!
Шноговняк: Сегодня для вас играет эстрадно-симфонический оркестр московского телевидения «Белая береза» под управлением Геннадия Абалакова.
Оболенский: Композиция Виктора Глузмана.
Шноговняк: «Жидкий маргарин».
Оболенский: Аранжировка Геннадия Абалакова.
(Аплодисменты.)
На сцене появляется советский джазовый оркестр в белых костюмах; дирижер взмахивает палочкой, оркестр начинает играть лихую джазовую пьесу времен довоенного советского джаза; на сцену выбегают три девушки в белых обтяжных кожаных костюмах; в руках у них большой (раза в три больше обычного) примус, медный таз и громадная пачка маргарина; двигаясь в такт музыки, девушки накачивают примус, зажигают огонь, ставят на примус таз, распечатывают и кладут в таз брус маргарина, который с трудом помещается в тазу; сильное пламя охватывает таз снизу, девушки кладут ладони на маргарин, нажимают, помогая ему плавиться; при этом они извиваются в такт музыки; вдруг по команде дирижера музыканты прерывают пьесу, вскакивают с мест и выкрикивают хором: «А ну-ка, замри!» Девушки замирают; на сцену выбегают два санитара с носилками; на носилках сидит прокаженный в больничном халате; вместо пальцев на его руках култышки, половина левой ноги отсутствует, а на месте носа зияет дыра, напоминающая воронку; санитары стряхивают прокаженного с носилок на пол.
Оркестранты: А ну-ка, нюхни!
Прокаженный быстро, как краб, перебирая ногами и руками подползает к замершим, наклонившимся над маргарином девушкам, приспускает одной из них штаны, раздвигает руками ягодицы и, сильно прижавшись носом-воронкой к анальному отверстию, громко и жадно нюхает, издавая необычный трубный звук. Оркестр начинает играть ту же мелодию, но в более быстром темпе. Прокаженный вспрыгивает на носилки, санитары уносят его. Девушки оживают. Две продолжают плавить маргарин, а девушка со спущенными штанами мечется по сцене, порываясь убежать. Но из-за кулисы навстречу ей выбегает высокий мускулистый рабочий в спецовке с огромной кувалдой в руках.
Оркестранты: Уебох! Уебох! Уебох!
Девушка бросается в сторону, но, запутавшись в штанах, падает. Рабочий с ревом размахивается и изо всех сил бьет ее кувалдой по голове. От страшного удара голова раскалывается, мозговое вещество и кровь летят в стороны. Рабочий хватает девушку за ногу и уволакивает за кулисы. Две оставшиеся девушки продолжают свое занятие.
Оркестранты: А ну-ка, замри!
Девушки замирают. На сцену в сопровождении двух железнодорожных контролеров, опираясь утюгами об пол, выкатывается безногий инвалид в ватнике и на тележке. Подъехав к девушкам, он бросает утюги.
Оркестранты: А ну-ка, воткни!
Инвалид молниеносно спускает штаны девушки до колен, подпрыгивает, вцепившись в плечи повисает на ней и совершает с ней быстрый половой акт, скуля и крякая. Оркестр играет ту же мелодию, но в еще более быстром темпе. Инвалид вспрыгивает на тележку, хватает утюги и укатывает со сцены. Контролеры бегут за ним. Девушка у таза плавит маргарин, девушка со спущенными штанами с плачем мечется по сцене. Из-за кулисы навстречу ей выбегает толстая крестьянка в сарафане и с вилами наперевес.
Оркестранты: Уебох! Уебох! Уебох!
Крестьянка с воем втыкает вилы в спину девушки. Девушка кричит и умирает в конвульсиях. Крестьянка хватает ее за ногу и уволакивает со сцены. Оставшаяся девушка занимается маргарином, который уже почти расплавился.
Оркестранты: А ну-ка, замри!
Девушка замирает. На сцену двое конвоиров выволакивают зэка-доходягу в арестантской робе.
Оркестранты: А ну-ка, кусни!
Зэк подползает к девушке, трясущимися руками стягивает с нее штаны, впивается зубами в ягодицу и с трудом вырывает кусок плоти. Оркестр играет совсем быстро. Зэка уволакивают конвоиры. Девушка с криком мечется по сцене.
Оркестранты: Уебох! Уебох! Уебох!
Навстречу ей выбегает интеллигент в тройке, в очках и шляпе, с огромным деревянным циркулем в руках. Зажав шею девушки ножками циркуля, он душит ее, потом хватает за ногу и уволакивает со сцены. На сцену выбегает группа пионеров в красных галстуках. Они выкатывают из-за кулисы стеклянную конструкцию, состоящую из тридцати двух пол-литровых бокалов, подведенных к ним трубок и большой емкости. Сняв таз с жидким маргарином с огня, пионеры выливают содержимое в емкость. Оркестр перестает играть, только барабанщик выдает дробь. Пионеры выстраивают вокруг стеклянной конструкции пирамиду. Маргарин из емкости растекается в бокалы. Пионеры берут бокалы, поднимают.
Пионеры: За нашу советскую Родину!
Музыка резко обрывается; свет на сцене становится призрачно-голубым; пионеры и оркестранты застывают, как гипсовые изваяния.
Оболенский: Это наше так называемое героическое прошлое.
Шноговняк: По которому так горько плачут некоторые умники.
Оболенский: Им не терпится снова напиться жидкого совкового маргарина.
Шноговняк: И с песней, как говорят, задрав штаны, строить коммунизм.
Оболенский: Но мы с вами не хотим есть и пить по-старому.
(Аплодисменты, крики одобрения.)
Шноговняк: А поэтому мы говорим — да здравствует Новая Пища!
Оболенский: Да здравствует Пища Здравого Смысла!
>Весь сюжет скандальной новеллы разворачивается вокруг девочки, которой исполняется 16 лет. Её в день рождения запекают в печи собственные родители и подают на стол как главное блюдо.
Тащемта, это и правда перебор. Тут у нормальных людей и авторов самоцензура включаться должна, так как грань между нормой и ахаха ебать мам, я на дваче, она вообще-то четко видна.
Вроде, как раз отсутствие проблем после всех этих ебанутых законов и удивляло, не? Уточнил бы кто.
И про Талькова напомни.
>Уебох!
Лол. Только недавно это слово вспоминал.
Елизаров это. Он, конечно, тоже хорош, но по сравнению с Мастером - хуйня. Поёт он лучше чем пишет.
Я один не понимаю полностью посыла всяких там рассказов? Там же аллегория должна быть в каждой строчке. Иначе нахуй оно надо все? Можно тогда просто хокку написать.
Вот, например, "Норма". Зачем там надцать с хуем действующих лиц? Это же не "Дублинцы". Из-за этого и дропнул.
И как это возможно хоть в общем осилить пересичной ... букашке? Непостижимо.
Вот, например, "Норма". Зачем там надцать с хуем действующих лиц? Это же не "Дублинцы". Из-за этого и дропнул.
И как это возможно хоть в общем осилить пересичной ... букашке? Непостижимо.
Но при этом ты сам на дваче сидишь. А воены твоей страны вскрывают перчики и пихают шары в дупу ИРЛ, а не на бумаге.
"Белая" Елизарова - наглый плагит с "Проститутки" Масодова
>самоцензура включаться должна
Внезапно, тебя насильно читать это не заставляют. Вот и самоцензурируйся.
Это - Михаил Елизаров. Нет, он не эпигон. У него совершенно иная тематика. Если Сорокин - это, в сонвоном, сатирик, и даже за фантасмагорией и абсурдизмом у него проглядывает некий смысл (что делает это нихуя, тащем-то, не абсурдизмом), то Елизаров - это чистое и незамутненное раскисание мозга с тем, чтобы потом впихнуть в этот мозг то, что он хочет донести.
– И вот что, Сережа, – строго произнес старик. – Ты со мной не пререкайся!
– А я и не пререкаюсь, – мальчик подышал на стекло и вытер запотевшее место пальцем.
– Ну-ка, – старик стал расстегивать ему штаны.
Мальчик недовольно вздохнул и стал помогать ему. Обхватив мальчика за обнажившиеся ягодицы, старик поймал ртом его маленький члeн и замер, постанывая. Сережа подышал на стекло и вывел на запотевшем месте свастику. Старик стонал. Жилистые пальцы его мяли Сережины ягодицы. Мальчик взял его за голову и стал двигаться, помогая. Старик застонал громче. Оттопыренный протез его дрожал, ударяя по ножке стола. Мальчик закрыл глаза.
Губы его открылись.
– Тесно, – проговорил он.
Старик замычал.
– Тесно, тесно… – зашептал Сережа. – Тесно… ну… тесно…
Старик мычал. Мальчик дважды вздрогнул и перестал двигаться.
Старик отпустил его, откинулся назад и задышал жадно, всхлипывая.
– Ах… ах… сладенький… ах… – бормотал старик.
Мальчик наклонился, потянул вверх штаны.
– Ох… Божья роса… маленький… – старик поцеловал его член, вытер губы и тяжело встал с пола.
– А я и не пререкаюсь, – мальчик подышал на стекло и вытер запотевшее место пальцем.
– Ну-ка, – старик стал расстегивать ему штаны.
Мальчик недовольно вздохнул и стал помогать ему. Обхватив мальчика за обнажившиеся ягодицы, старик поймал ртом его маленький члeн и замер, постанывая. Сережа подышал на стекло и вывел на запотевшем месте свастику. Старик стонал. Жилистые пальцы его мяли Сережины ягодицы. Мальчик взял его за голову и стал двигаться, помогая. Старик застонал громче. Оттопыренный протез его дрожал, ударяя по ножке стола. Мальчик закрыл глаза.
Губы его открылись.
– Тесно, – проговорил он.
Старик замычал.
– Тесно, тесно… – зашептал Сережа. – Тесно… ну… тесно…
Старик мычал. Мальчик дважды вздрогнул и перестал двигаться.
Старик отпустил его, откинулся назад и задышал жадно, всхлипывая.
– Ах… ах… сладенький… ах… – бормотал старик.
Мальчик наклонился, потянул вверх штаны.
– Ох… Божья роса… маленький… – старик поцеловал его член, вытер губы и тяжело встал с пола.
В норме показано, что и бунатрь скриви ебло ест норму. И профессор (или шахматист) во время визита в Японию ел норму, хотя туда ее не доставляют, но он сам е еготовил. И зашоренность родителей перед чистым детским взглядом. "Мам, ну это же просто какашки, зачем вы их едите". "Подрастешь узнаешь, маленький еще это обсуждать". Без этой многогранности персонажей и не прочувствуешь всей прелести тоталитарного государства.
Сорокина это насильно никто писать так же не заставлял.
Показательно, что Норма была для всех разная еще по качеству, в зависимости от иерархии в обществе.
СОДОМИТ
Да у Сорокина ваще хуйни нет.
Я вот "День опричника" меньше всех котировал и котирую, и то, когда вчитался, проникнулся.
Ну а "Лед", "Норма" или там "Сердца четырех" это гений/10
— Цитата номер двадцать шесть, слушай мою команду! — Низкорослый маршал войск речной агитации сипло втянул в себя ночной воздух и прокричал: — Зажечь факела!
Длинная колонна, выстроенная на набережной Города из мускулистых голых людей, качнулась, ожила еле заметным движением: тысяча рук метнулась к тысяче бритых висков, выхватила из-за ушей тысячу спичек и чиркнула ими по тысяче голых бедер.
Крохотные огоньки одновременно подскочили кверху, и через мгновенье маршал судорожно сощурил привыкшие к темноте глаза: факелы вспыхнули, языки пламени метнулись к темно-фиолетовому небу.
Маршал придирчиво ощупал глазами ряды голых тел и снова открыл рот:
— Не меняя построения, соблюдая дистанцию, в воду вой-ти!
Построенная особым порядком колонна тронулась и, неслышно ступая босыми ногами, стала быстро сползать по гранитным ступеням набережной к черной неподвижной воде Реки. Вода расступилась и впустила в себя весь полк. Солдаты осторожно погружались в студеную сентябрьскую воду, отталкивались от каменистого дна и плыли в том же порядке, держа над бритыми головами ярко горящие факелы. Через минуту колонна выплыла на середину Реки, где быстрое течение подхватило ее и понесло.
