СТИХОТРЕД

Постим итт любимые стихотворения любимых поэтов

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века —
Всё будет так. Исхода нет.

Умрёшь — начнёшь опять сначала
И повторится всё, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.

Как тяжко мертвецу среди людей
Живым и страстным притворяться!
Но надо, надо в общество втираться,
Скрывая для карьеры лязг костей...

Живые спят. Мертвец встает из гроба,
И в банк идет, и в суд идет, в сенат...
Чем ночь белее, тем чернее злоба,
И перья торжествующе скрипят.

Мертвец весь день труди
тся над докладом.
Присутствие кончается. И вот —
Нашептывает он, виляя задом,
Сенатору скабрезный анекдот...

Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью
Прохожих, и дома, и прочий вздор...
А мертвеца — к другому безобразью
Скрежещущий несет таксомотор.

В зал многолюдный и многоколонный
Спешит мертвец. На нем — изящный фрак.
Его дарят улыбкой благосклонной
Хозяйка — дура и супруг — дурак.

Он изнемог от дня чиновной скуки,
Но лязг костей музы
кой заглушон...
Он крепко жмет приятельские руки —
Живым, живым казаться должен он!

Лишь у колонны встретится очами
С подругою — она, как он, мертва.
За их условно-светскими речами
Ты слышишь настоящие слова:

«Усталый друг, мне странно в этом зале». —
«Усталый друг, могила холодна». —
«Уж полночь». — «Да, но вы не приглашали
На вальс NN. Она в вас влюблена…»

А там — NN уж ищет взором страстным
Его, его — с волнением в крови...
В её лице, девически прекрасном,
Бессмысленный восторг живой любви...

Он шепчет ей незначащие речи,
Пленительные для живых слова,
И смотрит он, как розовеют плечи,
Как на плечо склонилась голова...

И острый яд привычно-светской злости
С нездешней злостью расточает он...
«Как он умён! Как он в меня влюблён!»

В её ушах — нездешний, странный звон:
    То кости лязгают о кости.

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб? 

>>67230134
These ideas are nightmares to white parents
Whose worst fear is a child with dyed hair and who likes earrings
Like whatever they say has no bearing,
It's so scary in a house that allows no swearing
To see him walking around with his headphones blaring
Alone in his own zone, cold and he don't care
He's a problem child
And what bothers him all comes out, when he talks about
His fuckin' dad walkin' out
Cause he just hates him so bad that he blocks him out
If he ever saw him again he'd probably knock him out
His thoughts are whacked, he's mad so he's talkin' back
Talkin' black, brainwashed from rock and rap
He sags his pants, do-rags and a stocking cap
His step-father hit him, so he socked him back, and broke his nose
His house is a broken home, there's no control, he just let's his emotions go...

Через час отсюда в чистый переулок
вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,
а я вам открыл столько стихов шкатулок,
я — бесценных слов мот и транжир.

Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста
где-то недокушанных, недоеденных щей;
вот вы, женщина, на вас белила густо,
вы смотрите устрицей из раковин вещей.

Все вы на бабочку поэтиного сердца
10 взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.
Толпа озвереет, будет тереться,
ощетинит ножки стоглавая вошь.

А если сегодня мне, грубому гунну,
кривляться перед вами не захочется — и вот
я захохочу и радостно плюну,
плюну в лицо вам
я — бесценных слов транжир и мот.

Вам, проживающим за оргией оргию,
имеющим ванную и теплый клозет!
Как вам не стыдно о представленных к Георгию
вычитывать из столбцов газет?

Знаете ли вы, бездарные, многие,
думающие нажраться лучше как,-
может быть, сейчас бомбой ноги
выдрало у Петрова поручика?..

Если он приведенный на убой,
вдруг увидел, израненный,
как вы измазанной в котлете губой
похотливо напеваете Северянина!

Вам ли, любящим баб да блюда,
жизнь отдавать в угоду?!
Я лучше в баре ... буду
подавать ананасную воду!

оп, ты заебал, можешь не писать стихотворения только из школьного курса? я сам не люблю стихи, но ты постарайся для даунов, может и я втянусь.

Вы на меня смотрите,
Вы чего то ждете,
Словно я сижу,
А вы стоящие женщины,
В переполненном автобусе,
Я не буду вставать,
Не буду Уступать вам место,
Я еду и делаю вид,
Что пишу я стихи,
И внезапно в одной,
Из тех женщин я вижу
Маму, с ребенком,
И ребенка зовут Михаил.
Так же звали мою собаку,
Но потом она умерла,
Подхватила клеща,
Или чумку,
Такие дела.

>>67231000
Кто то говорил,
Что СЛОВО ЛЮДИ ПИШЕТСЯ С БОЛЬШОЙ БУКВЫ,
А я делаю свастику из своих рук,
И молюсь на Иисуса в образе императора,
И никак не могу уснуть
А вообще то я красивый парень,
Я похож на этого, ну на поэта,
Как его? Нет не на Летова,
Ах, да, на Маяковского,
А ещё у меня длинная писька,
И ещё короткие волосы,
А поэтический талант, ну вы оцепили?
Рифмую чётко, вроде ни чё так,
Что то навроде Васьки, или даже Ивана БЛОКА.
Кстати, Пушкин-джедай.


Виктор Семенов

>>67231000
Держи


С насмешкой над моей гордынею бесплодной
Мне некто предсказал, державший меч в руке:
Ничтожество с душой пустой и холодной,
Ты будешь прошлое оплакивать в тоске.

В тебе прокиснет кровь твоих отцов и дедов,
Стать сильным как они, тебе не суждено;
На жизнь, ее скорбей и счастья не изведав,
Ты будешь, как больной, смотреть через окно.

И кожа ссохнется, и мышцы ослабеют,
И скука въестся в плоть, желание губя,
И в черепе твоем мечты окостенеют,
И ужас из зеркал посмотрит на тебя.

Себя преодолеть! Когда б ты мог! Но, ленью
Расслаблен, стариком ты станешь с юных лет;
Чужое и свое, двойное утомленье
Нальет свинцом твой мозг и размягчит скелет.

Заплещет вещее и блещущее знамя,-
О, если бы оно и над тобой взвилось! -
Увы! Ты истощишь свой дух над письменами,
Их смысл утерянный толкуя вкрив и вкось.

Ты будешь одинок! - В оцепененье дремы
Прикован будет твой потусторонний взгляд
К минувшей юности, - и радостные громы
Далеко в стороне победно прогремят!

Послушайте!
Ведь, если звезды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — кто-то хочет, чтобы они были?
Значит — кто-то называет эти плево
чки жемчужиной?

И, надрываясь
в метелях полуденной пыли,
врывается к богу,[2]
боится, что опоздал,
10 плачет,
целует ему жилистую руку,
просит —
чтоб обязательно была звезда! —
клянется —
не перенесет эту беззвездную муку!
А после
ходит тревожный,

но спокойный наружно.
Говорит кому-то:
20 "Ведь теперь тебе ничего?
Не страшно?
Да?!"
Послушайте!
Ведь, если звезды
зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?
Значит — это необходимо,
чтобы каждый вечер
над крышами
30 загоралась хоть одна звезда?!

Марианская впадина твоего ануса,
Поглащает в себя мой язык,
Не ожидал такого я казуса,
Разулся, снял пуховик,
Языком я нащупал стенки кишечника,
Меж зубами торчат волоса,
Словно птенец из гнилого скворешника,
В рот мне летит говна колбаса,
Скрипят на зубах остатки питания,
Кукуруза хрустит и вкусен томат,
Произвожу я процессы глотания,
Анулингусу очень я рад.
Мне было 5 лет, 102-й детский сад.

Грубым дается радость, Нежным дается печаль. Мне ничего не надо, Мне никого не жаль. Жаль мне себя немного, Жалко бездомных собак, Эта прямая дорога Меня привела в кабак. Что ж вы ругаетесь, дьяволы? Иль я не сын страны? Каждый из нас закладывал За рюмку свои штаны. Мутно гляжу на окна, В сердце тоска и зной. Катится, в солнце измокнув, Улица передо мной. На улице мальчик сопливый. Воздух поджарен и сух. Мальчик такой счастливый И ковыряет в носу. Ковыряй, ковыряй, мой милый, Суй туда палец весь, Только вот с эфтой силой В душу свою не лезь. Я уж готов... Я робкий... Глянь на бутылок рать! Я собираю пробки - Душу мою затыкать.

>>67231318

>>67230134
Пой же, пой. На проклятой гитаре
Пальцы пляшут твои вполукруг.
Захлебнуться бы в этом угаре,
Мой последний, единственный друг.

Не гляди на ее запястья
И с плечей ее льющийся шелк.
Я искал в этой женщине счастья,
А нечаянно гибель нашел.

Я не знал, что любовь - зараза,
Я не знал, что любовь - чума.
Подошла и прищуренным глазом
Хулигана свела с ума.

Пой, мой друг. Навевай мне снова
Нашу прежнюю буйную рань.
Пусть целует она другова,
Молодая, красивая дрянь.

Ах, постой. Я ее не ругаю.
Ах, постой. Я ее не кляну.
Дай тебе про себя я сыграю
Под басовую эту струну.

Льется дней моих розовый купол.
В сердце снов золотых сума.
Много девушек я перещупал,
Много женщин в углу прижимал.

Да! есть горькая правда земли,
Подсмотрел я ребяческим оком:
Лижут в очередь кобели
Истекающую суку соком.

Так чего ж мне ее ревновать.
Так чего ж мне болеть такому.
Наша жизнь - простыня да кровать.
Наша жизнь - поцелуй да в омут.

Пой же, пой! В роковом размахе
Этих рук роковая беда.
Только знаешь, пошли их на хер...
Не умру я, мой друг, никогда.




Годнотакапча 601601

Я усталым таким еще не был
В эту серую морозь и слизь
Мне приснилось рязанское небо
И моя непутевая жизнь.

Много женщин меня любило.
Да и сам я любил не одну.
Не от этого ль темная сила
Приучила меня к вину.

Бесконечные пьяные ночи
И в разгуле тоска не впервь!
Не с того ли глаза мне точит
Словно синие листья червь?

Не больна мне ничья измена,
И не радует легкость побед,
Тех волос золотое сено
Превращается в серый цвет,

Превращается в пепел и воды,
Когда цедит осенняя муть.
Мне не жаль вас, прошедшие годы,
Ничего не хочу вернуть.

Я устал себя мучить бесцельно.
И с улыбкою странной лица
Полюбил я носить в легком теле
Тихий свет и покой мертвеца.

И теперь даже стало не тяжко
Ковылять из притона в притон,
Как в смирительную рубашку
Мы природу берем в бетон.

И во мне, вот по тем же законам,
Умиряется бешеный пыл.
Но и все ж отношусь я с поклоном
К тем полям, что когда-то любил.

В те края, где я рос под кленом,
Где резвился на желтой траве,—
Шлю привет воробьям и воронам
И рыдающей в ночь сове.

Я кричу им в весенние дали:
«Птицы милые, в синюю дрожь
Передайте, что я отскандалил,—
Пусть хоть ветер теперь начинает
Под микитки дубасить рожь».

Ах, как много на свете кошек,
Нам с тобой их не счесть никогда.
Сердцу снится душистый горошек,
И звенит голубая звезда.

Наяву ли, в бреду иль спросонок,
Только помню с далекого дня -
На лежанке мурлыкал котенок,
Безразлично смотря на меня.

Я еще тогда был ребенок,
Но под бабкину песню вскок
Он бросался, как юный тигренок,
На оброненный ею клубок.

Все прошло. Потерял я бабку,
А еще через несколько лет
Из кота того сделали шапку,
А ее износил наш дед.

До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей,-
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.

Задымился вечер, дремлет кот на брусе,
Кто-то помолился: "Господи Исусе".

Полыхают зори, курятся туманы,
Над резным окошком занавес багряный.

Вьются паутины с золотой повети.
Где-то мышь скребется в затворенной клети...

У лесной поляны - в свяслах копны хлеба,
Ели, словно копья, уперлися в небо.

Закадили дымом под росою рощи...
В сердце почивают тишина и мощи.

Мне осталась одна забава:
Пальцы в рот - и веселый свист.
Прокатилась дурная слава,
Что похабник я и скандалист.

Ах! какая смешная потеря!
Много в жизни смешных потерь.
Стыдно мне, что я в бога верил.
Горько мне, что не верю теперь.

Золотые, далекие дали!
Все сжигает житейская мреть.
И похабничал я и скандалил
Для того, чтобы ярче гореть.

Дар поэта - ласкать и карябать,
Роковая на нем печать.
Розу белую с черною жабой
Я хотел на земле повенчать.

Пусть не сладились, пусть не сбылись
Эти помыслы розовых дней.
Но коль черти в душе гнездились -
Значит, ангелы жили в ней.

Вот за это веселие мути,
Отправляясь с ней в край иной,
Я хочу при последней минуте
Попросить тех, кто будет со мной,-

Чтоб за все за грехи мои тяжкие,
За неверие в благодать
Положили меня в русской рубашке
Под иконами умирать.

Ты меня не любишь, не жалеешь,
Разве я немного не красив?
Не смотря в лицо, от страсти млеешь,
Мне на плечи руки опустив.

Молодая, с чувственным оскалом,
Я с тобой не нежен и не груб.
Расскажи мне, скольких ты ласкала?
Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?

Знаю я — они прошли, как тени,
Не коснувшись твоего огня,
Многим ты садилась на колени,
А теперь сидишь вот у меня.

Пуст твои полузакрыты очи
И ты думаешь о ком-нибудь другом,
Я ведь сам люблю тебя не очень,
Утопая в дальнем дорогом.

Этот пыл не называй судьбою,
Легкодумна вспыльчивая связь,—
Как случайно встретился с тобою,
Улыбнусь, спокойно разойдясь.

Да и ты пойдешь своей дорогой
Распылять безрадостные дни,
Только нецелованных не трогай,
Только негоревших не мани.

И когда с другим по переулку 
Ты пойдешь, болтаяпро любовь,
Может быть, я выйду на прогулку,
И с тобою встретимся мы вновь.