Самым тяжелым условием в агитационных заплывах для Ивана был запрет перемены рук.
Плыть в ледяной воде он мог долго, но пять бесконечных часов держать в предельно вытянутой руке шестикилограммовый факел было по-настоящему тяжело. И как он ни готовился к заплыву, какими тренажерами ни изнурял свою правую руку — все равно к рассвету ее сводило мелкой дрожью, и не было силы, способной обуздать эту проклятую дрожь. Инъекции, втирания, электромагнитная терапия не помогали.
Тем не менее Иван считался лучшим пловцом в своем полку, и ему вот уже шесть лет доверяли самые ответственные места в цитатах.
И сегодня он плыл запятой — единственной запятой в длинной, первой степени сложности цитате из Книги Равенства: ОДНИМ ИЗ ВАЖНЕЙШИХ ВОПРОСОВ СОВРЕМЕННОГО ЦЕЛЕВОГО СТРОИТЕЛЬСТВА БОРО ЯВЛЯЛСЯ, ЯВЛЯЕТСЯ И БУДЕТ ЯВЛЯТЬСЯ ВОПРОС СВОЕВРЕМЕННОГО УСИЛЕНИЯ КОНТРАСТА
Точка в конце цитаты не ставилась, поэтому единственным знаком препинания была запятая, рождаемая пламенем шестикилограммового конусообразного факела Ивана.
Длинная колонна, выстроенная на набережной Города из мускулистых голых людей, качнулась, ожила еле заметным движением: тысяча рук метнулась к тысяче бритых висков, выхватила из-за ушей тысячу спичек и чиркнула ими по тысяче голых бедер.
Крохотные огоньки одновременно подскочили кверху, и через мгновенье маршал судорожно сощурил привыкшие к темноте глаза: факелы вспыхнули, языки пламени метнулись к темно-фиолетовому небу.
Маршал придирчиво ощупал глазами ряды голых тел и снова открыл рот:
— Не меняя построения, соблюдая дистанцию, в воду вой-ти!
Построенная особым порядком колонна тронулась и, неслышно ступая босыми ногами, стала быстро сползать по гранитным ступеням набережной к черной неподвижной воде Реки. Вода расступилась и впустила в себя весь полк. Солдаты осторожно погружались в студеную сентябрьскую воду, отталкивались от каменистого дна и плыли в том же порядке, держа над бритыми головами ярко горящие факелы. Через минуту колонна выплыла на середину Реки, где быстрое течение подхватило ее и понесло.
Самым тяжелым условием в агитационных заплывах для Ивана был запрет перемены рук.
Плыть в ледяной воде он мог долго, но пять бесконечных часов держать в предельно вытянутой руке шестикилограммовый факел было по-настоящему тяжело. И как он ни готовился к заплыву, какими тренажерами ни изнурял свою правую руку — все равно к рассвету ее сводило мелкой дрожью, и не было силы, способной обуздать эту проклятую дрожь. Инъекции, втирания, электромагнитная терапия не помогали.
Тем не менее Иван считался лучшим пловцом в своем полку, и ему вот уже шесть лет доверяли самые ответственные места в цитатах.
И сегодня он плыл запятой — единственной запятой в длинной, первой степени сложности цитате из Книги Равенства: ОДНИМ ИЗ ВАЖНЕЙШИХ ВОПРОСОВ СОВРЕМЕННОГО ЦЕЛЕВОГО СТРОИТЕЛЬСТВА БОРО ЯВЛЯЛСЯ, ЯВЛЯЕТСЯ И БУДЕТ ЯВЛЯТЬСЯ ВОПРОС СВОЕВРЕМЕННОГО УСИЛЕНИЯ КОНТРАСТА
Точка в конце цитаты не ставилась, поэтому единственным знаком препинания была запятая, рождаемая пламенем шестикилограммового конусообразного факела Ивана.
>Там же аллегория должна быть
Ничего там не должно быть и не бывает. Это придумали эстетствующие педрилы и учителя литературы. Точно такую же аллегорию можешь найти в реальных случаях каннибализма. Любое художественное произведение - это просто вымышленная история с вымышленными персонажами. Ищущий и в собачьем говне на дороге найдет глубочайшие смыслы и метафоры.
Тащемта, после рассказа про госслужащего все это уже понятно. И уже как-то не смакуется.
Ну, что норма символизирует очевидно, да? А куча действующих лиц нужна для того, чтобы показать, что множество совершенно разных людей воспринимают это как естесвтенную вещь и давятся нормой, какие они все, по сути, несмотря на рзличия, в этом одинаковые.
Хотя произведение затянуто, я согласен.
Тебя хохлом быть тоже, однако судьба твоя предначертана и незавидна.
Это его дело. В любой нормальной стране конституционно закреплена полная свобода творческого самовыражения.
Да кстати. Сорта говна
По сути это как смартфонами хвастаться сейчас. Устройство просто жрет ваше свободное время, а люди их ранжируют, смотрят у кого время круче сжирается, илитнее проебывается.
Ну ты сразу понял, другим побольше рассказов нужно. Бывает что Вован специально затягивает с описанием. Как в Гриффинах есть затянутые сцены, которые можно было за 20 секунд показать.
Понимаешь, кто соприкасался с Системой, тот таких вопросов не задает.
Примерно именно так все всегда и везде и происходит. Сорокин сверхреалист прост
> Да у Сорокина ваще хуйни нет.
В "Норме" рассказ про лесбиянок слабенький, хуйня короче. А так да.
Ну, Елизаров твой мне показался более читабельным.
>про лесбиянок слабенький,
Зато он потом в целую "Марину" вытек.
Согласен, уж лучше Олегович со своей мистикой и стебом-иронией, чем блевотная чернуха с копрофилией.
Наконец-то взялись за этого говноёба.
"Библиотекарь" у него крутой. Можно фильм снять, будет этакое советское фэнтези.
Надо кстати еще проверить кто ему платил и издавал, времена были 90-е, всякое может всплыть и не только гвоно.
Рот ебаный, ониж на святое покусились.
Лол, почитай у Пелевина рассказ "srkn". Это в приложении к Бэтману Апполо.
Где-то вдали затихали разрывы снарядов. По черной обгорелой земле, пропитанной кровью так, что она превращалась в почти что жидкую кашицу, полз человек, таща на себе нечто похожее на бесформенный куль.
- Мыкола, та кинь мене, я вже не мешканэць!
У говорившего не было ног. Вместо них почти до пояса болтались лоскутья кожи и сухожилий вперемешку с обрывками буро-зеленого хб. Кровь уже перестала хлестать ручьями из оторванных конечностей и теперь равномерно лилась, размазываясь под волочимым телом и оставляя сгустки грязной скомканной земли.
- Ни, Тарас, я тебе не покину. Закрий хайло, сучий ти син, та лежи мовча.
Раненый снова начал громко стонать, переходя на вой. Дотащив его до травяного бугорка, Мыкола осторожно подложил ему под голову пустую фляжку. Тарас бессвязно что-то бормотал в бреду, временами забываясь, а потом снова начиная громко и протяжно вскрикивать.В аптечке ничего не было. Да и самой аптечки не было.
Где-то рядом, за сопкой, оглушительно ухнуло. Зазвенело в ушах, неприятно, сводяще.
- Тарас, ти мене чуешь? - Мыкола принялся тормошить теряющего сознание товарища, шлепая его по ввалившимся щекам. - Та видповидай ж мени, блядовий син, не мовчи! Говори зи мною!
Глаза умирающего чуть приоткрылись. Мыкола наклонился к самому его лицу, почти лег на тело, чтобы получше разобрать шепот.
- Чуеш мене? Чуй мене, - его речь прервалась потоком булькающего кашля. Солдат захлебывался, отхаркивая куски крови. - Навищо ти мене не кинув? Тягнув мене стильки, а я взяв та сдохнув...
Он попытался улыбнуться и голова его запрокинулась набок от усилия.
Мыкола сжимал его за голову грязными окровавленными руками с сорванными ногтями. В глазах умирающего отражалось синее небо с бегущими по нему белыми беззаботными облачками. Такое синее небо. Почему он до этого не замечал, сколь оно красиво и бездонно? На краю неба кучей повисли тяжелые синие тучи, словно свинцовые подушки, быстро уносимые ветром вдаль. Еще час назад пролился короткий, но сильный дождь, омывая израненную землю от копоти и помогая крови впитаться в чернозем.
Откуда-то при совершенно ясном небе налетел дождичек, неугомонно стукая по каске. Мыкола плакал. Слезы его катились на испекшееся тарасово лицо. Он держал его в ладонях, прижимая к себе и целуя в закопченный лоб, в запавшие щеки и яростно рыдая. Где-то недалеко весело щебетал желтохвостый жаворонок, беззаботно носясь над землей.
- Чуй..- снова заговорил умирающий, едва приходя в себя, - а ти звидки сам? А то ми знаемо... два дни всього... а як, - он захлебнулся пошедшей горлом кровью.
- З Ужгороду, - тихо сказал Мыкола.
- А я... Я, - Тарас кашлял, - з Львиву. Мыкола, - тихо позвал он.
- Що, - Мыкола вцепился взглядом в его глаза.
- Як ти думаеш, ми пэрэможемо?
- Звичайно пэрэможемо, ти що, - взахлеб заговорил Мыкола, - ще погуляемо у донецьке та ростови так, що тырса сипатися буде! З тобою погуляемо, чуй мене! Кацапок попсуваемо уйму, ооо! Чуешь, ни?
Тарас изобразил какое-то подобие улыбки. На полнеба повисла красивая радуга, преломляясь в последних каплях дождя.
- Мыкола...
- Що, друже?
- А тебе хто будинки чекае? Дивчина у тебе е? Моя Алэська мене вже не дочекаеться...
- Мамо чекае. Немае в мене никого, и дивчины немае. Не було николи. Що ти таке говориш, що нэ дочекаеться.
- Мыкола, та кинь мене, я вже не мешканэць!
У говорившего не было ног. Вместо них почти до пояса болтались лоскутья кожи и сухожилий вперемешку с обрывками буро-зеленого хб. Кровь уже перестала хлестать ручьями из оторванных конечностей и теперь равномерно лилась, размазываясь под волочимым телом и оставляя сгустки грязной скомканной земли.
- Ни, Тарас, я тебе не покину. Закрий хайло, сучий ти син, та лежи мовча.
Раненый снова начал громко стонать, переходя на вой. Дотащив его до травяного бугорка, Мыкола осторожно подложил ему под голову пустую фляжку. Тарас бессвязно что-то бормотал в бреду, временами забываясь, а потом снова начиная громко и протяжно вскрикивать.В аптечке ничего не было. Да и самой аптечки не было.
Где-то рядом, за сопкой, оглушительно ухнуло. Зазвенело в ушах, неприятно, сводяще.
- Тарас, ти мене чуешь? - Мыкола принялся тормошить теряющего сознание товарища, шлепая его по ввалившимся щекам. - Та видповидай ж мени, блядовий син, не мовчи! Говори зи мною!
Глаза умирающего чуть приоткрылись. Мыкола наклонился к самому его лицу, почти лег на тело, чтобы получше разобрать шепот.
- Чуеш мене? Чуй мене, - его речь прервалась потоком булькающего кашля. Солдат захлебывался, отхаркивая куски крови. - Навищо ти мене не кинув? Тягнув мене стильки, а я взяв та сдохнув...
Он попытался улыбнуться и голова его запрокинулась набок от усилия.
Мыкола сжимал его за голову грязными окровавленными руками с сорванными ногтями. В глазах умирающего отражалось синее небо с бегущими по нему белыми беззаботными облачками. Такое синее небо. Почему он до этого не замечал, сколь оно красиво и бездонно? На краю неба кучей повисли тяжелые синие тучи, словно свинцовые подушки, быстро уносимые ветром вдаль. Еще час назад пролился короткий, но сильный дождь, омывая израненную землю от копоти и помогая крови впитаться в чернозем.
Откуда-то при совершенно ясном небе налетел дождичек, неугомонно стукая по каске. Мыкола плакал. Слезы его катились на испекшееся тарасово лицо. Он держал его в ладонях, прижимая к себе и целуя в закопченный лоб, в запавшие щеки и яростно рыдая. Где-то недалеко весело щебетал желтохвостый жаворонок, беззаботно носясь над землей.
- Чуй..- снова заговорил умирающий, едва приходя в себя, - а ти звидки сам? А то ми знаемо... два дни всього... а як, - он захлебнулся пошедшей горлом кровью.
- З Ужгороду, - тихо сказал Мыкола.
- А я... Я, - Тарас кашлял, - з Львиву. Мыкола, - тихо позвал он.
- Що, - Мыкола вцепился взглядом в его глаза.
- Як ти думаеш, ми пэрэможемо?
- Звичайно пэрэможемо, ти що, - взахлеб заговорил Мыкола, - ще погуляемо у донецьке та ростови так, що тырса сипатися буде! З тобою погуляемо, чуй мене! Кацапок попсуваемо уйму, ооо! Чуешь, ни?
Тарас изобразил какое-то подобие улыбки. На полнеба повисла красивая радуга, преломляясь в последних каплях дождя.
- Мыкола...
- Що, друже?
- А тебе хто будинки чекае? Дивчина у тебе е? Моя Алэська мене вже не дочекаеться...
- Мамо чекае. Немае в мене никого, и дивчины немае. Не було николи. Що ти таке говориш, що нэ дочекаеться.
Тарас тихонько смеялся.
- Мыкола, так ти що, пыдор?
- Та що ти таке говориш, Тарас?! Який ж я тоби пыдор?
- Та я бачив, як ти на взводного дивився. На дупу його. У тебе дивчина хоча б раз була? Йибав кого, ни?
- Никого нэ йибав...
Мыкола смущенно молчал. Щеки его медленно покрывались румянцем. Тарас едва слышно прошептал что-то, как бы подзывая друга к себе. Мыкола навалился на него почти всем телом, чтоб лучше слышать. Губы Тараса шевелились.
- Чуй, друже.. Мыкола, чуй, що я тобi скажу. Якщо хочеш, можеш мене трахнути. Я усе одно ничого вже не видчуваю. В мене хребет впоперек перебитий, усе що нижче я не чую.
Мыкола остолбенел от таких слов. Однако Тарас подбодрил его снова.
- Розстебни мени портки.
Непослушными руками Мыкола стал искать застежку на штанах. От брюк его товарища осталась лишь держащаяся на армейском ремне неширокая полоса ткани вокруг того, что раньше было бедрами и ягодицами. Мыкола долго копался с ремнем, он был туго затянут, и не получалось расстегнуть. Наконец, упрямая пряжка со звонким щелком поддалась, и ослабив ремень, Мыкола стащил с окровавленной нижней части товарища остатки штанов.
- Смоктай мени, - едва слышно прошептал Тарас, - смоктай його, смоктай.
Мыкола наклонился над ним, взял в рот окровавленный висящий кусок плоти и принялся его старательно посасывать, размазывая густую кровь по губам и внутри рта. Рот заполнился тяжелым железным привкусом. Тарас лежал, не подавая признаков жизни. Возможно, он уже умер. Возможно, этот обрубок был аппендиксом или фрагментом прямой кишки, разорванной снарядом. Мыкола не знал. В рот попало что-то вонючее, похожее на гной или дерьмо. Мыкола с отвращением сплюнул. Ошметки желто-красной плоти застревали меж зубов как мамины помидоры.
- Тарас, я тебе хочу, - с вожделением прошептал Мыкола, - хочу вийти тоби у зад.
Он приподнял товарища, взяв его на руки. Внезапно, тот заныл и громко заскулил. Видимо, его слова про то, что он ничего не чувствует, были ложью.
- Тихише, тихише, чучучу, - принялся успокаивать его Мыкола, покачивая на руках, точно раскричавшегося ребенка, и гладя по волосам, но Тарас не унимался. - Зараз буде добре, - шептал ему в ухо Мыкола, - зараз ми тоби укольчик поставим, и буде добре.. Тоби буде добре, чуешь?
Он никак не мог попасть. Отверстия не было, вернее, весь низ тела представлял собой одно рваное отверстие.
- Та бля, - выругался Мыкола с досады, затем отстегнул от автомата штык-нож, и положив друга на землю, всадил сталь в рваное мясо, расковыривая его и делая в нем отверстие пошире и поглубже. Тарас зашелся в крике. Мыкола навалился коленом ему на грудь и надел каску на лицо, придавливая брыкающегося товарища к земле и заглушая его крики. Наконец, отверстие было сделано.
Мыкола лихорадочно зашарил по карманам, что-то ища, но никак не мог найти. Наконец, из тощего вещмешка он извлек на свет маленький, заветрившийся кусок сала. "Зараз, зараз, - шептал он, - усе буде, зараз буде добре, и тоби и мени буде добре" Тарас лежал на земле, изредка подергиваясь и тихо мыча. Трясущимися руками Мыкола смазал член салом и натер им окровавленную мясную дырку. Потом он лег на товарища всем телом, отодвинув каску с его лица. Член без сопротивления вошел в горячее скользкое нутро. Мыкола стал двигать тазом, ритмично пронзая человеческий обрубок членом, нежно держа голову друга, целуя и поливач ее своими слезами. Он тыкал куском сала в омертвевшие губы, мазал им по заострившемуся носу и плакал.
- Поиш, друже, ну поиш ты, я тебе прошу. Ну поиш ти! Що ж ти не иш сало? Бачь, яке воно смачне, спробуй. Усе буде добре в нас с тобою! Пэрэможемо. Як ми с тобою запануемо, братэ мий, а! Будемо йибати дивчин з тобою, дивок, говорю, будемо псувати. Ой.. А писля у киив поидымо, там уси дивчины будуть наши, чуеш, що я тоби говорю? Йдем таки по крещатику уси у нашивках, а дивки за нами. А? Подобаеться тоби так, а, дидьков син, подобаеться, я тебе пытам? Що мовчиш? Тягнув тебе на хребтине стильки. До мамы моей поидемо, в гости, уси в орденах. Знаеш, як вона клецьки готувае, а? Ни дидька ни знаеш ти, таки смачни клецьки сготувае, проковтнеш уси и ще просити будеш. И христина мени буде кохати. Курва. Шлендра сука. Христина. Весь у блискучках я, розумиеш? Христина сука буде мени кохати. Я ж и кохав, а вона з панарчуком.. Блядь ебана. Христина. Буде мене кохати. Кричи, братэ, Слава Украини, що ж ти мовчиш?
Член елозил по крови и говну, терся о разорванный кишечник, изредка натыкаясь на что-то твердое. Дерьмо вываливалось Мыколе на штаны, но он того будто не замечал. Плакал и кричал "Слава Украине!", обнимая друга и держа его голову в руках. Сало запуталось в черных волосах Тараса, которых уже больше никогда не коснется ласковая Алесина рука.
Рядом оглушительно рвануло. Все зазвенело, разорвалось, перевернулось, рассыпаясь ярким новогодним конфетти. Мыкола стоял на четвереньках, присыпанный землей, держась за звенящую голову, затыкая уши и выводя невероятные звуки округлившимся, не хотящим закрываться ртом. В шести метрах от него лежал распухший, растекающийся черной кровью по земле большой кусок разорванного мяса, еще полчаса назад называвшийся человеческим именем. В штаны Мыколы лилась жидкая дрисня.
Он встал, пошатываясь, схватился за голову, будто пытаясь что-то сказать или крикнуть, но изо рта лишь с шипением выходил пустой воздух. Сняв со спины кишки, он приспустил штаны, и с мычанием, видимо изображающим смех, всунул член в самую широкую и толстую и принялся ею дрочить. Под ногами валялось что-то круглое, все обвалянное в серо-бурой пыли, похожее на маленький шерстяной арбуз. Мыкола с размаху пнул его, рассмеявшись, потом присел над ним раскорячившись и стал на него срать, хохоча и размазывая говно по ляжкам. При этом он пытался мычать украинский гимн. Испражнившись, он сел на корточки, и найдя в этом круглом отверстие, с размаху вставил в него свой перемазанный в говне и крови член и стал чуть подпрыгивать и опускаться, сидя на корточках. Ыааааа Уааааыыыыыы ыыыыоооааа аааыыааа, - победоносно разносилось над травянистыми буграми, перекрывая щебет испуганных жаворонков и звон июльских стрекоз.
Оглушительно ухнуло, во второй раз, и его пение оборвалось навсегда.
Откуда-то издали доносился знакомый рев бтровских моторов и железный лязг траков. Пехота шла в наступление. Солнце после дождя палило неимоверно, играя бликами на запыленной валяющейся каске и застенчиво касаясь кусочка непонятного цвета материи с желто-голубой нашивкой. За надсадным визгом снарядов - в траве, воздухе, затянутых ряской болотцах, под обгорелой изуродованной землей - продолжала кипеть буйная, несломимая, многоцветная Жизнь.
- Мыкола, так ти що, пыдор?
- Та що ти таке говориш, Тарас?! Який ж я тоби пыдор?
- Та я бачив, як ти на взводного дивився. На дупу його. У тебе дивчина хоча б раз була? Йибав кого, ни?
- Никого нэ йибав...
Мыкола смущенно молчал. Щеки его медленно покрывались румянцем. Тарас едва слышно прошептал что-то, как бы подзывая друга к себе. Мыкола навалился на него почти всем телом, чтоб лучше слышать. Губы Тараса шевелились.
- Чуй, друже.. Мыкола, чуй, що я тобi скажу. Якщо хочеш, можеш мене трахнути. Я усе одно ничого вже не видчуваю. В мене хребет впоперек перебитий, усе що нижче я не чую.
Мыкола остолбенел от таких слов. Однако Тарас подбодрил его снова.
- Розстебни мени портки.
Непослушными руками Мыкола стал искать застежку на штанах. От брюк его товарища осталась лишь держащаяся на армейском ремне неширокая полоса ткани вокруг того, что раньше было бедрами и ягодицами. Мыкола долго копался с ремнем, он был туго затянут, и не получалось расстегнуть. Наконец, упрямая пряжка со звонким щелком поддалась, и ослабив ремень, Мыкола стащил с окровавленной нижней части товарища остатки штанов.
- Смоктай мени, - едва слышно прошептал Тарас, - смоктай його, смоктай.
Мыкола наклонился над ним, взял в рот окровавленный висящий кусок плоти и принялся его старательно посасывать, размазывая густую кровь по губам и внутри рта. Рот заполнился тяжелым железным привкусом. Тарас лежал, не подавая признаков жизни. Возможно, он уже умер. Возможно, этот обрубок был аппендиксом или фрагментом прямой кишки, разорванной снарядом. Мыкола не знал. В рот попало что-то вонючее, похожее на гной или дерьмо. Мыкола с отвращением сплюнул. Ошметки желто-красной плоти застревали меж зубов как мамины помидоры.
- Тарас, я тебе хочу, - с вожделением прошептал Мыкола, - хочу вийти тоби у зад.
Он приподнял товарища, взяв его на руки. Внезапно, тот заныл и громко заскулил. Видимо, его слова про то, что он ничего не чувствует, были ложью.
- Тихише, тихише, чучучу, - принялся успокаивать его Мыкола, покачивая на руках, точно раскричавшегося ребенка, и гладя по волосам, но Тарас не унимался. - Зараз буде добре, - шептал ему в ухо Мыкола, - зараз ми тоби укольчик поставим, и буде добре.. Тоби буде добре, чуешь?
Он никак не мог попасть. Отверстия не было, вернее, весь низ тела представлял собой одно рваное отверстие.
- Та бля, - выругался Мыкола с досады, затем отстегнул от автомата штык-нож, и положив друга на землю, всадил сталь в рваное мясо, расковыривая его и делая в нем отверстие пошире и поглубже. Тарас зашелся в крике. Мыкола навалился коленом ему на грудь и надел каску на лицо, придавливая брыкающегося товарища к земле и заглушая его крики. Наконец, отверстие было сделано.
Мыкола лихорадочно зашарил по карманам, что-то ища, но никак не мог найти. Наконец, из тощего вещмешка он извлек на свет маленький, заветрившийся кусок сала. "Зараз, зараз, - шептал он, - усе буде, зараз буде добре, и тоби и мени буде добре" Тарас лежал на земле, изредка подергиваясь и тихо мыча. Трясущимися руками Мыкола смазал член салом и натер им окровавленную мясную дырку. Потом он лег на товарища всем телом, отодвинув каску с его лица. Член без сопротивления вошел в горячее скользкое нутро. Мыкола стал двигать тазом, ритмично пронзая человеческий обрубок членом, нежно держа голову друга, целуя и поливач ее своими слезами. Он тыкал куском сала в омертвевшие губы, мазал им по заострившемуся носу и плакал.