Отвернув к другому ближе плечи
И немного наклонившись вниз,
Ты мне скажешь тихо: «Добрый вечер...»
Я отвечу: «Добрый вечер, miss».

И ничто души не потревожит,
И ничто ее не бросит в дрожь,—
Кто любил, уж тот любить не может,
Кто сгорел, того не подожжешь.

>>67230248
Ого, доставило. Кто автор? Не могу как в гугл, так и в школьную программу.

Спизжу кое чего из вчерашнего треда.

Some men never think of it.
You did. You’d come along
And say you’d nearly brought me flowers
But something had gone wrong.
The shop was closed. Or you had doubts -
The sort that minds like ours
Dream up incessantly. You thought
I might not want your flowers.
It made me smile and hug you then.
Now I can only smile.
But, look, the flowers you nearly brought
Have lasted all this while

Вбрось Киплинга и Фроста.

>>67232031
Блок

Вчера был тред?

Железными гвоздями в меня вбивали страх.
С разбитыми костями я уползал впотьмах.
Но призрак Чести вырос, как статуя во мгле:
вернулся я и выгрыз позорный след в земле.
И стал я набираться железных этих сил...
И стал м е н я бояться т о т, кто меня гвоздил.
А мне теперь, ей-богу, не много чести в том,
и радости не много в бесстрашии моем.
Меня топтали кнехты*, и тело сёк палач,
Но даже истязавший не услыхал мой плач.
Я молча стиснув зубы, из подо лба глядел,
А мой палач угрюмый с усталости потел.
Подковы молотили мой торс со всех сторон,
Но те, кто меня били не слышали мой стон
Я падал, поднимался, опять сшибали с ног,
Но тот, кто издевался, боялся моих строк
В темницах, в униженьях, под криками угроз
Никто из них ни разу моих не видел слёз.
В пучинах преисподней, я из последних сил
Магическую заповедь себе в уме твердил
Как Отче наш единый «еси на небеси»:
Не верь, не поддавайся, не бойся, не проси
И всё-таки я выжил, злодейству вопреки,
И трепетом прониклись исконные враги.
Железными тисками выдавливал я страх,
Лизало нервы пламя, обугливало в прах
В изгибах лихолетья, заматерев душой,
Я формулу бессмертья в самом себе нашёл.
Не зря меня боялся тот, кто меня гвоздил
Я выжил и поднялся, набравшись новых сил
Воспрял, как птица Феникс, обидчиков кляня,
И стал разить словами тех, кто душил меня
Стрелял почти не целясь, но сразу наповал
Убойными стихами злодеев добивал
Но мне теперь, ей-богу, не много счастья в том,
и радости не много в бессмертии моём.

>>67231626
Лол, ДЕД ДОНОСИЛ.

>>67232149
Переводили тот стих что я запостил на русский.

Ты меня не любишь, не жалеешь,
Разве я немного не красив?
Не смотря в лицо, от страсти млеешь,
Мне на плечи руки опустив.

Молодая, с чувственным оскалом,
Я с тобой не нежен и не груб.
Расскажи мне, скольких ты ласкала?
Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?

Знаю я — они прошли, как тени,
Не коснувшись твоего огня,
Многим ты садилась на колени,
А теперь сидишь вот у меня.

Пуст твои полузакрыты очи
И ты думаешь о ком-нибудь другом,
Я ведь сам люблю тебя не очень,
Утопая в дальнем дорогом.

Этот пыл не называй судьбою,
Легкодумна вспыльчивая связь,—
Как случайно встретился с тобою,
Улыбнусь, спокойно разойдясь.

Да и ты пойдешь своей дорогой
Распылять безрадостные дни,
Только нецелованных не трогай,
Только негоревших не мани.

И когда с другим по переулку 
Ты пойдешь, болтаяпро любовь,
Может быть, я выйду на прогулку,
И с тобою встретимся мы вновь.

Отвернув к другому ближе плечи
И немного наклонившись вниз,
Ты мне скажешь тихо: «Добрый вечер...»
Я отвечу: «Добрый вечер, miss».

И ничто души не потревожит,
И ничто ее не бросит в дрожь,—
Кто любил, уж тот любить не может,
Кто сгорел, того не подожжешь.

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные, злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,

Как слёзы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали:- Господь вас спаси!-
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.

Слезами измеренный чаще, чем верстами,
Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Империя сошлась,

Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в бога не верящих внуков своих.

Ты знаешь, наверное, все-таки Родина -
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти проселки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.

Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на проселках свела.

Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом,
По мертвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.

Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьем,
Ты помнишь, старуха сказала:- Родимые,
Покуда идите, мы вас подождем.

"Мы вас подождем!"- говорили нам пажити.
"Мы вас подождем!"- говорили леса.
Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.

По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.

Нас пули с тобою пока еще милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я все-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,

За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.

Простите
меня,
товарищКостров,
с присущей
душевной ширью,
что часть
на Париж отпущенных строф
на лирику
я
растранжирю.
Представьте:
входит
красавица в зал,
в меха
и бусы оправленная.
Я
эту красавицу взял
и сказал:
- правильно сказал
или неправильно?-
Я, товарищ,-
изИмперии,
знаменит в своей стране я,
я видал
девиц красивей,
я видал
девиц стройнее.
Девушкам
поэты любы.
Я ж умен
и голосист,
заговариваю зубы -
только
слушать согласись.
Не поймать
меня
на дряни,
на прохожей
паре чувств.
Я ж
навек
любовью ранен -
еле-еле волочусь.
Мне
любовь
не свадьбой мерить:
разлюбила -
уплыла.
Мне, товарищ,
ввысшей мере
наплевать
на купола.
Что ж в подробности вдаваться,
шутки бросьте-ка,
мне ж, красавица,
не двадцать,-
тридцать...
с хвостиком.
Любовь
не в том,
чтоб кипеть крутей,
не в том,
что жгут угольями,
а в том,
что встает за горами грудей
над
волосами-джунглями.
Любить -
это значит:
в глубь двора
вбежать
и до ночи грачьей,
блестя топором,
рубить дрова,
силой
своей
играючи.
Любить -
это с простынь,
бессонницей
рваных,
срываться,
ревнуя к Копернику,
его,
а не мужа Марьи Иванны,
считая
своим
соперником.
Нам
любовь
не рай да кущи,
нам
любовь
гудит про то,
что опять
в работу пущен
сердца
выстывший мотор.
Вы
к Москве
порвали нить.
Годы -
расстояние.
Как бы
вам бы
объяснить
это состояние?
На земле
огней - до неба...
В синем небе
звезд -
до черта.
Если бы я
поэтом не был,
я б
стал бы
звездочетом.
Подымает площадь шум,
экипажи движутся,
я хожу,
стишки пишу
в записную книжицу.
Мчат
авто
по улице,
а не свалят наземь.
Понимают
умницы:
человек -
в экстазе.
Сонм видений
и идей
полон
до крышки.
Тут бы
и у медведей
выросли бы крылышки.
И вот
с какой-то
грошовой столовой,
когда
докипело это,
из зева
до звезд
взвивается слово
золоторожденной кометой.
Распластан
хвост
небесам на треть,
блестит
и горит оперенье его,
чтоб двум влюбленным
на звезды смотреть
из ихней
беседки сиреневой.
Чтоб подымать,
ивести,
и влечь,
которые глазом ослабли.
Чтоб вражьи
головы
спиливать с плеч
хвостатой
сияющей саблей.
Себя
до последнего стука в груди,
как на свиданье,
простаивая.
прислушиваюсь:
любовь загудит -
человеческая,
простая.
Ураган,
огонь,
вода
подступают в ропоте.
Кто
сумеет совладать?
Можете?
Попробуйте...

Я волком бы
выграз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но эту...
По длинному фронту
купе
и кают
чиновник
учтивый движется.
Сдают паспорта,
и я
сдаю
мою
пурпурную книжицу.
К одним паспортам -
улыбка у рта.
К другим -
отношение плевое.
С почтеньем
берут, например,
паспорта
с двухспальным
английским левою.
Глазами
доброго дядю выев,
не переставая
кланяться,
берут,
как будто берут чаевые,
паспорт
американца.
На польский -
глядят,
как в афишу коза.
На польский -
выпяливают глаза
в тугой
полицейской слоновости -
откуда, мол,
и что это за
географические новости?
И не повернув
головы кочан
и чувств
никаких
не изведав,
берут,
не моргнув,
паспорта датчан
и разных
прочих
шведов.
И вдруг,
как будто
ожогом,
рот
скривило
господину.
Это
господин чиновник
берет
мою
краснокожую паспортину.
Берет -
как бомбу,
берет -
как ежа,
как бритву
обоюдоострую,
берет,
как гремучую
в 20 жал
змею
двухметроворостую.
Моргнул
многозначаще
глаз носильщика,
хоть вещи
снесет задаром вам.
Жандарм
вопросительно
смотрит на сыщика,
сыщик
на жандарма.
С каким наслажденьем
жандармской кастой
я был бы
исхлестан и распят
за то,
что в руках у меня
молоткастый,
серпастый
советский паспорт.
Я волком бы
выгрыз
бюрократизм.
К мандатам
почтения нету.
К любым
чертям с матерями
катись
любая бумажка.
Но  эту...
Я
 достаю
из широких штанин
дубликатом
бесценного груза.
Читайте,
завидуйте,
я -
гражданин
Советского Союза.

Едут навстречу мне гробики полные, 
В каждом - мертвец молодой. 
Сердцу от этого весело, радостно, 
Словно березке весной! 

Вы околели, собаки несчастные, - 
Я же дышу и хожу. 
Крышки над вами забиты тяжелые, - 
Я же на небо гляжу! 

Может, - в тех гробиках гении разные, 
Может, - поэт Гумилев... 
Я же, презренный и всеми оплеванный, 
Жив и здоров! 

Скоро, конечно, и я тоже сделаюсь 
Падалью, полной червей, 
Но пока жив, - я ликую над трупами 
Раньше умерших людей

— Вот беда: во всей колонне
Завалящей нет гармони,
А мороз — ни стать, ни сесть...
Снял перчатки, трет ладони,
Слышит вдруг:
— Гармонь-то есть.

Уминая снег зернистый,
Впеременку — пляс не пляс —
Возле танка два танкиста
Греют ноги про запас.

— У кого гармонь, ребята?
— Да она-то здесь, браток... —
Оглянулся виновато
На водителя стрелок.

— Так сыграть бы на дорожку?
— Да сыграть — оно не вред.
— В чем же дело? Чья гармошка?
— Чья была, того, брат, нет...

И сказал уже водитель
Вместо друга своего:
— Командир наш был любитель...
Схоронили мы его.

— Так... — С неловкою улыбкой
Поглядел боец вокруг,
Словно он кого ошибкой,
Нехотя обидел вдруг.

Поясняет осторожно,
Чтоб на том покончить речь:
— Я считал, сыграть-то можно,
Думал, что ж ее беречь.

А стрелок:
— Вот в этой башне
Он сидел в бою вчерашнем...
Трое — были мы друзья.

— Да нельзя так уж нельзя.
Я ведь сам понять умею,
Я вторую, брат, войну...
И ранение имею,
И контузию одну.
И опять же — посудите —
Может, завтра — с места в бой...

— Знаешь что,— сказал водитель,
Ну, сыграй ты, шут с тобой.

Только взял боец трехрядку,
Сразу видно — гармонист.
Для началу, для порядку
Кинул пальцы сверху вниз.

Позабытый деревенский
Вдруг завел, глаза закрыв,
Стороны родной смоленской
Грустный памятный мотив,

И от той гармошки старой,
Что осталась сиротой,
Как-то вдруг теплее стало
На дороге фронтовой.

От машин заиндевелых
Шел народ, как на огонь.
И кому какое дело,
Кто играет, чья гармонь.

Только двое тех танкистов,
Тот водитель и стрелок,
Все глядят на гармониста —
Словно что-то невдомек.

Что-то чудится ребятам,
В снежной крутится пыли.
Будто виделись когда-то,
Словно где-то подвезли...

И, сменивши пальцы быстро,
Он, как будто на заказ,
Здесь повел о трех танкистах,
Трех товарищах рассказ.

Не про них ли слово в слово,
Не о том ли песня вся.

И потупились сурово
В шлемах кожаных друзья.

А боец зовет куда-то,
Далеко, легко ведет.
— Ах, какой вы все, ребята,
Молодой еще народ.

Я не то еще сказал бы,—
Про себя поберегу.
Я не так еще сыграл бы,—
Жаль, что лучше не могу.

Я забылся на минутку,
Заигрался на ходу,
И давайте я на шутку
Это все переведу.

Обогреться, потолкаться
К гармонисту все идут.
Обступают.
— Стойте, братцы,
Дайте на руки подуть.

— Отморозил парень пальцы,—
Надо помощь скорую.
— Знаешь, брось ты эти вальсы,
Дай-ка ту, которую...

И опять долой перчатку,
Оглянулся молодцом
И как будто ту трехрядку
Повернул другим концом.

И забыто — не забыто,
Да не время вспоминать,
Где и кто лежит убитый
И кому еще лежать.

И кому траву живому
На земле топтать потом,
До жены прийти, до дому,—
Где жена и где тот дом?

Так беспомощно грудь холодела,
Но шаги мои были легки.
Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки.

Показалось, что много ступеней,
А я знала — их только три!
Между кленов шепот осенний
Попросил: «Со мною умри!

Я обманут моей унылой,
Переменчивой, злой судьбой».
Я ответила: «Милый, милый!
И я тоже. Умру с тобой...»

Эта песня последней встречи.
Я взглянула на темный дом.
Только в спальне горели свечи
Равнодушно-желтым огнем. 

бампану разок.




Людей не видя пред собой,
Не замечая в сквере лавочки,
По улице идет слепой,
Потрагивая землю палочкой.

Его толкнут,
Пройдут вперед,
И тотчас, торопясь вмешаться,
Какой-то зрячий призовет
Быть чуткими
И не толкаться.

Но слышу голос я его,
Негромкий в человечьем гуде:
- Толкайтесь... Это ничего...
Я буду знать,
Что рядом - люди.

На Земле
безжалостно маленькой,
жил да был человек маленький.