- Поиш, друже, ну поиш ты, я тебе прошу. Ну поиш ти! Що ж ти не иш сало? Бачь, яке воно смачне, спробуй. Усе буде добре в нас с тобою! Пэрэможемо. Як ми с тобою запануемо, братэ мий, а! Будемо йибати дивчин з тобою, дивок, говорю, будемо псувати. Ой.. А писля у киив поидымо, там уси дивчины будуть наши, чуеш, що я тоби говорю? Йдем таки по крещатику уси у нашивках, а дивки за нами. А? Подобаеться тоби так, а, дидьков син, подобаеться, я тебе пытам? Що мовчиш? Тягнув тебе на хребтине стильки. До мамы моей поидемо, в гости, уси в орденах. Знаеш, як вона клецьки готувае, а? Ни дидька ни знаеш ти, таки смачни клецьки сготувае, проковтнеш уси и ще просити будеш. И христина мени буде кохати. Курва. Шлендра сука. Христина. Весь у блискучках я, розумиеш? Христина сука буде мени кохати. Я ж и кохав, а вона з панарчуком.. Блядь ебана. Христина. Буде мене кохати. Кричи, братэ, Слава Украини, що ж ти мовчиш?
Член елозил по крови и говну, терся о разорванный кишечник, изредка натыкаясь на что-то твердое. Дерьмо вываливалось Мыколе на штаны, но он того будто не замечал. Плакал и кричал "Слава Украине!", обнимая друга и держа его голову в руках. Сало запуталось в черных волосах Тараса, которых уже больше никогда не коснется ласковая Алесина рука.
Рядом оглушительно рвануло. Все зазвенело, разорвалось, перевернулось, рассыпаясь ярким новогодним конфетти. Мыкола стоял на четвереньках, присыпанный землей, держась за звенящую голову, затыкая уши и выводя невероятные звуки округлившимся, не хотящим закрываться ртом. В шести метрах от него лежал распухший, растекающийся черной кровью по земле большой кусок разорванного мяса, еще полчаса назад называвшийся человеческим именем. В штаны Мыколы лилась жидкая дрисня.
Он встал, пошатываясь, схватился за голову, будто пытаясь что-то сказать или крикнуть, но изо рта лишь с шипением выходил пустой воздух. Сняв со спины кишки, он приспустил штаны, и с мычанием, видимо изображающим смех, всунул член в самую широкую и толстую и принялся ею дрочить. Под ногами валялось что-то круглое, все обвалянное в серо-бурой пыли, похожее на маленький шерстяной арбуз. Мыкола с размаху пнул его, рассмеявшись, потом присел над ним раскорячившись и стал на него срать, хохоча и размазывая говно по ляжкам. При этом он пытался мычать украинский гимн. Испражнившись, он сел на корточки, и найдя в этом круглом отверстие, с размаху вставил в него свой перемазанный в говне и крови член и стал чуть подпрыгивать и опускаться, сидя на корточках. Ыааааа Уааааыыыыыы ыыыыоооааа аааыыааа, - победоносно разносилось над травянистыми буграми, перекрывая щебет испуганных жаворонков и звон июльских стрекоз.
Оглушительно ухнуло, во второй раз, и его пение оборвалось навсегда.
Откуда-то издали доносился знакомый рев бтровских моторов и железный лязг траков. Пехота шла в наступление. Солнце после дождя палило неимоверно, играя бликами на запыленной валяющейся каске и застенчиво касаясь кусочка непонятного цвета материи с желто-голубой нашивкой. За надсадным визгом снарядов - в траве, воздухе, затянутых ряской болотцах, под обгорелой изуродованной землей - продолжала кипеть буйная, несломимая, многоцветная Жизнь.
Зачем он это делает? Чтобы все охуели, как он может? Ну вот охуели, а дальше что?
> Усе буде добре в нас с тобою! Пэрэможемо. Як ми с тобою запануемо, братэ мий, а!
Вся суть политача.
Сенк, не читал.
Алсо, что там у Пелевина, новое что-то вышло? Он же раз в год пилит по роману, хотя мне те, что после Снаффа вышли, как-то не пошли. Чего-то не хватает в них.
А зачем Копирфильд показывал фокусы? Ну показал, а дальше что?
Снаф же. Все в букаче обсуждают.
В сентябре какая-то дичь политачерская выходит про "черные чекисты vs жидорептилоиды."
Хз, может годнота таки будет.
Фокусы про говно? Я не видел.
Есть простая разгадка чего в них не хватает: он каждый год по книге ебашит и размазывает 3-4 годовалую годноту по трем блюдцам. Но у него вроде как анальный контракт на книгу в год и особо ничего не поделаешь. Плюс он все уже сказал что хотел сказать и дальше самоповторы идут. Ну и еще есть теория, что мы уже живем в пелевенской реальности с 3д-рендерингом Путина по ящику и внешним управлением сырьевой колонии и ему тупо не о чем писать, а кушать вкусно хочется.
Дети тоже не понимают фокусы, а просто хлопают в ладоши.
У Юрия Мамлеева был рассказ "Удовлетворюсь!", тоже на тему каннибализма.
А в этой повести гуро ради гуро или в нее заложен какой-то посыл? Первое нахуй не нужно.
Или не надо так вот делать зачем же вы делаете не надо так не надо так делать я же хочу не так а проще а вы мне делаете многоходовку не надо делать я же все сказал не надо я знаю лучше не надо мне показывать импортозамещение лучше покажите врагу а я вам расскажу про хохлов я подглядывал за хохлами и пиндосами они там делали нехорошее я подсматривал вести 24 и молился а они делали нехорошее я подсматривал и молился а они делали нехорошее а я боялся ребят с политача и они делали мне больно и я боялся бутылки они бутылкой намекали мне что я буду нищим и они намекали каждый раз они вынимали бутылку и показывали и намекали мне бутылкой а потом намекали и демурой и брентом и курсом они звр намекали что я буду нищим и намекали статистикой они подкладывали мне говно и намекали что я буду нищим а у меня упал рубль от намеков и стала падать все больше и они намекали а рубль падал и падал и я боялся а они намекали каждый день и по радио и демонстрациями а я плакал и креаклы намекали а рубль падал и я плакал а они намекали чем только можно они намекали а я плакал а рубль падал и падал а они намекали и делали плохое в политаче они все делают плохое в политаче они все заливают мне и делают плохое в политаче они все делают плохое в политаче они все намекают мне и делают плохое в политаче они шевелились в политаче а я плакал и только выигрывал и они шевелились и я боялся.
>По-видимому, самая известная фраза Сорокина, которую он с вариациями повторял многократно, сделав ее своеобразным девизом, — это мысль о том, что его персонажи и их действия суть всего лишь буквы на бумаге и поэтому судить о них с моральной и любой другой внелитературной точки зрения попросту бессмысленно. К примеру: «Я получаю колоссальное удовольствие, играя с различными стилями. Для меня это чистая пластическая работа — слова как глина. Я физически чувствую, как леплю текст. Когда мне говорят — как можно так издеваться над людьми, я отвечаю: "Это не люди, это просто буквы на бумаге"». В другом интервью он предлагает даже нечто вроде апофатической теологии в качестве оправдания пресловутого «аморализма» своих текстов: «На бумаге можно позволить все, что угодно. Она стерпит... То самое Слово, что было у Бога, было вовсе не на бумаге».
Мамлеев, Сорокин, Пелевин, Толстая, Елизаров еще кто? Хочу вбросить этим гражданским активистам, пусть копаются и пишут заявы.
>заложен какой-то посыл
А самому подумать, не?
нельзя тупо следовать традициям и нормам, нужно задаваться вопросом "зачем я это делаю? сам ли я этого хочу?" а то и съесть дочку в 16 лет положено и жалко ее вроде, и вкусная она
>«На бумаге можно позволить все, что угодно. Она стерпит... То самое Слово, что было у Бога, было вовсе не на бумаге».
Нормально, прям цитатой вброшу.
Масодов.
Есть такой сборник "Жестокий русский рассказ". Там можешь фамилии подчерпнуть. Только не удивляйся когда ржестокое обращение с детьми у Чехова почитаешь и побежишь его судить с Милоновым посмертно.
Зачем?
спасибо, Чехов попутно свои развратные похождения на дальнем востоке описывал, но это еще дом еня приметили и изьяли.
Потому что могу.
Ну и да, русской нации не нужно это жидовское дегенеративное искусство. Это что то уровня Пусси райот, надругательство над моей страной, правительством и культурой.
Лолд.
>надругательство над правительством
Да как можно-то!
>русской нации
Как там правительство, что о русской нации говорит?
Мне не интересно что гвоорит комми правительство, я их не слушаю и не читаю. советую почитать публицистов с СиПа например, привьете себе хороший вкус к литературе.
«Свобода России!» хнычет о «замордованной воле», старообрядческая «Посолонь» бормочет о продажности высших иерархов РПЦ, «Русский Париж» читает книгу Йосафа Бака «Истерическая жестикуляция как способ выживания в современной России», «Русский Рим» передает визгливый обезьяний джаз, «Русский Берлин» — идеологическую дуэль двух непримиримых ублюдков-эмигрантов, «Голос Америки» — программу «Русский мат в изгнании» с похабным пересказом бессмертного «Преступления и наказания»:
Охуенный удар невъебенного топора пришелся в самое темя триждыраспронаебаной старухи, чему пиздато способствовал ее мандаблядски малый рост. Она задроченно вскрикнула и вдруг вся как-то пиздапроушенно осела к непроебанному полу, хотя и успела, зассыха гниложопая, поднять обе свои злоебучие руки к хуевой, по-блядски простоволосой голове…
Мерзота — ничего не скажешь.
Злобой и скрежетом зубовным исходят либералы после знаменитого 37-го Указа Государева об уголовной ответственности с непременным публичным телесным наказанием за нецензурную брань в общественных и приватных местах. И что самое удивительное — народ-то наш сразу с пониманием воспринял »
>Я получаю колоссальное удовольствие, играя с различными стилями. Для меня это чистая пластическая работа — слова как глина
Ну это понятно, чувствуется, как он сам прется от своей охуенности.
>Это не люди, это просто буквы на бумаге
Пиздит. Мастерски подобранные и составленные в текст слова не могут не вызывать живые образы в голове. Писал бы он своим прекрасным слогом про птичек - никто бы его не заметил. А он хочет славы и бурления говен, как всякий талант, считающий себя недооцененным.
Ну дык тогда ты не должен бугуртить от Сорокина, ибо большего антисовка и русского человека, чем он, не отыскать во всей современной интеллигенции.
>антисовка
Да
>и русского человека
Тут ты ошибаешься, может в 90-е он и считался "русским" но его политические заявления, неподдержка русской ирриденты и общая антигосударственность делает из него врага для меня и русской нации.
Так ты новиоп, а не русская нация.
соус?! Годно нарисовано!
>наезжать на Сорокина
>когда любой сосницкий может купить в переходе книжку Буковски и прочесть подробные описания изнасилований девятилетних девочек, оргий, наркомании и угара гомосексуальной содомии абсолютно без всякой цензуры
>когда любой сосницкий может купить в переходе книжку Буковски и прочесть подробные описания изнасилований девятилетних девочек, оргий, наркомании и угара гомосексуальной содомии абсолютно без всякой цензуры
— Здравствуйте, дорогие товарищи! Сегодня у нас в гостях лауреат Сталинской премии, московский писатель Николай Буряк. Только что в издательстве «Гослитиздат» вышла его новая книга рассказов «Паводок». В нее вошли рассказы, написанные Николаем Буряком за последние три года во время многочисленных поездок писателя по Стране Советов и по зарубежным странам и континентам. Широко известный прозаик, печатное слово которого так любимо нашим народом, объездил Дальний Восток и Прибалтику, Среднюю Азию и Цейлон, был в Нью-Йорке и Берлине, на мысе Доброй Надежды и на острове Комодо, встречался с рыбаками Камчатки и полярниками Севера, южноафриканскими миллиардерами и бесстрашными офицерами «Люфтваффе». Сейчас вы услышите рассказ из новой книги Николая Буряка «Паводок». Читает автор.
В уголке написано. Ярослав Шварцштейн, старый друг сркн.
В уголке написано. Ярослав Шварцштейн, старый друг сркн.
Это нормально. Мыслящий человек думает над вопросом и только потом отвечает, а не мгновенно выдает шаблонный или приготовленный ответ.
Это кто написал?
Сорокин не разу не пидераха. У него позоция описательная, стороннего наблюдателя. И весь этот черняк через который он описывает - суть есть коллективное бессознательное постсовка.
Фатализм присущ русской ментальности.
Как же я её люблю.
Буковски очевидный жид, всю эту моду с оглядкой на Запад проще почистить зная что у тебя дома такого нету и не будет. Никто не будет осквернять церкви, врать и лгать об устройстве семьи в россии, намекать на повальный гомосексуализм и тд. Кстати то же самое относится к любимому либералами комиксу Орда, хорошо в свое время смогли изять его из продажи.
>за экранизацию этого произведения
Есть экранизация? Хотет.
Чем поддержать Вована, котаны? Это уже нот аксептэбл, когда такого няшу обижают. Более того в подчеркнуто наркоманской манере. Они там упоролись и связи с реальностью попутали такими вещами заниматься. Колективное бессознательное должно поставить их на место!!
Н-но коллективное бессознательное - это они.
Ватник някает
Нет они все сознание растворили в кислоте или чём по хуже и теперь следуют темной тропой не видя берегов. Вей маст би стопед!
Наташа неподвижно лежала в гробу, вытянув стройные ноги. Отсюда казалось, что она улыбается во весь рот и внимательно смотрит на Саньку.
Он почесал грудь, оглянулся по сторонам. Постояв немного, взял бутылку и сполз в яму.
Несколько земляных комьев упали на грудь Наташи. Санька снял их, пристроил бутылку в углу и склонился над трупом:
— Наташ... ты это... я тут... это...
Он облизал пересохшие губы и зашептал:
— Наташенька... я ведь тебя люблю... люблю... я щас...
Он стал снимать с нее жакет. С него посыпались редкие насекомые.
— Сволочи, бля... — пробормотал Санька.
Разорвав жакет в руках, он содрал его с окостеневшего трупа.
Потом разорвал и снял юбку.
Внизу была заплесневелая ночная рубашка.
Санька разодрал ее и выпрямился, осветив бледное тело.
От шеи до низа живота по нему тянулся длинный разрез, перехваченный поперек частыми нитками. В разрезе копошились черви. Грудь казалась не по-женски плоской. В пупке свилась мокрица. Темный пах выделялся на фоне бледно-синего тела.
Он почесал грудь, оглянулся по сторонам. Постояв немного, взял бутылку и сполз в яму.
Несколько земляных комьев упали на грудь Наташи. Санька снял их, пристроил бутылку в углу и склонился над трупом:
— Наташ... ты это... я тут... это...
Он облизал пересохшие губы и зашептал:
— Наташенька... я ведь тебя люблю... люблю... я щас...
Он стал снимать с нее жакет. С него посыпались редкие насекомые.
— Сволочи, бля... — пробормотал Санька.
Разорвав жакет в руках, он содрал его с окостеневшего трупа.
Потом разорвал и снял юбку.
Внизу была заплесневелая ночная рубашка.
Санька разодрал ее и выпрямился, осветив бледное тело.
От шеи до низа живота по нему тянулся длинный разрез, перехваченный поперек частыми нитками. В разрезе копошились черви. Грудь казалась не по-женски плоской. В пупке свилась мокрица. Темный пах выделялся на фоне бледно-синего тела.
Пах был холодным и жестким. Санька стал водить по нему пальцем. Неожиданно палец провалился куда-то. Санька вытащил его, посветил. Палец был в мутно-зеленой слизи. Два крохотных червячка прилипли к нему и яростно шевелились.
Санька вытер палец о штаны, схватил бутылку и вылил водку на пах:
— Вот... чтоб это...
Потом быстро накрыл верхнюю часть трупа белой материей, приспустил штаны и лег на труп.
— Милая... Наташенька... вот так... вот...
Он стал двигаться.
Член тяжело скользил в чем-то холодном и липком.
— Вот... Наташенька... вот... вот... — шептал Санька, сжимая плечи трупа. — Так... вот... вот... вот...
Через пару минут он закряхтел, заерзал и замер в изнеможении:
— Ой, бля...
Полежав немного на накрытом трупе, Санька медленно встал, посветил на свой член. Коричневато-зеленая слизь на нем перемешивалась с мутно-белой спермой.
Санька вытер его простыней, натянул штаны.
Выкинув наверх лопату, с трудом выбрался сам. Наверху он отдышался и покурил, бродя по кладбищу. Потом бросил в яму крышку гроба, взял лопату и стал сбрасывать землю.
Вот с этого рассказа началось моё знакомство с великим писателем.
Серьёзно. Я готов куда угодно пойти и сказать "Эй, пидарасы, не троньте моего говножуя!". Нужно больше инфы наковырять что за гнилая хуета тут происходит.
Ничего страшного. Тётка из православной групки заявление написала на Сорокина, но очевидно, что нарушения закона с его стороны нет.
Сам он безобиден, а вот его творчество проверяют на экстремизм, особо рьяное и вырожденческое изымут из продажи вот и все.
Никто не проверяет, ничего не изымут. Ты новость то читал?
ватанов готовят к совсем серьёзному
> так и не понял, зачем это все было?
Хуй знает, зачем это было, но я воображал, что своими действиями они разваливают совок и преобразовывают Россию, вед дело происходит в новом 1991-м году. Проводил аналогию с "Радугой Тяготения", где всё орудование героев происходит ради того, чтобы заставить ёбанную примитивную ракету совершить технически невозможное в то время - попасть точно в людей.
>особо рьяное и вырожденческое изымут из продажи вот и все
https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%94%D0%B5%D0%B3%D0%B5%D0%BD%D0%B5%D1%80%D0%B0%D1%82%D0%B8%D0%B2%D0%BD%D0%BE%D0%B5_%D0%B8%D1%81%D0%BA%D1%83%D1%81%D1%81%D1%82%D0%B2%D0%BE
Буковски так себе писатель. Коньюнктурщик. Капиталастический соцреализм и сплошной косплей Горького, адаптированный (приправленый матерщинкой) для читателя конца 20-го века..
Хороший писатель в такой теме - Паланик, он свое новое делает.
И через мгновение они с серыми от пыли автоматами вбежали в магазин. В магазин. Они, это. Вбежали и там, это. Было много разного товару. И, это, там был КП полка. А потом был бой в метро «Ленинский проспект», и Фархада смертельно ранило. А Гузь остался жив. Один из всего отделения. И полк Гасова стал пробиваться к «Октябрьской». А там было шесть налетов. И потом была элегия: над сумраком парит октябрь уже не первый, мы рядом в тишине, о мой печальный друг, осенний лес облит луной, как свежей спермой, а сердце бередит анальный мягкий звук, как веет тишина дыханьем испражнений, как менструален сон склонившихся рябин, как сексуален вид увянувших растений, что обступили вкруг эрекцию осин, не надо, милый друг, искать вселенский клитор в разбуженной глуши набухших кровью губ, сиреневый аборт пустой, но гулкий ритор, а сумрачный минет, как сон изгоя, груб, я знаю, все равно дохнет суровый климакс, эрозии ветра, фригидности снега, внематочных дворов, сырой тяжелый климат всех либидозных зорь рассеется тогда, но крайней плоти плен нас поглощает вместе, мы генитальны, да, сырой тампакс горит, мы тонем впопыхах в презервативном тесте, мошонки бытия, яичники обид, как хочется любить, мастурбативный вечер размазал по жнивью волнующую слизь, два эвкалипта ждут спермообильной встречи, их ветви в темноте совсем переплелись, влагалища равнин распахнуты в пространство и смегма бытия связует судьбы вновь, и светится звезда слепого лесбиянства и правит тишиной анальная любовь. Да. И правит тишиной анальная любовь.
Отказываюсь верить в существование """""патриотов""""" на полном серьезе считающих, что запрет Сорокина будет полезен. В современных реалиях есть только один метод борьбы с искусством - забвение. Никаких подобных акций, новостей, запретов. Просто забыть и всё. Типа министерства правды у Оруэлла.
А так это просто пиар, причем не обязательно Сорокина.
А так это просто пиар, причем не обязательно Сорокина.
Буковски в первую очередь поэт. Хотя нет, в первую очередь он ленивый алкаш, который хотел деньги и не работать, а проще всего это делать писательством, особенно когда талант есть. Паланик вообще одну книжку написал, а потом сам с себя копирует, фу таким быть.
Просралася дрисно!
Ооох! Мамушка моя!
Просралася дрисно!
Ооох! Любушка моя!
Просралася дрисно!
Ооох! Детонька моя!
Просралася дрисно!
Ооох! Родная моя!
Просралася дрисно!
Ооох! Сладкая моя!
Просралася дрисно!
Ооох! Кровная моя!
Дрисно! Дрисно! Дрисно!
Ооох! Гадина моя!
Дрисно! Дрисно! Дрисно!
Ооох! Блядина моя!
Дрисно! Дрисно! Дрисно!
Ооох! Ссадина моя!
Дрисно! Дрисно! Дрисно!
Ооох! Ватина моя!
Дрисно! Дрисно! Дрисно!
Ооох! Батина моя!
Дрисно! Дрисно! Дрисно!
Ооох! Матина моя!
Дрисно! Дрисно! Дрисно!
Ооох! Катина моя!
Дрисно! Дрисно! Дрисно!
Ооох! Татина моя!
пиздец хуета. и эту блевотину жиды форсят как великого русского писателя?
от водки у него залупа бы охуела (остальное наверняка такая же хуета)
Он же раньше так и написал:
И вообще, чего ты хочешь от фаната СиПа ().
Хрущев медленно раздевал Сталина, лежащего на огромной разобранной кровати. В спальне графа было светло — три канделябра освещали стены, обитые сиреневым шифоном, с тремя большими портретами в резных позолоченных рамах. На центральном серо-розово-голубом, кисти Пикассо, была изображена Лариса Рейснер, сидящая в золотой ванне с молоком; на висящих симметрично по бокам — Сталин и Ленин, написанные Бродским в классическом стиле, в красно-коричнево-синих тонах. Из радиоприемника приглушенно доносилась трансляция оперы Амбруаза Тома «Миньон». В камине потрескивали березовые поленья.
— Этот запах твоего одеколона... — Сталин гладил смуглую скулу Хрущева. — Я еще не устал сходить от него с ума.
— Я рад, мальчик мой, что хоть чем-то способен удивить тебя. — Хрущев полностью расстегнул сорочку Сталина, раздвинул своими волосатыми цепкими руками нежнейший шелк и припал губами к безволосой груди вождя.
— Мое чувство к тебе, mon ami, не похоже ни на что, — закрыл глаза Сталин. — Это... как страх.
— Я понимаю, мальчик мой... — прошептал Хрущев в маленький сталинский сосок и осторожно взял его в свои большие чувственные губы.
Сталин застонал.
Хрущев осторожно расстегнул ему брюки, сдвинул вниз полупрозрачные черные трусы, выпуская на свободу напрягшийся смуглый фаллос вождя. Послюнив пальцы, граф принялся ими нежно теребить сосок Сталина, а сам двинулся губами вниз по телу вождя — к наливающемуся кровью фаллосу.
— О... как часто я думаю о тебе... — бормотал Сталин. — Как много места занял ты в моей беспредельной жизни...
— Masculinum... — Губы графа коснулись бордовой головки.
Сталин вскрикнул и схватил руками голову Хрущева. Губы графа сначала нежно, затем все плотоядней стали играть с головкой вождя.
— Спираль... спираль... — стонал Сталин, впиваясь пальцами в длинные серебристые волосы графа.
Сильный язык Хрущева стал совершать по сталинской головке спиралевидные движения.
— Знаешь... милый... нет... sacre... я... но нет... кончик! кончик! кончик! — бился на пуховых подушках Сталин.
Язык графа осторожно коснулся кончика головки и стал раздвигать мочеточный канал.