 

У него была служба маленькая.
И маленький очень портфель.
Получал он зарплату маленькую...

 

И однажды - прекрасным утром - постучалась
к нему в окошко
небольшая,
казалось,
война...

 

Автомат ему выдали маленький.
Сапоги ему выдали маленькие.
Каску выдали маленькую и маленькую -
по размерам - шинель.

 

...А когда он упал - некрасиво, неправильно,
в атакующем крике вывернув рот,
то на всей земле не хватило мрамора,
чтобы вырубить парня в полный рост!

Февраль кричит
в моей ночи
сырою черной ямою...
Судьба, кричи
и не молчи,
не лязгай мерзлой рамою.
Скрипит кровать...
Мне воровать
вот в эту ночь не хочется.
Лишь убивать,
лишь убивать,
лишь убивать
всех дочиста!
Лишь жать
на спусковой крючок
и видеть розы выстрелов.
Потом - бежать,
потом - молчок,
за пазуху - и быстренько...

Побывал я на днях в Нижнем Новгороде,
С размещением на ночь хреново где...
Ночевал под мостом
И, проснувшись потом,
Обнаружил внезапно... говно в бороде!

КВАДРАТЫ

Владимир Лифшиц

И всё же порядок вещей нелеп.
Люди, плавящие металл,
ткущие ткани, пекущие хлеб, -
кто-то бессовестно вас обокрал.

Не только ваш труд, любовь, досуг –
украли пытливость открытых глаз;
набором истин кормя из рук,
уменье мыслить украли у вас.

На каждый вопрос вручили ответ.
Всё видя, не видите вы ни зги.
Стали матрицами газет
ваши безропотные мозги.

Вручили ответ на каждый вопрос...
Одетых и серенько и пестро,
утром и вечером, как пылесос,
вас засасывает метро.

Вот вы идёте густой икрой,
все, как один, на один покрой,
люди, умеющие обувать,
люди, умеющие добывать.

А вот идут за рядом ряд –
ать - ать - ать — ать, -
пока ещё только на парад,
люди, умеющие убивать...

Но вот однажды, средь мелких дел,
тебе дающих подножный корм,
решил ты вырваться за предел
осточертевших квадратных форм.

Ты взбунтовался. Кричишь: - Крадут!.. –
Ты не желаешь себя отдать.
И тут сначала к тебе придут
люди, умеющие убеждать.

Будут значительны их слова,
будут возвышены и добры.
Они докажут, как дважды два,
что нельзя выходить из этой игры.

И ты раскаешься, бедный брат.
Заблудший брат, ты будешь прощён.
Под песнопения в свой квадрат
ты будешь бережно возвращён.

А если упорствовать станешь ты:
- Не дамся!.. Прежнему не бывать!..
Неслышно явятся из темноты
люди, умеющие убивать.

Ты будешь, как хину, глотать тоску,
и на квадраты, словно во сне,
будет расчерчен синий лоскут
чёрной решёткой в твоём окне.

Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее - иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.
Богаты мы, едва из колыбели,
Ошибками отцов и поздним их умом,
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,
Как пир на празднике чужом.

К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
Перед опасностью позорно малодушны
И перед властию - презренные рабы.
Так тощий плод, до времени созрелый,
Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,
Висит между цветов, пришлец осиротелый,
И час их красоты - его паденья час!

Мы иссушили ум наукою бесплодной,
Тая завистливо от ближних и друзей
Надежды лучшие и голос благородный
Неверием осмеянных страстей.
Едва касались мы до чаши наслажденья,
Но юных сил мы тем не сберегли;
Из каждой радости, бояся пресыщенья,
Мы лучший сок навеки извлекли.

Мечты поэзии, создания искусства
Восторгом сладостным наш ум не шевелят;
Мы жадно бережем в груди остаток чувства -
Зарытый скупостью и бесполезный клад.
И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
И царствует в душе какой-то холод тайный,
Когда огонь кипит в крови.
И предков скучны нам роскошные забавы,
Их добросовестный, ребяческий разврат;
И к гробу мы спешим без счастья и без славы,
Глядя насмешливо назад.

Толпой угрюмою и скоро позабытой
Над миром мы пройдем без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой,
Ни гением начатого труда.
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом.

>>67232449
Ох уж этот Маяковский. Очень часто в голове крутится, люблю это стихотворение. Добра тебе, анон.

>>67230134
Когда нацисты пришли за коммунистами, я молчал, я же не коммунист.
Потом они пришли за социал-демократами, я молчал, я же не социал-демократ.
Потом они пришли за профсоюзными деятелями, я молчал, я же не член профсоюза.
Потом они пришли за евреями, я молчал, я же не еврей.
А потом они пришли за мной, и уже не было никого, кто бы мог протестовать

Ма
ртин Фридрих Густав Эмиль Нимё
ллер

Сегодня узнал

Краски блекнут скукой. Протухает время,
И истомой в шее расцветает лень.
Позабыв поверья, взяв безличья бремя,
Ты погибла, Вера. Ты - живая тень.
Зеркала кривые. Тропы кольцевые.
Зачерствело сердце, и потух Эмпир.
Ты глаза закрыла в никуда пустые
И лукаво лестью славишь чумной пир.
Ты давно не ходишь по помоям улиц,
Где кирпичик каждый адово кричит,
Где растворы яда, гепатит и пули,
И прохожий редок, дик. Тобой забыт.

Ревет сынок. Побит за двойку с плюсом.
Жена на локоны взяла последний рубль,
Супруг, убитый лавочкой и флюсом,
Подсчитывает месячную убыль.
Кряхтят на счетах жалкие копейки:
Покупка зонтика и дров пробила брешь,
А розовый капот из бумазейки
Бросает в пот склонившуюся плешь.
Над самой головой насвистывает чижик
(Хоть птичка божия не кушала с утра),
На блюдце киснет одинокий рыжик,
Но водка выпита до капельки вчера.
Дочурка под кроватью ставит кошке клизму,
В наплыве счастия полуоткрывши рот,
И кошка, мрачному предавшись пессимизму,
Трагичным голосом взволнованно орет.
Безбровая сестра в облезлой кацавейке
Насилует простуженный рояль,
А за стеной жиличка-белошвейка
Поет романс: «Пойми мою печаль».
Как не понять? В столовой тараканы,
Оставя черствый хлеб, задумались слегка,
В буфете дребезжат сочувственно стаканы,
И сырость капает слезами с потолка.

Когда я в бурном море плавал
И мой корабль пошел ко дну,
Я так воззвал: «Отец мой, Дьявол,
Спаси, помилуй, — я тону.
Не дай погибнуть раньше срока
Душе озлобленной моей,
— Я власти темного порока
Отдам остаток черных дней».
И Дьявол взял меня и бросил
В полуистлевшую ладью.
Я там нашел и пару весел,
И серый парус, и скамью.
И вынес я опять на сушу,
В больное, злое житие,
Мою отверженную душу
И тело грешное мое.
И верен я, отец мой
Дьявол, Обету, данному в злой час,
Когда я в бурном море плавал
И ты меня из бездны спас.
Тебя, отец мой, я прославлю
В укор неправедному дню,
Хулу над миром я восставлю,
И, соблазняя, соблазню.

В школе наизусть учил

>>67230134
Ночь, вставая с колен, не услышит мольбы,
В комнате сыро и душно,
И за образом образ – картинки судьбы
Пальцы рисуют послушно:
Свет упавшей звезды, что уже никогда
Не вернется обратно на небо,
На друг друга похожих, дней череда,
Города, где не буду и не был,
Крик прощальный с небес улетающих птиц,
Листопада последний танец,
И укором немым с запыленных страниц -
Лиц забытых, хранящий глянец,
Шепот ветра в ночи, едкий дым сигарет,
Порог обветшалого дома,
Горечь – кофе глоток, дребезжащий рассвет,
Старой песни мотив незнакомый,
Строк размытая нить, на тетрадном листе,
Разговор по душам – выстрел в спину...
..............................
..............................
Словно кистью-ножом, на «уставшем» холсте
Я рисую из шрамов картину...

Ничего никогда не вернуть,
Как на солнце не вытравить пятна.
И, в обратный отправившись путь,
Никогда не вернуться обратно.

Эта истина очень проста,
И она, словно смерть, непреложна:
Можно в те же вернуться места,
Но вернуться назад невозможно.

Нам обещали детство розовое, в цветах, чтобы светло на сердце, чтобы неведом страх, и впереди дорога, и позади семья, чтобы шагали в ногу рядом твои друзья, чтобы тепло от ласки, чтобы душа вовне, чтобы жилось как в сказке всем - и тебе, и мне.
Где-то цвели рассветы, где-то алел закат, и оказалось - это детство других ребят.
Наше текло иначе - кровью из тонких вен. Мы провели на дачах сотни рабочих смен, мы убирались в доме, ели горелый рис, вечером на балконе, глядя устало вниз, ветру дарили стаей мыльные пузыри и уходили. Зная - даже сейчас умри, но не изменишь вечный ход и порядок дел...
Кто-то взрослел беспечно, кто-то просто взрослел.
Нам обещали юность - сладкую, как вино, радостную бездумность, арии под окном или платок с балкона, лунное серебро, взгляд неприступно-томный, пламенное перо, танцы, беседы, встречи, жизнь ощутить сполна, праздники каждый вечер, каждый сезон - весна.
Но разошлись дорожки, выбор стоял ребром. Кто-то упился в лёжку, вечность топил бухлом, чтобы не знать, не помнить, не оставлять следов, чтобы когда хоронят - не находилось слов. Кто-то зимой и летом, сон и еду забыв, двигался против ветра, не ощущал, что жив, шкафом копил одежду, денег копил мешком, жизненную безбрежность высветил маяком и, проклиная слабость, тихой искал земли.
Те и другие сладость жизни не обрели.
Нам обещали зрелость - счастье солидных пар, в сердце бушует смелость и неостывший жар, в доме - семья и гости, в мире - покой и труд, в небе сияют звезды, рыбы в реке плывут, счастливы человеки, нет на планете зла и решены навеки мелочные дела.
Но не сложилось что-то снова и как всегда: пакостная работа, мелкая суета, где-то шумят скандалы, где-то царит разброд, денег всё время мало, в каждой семье - урод, в каждом ботинке - гвозди, в каждом глазу - бревно, ноют к погоде кости и впереди - темно.
Долго ли там осталось? В чем-нибудь повезло?
Нам обещали старость - чистую, как стекло. Бабушкины улыбки, дедушкины очки, юркие, словно рыбки, внуки-озорники, кресло-качалка в зале, фикус в горошке цветёт, бабушкино вязанье, дедушкино ружьё, дети приходят часто, кот на руках мурчит, в жизни случалось счастье, что до сих пор бодрит.
Факты чернее ночи: полная нищета, сердце болит и почки, жизнь позади - пуста. Дети звонят немногим, капает в ванной кран, мерзнут больные ноги, старый просел диван, катится жизнь натужно, годы уходят вдаль, и ничего не нужно и ничего не жаль.
Все понапрасну ждали.
Больно теперь и зло.
Может в самом начале что-то не так пошло? Что-то чуть-чуть подправить, бросить неверный путь, как-то себя заставить где-нибудь повернуть?
Но бесполезен опыт прошлых неверных дел - горестный предков шепот нам помочь не сумел, жизнь свою кособоко строя и как-нибудь, мы не нашли намеков, не уловили суть.
Время раскроет тайны - где-то кому-то там станут известны грани всех этих наших драм. Он обойдет ошибку, сможет учесть нюанс и заживет с улыбкой - после и вместо нас.

Вот чудо-вещи, скрывшие чудовищ
В металле, в камне, в матовом стекле.
Тени убийц скользят блеском сокровищ
И замерзают кровью на стене.
Рубин вобрал их всех без исключенья.
Сапфир болотный - для лжецов острог.
Там злобы мелчной желчные теченья,
На море фарса правды где глоток.
Топаз - хранитель сладких извращений,
Плоти распущенной прелюбодейский стон.
Наслушавшись подобных песнопений,
Кошка весенняя застонет под кустом.
Те всплески пламени - алхимику отрада,
Растворены в них души подлецов.
Услада бытия - златое кольцо ада,
Где нет начал, а стало быть, концов.
Серебреник, проржавленный от крови,
На дне футляра не пускает блик.
Там плотно губы сжав, нахмурив брови,
Истлел бесследно иудейский лик.
В шкатулке древней обитает искуситель.
Из скважины замка вперяет томный взор.
О, смертный, не тревожь покой. Обитель
Его твоею станет, будь дурак ты иль вор.

Похмурий день зачаївся в тумані.
Над бродом ржуть, полохаючись, коні.
Мій меч бренить, та чую, що на ґрані
Мене не зрадять крицеві долоні.

Учора твердо так, без повороту
Промовив: ні, суворий до останку.
І цілу ніч під бурю і під слоту
Процілував я оп’янілу бранку.

Хай анти ждуть за річкою в тумані,
Мене не зрадять крицеві долоні.
І тільки образ голубий на ґрані
Не осінить мої гарячі скроні.

>>67236171
Сховалось равликом місто.
Січе його дощ, січе.
В під’їздах будов — тісно,
Набої через плече.

Забиті. Числить? Ледве.
З-під мурів — повів гниття.
Життя, що таке щедре,—
Багате таке життя.

Хто дихав хоч день так вільно,
До смерти хмельний украй.
Ти збурилось пінно-пінно
І — вилилось через край.

"Дружище"

Ну что, дружище, страшно умирать?
Ведь мнилось: смерть – не более чем шутка.
Зато теперь стерильная кровать
Две медсестры, уколы, врач и утка.

Вот собрались у смертного одра
Все, кто с тобою так и не ужились.
Тебя не любят, так же как вчера,
Но все равно зачем-то притащились.

Да ты лежи, дружище, все окей,
Когда еще увидеть доведется
Так много лживых розовых соплей
И прочего, что из людей прольется.

Ты как, дружище, не проходит боль?
И депресняк от полного бессилья?
Все эти слезы, как на рану соль,
Да, понимаю, и меня б взбесили.

Держись, дружище, скоро все пройдет
И санитар укроет с головою.
Кто я такой? А я, дружище, тот,
Кто в этой койке сдох перед тобою.


"Гидра"

Пастух лернейский с именем Эгей,
В честь Диониса обожравшись сидра,
Уснул в болоте между камышей
В гнезде где раньше обитала Гидра.

С утра подняв помятое лицо
С того, что ночью было ему ложем,
Эгей внезапно увидал яйцо
Забытое давным-давно похоже.

Пробормотав: "Что пропадать добру,
Не брошу ж я младенца в чаще дикой."
Он взял яйцо, он клал его к костру
И укрывал холщовою туникой.

Летели дни, недели, месяца,
И старый год очередным сменялся,
Эгей сидел, как Цербер у яйца
И вот однажды все-таки дождался.

Когда уже стемнело за окном,
И полночь гулко булькнула клепсидра,
Эгей простился наконец с яйцом,
И появилась маленькая Гидра.

Эгей стоял, смотрел с открытым ртом
На появленье маленького чуда,
И вымолвил: "Я стану ей отцом,
Ее растить и защищать я буду"

Пошли года неспешной чередой
В пастушьем доме в пригороде Лерны.
Все изменилось - уж Эгей седой,
И Гидра подросла неимоверно.

Он для нее был больше, чем отец,
Он для нее был всем на этом свете.
Он вместе с ней ходил пасти овец,
Она росла, как и другие дети.

Эгей для Гидры не жалея сил
Всю свою душу отдал не скупясь и
Он жертвы Зевсу часто приносил,
Чтоб тот хранил их от любых несчастий.

Но только Зевс к мольбам обычно глух,
И где-то под Афинами в таверне
В начале лета появился слух
О том, что Гидра появилась в Лерне.

Герои юные Геракл и Иолай
В таверне той уж с месяц зависали,
Но этим что? Им только повод дай,
И мимо подвига они пройдут едва ли.

Приняв еще по пифосу вина,
Пришли герои к хижине Эгея
И во дворе их встретила она.
Геракл вскричал, стремительно трезвея.

Она рванулась в сторону дверей,
Стремясь найти защиту в отчем доме.
Ее схватили. В этот миг Эгей
С мечом в руках возник в дверном проеме.

Его дитя лежало на траве,
Тихонько подвывая от побоев,
И что-то помутилось в голове,
Эгей рванулся в сторону героев.

"Уймись, старик! - взъярился Иолай
- Она же монстр, что ты воду мутишь?
Добром прошу, отваливай давай,
Разумным будь, а то и ты получишь!"

Пастух Эгей уж больше был не тот,
Взбешенный зверь, безумен, невменяем,
Он Иолая ткнул мечом в живот,
И рухнул сам, пронзенный Иолаем.

Геракл Гидре голову отсек,
Перерубив одним ударом шею,
Затем подняться другу он помог,
Сандалей пнув погибшего Эгея.

"Пошли - сказал Геракл - нам пора,
Расскажем людям о великом бое,
Как бились мы на стороне добра,
Как ни крути, а все же мы герои!"


"Восточная сказка"

Саид Великий – гений всех времен,
В Багдаде был советник падишаха.
Красив, богат, заносчив, но умен,
Не верил ни в Шайтана, ни в Аллаха.

А что с него? Ученый человек,
Давно постигший таинства природы
Ему не надо ни Кааб, ни Мекк,
Ни песнопений в сторону восхода.

Всегда наполнен сотнями идей,
И каждая из них все время кстати.
Для бедняков – развратник и злодей.
Алхимик и ученый муж для знати.

Однажды, отдыхая в чайхане,
Саид решал насущные проблемы.
И вдруг увидел девушку, вполне
Достойную султанского гарема.

И вот Саид безудержно влюблен,
По крайней мере, сам он в это верит.
Ведь так бывает, что умом силен,
Но почему-то очень слаб на перед.

И воспылав любовью, как юнец,
Да так, что все проблемы мелки стали,
Позвал ее немедля под венец,
Или куда там дев в Багдаде звали.

Но получил решительный отказ
Без всякого пространства для протеста,
Она ему сказала без прикрас,
Мол, очень жаль, но я уже невеста.

Пусть мой жених не так, как вы, умен,
И пусть в заплатах вся его рубаха,
Но для меня есть в мире только он:
Обычный стражник в свите падишаха.

«Отказ девицы мелочь для того,
Кто с ранних лет повелевает всеми» -
Решил Саид и через день всего
Его мечта была в его гареме.

Уже потом советник все гадал,
В немом бессилье опуская руки,
Где раздобыла девушка кинжал,
Чтоб оборвать свои земные муки.

Саид не долго в трауре ходил,
К чему лукавить, по чужой невесте.
Ее жених обиду затаил,
Вынашивая план кровавой мести.

***

И вот, беда пришла к границам,
Вокруг разверзся сущий ад,
Доверенным придворным лицам
Звучит приказ: «Спасти Багдад!»

Забыв об отдыхе и лени,
Саид умчался в свой покой
И там, до судорог в коленях
Решал, как справиться с бедой.

Зарывшись по уши в работу,
Прикидывал он так и сяк
Маневры конницы, пехоты
И направления атак.

Ваял машины силы дюжей,
Для падишаха бункер рыл,
Развился от мечей до ружей,
От топоров до бензопил.

Когда ж он тубус с чертежами
Нес падишаху на доклад,
Пред воспаленными очами
Предстал Али – простой солдат.

Саид давно привык к солдатам,
Что призваны покой стеречь,
Прошел бы мимо, но куда там,
Ему в кадык уперся меч.

«Ну, здравствуй, пес, ты помнишь дева
Погибла, чтоб не стать твоей?
А нынче я – орудье гнева,
Тебя отправлю вслед за ней.»

«Постой, солдат, меня с докладом
Уже заждался падишах.
В моих руках судьба Багдада,
Судьба Земли в моих руках.

Увы, ни знанья, ни уменья
Вернуть не в силах Зульфию,
Но остальных людей спасенье
Тебе отдам за жизнь свою.»

«Что мне спасение Багдада?
Что мне спасение Земли?
Такого мира мне не надо
В котором нету Зульфии.»

Один удар решил все дело,
Удар Дамасского клинка.
Вонзая меч каленый в тело,
Али не дрогнула рука.

Взглянув на чертежи для вида,
Али их вышвырнул в окно.
Он понимал, что без Саида
Не разобрать их все равно.

Под утро отвели на плаху
Простого стражника Али.
Он принял смерть свою без страха
За день до гибели Земли.

Автор: Евгений Кадыков

>>67236291
Душа відділилась від тіла
Ще там, на майдані міськім.
Врочиста така, білокрила,
Літає і в’ється над ним

А тіло, струнке і спокійне,
Ступає в холодних рядах.
Довіку його не обійме
Ні сумнів, ні згадка, ні страх.

І радісно духу дивиться,
Як тіло тяга кулемет,
Стискає гарячу рушницю
І вперто повзе наперед.

Дорогой Карл XII, сражение под Полтавой,
слава Богу, проиграно. Как говорил картавый,
"время покажет Кузькину мать", руины,
кости посмертной радости с привкусом Украины.
То не зелено-квитный, траченный изотопом,--
жовто-блакытный реет над Конотопом,
скроенный из холста, знать, припасла Канада.
Даром что без креста, но джедаям не надо.
Гой ты, рушник, карбованец, семечки в полной жмене!
Не нам, кацапам, их обвинять в измене.
Сами под образами семьдесят лет в Рязани
с залитыми глазами жили, как при Тарзане.
Скажем им, звонкой матерью паузы медля строго:
скатертью вам, джедаи, и рушником дорога!
Ступайте от нас в жупане, не говоря -- в мундире,
по адресу на три буквы, на все четыре
стороны. Пусть теперь в мазанке хором гансы
с ляхами ставят вас на четыре кости, поганцы.
Как в петлю лезть -- так сообща, путь выбирая в чаще,
а курицу из борща грызть в одиночку слаще.
Прощевайте, джедаи, пожили вместе -- хватит!
Плюнуть, что ли, в Днипро, может, он вспять покатит,
брезгуя гордо нами, как скорый, битком набитый
кожаными углами и вековой обидой.
Не поминайте лихом. Вашего хлеба, неба,
нам, подавись мы жмыхом и колобом, не треба.
Нечего портить кровь, рвать на груди одежду.
Кончилась, знать, любовь, коль и была промежду.
Что ковыряться зря в рваных корнях глаголом?
Вас родила земля, грунт, чернозем с подзолом.
Полно качать права, шить нам одно, другое.
Это земля не дает вам, кавунам, покоя.
Ой да Левада-степь, краля, баштан, вареник!
Больше, поди, теряли -- больше людей, чем денег.
Как-нибудь перебьемся. А что до слезы из глаза --
нет на нее указа, ждать до другого раза.
С Богом, орлы, казаки, гетманы, вертухаи!
Только когда придет и вам помирать, бугаи,
будете вы хрипеть, царапая край матраса,
строчки из Александра, а не брехню Тараса.

У поэта умерла жена…
Он её любил сильнее гонорара!
Скорбь его была безумна и страшна —
Но поэт не умер от удара.

После похорон пришел домой — до дна
Весь охвачен новым впечатленьем —
И спеша родил стихотворенье:
«у поэта умерла жена».

>>67235704
годно, схоронил

>>67236737
Бродский выкупается с первой строчки

Меня не веселит ничто в тебе. Природа:
Ни хлебные поля, ни отзвук золотой
Пастушеских рогов, ни утренней порой
Заря, ни красота печального захода.

Смешно искусство мне, и Человек, и ода,
И песенка, и храм, и башни вековой
Стремленье гордое в небесный свод пустой.
Что мне добро и зло, и рабство, и свобода!

Не верю в Бога я, не обольщаюсь вновь
Наукою, а древняя ирония. Любовь,
Давно бегу ее в презренье молчаливом.

Устал я жить, и смерть меня страшит. Как челн,
Забытый, зыблемый приливом и отливом,
Моя душа скользит по воле бурных волн.

Идеальный, отточенный минимализм:

Some say the world will end in fire,
Some say in ice.
From what I’ve tasted of desire
I hold with those who favor fire.
But if it had to perish twice,
I think I know enough of hate
To say that for destruction ice
Is also great
And would suffice.

>>67236508
Моар! Кто автор?

>>67230191
Ночь. Комната. ТВ. Пивасик.
Я выпил третье уж подряд.
Пержу. И вдруг по телефону
ЕБАТЬ ПЕРДУН мне говорят.

Я замолчал от удивленья.
И охуел. Зайду на Двач.
Ищите там мой тред, антоны.
Спец.службы. Слушают. Дисскач.

>>67237825
Ольжич. Расстрелянное возрождение - вообще сок. Там и мистика, и история, и патриотизм. Чего только нет.

>>67237894

Рыбы зимой живут.
Рыбы жуют кислород.
Рыбы зимой плывут,
задевая глазами
лед.
Туда.
Где глубже.
Где море.
Рыбы.
Рыбы.
Рыбы.
Рыбы плывут зимой.
Рыбы хотят выплыть.
Рыбы плывут без света.
Под солнцем
зимним и зыбким.
Рыбы плывут от смерти
вечным путем
рыбьим.
Рыбы не льют слезы:
упираясь головой
в глыбы,
в холодной воде
мерзнут
холодные глаза
рыбы.
Рыбы
всегда молчаливы,
ибо они --
безмолвны.
Стихи о рыбах,
как рыбы,
встают поперек
горла.

>>67237959
Спасибо, бро!

Любовь к Добру разбередила сердце им.
А Герцен спал, не ведая про зло...
Но декабристы разбудили Герцена.
Он недоспал. Отсюда всё пошло.

И, ошалев от их поступка дерзкого,
Он поднял страшный на весь мир трезвон.
Чем разбудил случайно Чернышевского,
Не зная сам, что этим сделал он.

А тот со сна, имея нервы слабые,
Стал к топору Империю призывать,-
Чем потревожил крепкий сон Желябова,
А тот Перовской не дал всласть поспать.

И захотелось тут же с кем-то драться им,
Идти в народ и не страшиться дыб.
Так началась в Империи конспирация:
Большое дело - долгий недосып.

Был царь убит, но мир не зажил заново.
Желябов пал, уснул несладким сном.
Но перед этим побудил Плеханова,
Чтоб тот пошел совсем другим путем.

Всё обойтись могло с теченьем времени.
В порядок мог втянуться русский быт...
Какая сука разбудила Ленина?
Кому мешало, что ребёнок спит?

На тот вопрос ответа нету точного.
Который год мы ищем зря его...
Три составные части - три источника
Не проясняют здесь нам ничего.

Да он и сам не знал, пожалуй, этого,
Хоть мести в нем запас не иссякал.
Хоть тот вопрос научно он исследовал,-
Лет пятьдесят виновного искал.

То в «Бунде», то в кадетах... Не найдутся ли
Хоть там следы. И в неудаче зол,
Он сразу всем устроил революцию,
Чтоб ни один от кары не ушел.

И с песней шли к Голгофам под знамёнами
Отцы за ним, - как в сладкое житьё...
Пусть нам простятся морды полусонные,
Мы дети тех, кто недоспал свое.

Мы спать хотим... И никуда не деться нам
От жажды сна и жажды всех судить...
Ах, декабристы!.. Не будите Герцена!..
Нельзя в Империи никого будить

>>67238178
>і заздрить мертвому мені

Бля, это ожидает большую часть населения Украины.
Просрать всё.

Мерехтять у тумані огні,
Впали роси на заспані трави...
Ти прийди, усміхнися мені,
Ластів’ятко моє кучеряве.

Тихо вечір тумани пряде,
І не чути й не видно нікого,
Лиш чекання моє молоде
Одиноко стоїть край дороги.

У весняному сумі ночей
Я чекаю тебе, моя мила,
Щоби полум’ям синіх очей
Ти тривогу мою погасила.

Семимиллионный город не станет меньше,
если один человек из него уехал.
Но вот один человек из него уехал,
и город огромный вымер и опустел.

И вот я иду по этой пустой пустыне,
куда я иду, зачем я иду, не знаю,
который уж день вокруг никого не вижу,
и только песок скрипит на моих зубах.