— Но... нет... не давай! Не давай мне! — закатывал глаза Сталин.
Хрущев сильно сжал подобравшиеся яйца вождя.
— Чтобы не хлынуло... ооо... прикажи! Прикажи мне по-старому! Но нежно! Только нежно!
— Дай мне попочку, сладкий мальчик мой, — мягко приказал Хрущев, цепко держа Сталина за яйца.
Всхлипывая, Сталин перевернулся на живот:
— Мальчик боится... поцелуй спинку...
— Поцелуем мальчика в спинку... — Хрущев сдвинул сорочку со сталинских плеч и стал покрывать их медленными поцелуями.
Сталин стонал в подушку.
Хрущев поцеловал его взасос между лопаток, дотянулся губами до уха, прошептал:
— Чего боится мальчик?
— Толстого червяка... — всхлипывал Сталин.
— Где живет толстый червяк?
— У дяди в штанах.
— Что хочет червяк?
— Ворваться.
— Куда?
— Мальчику в попку.
Хрущев расстегнул свои брюки, достал длинный неровный член с бугристой головкой, на блестящей коже которой был вытатуирован пентакль. Граф плюнул себе в ладонь, смазал плевком анус Сталина и, навалившись сзади, мягкими толчками стал вводить свой член в вождя.
— Ты уже... дядя... нет... по-нежному! по-нежному! — забормотал Сталин.
— Сладкий мой оловянный солдатик... — шептал Хрущев ему в ухо.
— Зачем... мучения... ооо... зачем людям это... — кусал губы Сталин.
— Чтобы забывать... чтобы все забывать, мальчик мой...
Член графа целиком вошел в анус Сталина. Сжимая левой рукой яйца вождя, граф взял правой рукой его за член и стал не быстро мастурбировать.
— Ты... это... ты... — замычал Сталин. — Что дядя делает с мальчиком?
— Дядя ебёт мальчика в попку, — жарко шептал Хрущев.
— Как? Как? Как?
— Сладко...
— По приказу? Ведь по приказу же... по четкому...
— По четкому приказу.
— Дядя приказал? — всхлипывал Сталин.
— Приказал. Четко приказал...
— И еще прикажет?
— И еще прикажет... сотни миллионов раз прикажет дядя мальчику...
— Что? Что? Что?
— Прикажет... но не сразу...
— Как? Как? Как?
— Постепенно... постепенно... постепенно...
— Но... но... мальчик уже... мальчик уже...
— Что, мальчик?
— Мальчик готов... он уже... уже...
— Будет приказ... будет приказ...
— Мальчик уже... мальчик уже... подноси! Подноси, вредитель!
Обнимая сзади Сталина, Хрущев перевалился с ним на бок на край кровати.
— Аджуба! — срывающимся голосом позвал граф.
Появился Аджуба с золотым потиром, украшенным шестью крупными сапфирами. Опустившись на колени возле кровати, он подставил потир под багровый член Сталина.
— Приказ мальчику: кончай! — прорычал Хрущев.
Они кончили одновременно, с криками и стонами.
Аджуба ловил потиром густые порции сталинской спермы.
— Не поехал! Не поехал! — закричал Сталин высоким голосом.
— Да! Да! Да! — рычал граф, дергаясь всем телом и вгоняя член в трепещущий зад Сталина.
Когда агония оргазма спала, любовники замерли в полуобмороке.
Аджуба продолжал держать потир, внимательно наблюдая за вянущим, роняющим последние мутные капли членом Сталина.
— Вечное возвращение... симбиоз... — пробормотал Сталин и засмеялся.
— Я люблю тебя, — устало прохрипел Хрущев в напомаженные волосы вождя.
Сталин взял его руку, поднес к губам и поцеловал. Хрущев стал осторожно вынимать свой член из ануса вождя.
— Останься, прошу тебя. — Сталин целовал его костистые пальцы со слишком выпуклыми ногтями. — Твоя сперма горячая. Как лава. Ее невероятно приятно чувствовать внутри себя...
Хрущев замер.
Мы покидаем шлюз и оказываемся в зале, пронизанном светом сотен прожекторов.
Зал Большого театра представляет собой главный отстойник московской канализации. Люди, поверхностно знакомые с фекальной культурой, полагают, что содержимое канализации – густая непроглядная масса экскрементов. Это совсем не так. Экскременты составляют лишь 20%. Остальное – жидкость. Она, хоть и мутная, но при сильном освещении вполне позволяет обозревать весь зал, от устланного коврами пола до потолка со знаменитой люстрой.
Пространство зала отливает синевой и пронизано мириадами подымающихся пузырей. Наверху турбулентные потоки разгоняют скапливающиеся экскременты, чтобы те равномерно распределялись в пространстве зала, позволяя видеть галерке
Я смотрю на тяжелые билеты: ряд 7, места 15, 16. Идеально.
Усаживаемся, подключаем воздухоотводы: во время представления пузыри не должны мешать. Звучит третий звонок. Публика постепенно успокаивается. Над нами – экскременты и редкие пузыри опаздывающих. Гаснет люстра. В оркестровой яме появляется дирижер, взмахивает стальной палочкой.
Звучит увертюра к опере П. И. Чайковского «Евгений Онегин», Наши чувствительные мембраны улавливают звуки скрипок, виолончелей, валторн и гобоев. Духовые под водой звучат более экстравагантно, чем струнные. Оркестр играет с настроением, он прекрасно сыгран. «Свободное дыхание», – как говорил Стоковский.
Раздвигается освинцованный занавес, и начинается опера.
Пение в подобных условиях – удел подлинных виртуозов, истинных фанатиков оперного искусства. По сложности оно превосходит горловое трехтоновое камлание бурятов, по степени риска – прыжки с трамплина. Пропеть под двадцати метровой водяной толщей, не фальшивя и не захлебнувшись, «Я люблю вас, Ольга!», пользуясь поступающим в нос сжатым воздухом, способны, по словам Марии Каллас, «люди со стальными легкими, русской душой и советским сердцем».
Поют прекрасно. Наконец-то в Большом зазвучали свежие голоса, и нам не приходится краснеть перед иностранцами за главный театр страны. Слава Богу, что поют молодые…
Не так давно отгремел показательный процесс над бывшим руководством Большого, этими отвратительными упырями от Мельпомены, погрязшими в разврате, антисоветчине и коррупции, загубившими не один молодой талант. Семь негодяев и две мерзавки недолго дергались в намыленных петлях на Красной площади под бурные аплодисменты зрителей; их предсмертное пердение прозвучало похоронным маршем бездарности и трубным гласом смены вех: плеяда молодых талантов взошла над квадригою Главного театра.
Зал Большого театра представляет собой главный отстойник московской канализации. Люди, поверхностно знакомые с фекальной культурой, полагают, что содержимое канализации – густая непроглядная масса экскрементов. Это совсем не так. Экскременты составляют лишь 20%. Остальное – жидкость. Она, хоть и мутная, но при сильном освещении вполне позволяет обозревать весь зал, от устланного коврами пола до потолка со знаменитой люстрой.
Пространство зала отливает синевой и пронизано мириадами подымающихся пузырей. Наверху турбулентные потоки разгоняют скапливающиеся экскременты, чтобы те равномерно распределялись в пространстве зала, позволяя видеть галерке
Я смотрю на тяжелые билеты: ряд 7, места 15, 16. Идеально.
Усаживаемся, подключаем воздухоотводы: во время представления пузыри не должны мешать. Звучит третий звонок. Публика постепенно успокаивается. Над нами – экскременты и редкие пузыри опаздывающих. Гаснет люстра. В оркестровой яме появляется дирижер, взмахивает стальной палочкой.
Звучит увертюра к опере П. И. Чайковского «Евгений Онегин», Наши чувствительные мембраны улавливают звуки скрипок, виолончелей, валторн и гобоев. Духовые под водой звучат более экстравагантно, чем струнные. Оркестр играет с настроением, он прекрасно сыгран. «Свободное дыхание», – как говорил Стоковский.
Раздвигается освинцованный занавес, и начинается опера.
Пение в подобных условиях – удел подлинных виртуозов, истинных фанатиков оперного искусства. По сложности оно превосходит горловое трехтоновое камлание бурятов, по степени риска – прыжки с трамплина. Пропеть под двадцати метровой водяной толщей, не фальшивя и не захлебнувшись, «Я люблю вас, Ольга!», пользуясь поступающим в нос сжатым воздухом, способны, по словам Марии Каллас, «люди со стальными легкими, русской душой и советским сердцем».
Поют прекрасно. Наконец-то в Большом зазвучали свежие голоса, и нам не приходится краснеть перед иностранцами за главный театр страны. Слава Богу, что поют молодые…
Не так давно отгремел показательный процесс над бывшим руководством Большого, этими отвратительными упырями от Мельпомены, погрязшими в разврате, антисоветчине и коррупции, загубившими не один молодой талант. Семь негодяев и две мерзавки недолго дергались в намыленных петлях на Красной площади под бурные аплодисменты зрителей; их предсмертное пердение прозвучало похоронным маршем бездарности и трубным гласом смены вех: плеяда молодых талантов взошла над квадригою Главного театра.
Как замечательно этот писатель высмеивает коммунистов, а?:
Здравствуйте Мартин Алексеевич! Дождь был вечером хорошо что я всё накрыл и ещё в сарае убрал а то бы промокло всё. Я вот опять один тут мудохаюсь а вы там только клубничку с молочком любите да картошечку с маслицем а я тут один. А вы вон как дом на вас записан а мы значит мордой не вышли и теперь нас поджопник! Вот как теперь мы работаем и нас побоку. А я вот что скажу ты не професор а хуесор ты анекдотики хуётики всё а я тебе общественность все подниму чтобы ты гад сраный не мог нас как мы работаем а ты нас срать и всё. Я срать не могу на нас срать чтобы а мы работать и гады сраные. Мы всё просветить а ты говна чтобы професор сраные и гадить на нас. Мы не хуесор а ты гадский и я ебал гадский говно. Я тебя гадский а ебал чтобы нас работать говна. Я тебя ебал гад. Я тебя ебал гад сраный я тебя ебал говна сгатые. Я тегя ебел смагы могол. Я тег егало срады могол. Я тег егадо сданы могол. Я тегя егадо могод пога. я тега могод пога сдагы ебаг. я тега сданы погод ебад мого. я теда магол ега сданы мого. я тега модо тага годо ега сдана модо. я тега домо тага модо тега сданы мого. я тега мого дана тага слада мого ега тага, я тега тага модо гада ега мого така я мого тага сдана тега мого лага я мого тега сдана мого ига тага я гега мого тега сдана ега мого я гома тага нада мого тега тага мога пото мыга лага тыга я гега мага лыда тега водо тига мого тару мага лыга гадо вого мара тога сана пира тога лага пира вока лака нира.
Здравствуйте Мартин Алексеевич! Дождь был вечером хорошо что я всё накрыл и ещё в сарае убрал а то бы промокло всё. Я вот опять один тут мудохаюсь а вы там только клубничку с молочком любите да картошечку с маслицем а я тут один. А вы вон как дом на вас записан а мы значит мордой не вышли и теперь нас поджопник! Вот как теперь мы работаем и нас побоку. А я вот что скажу ты не професор а хуесор ты анекдотики хуётики всё а я тебе общественность все подниму чтобы ты гад сраный не мог нас как мы работаем а ты нас срать и всё. Я срать не могу на нас срать чтобы а мы работать и гады сраные. Мы всё просветить а ты говна чтобы професор сраные и гадить на нас. Мы не хуесор а ты гадский и я ебал гадский говно. Я тебя гадский а ебал чтобы нас работать говна. Я тебя ебал гад. Я тебя ебал гад сраный я тебя ебал говна сгатые. Я тегя ебел смагы могол. Я тег егало срады могол. Я тег егадо сданы могол. Я тегя егадо могод пога. я тега могод пога сдагы ебаг. я тега сданы погод ебад мого. я теда магол ега сданы мого. я тега модо тага годо ега сдана модо. я тега домо тага модо тега сданы мого. я тега мого дана тага слада мого ега тага, я тега тага модо гада ега мого така я мого тага сдана тега мого лага я мого тега сдана мого ига тага я гега мого тега сдана ега мого я гома тага нада мого тега тага мога пото мыга лага тыга я гега мага лыда тега водо тига мого тару мага лыга гадо вого мара тога сана пира тога лага пира вока лака нира.