Прости, о семимиллионный великий город,
о семь миллионов добрых моих сограждан,
но я не могу без этого человека,
и мне никого не надо, кроме него.

Любимая, мой ребёнок, моя невеста,
мой праздник, мое мученье, мой грешный ангел,
молю тебя, как о милости, – возвращайся,
я больше ни дня не вынесу без тебя!

(О господи, сделай так, чтоб она вернулась,
о господи, сделай так, чтоб она вернулась,
о господи, сделай так, чтоб она вернулась,
ну что тебе стоит, господи, сделать так?)

И вот я стою один посреди пустыни,
стотысячный раз повторяя как заклинанье,
то имя, которое сам я тебе придумал,
единственное, известное только мне.

Дитя моё, моя мука, моё спасенье,
мой вымысел, наважденье, фата-моргана,
синичка в бездонном небе моей пустыни,
молю тебя, как о милости, – возвратись!

(О господи, сделай так, чтоб она вернулась,
о господи, сделай так, чтоб она вернулась,
о господи, сделай так, чтоб она вернулась,
ну что тебе стоит, господи, сделать так!)

И вот на песке стою, приклонив колена,
стотысячный раз повторяя свою молитву,
И чувствую – мой рассудок уже мутиться,
И речь моя всё невнятнее и темней.

Любимая, мой ребенок, моя невеста,
(но я не могу без этого человека),
мой праздник, моё мученье, мой грешный ангел,
(но мне никого не надо, кроме него),

мой вымысел, наважденье, фата-моргана,
(о господи, сделай так, чтоб она вернулась),
синичка в бездонном небе моей пустыни,
(ну что тебе стоит, господи, сделать так!)

Редьярд Киплинг

Владей собой среди толпы смятенной,
Тебя клянущей за смятенье всех,
Верь сам в себя наперекор вселенной,
И маловерным отпусти их грех;
Пусть час не пробил, жди, не уставая,
Пусть лгут лжецы, не снисходи до них;
Умей прощать и не кажись, прощая,
Великодушней и мудрей других.

Умей мечтать, не став рабом мечтанья,
И мыслить, мысли не обожествив;
Равно встречай успех и поруганье,
He забывая, что их голос лжив;
Останься тих, когда твое же слово
Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,
Когда вся жизнь разрушена и снова
Ты должен все воссоздавать c основ.

Умей поставить в радостной надежде,
Ha карту все, что накопил c трудом,
Bce проиграть и нищим стать как прежде
И никогда не пожалеть o том,
Умей принудить сердце, нервы, тело
Тебе служить, когда в твоей груди
Уже давно все пусто, все сгорело
И только Воля говорит: "Иди!"

Останься прост, беседуя c царями,
Будь честен, говоря c толпой;
Будь прям и тверд c врагами и друзьями,
Пусть все в свой час считаются c тобой;
Наполни смыслом каждое мгновенье
Часов и дней неуловимый бег, -
Тогда весь мир ты примешь как владенье
Тогда, мой сын, ты будешь Человек!

>>67230134
Раз на то пошло, то присоединюсь.

Короткі зустрічі на власних похованнях.

Скупа сльоза.

Сто грам і бутерброд.

Щороку саме так.

Листівки. Привітання.

З свободи днем.

Мій окупований народ.

Ах, як стогнали ми, як плакали в вигнанні,
Який тягар з нас кожний ніс!
Моря б повстали з наших сліз,
Затихли б бурі в нашому зітханні.

На площах ми чужі стояли, босі й голі,
І кожний кидав камінь в нас...
Ми стільки винесли образ,
Ми стільки бачили сваволі!!

І все за те, що ми свій край любили,
Що рвались сонце в темряву внести.
... І ось понесли в світи хрести
Та сиві голови похилі.

If you can keep your head when all about you
Are losing theirs and blaming it on you,
If you can trust yourself when all men doubt you,
But make allowance for their doubting too;
If you can wait and not be tired by waiting,
Or being lied about, don’t deal in lies,
Or being hated, don’t give way to hating,
And yet don’t look too good, nor talk too wise:

If you can dream—and not make dreams your master;
If you can think—and not make thoughts your aim;
If you can meet with Triumph and Disaster
And treat those two impostors just the same;
If you can bear to hear the truth you’ve spoken
Twisted by knaves to make a trap for fools,
Or watch the things you gave your life to, broken,
And stoop and build ’em up with worn-out tools:

If you can make one heap of all your winnings
And risk it on one turn of pitch-and-toss,
And lose, and start again at your beginnings
And never breathe a word about your loss;
If you can force your heart and nerve and sinew
To serve your turn long after they are gone,
And so hold on when there is nothing in you
Except the Will which says to them: ‘Hold on!’

If you can talk with crowds and keep your virtue,
Or walk with Kings—nor lose the common touch,
If neither foes nor loving friends can hurt you,
If all men count with you, but none too much;
If you can fill the unforgiving minute
With sixty seconds’ worth of distance run,
Yours is the Earth and everything that’s in it,
And—which is more—you’ll be a Man, my son!

>>67238842
Ножі освячено.
Запалено хрести...
А хтось вночі
запалить
податкову.
- „Каторий час????”
- Час сплачувать борги.
Причастя.
Перебіжчиків відлови.
Розбиті шибки.
Вулканічне скло.
Зубами в брамі відгризаючи шеврона,
Молитись вчиться вже якесь жандармське чмо.
Невідворотність випущена з лона.
Ножі освячено.
Присвячено вірші.
Розібрано паркани і бруківку.
Надворі знахабнілий Листопад.
Надворі спроби перешкодить Вчинку.
Під ноги: листя та шматки газет,
Папери з грифами,
Підлога коридорів.
Пуста квартира. Борщагівка. Лавагет.
Під вартою вчорашніх Командорів.
Дроти провисли.
Безнадійність телеграм.
Ніхто не відповість каліграфічно.
Листо′пад.
Самураї монограм.
Вже ешелоном відправляються у Вічність.
Ніхто не відповість.
Нема кому.
Палають перфокарти. Збій Системи.
Холодний вечір.
Ближче до вогню.
Десь плачуть воском стіни Карфагену...

Для всіх ти мертва і смішна,
Для всіх ти бідна і нещасна,
Моя Україно прекрасна,
Пісень і волі сторона.

>>67238802
В укрской переработке.

Коли ти можеш бачити
Зруйноване діло цілого свого життя,
І без слів взятися будувати його наново,
Або за одним ударом
Стратити виграні сотні партій
Без жодного порушення
І без одного зітхання...

Коли ти можеш бути коханцем,
Не шаліючи з любови,
Коли ти можеш бути сильним,
Не перестаючи бути ніжним...
Коли ти можеш любити всіх приятелів,
Як братів, аж так,
Щоб ніхто з них не був всім для тебе.

Коли ти вмієш розважати,
Спостерігати й пізнавати,
Не стаючи ніколи скептиком,
Або руїнником,
Мріяти, та не даючи твоїй мрії
Стати твоїм паном...

Коли ти потрапиш бути суворим,
Не впадаючи ніколи в лють,
Коли ти вмієш бути відважним,
А ніколи безрозсудним,
Коли ти вмієш бути добрим,
Коли ти вмієш бути мудрим,
Не будучи моралізатором, ні педантом.

Якщо ти вмієш зберегти свою відвагу
І не стратити голови,
Коли всі інші довкола тратять її,
Тоді князі, боги, щастя і перемога
Стануть на віки твоїми вірними рабами. -
Тоді ти станеш ЛЮДИНОЮ!..

Никогда мы не будем братьями
ни по родине, ни по матери.
Духа нет у вас быть свободными –
нам не стать с вами даже сводными.

Вы себя окрестили "старшими" -
нам бы младшими, да не вашими.
Вас так много, а, жаль, безликие.
Вы огромные, мы – великие.

А вы жмете… вы всё маетесь,
своей завистью вы подавитесь.
Воля - слово вам незнакомое,
вы все с детства в цепи закованы.

У вас дома "молчанье – золото",
а у нас жгут коктейли Молотова,
да, у нас в сердце кровь горячая,
что ж вы нам за "родня" незрячая?

А у нас всех глаза бесстрашные,
без оружия мы опасные.
Повзрослели и стали смелыми
все у снайперов под прицелами.

Нас каты на колени ставили –
мы восстали и всё исправили.
И зря прячутся крысы, молятся –
они кровью своей умоются.

Вам шлют новые указания –
а у нас тут огни восстания.
У вас Царь, у нас - Демократия.
Никогда мы не будем братьями.

Анастасия Дмитрук, 2014

>>67238990
Ласкаво просимо.
Ось так живе сучасність.
Розірвана між Лебедем і Раком.
Чумацький віз.
Твоя спадкова власність
Сузір’я у прокурених кімнатах.
Гардин тривожність
Гіркота полину
Свідоцтва й знаки
А стяги наших Революцій
Втоптали в глину
А тіло наших Революцій
Гризуть собаки.
Тобі, булавний, бандероль.
Бушлат штрафбата.
І самогоном смердить конвой.

Прибув з України і все розказав,
І стрілами серце пройняв...
О горе, о горе, о горе!

Покинуть надію, що ранок приніс,
І взяв стільки сили... а крові, а сліз!..
О море, о море, о море...

Лишилось нас мало... і вже без надій
Ми підем в останній, нечуваний бій
На жертви, на жертви, на жертви...

Хай будем розбиті ми ворогом злим,
Але не покинем боротися з ним
І мертві, і мертві, і мертві.

Свинобляди весь тред засрали

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.
Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?
За дверью бессмысленно все, особенно -- возглас счастья.
Только в уборную -- и сразу же возвращайся.
О, не выходи из комнаты, не вызывай мотора.
Потому что пространство сделано из коридора и кончается счетчиком.
А если войдет живая милка, пасть разевая, выгони не раздевая.
Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.
Что интересней на свете стены и стула?
Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером таким же, каким ты был, тем более -- изувеченным?
О, не выходи из комнаты. Танцуй, поймав, боссанову в пальто на голое тело, в туфлях на босу ногу. В прихожей пахнет капустой и мазью лыжной. Ты написал много букв; еще одна будет лишней. Не выходи из комнаты. О, пускай только комната догадывается, как ты выглядишь. И вообще инкогнито эрго сум, как заметила форме в сердцах субстанция. Не выходи из комнаты! На улице, чай, не Франция. Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были. Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели, слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.
Я верстаю как мудак. Писал из головы, лень было сильно грамотно делать.

>>67238842
Такой-то дядька-добряк :(

Лол, годный тред! Схоронил почитать в универе зватра.

Если бы сегодня стояла такая дилемма:
Написать стих или заняться любовью,
Я бы, как примерный член поэтической схемы,
Выбрала бы второе.
Потому что если - вечером, в полдень, утром
Я вижу твой нетронутый силуэт,
Любые стихи становятся Камасутрой.
И Тинто Брассом — сам несчастный поэт.

Я уложу тебя на эпитеты вместо постели
И, чередуя оксюморон и градацию,
Продемонстрирую не на словах, а на деле
Как поэты доводят стихи до кульминации.
И, когда ты с румянцем цвета коралла
Сигарету зажжешь в дрожащих еще руках,
Я пойму с удивлением, что все-таки написала
За ночь стих.
Телами на простынях.

Ах, какая была держава!
Ах, какие в ней люди были!
Как торжественно-величаво
Звуки гимна над миром плыли!

Ах, как были открыты лица,
Как наполнены светом взгляды!
Как красива была столица!
Как величественны парады!

Проходя триумфальным маршем,
Безупречно красивым строем,
Молодежь присягала старшим,
Закаленным в боях героям

Не деляги и прохиндеи
Попадали у нас в кумиры
Ибо в людях жила — идея!
Жажда быть в авангарде мира!

Что же было такого злого
В том, что мы понимали твердо,
Что «товарищ» — не просто слово,
И звучит это слово гордо?

В том, что были одним народом,
Крепко спаянным общей верой,
Что достоинство — не доходом,
А иной измеряли мерой?

В том, что пошлости на потребу
Не топили в грязи искусство?
Что мальчишек манило небо?
Что у девушек были чувства?

И всего нестерпимей горе
В невозможности примиренья
Не с утратою территорий,
Но с потерею поколенья!

Как ни пыжатся эти рожи,
Разве место при них надежде?
Ах, как все это непохоже
На страну, что мы знали прежде!

Что была молода, крылата,
Силы множила год за годом,
Где народ уважал солдата
И гордился солдат народом.

Ту, где светлыми были дали,
Ту, где были чисты просторы…
А какое кино снимали
Наши лучшие режиссеры!

А какие звенели песни!
Как от них расправлялись плечи!
Как под них мы шагали вместе
Ранним утром заре навстречу!

Эти песни — о главном в жизни:
О победе, мечте, полете,
О любви к дорогой отчизне,
О труде, что всегда в почете

И о девушках, что цветами
Расцветают под солнцем мая,
И о ждущей нас дома маме,
И о с детства знакомом крае,

И о чести, и об отваге,
И о верном, надежном друге…
И алели над нами флаги
С черной свастикой в белом круге.

>>67238545
Годно.

>>67239132
Каміння відчуває важкість ніг.
І дні, закуті в сірі однострої
Цього не змінять
Первородний гріх
Гра в бісер і в вичісування бліх.
І попелище над валами Трої.
Каміння, що посіяно в пісок.
Уже зійшло могильними хрестами
і напрямом тролейбусних гілок.
І вказівним, яким натиснеш на курок.
І нашими, в майбутньому, містами.

>>67239257
Так. Хороший був.


Не той переміг ще, хто військо розбив
І нарід примусив мовчати:
Хтось помстою, гнівом запалить рабів
І вирве списи і гармати.

А той є розбитий, хто віру в бою
Згубив в свою правду і силу...
Нахилить він голову низько свою,
В ярмо її встромить, похилу.

Лучший стимул для творчества,
конечно же, одиночество,
но в этот раз мы с пацанами
курили дурь и увидали в окне напротив
голую девку, которая
тёрла волосы полотенцем,
потом ей захотелось одеться,
мы кинули стул в окно -
стёкла полетели вниз, а эта голая блядь,
высунув голову на улицу, вся в крови, начала блевать.

В ресторане было от электричества рыжо
.
Кресла облиты в дамскую мякоть.
Когда обиженный выбежал дирижер,
приказал музыкантам плакать.

И сразу тому, который в бороду
толстую семгу вкусно нёс,
труба — изловчившись — в сытую морду
ударила горстью медных слёз.

Ещё не успел он, между икотами,
10 выпихнуть крик в золотую челюсть,
его избитые тромбонами и фаготами
смяли и скакали через.

Когда последний не дополз до двери,
умер щекою в соусе,
приказав музыкантам выть по-зверьи —
дирижер обезумел вовсе!

В самые зубы туше опоенной
втиснул трубу, как медный калач,
дул и слушал — раздутым удвоенный,
20 мечется в брюхе плач.

Когда наутро, от злобы не евший,
хозяин принес расчёт,
дирижер на люстре уже посиневший
висел и синел ещё.

>>67239279
охуенно

>>67230134
Коли потяг у даль загуркоче,
пригадаються знову мені
дзвін гітари у місячні ночі,
поцілунки й жоржини сумні...

Шум акацій... Посьолок і гони...
Ми на гору йдемо через гать...
А внизу пролітають вагони,
і колеса у тьмі цокотять...

Той садок, і закохані зори,
і огні з-під опущених вій-
Од проміння і тіней узори
на дорозі й на шалі твоїй...

Твої губи - розтулена рана...
Ми хотіли й не знали - чого...
Од кохання безвольна і п'яна,
ти тулилась до серця мого...

Ой ви, ночі Донеччини сині,
і розлука, і сльози вночі-
Як у небі ключі журавлині,
одинокі й печальні ключі...

Пам'ятаю: тривожні оселі,
темні вежі на фоні заграв...
Там з тобою у сірій шинелі
біля верб я востаннє стояв.

Я казав, що вернусь безумовно,
хоч і ворог - на нашій путі...
Патронташ мій патронами повний,
тихі очі твої золоті...

Дні пройшли... Одлетіла тривога...
Лиш любов, як у серці багнет-
Ти давно вже дружина другого,
я ж - відомий вкраїнський поет.

Наче сон... Я прийшов із туману
і промінням своїм засіяв...
Та на тебе, чужу і кохану,
я і славу б ,свою проміняв.

Я б забув і образу, і сльози...
Тільки б знову іти через гать,
тільки б слухать твій голос - і коси,
твої коси сумні цілувать...

Ночі ті, та гітара й жоржини,
може, сняться тепер і тобі...
Сині очі в моєї дружини,
а у тебе були голубі.

В лесу над рекой жила фея,
В реке она часто купалась,
Но раз, позабыв осторожность,
В рыбацкие сети попалась.

Ее рыбаки испугались,
Но был с ними юноша Марко,
Схватил он красавицу фею
И стал целовать ее жарко!

А фея, как гибкая ветка,
В могучих руках извивалась,
Да в Марковы очи глядела
И тихо чему-то смеялась,

Весь день она Марко ласкала,
И вот, когда ночь наступила,
Пропала красавица фея,
У Марко душа загрустила.

И дни ходит Марко, и ночи,
В лесу над рекою Дунаем,
Все плачет, все ищет, где фея.
А волны смеются : "Не знаем".

Но он закричал им : "Вы лжете!
Вы сами играете с нею!"
И бросился юноша глупый в Дунай,
Чтоб найти свою фею.

Купается фея в Дунае,
Как раньше до Марко купалась.
А Марко уж нету, но все же
О Марко хоть песня осталась.

А вы на земле проживете,
Как черви слепые живут,
Ни сказок про вас не расскажут,
Ни песен про вас не споют.

>>67239303
Змінити світ.
Здобути Україну.
В зубах принести втрачену Любов.
У жмені стиснути холонучі жарини
Її коріння і Її церков.
Змінити світ.
Принести перемогу.
Щиту Європи й Азії спису.
Хай плачуть ті, хто будував дорогу
І зрадив вірності єдиному Шляху.
Змінити світ.
Оточення прорвати.
Надихатися вітром і дощем.
Спалити ідолів. І інших не шукати.
Дістати плуг і йти орати чорнозем.

Як пес голодний, кинутий і гнаний,
Блукаю я по вулицях чужих...
Сміється з мене жах, глузує, невблаганний,
З думок сполоханих моїх.

Сміється цілий світ... Мовчать спокійно друзі,
Вмира без відгуку мій крик,
Іду кудись в сльозах, в ганьбі, в нарузі.
За роки я до всього звик.

А сни вночі, як яструби прокляті,
На частки душу рвуть... Встаю,
З кутка в куток ходжу у темряві по хаті
І втому, змучений, ловлю.

Впаду, і ніжно тихий, дивний сон злітає:
Далеко все — і сльози, і ганьба...
Мене хтось піснею широкою стріває,
І квітки кидає захоплена юрба.

И скучно и грустно, и некому руку подать
В минуту душевной невзгоды...
Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..
А годы проходят - все лучшие годы!

Любить... но кого же?.. на время - не стоит труда,
А вечно любить невозможно.
В себя ли заглянешь? - там прошлого нет и следа:
И радость, и муки, и всё там ничтожно...

Что страсти? - ведь рано иль поздно их сладкий недуг
Исчезнет при слове рассудка;
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг -
Такая пустая и глупая шутка...

>>67230634
ах ты сука, не успел :(

Как часто, пестрою толпою окружен,
Когда передо мной, как будто бы сквозь сон,
При шуме музыки и пляски,
При диком шепоте затверженных речей,
Мелькают образы бездушные людей,
Приличьем стянутые маски,

Когда касаются холодных рук моих
С небрежной смелостью красавиц городских
Давно бестрепетные руки, —
Наружно погружась в их блеск и суету,
Ласкаю я в душе старинную мечту,
Погибших лет святые звуки.

И если как-нибудь на миг удастся мне
Забыться, — памятью к недавней старине
Лечу я вольной, вольной птицей;
И вижу я себя ребенком; и кругом
Родные всё места: высокий барский дом
И сад с разрушенной теплицей;

Зеленой сетью трав подернут спящий пруд,
А за прудом село дымится — и встают
Вдали туманы над полями.
В аллею темную вхожу я; сквозь кусты
Глядит вечерний луч, и желтые листы
Шумят под робкими шагами.

И странная тоска теснит уж грудь мою:
Я думаю об ней, я плачу и люблю,
Люблю мечты моей созданье
С глазами, полными лазурного огня,
С улыбкой розовой, как молодого дня
За рощей первое сиянье.

Так царства дивного всесильный господин —
Я долгие часы просиживал один,
И память их жива поныне
Под бурей тягостных сомнений и страстей,
Как свежий островок безвредно средь морей
Цветет на влажной их пустыне.

Когда ж, опомнившись, обман я узнаю,
И шум толпы людской спугнет мечту мою,
На праздник незваную гостью,
О, как мне хочется смутить веселость их
И дерзко бросить им в глаза железный стих,
Облитый горечью и злостью!..

Яка краса: відродження країни!
Ще рік, ще день назад тут чувся плач рабів,
Мовчали десь святі під попелом руїни,
І журно дзвін старий по мертвому гудів.

Коли відкільсь взялася міць шалена,
Як буря, все живе схопила, пройняла,—
І ось, — дивись, в руках замаяли знамена,
І гімн побід співа невільна сторона.

Так спить орел, — і враз, розкривши очі,
Угледе світ, красу і простір голубий,
І легко з скель спорхне, і в небі заклекоче
Про вільний льот орлів, про ранок золотий.

Так море іноді всю ніч дрімає,
І нагло хвилями, як крилами, заб’є,
І дивно перлами і барвами заграє,
І очі всесвіту до себе прикує.

Летить воно, хвилюється і ллється,
В обіймах сонячних і сяє, і тремтить,
І щастям все життя йому в той мент здається,
І все в той мент йому і годе, і щастить.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

І де взялись ці хвилі сніжно-білі,
Хто дивно так навчив їх грати і шуміть,
З яких ясних країн чайки ці налетіли,
Що вміють ніжно так і плакать, і жаліть?..

Чайки, чайки! Тоді не треба плачу,
Коли іде борьба за волю, за життя,
Коли на хмарах я вже дивний відблиск бачу
І сонця жданого блискуче вороття.

1908

>>67231161
а тебе крупfist

>>67239512
Герой завжди повинен бути сам.
І тільки листя пада на обличчя.
Не холодно.
До Біблій тулиться Коран.
Ти палиш десь у купі на узбіччі.
Не тут.
Але іще не там.
Між пальців струменіють протиріччя.
І вже твої відлито
Дев’ять грам.
Як шкода світ.
Як шкода потойбіччя.
Герой завжди повинен бути сам.

Превращусь
не в Толстого, так в толстого,—
ем,
пишу,
от жары балда.
Кто над морем не философствовал?
Вода.

Вчера
океан был злой,
как черт,
сегодня
смиренней
голубицы на яйцах.
Какая разница!
Все течет...
Все меняется.

Есть
у воды
своя пора:
часы прилива,
часы отлива.
А у Стеклова
вода
не сходила с пера.
Несправедливо.

Дохлая рыбка
плывет одна.
Висят
плавнички,
как подбитые крылышки.
Плывет недели,
и нет ей —
ни дна,
ни покрышки.

Навстречу
медленней, чем тело тюленье,
пароход из Мексики,
а мы —
туда.
Иначе и нельзя.
Разделение
труда.

Это кит — говорят.
Возможно и так.
Вроде рыбьего Бедного1 —
обхвата в три.
Только у Демьяна усы наружу,
а у кита
внутри.

Годы — чайки.
Вылетят в ряд —
и в воду —
брюшко рыбешкой пичкать.
Скрылись чайки.
В сущности говоря,
где птички?

Я родился,
рос,
кормили соскою,—
жил,
работал,
стал староват...
Вот и жизнь пройдет,
как прошли Азорские
острова.

Уронил я в унитаз
Как-то тут намедни
Свой любимый карий глаз.
Правый. Предпоследний.

Глянул он прощальным взором,
Голубиным оком
Прямо в душу мне с укором,
Уносясь потоком.

И с тех пор все снится мне
Ночью в тишине,
Как он там ресницами
Шевелит на дне.

Я выпью за стены больницы,
за всё, что меня порочит,
за пьяные русские лица,
за тех, кто торчит на игле,
за коммуналки, за белые ночи,
за то, что накаркали мне.
За шум поездов, за крапиву,
за горькую кровь городов,
за жёлтую пену залива,
за гон петербургских дворов.
За славу, за оскорбления.
Я пью за веселую дрянь.
За то, что без всяких сомнений.
За утра бессонную рань,
в которую больше не верю.
За ночь в полицейском участке.
За маску прекрасной Медеи,
залитую чёрной краской.

Мильоны - вас. Нас - тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы - мы! Да, азиаты - мы,
С раскосыми и жадными очами!


Для вас - века, для нас - единый час.
Мы, как послушные холопы,
Держали щит меж двух враждебных рас
Монголов и Европы!


Века, века ваш старый горн ковал
И заглушал грома' лавины,
И дикой сказкой был для вас провал
И Лиссабона, и Мессины!


Вы сотни лет глядели на Восток,
Копя и плавя наши перлы,
И вы, глумясь, считали только срок,
Когда наставить пушек жерла!


Вот - срок настал. Крылами бьет беда,
И каждый день обиды множит,
И день придет - не будет и следа
От ваших Пестумов, быть может!


О старый мир! Пока ты не погиб,
Пока томишься мукой сладкой,
Остановись, премудрый, как Эдип,
Пред Сфинксом с древнею загадкой!


Империя - Сфинкс! Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя
И с ненавистью, и с любовью!..


Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!


Мы любим всё - и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно всё - и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений...


Мы помним всё - парижских улиц ад,
И венецьянские прохлады,
Лимонных рощ далекий аромат,
И Кельна дымные громады...


Мы любим плоть - и вкус ее, и цвет,
И душный, смертный плоти запах...
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
В тяжелых, нежных наших лапах?


Привыкли мы, хватая под уздцы
Играющих коней ретивых,
Ломать коням тяжелые крестцы
И усмирять рабынь строптивых...


Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные объятья!
Пока не поздно - старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем - братья!


А если нет - нам нечего терять,
И нам доступно вероломство!
Века, века - вас будет проклинать
Больное позднее потомство!


Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Расступимся! Мы обернемся к вам
Своею азиатской рожей!


Идите все, идите на Урал!
Мы очищаем место бою
Стальных машин, где дышит интеграл,
С монгольской дикою ордою!


Но сами мы - отныне вам не щит,
Отныне в бой не вступим сами,
Мы поглядим, как смертный бой кипит,
Своими узкими глазами.


Не сдвинемся, когда свирепый гунн
В карманах трупов будет шарить,
Жечь города, и в церковь гнать табун,
И мясо белых братьев жарить!..


В последний раз - опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз на светлый братский пир
Сзывает варварская лира!

Farewell, farewell, unwashed Russia,
The land of slaves, the land of lords,
And you, blue uniforms of gendarmes,
And you, obedient to them folks.

Perhaps beyond Caucasian mountains
I’ll hide myself from your pashas,
From their eyes that are all-seeing,
From their ever hearing ears.
Доставляет именно английская версия.

Есть горячее солнце, наивные дети,
Драгоценная радость мелодий и книг.
Если нет — то ведь были, ведь были на свете
И Бетховен, и Пушкин, и Гейне, и Григ...

Есть незримое творчество в каждом мгновеньи —
В умном слове, в улыбке, в сиянии глаз.
Будь творцом! Созидай золотые мгновенья —
В каждом дне есть раздумье и пряный экстаз...

Бесконечно позорно в припадке печали
Добровольно исчезнуть, как тень на стекле.
Разве Новые Встречи уже отсияли?
Разве только собаки живут на земле?

Если сам я угрюм, как голландская сажа
(Улыбнись, улыбнись на сравненье моё!),
Этот черный румянец — налет от дренажа,
Это Муза меня подняла на копьё.