Бузина такого не говорил. Свидомые - это те же пидорахи.
Немцов был политической блядью и провокатором, за свою жизнь нипчерта полезного не сделал, типичный жид вырожденец. Пил, бухал, ебал малолеток, туда в пекло ему и дорога.
Даже если и говорил то все правильно, Немцов заслужил, Бузина нет.
Путен.
Что может человек? Бродить по нешироким улицам, полным тумана и водяной пыли? Поддевать тонким кончиком зонта грязные желтые листья? Трогать рукой мокрые стены? Или может — подниматься по грязным черным лестницам в надежде встретить усталую женщину с мучнистым лицом провинциалки? А может — бесшумно отворить собственную дверь, нашарить выключатель и разбить его отчаянным ударом? А потом пройти на кухню, открыть старый пузатый холодильник и долго стоять, любуясь разноцветным содержимым? Зажечь газ, поставить греться чайник? Снять кашне, не снимая пальто? Достать замороженное мясо? Вывернуть карманы? Слушать, как мелочь катится по линолеуму? Снять штаны, не снимая пальто? Поставить закипающий чайник в холодильник? Положить штаны на зажженную плиту? Положить сверху мясо? Снять трусы, не снимая пальто? Разглядывать свой член? Прислушиваться к шороху ползущего по брюкам пламени? Сунуть теплые, пахнущие членом трусы в морозилку? Вынимать из двери холодильника яйца и равномерно бросать их на пол? Пройти в ванную, пустить теплую воду? Разглядывать себя в зеркало, слушая шум воды? Лечь в ванну, не снимая пальто? Петь народные песни, шлепая руками по воде? Выпускать газы, хохотом приветствуя их пробулькивание? Тужась и гримасничая, выдавить из себя порцию кала? Помочь ей выпутаться из складок пальто и всплыть? Вынуть из кармана размокшие спички? Воткнуть одну из них в коричневую колбаску кала? Вытянув руку, снять с шампуня этикетку? Насадить ее на спичку в виде паруса? Дуть, заставляя неуклюжий кораблик кружиться вокруг колен? Петь что-то громкое, торжественное? С шумом водопада встать, вылезти из ванны? Ходить по задымленным комнатам, сгорбясь под намокшим пальто? Плакать и бить стекла старинного буфета? Мочиться, а попросту — ссать... а, вот что можно — мочиться, или просто — ссать. Ссать, ссать, хорошо ссать. Можно ссать, ссать, ссать сладко, долго ссать, ссать так мягко, ссать тихо. Так долго ссать, ссать долго, сладенько ссать. Хорошо так ссать, ссать долго, мягенько ссать, ссать писичка, ссать, ссать сладенько, ссать тихенько, мягенько ссать, пиписичка, ссать сладко, сладенько, потненько и так ссать, вонюченько, чтобы так нассать всластенько, ссать миленько, ссать, ссать тихенько, ссать, ссать, хорошенько, сладенько ссать, потненько ссать, ссать так тайненько, ссать, вонять, ссать и вонять, вонять и ссать сладко ссать вонюченько ссать чтобы была ссаная ссаная и сладкая чтобы было вонюче ссано и чтобы была ссаная вонь ссаная вонь ссаная вонь чтобы была эта ссаная вонь ссаная вонь ссаная вонь ссаная вонь ссаная вонь ссаная вонь ссаная вонь ссаная вонь ссаная вонь ссаная вонь ссаная вонь ссаная вонь ссаная вонь ссаная вонь ссаная вонь.
Буковски поэт уровня Лимонова. Коньюнкурная хавка на потребу потребителя - только чтобы покормить малополезной хавкой и заработать денег.
Что-то типа мусорного кино. Всегда найдется читатель-покупатель, а значит - будет прибыль.
Сорокин и Пелевин тоже были ранее в курсе литературы для старших классов. Современная русская литература.
Сорокина изымут, учебники перепечатают. Распрстранение книг запретят. Сорркин скрепы рушит - а скрепы делают основной прибыль для власть. Поэтому будет запрет Сорокина. Пелевин совок, его запрешать не будут.
Проза Пелевина это как кроссворды в газете Правда. Смысл запрешать кроссворды?
Ну вот и каково это читать российскому патриоту-великодержавнику?
Сжечь, суку, на костре из собственных книжонок еба!
— России не нужны ни нагайки, ни конституции, ни «Капитал», ни медведи с содранной кожей, ни младенцы-пророки. — Николай мучнисто-пресно расстается с ванильным перламутром бинокля, делает мясорубочный жест пломбирному адъютанту.
Адъютант смальцево-солено-перечно выходит.
Каша толпы заполняет Троицкую площадь.
— Папочка, а что они хочут? — пастилно спрашивает Анастасия.
— Надо говорить — хотят, — креветочно поправляет ее Ольга.
— Они хотят сладкого, Настенька, — желточно гладит ее по куличу головы Николай.
Адъютант вафельно распахивает окно, поручики жженопуншево устанавливают пулемет на подоконнике, хересово открывают первый ящик. В нем блинносвернуто лежит пулеметная лента с сахарными пулями. Солнце сливочно плавится на их сладких боках.
— Крепок ли рафинад? — пирожно спрашивает царь, подходя.
— Наикрепчайший, Ваше Величество! — бокально звенит шпорами адъютант.
— Заправляйте, — шампиньонно командует Николай.
Поручики заправляют сладкую ленту в пулемет.
Царь омарово натягивает перчатки, сковородно берется за ручки пулемета, бруснично поправляет прицел.
— Господи, благослови государя! — рулетно произносит Столыпин, и все марципанно крестятся.
Николай сладкоперечно прищуривается на толпу и инжирно нажимает гашетку.
Длинная пулеметная очередь рафинадным веером карамелит толпу. Сахарные пули впиваются в сало голых спин.
Толпа овсяно-кисельно вздрагивает.
Царь щербетно дает вторую очередь.
Куриная лапша полуобнаженных вскипает.
— Петр Аркадьевич, — лимонно-тортово предлагает Николай.
Столыпин кровавоколбасно вцепляется в ручки пулемета и маслинит толпу до тех пор, пока не кончается лента.
Поручики ликерно заправляют следующую.
После Столыпина шинкует генерал Куропаткин, фасолит князь Трубецкой, спагеттит граф Бобринский, макаронит адмирал Дубасов.
Толпа дрожжетестово ползет назад, оставляя на площади крошки раненых и убитых.
— Анафема! Анафема! — фрикаделит хряще-томатно дергающийся Гапон.
— Проклятые... за что? — харчевно хрипит сутулый мастеровой, бублично держась за голову.
В ржаной горбушке его головы торчит сахарная пуля.
— Мамочка! — вопит форшмаковая гимназистка, нашпигованная тремя пулями.
— Нет прощения! Нет прощения! — каплунно ревет свинотушеный молотобоец.
— Царь — убийца! — визжит картофельно-мундирный учитель геометрии, изюмно выковыривая куски рафинада из яичницы глаза.
Полуголый Шаляпин гарнирно тащит хрипящую воблу Горького.
— Алеша... милый... куда тебя?
— В бок... — какао-сахарно-пудрово кашляет Горький.
— Почему не меня? Ну почему не меня, мать вашу?! — сацивит семголицый Шаляпин.
— Только бы не революция, упаси нас всех Бог, — фритюрно вздыхает Куропаткин и сокомалиново крестится.
Все, за исключением царя, тоже сокомалиново крестятся.
Николай бланманжейно вытирает салфеткой усы, шоколадно-бананово встает:
— В России никогда не будет революции.
Фруктовый компот квартиры Шаляпина. Непрожаренный бык дивана.
Макаронина Горького, полузавернугого в сливочный блинчик простыни. Кровь, красносмородиновым соком проступающая сквозь материю. Тефтельно-томатный коленопреклоненный Шаляпин с бокалом «Vin de Vial»:
— Алеша, родной, выпей.
Куриный холодец глаз Горького, гороховое пюре усов:
— Федя, ты представить не можешь, как мне хорошо...
— Алеша, умоляю, давай пошлем за доктором!
— Как хорошо... как чертовски хорошо...
— Алеша, я с ума сойду... я никогда не прощу себе!
— Это... ни разу в жизни не было так... так мучительно хорошо...
— Алеша! Я пойду за доктором!
— Не смей...
— Мне Россия не простит!
— Какой он молодец... один, один мудрый человек на всю страну...
— Алеша! Алеша!
— Одно жалко — мало, мало... надо б сто пулеметов выкатить...
— Алеша!
— Тысячу, тысячу пулеметов...
— Алешенька!!
По макаронному телу Горького пробегает постно-масляная судорога, глаза наполняются зубровкой слез:
— Теперь я спокоен за Россию.
Ну вот опять Сорокин ловится на вранье, откуда он все это взял? Какой расстрел толпы руками Николая? Что за жидовский бред.
Кумыс северного неба над киселем Финского залива.
Распутин сырокопчено отталкивается от молочного подоконника. Кровяная рубаха его с бордовыми следами мадеры оглушает запахом кислого ржаного теста. Сальные пальцы со жженым сахаром ногтей рвут масляную мотню:
— Гляди, мамо, как я любить сладкое сподобился!
Александра Федоровна арахисово отступает в приторный угол спальни.
На взбитых сливках перины возвышается холмик сахарного песка. Сырокопченый член Распутина раздвигает ванильный воздух спальни, вонзается в сахар.
— И на какую бабу слабодушно променяю, Господи Иисусе Христе Сыне Божий!
Сырные головки его ягодиц покачиваются над кроватью, перцовое кряхтение тонет в кремовом вздохе перины.
Александра Федоровна патоково отводит кофейные глаза:
— Отпусти, Григорий Ефимович.
— Гляди, гляди, мамо.
— Отпусти, благодетельный.
— Гляди, басурманка!
Кровать леденцово поскрипывает. Распутин буженинно ревет. Простокваша его спермы изливается в сахарный песок.
Нахуя вы вайпаете цитатами?
Кому интересно - прочтет (или уже прочел) оригинал, кому неинтересно - скроет.
Вайп цитатами ненужен.
Кому интересно - прочтет (или уже прочел) оригинал, кому неинтересно - скроет.
Вайп цитатами ненужен.
Боюсь, у царя уд не светится, он впереди гусеницы стоит.
Анончики, я тут всё думаю. Может быть, чтобы понимать Сорокина, надо просто жить в России? Может, это стёб над какими-то сугубо вашими реалиями? У нас страны похожие, но далеко не во всём. Подервъянского я ж понимаю а русаноны - не очень.
Мудро это по двум причинам: во-первых, место свое молодые обретают в иерархии опричной, во-вторых, движение семени происходит от хвоста гусеницы голове, что символизирует вечный круговорот жизни и обновление братства нашего. С одной стороны, молодежь старших уважает, с другой — подпитывает. На том и стоим. И слава Богу
Виктор Олегович проснулся, вылез из футляра, надел узкие солнцезащитные очки, встал перед зеркалом, забил себе в голову теллуровый гвоздь, надел монгольский халат, вошел в комнату для медитаций и промедитировал 69 секунд. Затем, пройдя на кухню, открыл холодильник, вынул пакет с красной жидкостью, налил стакан и медленно выпил, глядя сквозь фиолетовое окно на дневную Москву. Перейдя в тренажерную, скинул халат, вскочил на велосипедный тренажер и крутил педали 69 минут под музыку падающих капель. Затем, пройдя в душевую, принял контрастный душ. Натянув на жилистое тело кожаный комбинезон стального цвета, вышел на балкон, запер балконную дверь, расправил крылья и взлетел над Москвой. Пролетев над Воздвиженкой и Гоголевским бульваром, он спланировал влево, лихо и рискованно пронесся между крестами храма Христа Спасителя, спугнув с них двух ворон, спикировал к реке, традиционно чиркнув крылом по водной поверхности, снова набрал высоту и надолго завис над Болотной площадью, планируя, кружась, набирая высоту и снова планируя. Он заметил, что слив pro-теста начался ровно в 15:35 по московскому времени. Продавленное ранее через сплошные ряды металлоячеек утвержденной и согласованной формы, размягченное и основательно промешанное pro-тесто вытекло на Болотную площадь, слиплось в гомогенную массу и заняло почти все пространство площади. В pro-тесте активизировался процесс брожения, в результате чего pro-тесто стало подходить, пухнуть и подниматься. В этот критический момент со стороны Кремля в него стали интенсивно внедряться разрыхлительные элементы, сдерживающие процесс возбухания pro-тестной массы. Подготовленные и испытанные в лабораториях Лубянки разжижители pro-теста, дремлющие в недрах возбухающей pro-тестной массы, получили команду на разжижение и приступили к активным действиям. Пивные размягчители pro-теста, занимающие позиции по периметру pro-тестной массы, включили свои размягчительные механизмы. Почувствовав угрозу опадания, pro-тесто стало оказывать пассивное сопротивление разжижителям, размягчителям и разрыхлителям. Только передняя часть pro-тестной массы принялась активно сопротивляться. Против данной части pro-теста были применены металлические шнеки быстрого вращения, разделяющие активную часть pro-тестной массы на пирожково-пельменные заготовки, которые быстро отправлялись в морозильные камеры для дальнейшей обработки. Удалив из pro-тестной массы активно возбухшую часть, шнеки, сменив режим вращения с быстрого на медленный, стали последовательно месить и выдавливать pro-тестную массу с Болотной площади в сторону Якиманки, набережной и прилежащих переулков. После остаточного возбухания pro-тесто потеряло свою дрожжевую активность и опало. Разрыхлители и размягчители оказывали скрытую, но эффективную помощь шнекам. К 16:45 pro-тесто было полностью вытеснено с Болотной площади, расчленено, размягчено, разжижено и благополучно слито в отстойники московского метрополитена.