Подожди! Я сживусь со своим новосельем —
Как весенний скворец запою на копьё!
Оглушу твои уши цыганским весельем!
Дай лишь срок разобраться в проклятом тряпьё.

Оставайся! Так мало здесь чутких и честных...
Оставайся! Лишь в них оправданье земли.
Адресов я не знаю — ищи неизвестных,
Как и ты неподвижно лежащих в пыли.

Если лучшие будут бросаться в пролеты,
Скиснет мир от бескрылых гиен и тупиц!
Полюби безотчетную радость полета...
Разверни свою душу до полных границ.

Будь женой или мужем, сестрой или братом,
Акушеркой, художником, нянькой, врачом,
Отдавай — и, дрожа, не тянись за возвратом:
Все сердца открываются этим ключом.

Есть еще острова одиночества мысли —
Будь умен и не бойся на них отдыхать.
Там обрывы над темной водою нависли —
Можешь думать... и камешки в воду бросать...

А вопросы... Вопросы не знают ответа —
Налетят, разожгут и умчатся, как корь.
Соломон нам оставил два мудрых совета:
Убегай от тоски и с глупцами не спорь.

>>67239820
Покоління зраджених.
Покоління приречених.
Втоптаних в залишки брудного снігу,
В скло і бетон
Тимчасового Царства.
В цю абсолютно безглузду відлигу.
В тяжкість похмільних
вранішніх спогадів.
Хто там кричить? Не я – гарантовано.
Думки-собаки
гризуться за кістки.
Каміння посіяно, безнадійне врятовано.
Покоління зраджених.
Покоління розлучених.
Для суспільства втрачених першочергово.
Це головне.
Без перекручення.
Ваш президент – священна корова.
Жодного натяку,
тіні усмішки.
Власне так є і так має бути.
Як би там що,
Хай живе Республіка!
Хто там? – Сократ. – Тримай отруту.
Таке життя,
безбарвна мозаїка.
Така ця правда, куди подіти.
Якби би там що,
Хай живе Республіка!
В чергу за кулею, курвині діти!

А знаете что самое веселое? Все эти стихи были написаны за несколько лет до нынешних событий

>>67239897
Просыпаюсь с бодуна,
Денег нету ни хрена.
Отвалилась печень,
Пересохло в горле,
Похмелиться нечем,
Документы сперли,
Глаз заплыл,
Пиджак в пыли,
Под кроватью брюки.
До чего ж нас довели
Коммунисты-суки!

>>67240128
Будь я малость помоложе,
Я б с душою дорогой
Человекам трем по роже
Дал как минимум ногой.

Да как минимум пяти бы
Дал по роже бы рукой.
Так скажите мне спасибо
Что я старенький такой.

Вночі освятили ножі,
Згадали загублене слово,
Воно провістило тобі та мені –
Армагеддон – достроково!

Прості механізми життя.
Воно почалось випадково,
Раптово добігло кінця.
Армагеддон – достроково!

Світ таки справді мара –
Ми бачили все помилково.
Чекати недовго лишилось, ура!
Армагеддон – достроково!

Ти переможець, чи я,
Кров’ю умиємось знову,
Згода нудна – чи весела війна –
Армагеддон – достроково!

В архівах районного суду
Пасеться священна корова,
Не доганяє, дурненька, що буде –
Армагеддон, - достроково!

Церкву обходиш, ледащо?
Бога не любиш, потворо?
Ти є причина того, що
Армагеддон достроково!

Зламане замкнене коло,
Кину кадильницю долу
І впоперек протоколу –
Армагеддон – достроково!

Кар’єру будують і владу крадуть,
Гроші громадять і змови кнують
Гроші і влада – полова!
Армагеддон – достроково!

>>67240059
Побачення.
Від акцій до акцій.
Мигдаль очей.
Та хронічна втома.
Під парканами адміністрацій.
Під відбитки криці і хрома.
Неможливість в кожному русі.
В стиглій каві та sms-ах.
Навіть в Банкової дусі.
Навіть в Імперії інтересах.
Побачення.
Від акцій до акцій.
Подумки вже рахуєш втрати.
Півроку колаборацій.
Півжиття до простого свята.

>>67240231
Отпусти меня, тятя, на волю,
Не держи ты меня под замком.
По весеннему минному полю
Хорошо побродить босиком.

Ветерок обдувает мне плечи,
Тихо дремлет загадочный лес.
Чу, взорвалась АЭС недалече.
Не беда, проживем без АЭС.

Гулко ухает выпь из болота,
За оврагом строчит пулемет,
Кто-то режет в потемках кого-то,
Всей округе уснуть не дает.

Страшно девице в поле гуляти,
Вся дрожу, ни жива, ни мертва,
Привяжи меня, тятя, к кровати
Да потуже стяни рукава.

Во имя чего уверяют,
Что надо кричать: «Рад стараться!»?
Во имя чего заливают
Помоями правду и свет?

Ведь малые дети и галки
Друг другу давно рассказали,
Что в скинии старой — лишь палки
Да тухлый, обсосанный рак...

Без белых штанов с позументом
Угасло бы солнце на небе?
Мир стал бы без них импотентом?
И груши б в садах не росли?..

Быть может, не очень прилично
Средь сладкой мелодии храпа
С вопросом пристать нетактичным:
Во имя, во имя чего?

Но я ведь не действую скопом: '
Мне вдруг захотелось проверить,
Считать ли себя мне холопом
Иль сыном великой страны...

Во имя чего так ласкают
Союзно-ничтожную падаль?
Во имя чего не желают,
Чтоб все научились читать?

Во имя чего казнокрады
Гурьбою бегут в патриоты?
Во имя чего как шарады
Приходится правду писать?

Во имя чего ежечасно
Думбадзе плюют на законы?
Во имя чего мы несчастны,
Бессильны, бедны и темны?..
Чины из газеты «Империя»,
Прошу вас, молю вас — скажите
(Надеюсь, что вы не глухие),
Во имя, во имя чего?

Моя Империя сидит в тюрьме.
Не зарекаюсь и три в уме
держу - тюрьма, сума,
про третье - сойду с ума.
Без предложений и заказов,
без выражения любви,
я вызываю одним разом
видения мои.
Они совсем, совсем иные,
в них нет животных и людей.
В соседней клинике больные
становятся еще больней.
Мой слог однообразен - знаю,
но что мне заумь или ум,
ведь я не притворялся, что летаю
среди застывших белых лун.
Не перечёркивал рассвета.
Кровь сапогами не топтал.
Из чёрного, как ворон, пистолета
я никого не убивал.

Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех забывших радость свою.
Так пел ея голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.
И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
И что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.
И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских врат,
Причастный тайнам, - плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.

>>67239249
На хуй иди, быдло. Мы тут за литературу, а для нашизма Крымотред есть.

Once upon a midnight dreary, while I pondered, week and weary,
Over many a quaint and curious volume of forgotten lore-
While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my chamber door.
“'Tis some visitor,” I muttered, “tapping at my chamber door-
Only this and nothing more.”


Ah, distinctly I remember, it was in the bleak December,
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
Eagerly I wished the morrow;-vainly I had sought to borrow
From my books surcease of sorrow - sorrow for the lost Lenore-
For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore-
Nameless here for evermore.

And the silken, sad, uncertain rustling of each purple curtain
Thrilled me - filled me with fantastic terrors never felt before;
So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating,
“'Tis some visitor entreating entrance at my chamber door-
Some late visitor entreating entrance at my chamber door; -
This it is and nothing more.”

Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,
“Sir,” said I, “or Madam, truly your forgiveness I implore;
But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,
And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,
That I scarce was sure I heard you” - here I opened wide the door: -
Darkness there and nothing more.

Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, “Lenore?”
This I whispered, and an echo murmured back the word, “Lenore!”
Merely this and nothing more.

Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon again I heard a tapping somewhat louder than before.
“Surely,” said I, “surely that is something at my window lattice;
Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore-
Let my heart be still a moment, and this mystery explore; -
'Tis the wind and nothing more!”

Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately Raven of the saintly days of yore;
Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door-
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door-
Perched, and sat, and nothing more.

Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
“Though the crest be shorn and shaven, thou,” I said, “art sure no craven,
Ghastly grim and ancient Raven wandering from the Nightly shore-
Tell me what thy lordly name is on the Night's Plutonian shore!”
Quoth the Raven, “Nevermore.”

Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,
Though its answer little meaning-little relevancy bore;
For we cannot help agreeing that no living human being
Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door-
Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door,
With such name as “Nevermore.”

But the Raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only
That one word, as if his soul in that one word he did outpour.
Nothing further then he uttered-not a feather then he fluttered-
Till I scarcely more than muttered, “Other friends have flown before-
On the morrow he will leave me, as my Hopes have flown before.”
Then the bird said, “Nevermore.”

Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,
“Doubtless,” said I, “what it utters is its only stock and store,
Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster
Followed fast and followed faster till his songs one burden bore-
Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore
Of 'Never-nevermore.' ”

But the Raven still beguiling my sad fancy into smiling,
Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird and bust and door;
Then, upon the velvet sinking, I betook myself to linking
Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore-
What this grim, ungainly, ghastly, gaunt, and ominous bird of yore
Meant in croaking “Nevermore.”

This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing
To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom's core;
This and more I sat divining, with my head at case reclining
On the cushion's velvet lining that the lamp-light gloated o'er,
But whose velvet violet lining with the lamp-light gloating o'er,
She shall press, ah, nevermore!

Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer
Swung by Seraphim whose foot-falls tinkled on the tufted floor.
“Wretch,” I cried, “thy God hath lent thee-by these angels he hath sent thee
Respite-respite and nepenthe from thy memories of Lenore!
Quaft, oh, quaff this kind nepenthe, and forget this lost Lenore!”
Quoth the Raven, “Nevermore.”

“Prophet!” said I, “thing of evil! - prophet still, if bird or devil! -
Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,
Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted -
On this home by Horror haunted-tell me truly, I implore-
Is there-is there balm in Gilead?-tell me-tell me, I implore!”
Quoth the Raven, “Nevermore.”

“Prophet!” said I, “thing of evil! - prophet still, if bird or devil!
By that Heaven that bends above us-by that God we both adore-
Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,
It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore-
Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore.”
Quoth the Raven, “Nevermore.”

“Be that word our bird or fiend!” I shrieked, sign of parting,upstarting-
“Get thee back into the tempest and the Night's Plutonian shore!
Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!
Leave my loneliness unbroken!-quit the bust above my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form from off
my door!”
Quoth the Raven, “Nevermore.”

And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon's that is dreaming,
And the lamp-light o'er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
Shall be lifted-nevermore!

Лиловый лиф и желтый бант у бюста,
Безглазые глаза - как два пупка.
Чужие локоны к вискам прилипли густо
И маслянисто свесились бока.

Сто слов, навитых в черепе на ролик,
Замусленную всеми ерунду, -
Она, как четки набожный католик,
Перебирает вечно на ходу.

В её салонах - все, толпою смелой,
Содравши шкуру с девственных идей,
Хватают лапами бесчувственное тело
И рьяно ржут, как стадо лошадей.

Там говорят, что вздорожали яйца
И что комета стала над Невой, -
Любуясь, как каминные китайцы
Кивают в такт, под граммофонный вой,

Сама мадам наклонна к идеалам:
Законную двуспальную кровать
Под стеганым атласным одеялом
Она всегда умела охранять.

Но, нос суя любовно и сурово
В случайный хлам бесштемпельных «грехов»,
Она читает вечером Баркова
И с кучером храпит до петухов.

Поет. Рисует акварелью розы.
Следит, дрожа, за модой всех сортов,
Копя остроты, слухи, фразы, позы
И растлевая музу и любовь.

На каждый шаг — расхожий катехизис,
Прин-ци-пи-аль-но носит бандажи,
Некстати поминает слово «кризис»
И томно тяготеет к глупой лжи.

В тщеславном, нестерпимо остром зуде
Всегда смешна, себе самой в ущерб,
И даже на интимнейшей посуде
Имеет родовой дворянский герб.

Она в родстве и дружбе неизменной
С бездарностью, нахальством, пустяком.
Знакома с лестью, пафосом, изменой
И, кажется, в амурах с дураком...

Ее не знают, к счастью, только... Кто же?
Конечно - дети, звери и народ.
Одни - когда со взрослыми не схожи,
А те - когда подальше от господ.

Портрет готов. Карандаши бросая,
Прошу за грубость мне не делать сцен:
Когда свинью рисуешь у сарая -
На полотне не выйдет belle Hélène

>>67240330
146%
боже мой,
13 из 10!!!!

иртеньев под есенина косит?

>>67240250
>Корч

Морські піхотинці з очима римля
н,

Хрестові походи продовжили танки.

На нелегальні шляхи мусульман

Богам батальйонів бідку
ються банки.

Нафта палає, пустеля пече –

Річка історії стрімко тече.



Юнці бородаті з очима пророків

По черзі уходять в тротиловий вирій.

Від західних марень і східних пороків,

По вірі жорстокій і незрозумілій

Смерть пестить коханців своїх –

Вимогливих і молодих.



Нічні перехожі з очима в себе,

У стіну, де ми оступились і стали,

Ні сура, ні хрест небеса не несе

Стомленим свідкам посмертної слави.

Бляшанки на цвинтарі, биті пляшки
,

І душі померлих, - пташки
.

Я бы окунул себя в странное:
Удобства грудой нависают надо мной и душат!
Я сгораю, растворяюсь в кипятке без нового,
Без новых лиц и мест.
О, прочь отсюда!
Вот все, что я хочу,
– впитать другое.
И тебя,
Любовь моя, желаннее всего!
И мне ли ненавистны все стены, улицы и камни,
Туманы и болота, вся мгла
И все пути машин?
И для тебя
Хотел бы я струиться над собой
Водой. В такой дали отсюда
Трава и низкие поля, холмы
И солнце.
О, хватит солнца!
Прочь! один, не здесь,
Среди чужих людей!