– Слили, – произнес вслух Виктор Олегович.
Покружив еще немного над Болотной, он полетел в сторону Триумфальной, спланировал на высотную веранду ресторана “Пекин”, прошел в отдельный затемненный кабинет и заказал, как обычно, пустую тарелку с узким орнаментом из золотисто-красных драконов. Положив на тарелку собственный хвост, он принялся неспешно жевать его, размышляя о только что увиденном. Но вдруг размышления его прервало крошечное кунжутное зернышко, лежащее на белоснежной скатерти стола. Это зерно неожиданно заставило его вспомнить, что в своем футляре он уже вторую неделю не один. Там поселилось кровососущее насекомое. Каждое ночь оно выползает из щели, чтобы напиться крови Виктора Олеговича. Как буддист он не был против этого, напротив, ему доставляло удовольствие чувствовать сквозь майю сна укусы и следующую за ними кровопотерю. “Насыщаясь, это существо делает меня более совершенным… – думал он во сне. – Я даю отсосать младшему. Это вам не стилек для манагеров…” Днем он иногда кратко молился за нового кровного брата. Но была одна неясность: каждый раз, напившись крови Виктора Олеговича, насекомое издавало некий звук, что-то вроде прерывистого цвирканья. Причем ритмически и интонационно этот звук был организован определенным образом. И он повторялся каждую ночь. Это был звук удовлетворения, а возможно, и благодарности. “Он благодарит меня, я благодарю его, а вместе мы вынужденно благодарим Великое Колесо Сансары, потому что пока зависимы от него и вынуждены быть его подшипниками. Смирение – смазка для этих блестящих шариков…” – думал Виктор Олегович. Но фраза насекомого застряла в голове. Хотелось понять ее. И словно по мановению Глиняного Пальца Будды именно теперь, жуя свой холодный хвост и вглядываясь в это одинокое кунжутное зернышко, он вдруг вспомнил, разобрал слипшиеся, зудящие звуки, и они просияли в его мозгу одной длинной фразой:
– Vbelomvenchikeizrozvperediuroboros.
Это было неожиданно. Но хладнокровный Виктор Олегович не выпустил хвоста изо рта. “Я понимаю, что значит эта фраза, но что она означает? – думал он, впериваясь взглядом в зерно. – Воистину между значимым и означаемым пролегает бездна не только конвенциональной, но зачастую и онтологической невъебенности. Это как “Техника – молодежи” и техника омоложения. Посередине – бездна! И преодолеть ее может лишь настоящий канатный плясун, герменевтик в законе, так владеющий морфосинтаксическими нунчаками, что отхуяренная им белокурая бестия означаемого свалится с каната и упадет на самое дно самого глубокого ущелья”.
Но вдруг он заметил еще одно зернышко. Оно лежало на самом краю скатерти и поэтому не бросалось в глаза. Это стало второй неожиданностью. Но он и на этот раз не выпустил хвост изо рта.
“Второе зерно, – думал он. – Это меняет почти всю картину мира. Значит, их двое? Почему же благодарит меня только один? Но если их двое, то неизбежен и Третий…”
Виктор Олегович хотел задуматься об этом Третьем, но вовремя остановил себя.
“Нет, не стану я думать о Третьем. И в этом будет мое сегодняшнее смирение”.
– Слили, – произнес вслух Виктор Олегович.
Покружив еще немного над Болотной, он полетел в сторону Триумфальной, спланировал на высотную веранду ресторана “Пекин”, прошел в отдельный затемненный кабинет и заказал, как обычно, пустую тарелку с узким орнаментом из золотисто-красных драконов. Положив на тарелку собственный хвост, он принялся неспешно жевать его, размышляя о только что увиденном. Но вдруг размышления его прервало крошечное кунжутное зернышко, лежащее на белоснежной скатерти стола. Это зерно неожиданно заставило его вспомнить, что в своем футляре он уже вторую неделю не один. Там поселилось кровососущее насекомое. Каждое ночь оно выползает из щели, чтобы напиться крови Виктора Олеговича. Как буддист он не был против этого, напротив, ему доставляло удовольствие чувствовать сквозь майю сна укусы и следующую за ними кровопотерю. “Насыщаясь, это существо делает меня более совершенным… – думал он во сне. – Я даю отсосать младшему. Это вам не стилек для манагеров…” Днем он иногда кратко молился за нового кровного брата. Но была одна неясность: каждый раз, напившись крови Виктора Олеговича, насекомое издавало некий звук, что-то вроде прерывистого цвирканья. Причем ритмически и интонационно этот звук был организован определенным образом. И он повторялся каждую ночь. Это был звук удовлетворения, а возможно, и благодарности. “Он благодарит меня, я благодарю его, а вместе мы вынужденно благодарим Великое Колесо Сансары, потому что пока зависимы от него и вынуждены быть его подшипниками. Смирение – смазка для этих блестящих шариков…” – думал Виктор Олегович. Но фраза насекомого застряла в голове. Хотелось понять ее. И словно по мановению Глиняного Пальца Будды именно теперь, жуя свой холодный хвост и вглядываясь в это одинокое кунжутное зернышко, он вдруг вспомнил, разобрал слипшиеся, зудящие звуки, и они просияли в его мозгу одной длинной фразой:
– Vbelomvenchikeizrozvperediuroboros.
Это было неожиданно. Но хладнокровный Виктор Олегович не выпустил хвоста изо рта. “Я понимаю, что значит эта фраза, но что она означает? – думал он, впериваясь взглядом в зерно. – Воистину между значимым и означаемым пролегает бездна не только конвенциональной, но зачастую и онтологической невъебенности. Это как “Техника – молодежи” и техника омоложения. Посередине – бездна! И преодолеть ее может лишь настоящий канатный плясун, герменевтик в законе, так владеющий морфосинтаксическими нунчаками, что отхуяренная им белокурая бестия означаемого свалится с каната и упадет на самое дно самого глубокого ущелья”.
Но вдруг он заметил еще одно зернышко. Оно лежало на самом краю скатерти и поэтому не бросалось в глаза. Это стало второй неожиданностью. Но он и на этот раз не выпустил хвост изо рта.
“Второе зерно, – думал он. – Это меняет почти всю картину мира. Значит, их двое? Почему же благодарит меня только один? Но если их двое, то неизбежен и Третий…”
Виктор Олегович хотел задуматься об этом Третьем, но вовремя остановил себя.
“Нет, не стану я думать о Третьем. И в этом будет мое сегодняшнее смирение”.
Для меня во всех после Поколения П чего то не хватает. Фактически Пелевин для меня на нём и закончился.
Дальше совсем говно пошло.
сцылко на побасенку е?
А все почему? Продался власти и начал тралить оппозицию.
Поколение тоже говно, но так как он было первым то ему простительно.
> оно
Олечки вайпают тред?
Книги Сорокина это литература мирового уровня. Как и Толстого, Чехова, Тургенева, Паустовского, Горького и многих других.
Есть и национальные писатели, творчество которых незначимо для людей вне контекста, и никак не воспринимается извне национального или временного контекста - тысячи таких, десятки тысяч.
Книги Сорокина это литература мирового уровня. Как и Толстого, Чехова, Тургенева, Паустовского, Горького и многих других.
Есть и национальные писатели, творчество которых незначимо для людей вне контекста, и никак не воспринимается извне национального или временного контекста - тысячи таких, десятки тысяч.
Произведения Пелевина или Островского никакой ценности не имеют. Вообще. Ни общечеловеческой ни национальной. Сиеминутная коньюнкура. Рыночек, есть спрос - производим литературку. Спрос Пелевину делают псевдоинтеллектуалы, которые требует бесплодных мудрствований ака экзерсисов.
Нац кантекст - Иванов, Замятин, Прилепин. Их книги человек не выросший в России просто не поймет.
> Прилепин
govno
Это Сахарный Кремль? Надо почитать. А то про Сорокина я узнал когда его Нашисты - настоящие, а не выдуманные на политаче - травили. И ещё помню Веллер его хвалил и советовал почитать.
Ладно, антоны, читну вашего Сорокина, попытаюсь рассмотреть что-то через этот слой телесных жидкостей. Надо же, в конце концов, составить мнение.
>Подервъянского
Так это же мировая годнота. Единственное, я его адский язык только в переводе понимаю, оригинал только в виде аудиокниг частично.
Потому что Россия - правовое государство, где всё решается в судах. На Усраунде когда писатель пишет что-то, что кому-то не нравится, в суд никто не обращается, писателя просто убивают, как Бузину убили и еще нескольких.
Припиканус детектед.
Нашисты просто раньше жгли его книги. Сейчас его запретить хотят.
Почитай голубое сало.
Ну так и Бузина был политической блядью и провокатором, за свою жизнь нипчерта полезного не сделал, типичный жид вырожденец. Чем он хуже Немцова?
Руководитель общественного движения противодействия экстремизму Ирина Васина обратилась в полицию с заявлением на известного писателя Владимира Сорокина за рассказ "Настя". Помимо этого, общественница потребовала привлечь к ответственности и и популярного режиссёра Константина Богомолова за экранизацию этого произведения.
Весь сюжет скандальной новеллы разворачивается вокруг девочки, которой исполняется 16 лет. Её в день рождения запекают в печи собственные родители и подают на стол как главное блюдо.
— На режиссёра Богомолова мы обратили внимание достаточно давно, с момента появления его первых скандальных спектаклей. Когда мы прочитали на странице режиссёра в соцсети, что он приступает к съёмкам фильма по рассказу Сорокина "Настя", то у нас возник вопрос, что же это за рассказ. Я и мои коллеги в Интернете прочитали текст этой книги и были шокированы, — поясняет Ирина Васина. — Рассказ повествует о каннибализме. Семья неких помещиков в день рождения своей юной дочери запекают её в русской печи, потом подают дочь на стол как главное блюдо и после этого едят её.
По словам заявительницы, в рассказе происходит издевательство над православными ценностями. Для подтверждения своих слов Ирина Васина обратилась одновременно и в полицию, и к эксперту для проведения лингвистической экспертизы.
— Наши выводы подтвердились. В заключении эксперта говорится о том, что в тексте присутствует унижение группы лиц по признаку отношения к религии православных христиан и по признаку отношения к национальности. Мы не видели фильм Богомолова и не можем сказать, что он снял, но мы можем предположить, что такой экстравагантный режиссёр может снять фильм с признаками экстремизма. А сам рассказ Сорокина "Настя" мы считаем экстремистским и написали заявление в полицию с требованием запретить его распространение на территории РФ, — заявила Васина.
https://life.ru/t/%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%B8/894228/politsiia_provieriaiet_pisatielia_vladimira_sorokina_za_rasskaz_nastia