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной
Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

>>67230134
пошли в пизду вы нахуй блядь сейчас я лягу под кроватьбез пруфов

>>67240536
>иртеньев под есенина косит?
не исключено

>>67240554
>>67240306
А мені цей його найбільше подобається

З собою пашпорт, ніж тупий i гепнути дверима.
Залишити їм жах казенних коридорів,
Важку любов батьків, п'ястук дільничого,
Районних прокурорів,
У волю увійти, зробивши крок з перону
В спітнілу ти
сняву загального вагону.
Мороки по штабах в Тирасполі два дні,
Вважай знайшов собі притулок на війні.

В заквітчаних садах
Іде війна неквапна, мов життя
В забутому селі,
Де бруствер, мов паркан,
Землянки - бліндажі,
Селяни - вояки в камуфляжі
Стріляють в сад неквапно
I одержують із саду.
Лиш іноді заводяться вночі,
Тоді повітря переповнене залізом,
Яке колись зупиниться в тобі.
Життя бринить, мов звук басо
вої струни
I вперше молишся,
Аби чиясь рука струни торкалась знову.
Війна в саду - тут є щось підставове.


Смерть присутня i тихо дихає в лице.

Коли тебе з позицій змінять
Й до міста повезуть помитись до пуття
Підеш по вулицях іще не взятих ворогами
I зрозумієш, що є три підстави у буття:
Смерть, зброя i жінки з засмаглими ногами.

Олсо, рекомендую ось цю збірку Данилюка, мені адово діставляє:
http://bukvoid.com.ua/library/oleksandr_danilyuk/zbirka_poeziy_pretoriantsi_pislya_i_do_revolyutsii/

>>67240422
>На хуй иди, быдло. Мы тут за литературу, а для нашизма Крымотред есть
гори-гори ясно. весь твой суржик изговнян идеологией,а ты про литературу

Бунт на фабрике имени Андрея Чикатило

Мы работали на фабрике. После обеда раз
Директор пришел, лицом серый, с блестящим от пота лбом:
"Попрошу всех собраться в Красном уголке. Будет зачитан приказ
Об избавлении от саботажников" — Сказал он, открыв альбом.
Мы побросали инструменты, выключили станки, приготовились слушать.
Зловещая тишина висела в пропахшем выхлопами помещении.
Лишь тихо возила тряпкой по полу уборщица Груша,
Да похмельный фрезеровщик шепотом просил у небес прощения.
"Я буду вслух называть фамилии. Названных попрошу сделать шаг вперед,
А если кто не расслышит, это чисто его проблема. Итак.
Дмитренко. Хрущев. Сираквелидзе. Потапов. Кремлёв.
Савельев. Ищенко. Красногубин. Землежоров. Дрищев-Колонтак.
Емчук. Гоныщев. Пекларгерин. Бражко.
Емандилеев. Спор. Говнин. Рябой.
Сымчук-Петлюра. Дюжев. Грибозвонцев-Бяшко.
Григорьев. Геворкян. Усохов. Цой.
Ерёменко. Итого двадцать шесть особо злостных
Нарушителей графика и техники безопасности.
Посмотрите на них. Пусть встанут в шеренгу по росту.
Их костями к будущему дорогу будем мостить!"
По нашим рядам прошел недовольства ропот.
Сегодня — эти, а завтра и нас поставят к стенке?
Лязг затворов отозвался предательским дрожанием в попе,
У многих участился пульс и ослабели коленки.
Так называемых саботажников выводили в помещение соседнего цеха
И убивали выстрелом в затылок из Макарова.
При каждом выстреле мы вздрагивали, и зловещее эхо
Прокатывалось по осыпанному стружкой оборудованию старому.
Многие сопротивлялись, но охранники дюжие
Оглушали дубинами и волокли, сковав наручниками.
Говнин. Рябой. Сымчук-Петлюра. Дюжев.
Усохов. Цой… А сейчас и Емчука замучают.
"А ну, атас, блядь!" — Вскричал мастер Гнойд. В его руках
Покачивалась мощно увесистая кувалда.
Охранник поднял ствол: "Бах! Бах! Бах!"
Гнойд упал, но охрану смяли с криком "Мочи падлу!"
Численное преимущество было явно на нашей стороне.
Несмотря на потерю товарищей Дмитренко, Хрущева, Потапова и других,
Мы, вмиг уподобившись десятибалльной волне,
Накинулись на палачей и буквально зубами порвали их.
Пол в цеху от крови был скользок.
Уборщица Груша носила вёдра с водою алой.
А мы веселились: расправа пошла на пользу.
И трупов изодранных нам было мало.
Вперед, на улицу — гурьбою нестройной
С отвертками, молотками, напильниками и пилами —
Каждого встречного по морде отъевшейся, довольной —
Чтоб стали тротуары им братской могилою.
А ближе к ночи — разбрелись, напевая сипло
"Ой мороз, мороз", "Катюшу", "Во саду ли, в огороде".
Оружие в засохшей крови к ладоням липло,
Дрочили и испражнялись при всем честном народе.
Вот такая вышла у нас революция
На фабрике имени Андрея Чикатило.
Воспоминание пришло внезапно, как поллюция:
Проснулся ночью — и вот накатило.
Встал, ноги в тапочки, почесал тело.
Стакан опрокинул, огурчиком хрустнул.
Вот, кстати, нож кухонный. Валяется без дела.
Эх… Сила есть, а девать куда её? Грустно…

Я ненавижу ваши кухни,
вы снова в них спрячетесь,
паразитируя на искусстве.
Вы, ****ь, за все заплатите!
За ваши поганые компромиссы
с властями и денежными мешками
Будущие поколения
вас будут топтать ногами.
За абстракции, отсутствие
ответственности перед временем.
За соглашательство с предателями
кровавой империи.

Я кончился, а ты жива.
И ветер, жалуясь и плача,
Раскачивает лес и дачу.
Не каждую сосну отдельно,
А полностью все дерева
Со всею далью беспредельной,
Как парусников кузова
На глади бухты корабельной.
И это не из удальства
Или из ярости бесцельной,
А чтоб в тоске найти слова
Тебе для песни колыбельной

Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлёвского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет,
Как подкову, кует за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него - то малина
И широкая грудь осетина.

е те
бляди,
что хлеба
ради
спереди
и сзади
дают нам
ебти,
Бог их прости!
А те бляди -
лгущие,
деньги
сосущие,
еть
не дающие -
вот бляди
сущие,
мать их ети!

Госпожа Пизда

В детстве мечтал сбивать самолёты,
Пускать под откос поезда.
Сегодня — кивает спокойно, без рвоты:
"Моя госпожа — пизда".
— Как попал ты к ней во владенье,
Плутая по тропам горным?
— Точно не знаю. Горячую тень её
Всюду в дороге помню.
Вряд ли есть смысл показывать пальцем
И говорить пословицы:
Столь тривиален конец скитальца,
Не стоит и беспокоиться.
Вот он, глядите: стоит на коленях,
Лицо от смазки лоснится.
Камень холодный в Небо ступеней
Больше ему не снится.
Ему не лететь с разодранным ртом
В пожаре Вселенной дрожа.
Мечты отошли: во владении скотом
Пизда, его госпожа.

>>67241095
о, нихуя себе, еще кто-то Мастера Пепку знает?

впизду пиздой пиздец пиздят

>>67241204
конечно,
вот думаю книжку заказать, или просто слить текст из инета.

______________
Помнишь? Ты шел, распираемый счастьем.
Ты и сейчас не прочь бы распереться счастьем, да вот беда – любовь ушла, и больше не вернется.
Пошло? Но разве жизнь – не пошлость?
И разве не пошлость – смерть?
А там, где Любовь, там нет жизни и смерти.
Там Вечность, у которой нет срока.
Любовь сотворила этот Мир.
…
Вот к таким выводам я пришёл, расчленив труп жены и положив самые вкусные куски в холодильник. От остального, что я не смогу съесть, нужно каким-то образом быстро избавляться.
Но как?
Как избавиться от этих кровавых обрубков?
Может, высушить их и выкурить, перемешав с дурью?
Я, пожалуй, так и сделаю.
Тогда вся Любовь сохранится во мне.
Вся, без остатка.

Множество вялых хуёв
Смотрит в светящийся круг,
Тянется время твоё
Мыльной веревкой из рук.
Стены задумчивых спин,
Зёрна увядших голов…
Капает в кровь никотин:
Бремя твоё таково.
Можешь смеяться и петь,
Можешь курить и молчать:
Плетью останется плеть —
Ласка её горяча.
Лампу разбил Алладин:
Землю на тормоз слабо ль?
Выход остался один:
Пробуй остаться собой.

>>67241436
круто. ну добра тебе, единомышленник
где живёшь?

>>67241806
ДС же
да мне похуй на него - я леху никонова предпочитаю в стихах.

>>67241264
Нахуя дохуя нахуярили, похую похуярили

Йобаны унтеры, прочитал весь тред сука, всё гавно сука прочёл и ебать ниобнаружил ниодного стиха про двач. Как это понимать, блять? Выебки блять.

>>67230134

Не проебался густой расцвет
В дыре на небе гноится свет
Мигнула лампа, сбежала вдаль
В носу щекочет хмельная гарь

Стреляйте, братцы, я неживой,
Гиений хохот и волчий вой,
Гниений сладостный аромат,
Горячий липкий варёный мат

Кромешным утром упился псих,
Дожил царь Ирод до дней до сих,
Усыпал мясо зубов миндаль,
На полке крепнет твоя медаль

Дерьмо воняет, а ты не трожь,
Обрыв скрывает густая рожь
Детей не ловят и не поймать
Как хорошо-то, ёб твою мать!

>>67242025
последнее четверостишие хорошее, остальные - так

>>67242004
Двач. Комната. Один. Хуево.
Очередной ебланский тред.
Добро пожаловать, блядь! Снова.
Все будет так. Исхода нет.

Уйдешь - начнешь опять сначала.
И будешь снова нелюдим.
Двач, полусонное ебало,
Хуево, комната, один.

Ночь пришла
И все уснули
Птицы бились об рогули.

>>67242165
продолжай, годно.

Отчего у кошки хвостик?
Я не знаю, я агностик.

>>67230134

Тихий дурачок
на петле качался
в людях заплутал
в мыслях потерялся

по ошибке чьей-то,
глупо в жизнь забрел —
на монете только
решка и орёл



расцветает смех,
бегают качели,
из вопросов всех
выбрел еле-еле

слишком замечтавшись,
глупо в жизнь забрёл —
на монете только
решка и орёл



больше не дрожат
больше не тревожат,
сумка без деньжат —
пущенные вожжи

мечутся качели,
раздаётся смех,
спрыгнул еле-еле
из вопросов всех



Солнышко, как шар
небо, как полено,
бешеный пожар
вырвался из плена

бесятся качели,
полыхает смех,
спасся еле-еле
от вопросов всех.

>>67242004
Кольщик, наколи мне двaч.хэка,
Рядом чудотворный пак с Пистонами,
Чтоб негры пялились в туза,
С переливами и перезвонами.

Наколи мне Йобу с ОП-поста,
Пусть бежит по тредам с хитрой рожею.
Чтобы батя срал, а Петросян,
Скорчил рожу на тебя похожую.


Нарисуй алеющий пердак.
сЫча за тяжёлой, пыльной шторою.
Строчку: "Мама, тяны не нужны!"
Наколи, и пусть стереть попробуют.

Если места хватит - нарисуй
Деда и собаку смеха полными,
Проиграю всё и вот вам ...
Чтобы навсегда его запомнили.

И легло на душу, как покой.
Раковать - одно мое желание.
Трифорс коли, чтоб я забрал с собой
Луркоморье, не вкoнктакчeвание.

Не осуждай меня Анончик, я ведь только тем и жил,
Что знал - ты меня ждешь; я знаю, ты плачешь
вечерами, и видишь сны где твоя воображаемая тян
подкрадывается к тебе и закрывает твои глаза ладошками;
ты нарочно говоришь: Значение знаешь?, я смеюсь:
нет, нет, пидора ответ; Вoльнoву с Гомисаром привет; Нaримaну деньги
в пасскодах не шли - сука всё вынет, но я ж назло ему
вернусь, потому что ты меня ждешь.

>>67242396
Был в том треде.

>>67242391
это на мотив "Отряд не заметил потери бойца"?
летовщина заметна

>>67242536

Ага, всё так. Но мне кажется, что не смотря на спизженный непроизвольно стиль и написание в полностью неадекватном состоянии, многое многим близкое выражает.

Профиль тоньше камеи,
Глаза как спелые сливы,
Шея белее лилеи,
И стан как у леди Годивы.

Деву с душою бездонной,
Как первая скрипка оркестра,—
Недаром прозвали мадонной
Медички шестого семестра.

Пришел к мадонне филолог,
Фаддей Симеонович Смяткин.
Рассказ мой будет недолог:
Филолог влюбился по пятки.

Влюбился жестоко и сразу
В глаза ее, губы и уши,
Цедил за фразою фразу,
Томился, как рыба на суше.

Хотелось быть ее чашкой,
Братом ее или теткой,
Ее эмалевой пряжкой
И даже зубной ее щеткой!..

«Устали, Варвара Петровна?
О, как дрожат ваши ручки!» —
Шепнул филолог любовно,
А в сердце вонзились колючки.

«Устала. Вскрывала студента:
Труп был жирный и дряблый.
Холод... Сталь инструмента.
Руки, конечно, иззябли.

Потом у Калинкина моста
Смотрела своих венеричек.
Устала: их было до ста.
Что с вами? Вы ищете спичек?

Спички лежат на окошке.
Ну, вот. Вернулась обратно,
Вынула почки у кошки
И зашила ее аккуратно.

Затем мне с подругой достались
Препараты гнилой пуповины.
Потом... был скучный анализ:
Выделенье в моче мочевины...

Ах, я! Прошу извиненья:
Я роль хозяйки забыла —
Коллега, возьмите варенья,—
Сама сегодня варила».

Фаддей Симеонович Смяткин
Сказал беззвучно: «Спасибо!»
А в горле ком кисло-сладкий
Бился, как в неводе рыба.

Не хотелось быть ее чашкой,
Ни братом ее и ни теткой,
Ни ее эмалевой пряжкой
Ни зубной ее щеткой!

анон, признайся узнал ли этот безусловный вин

ролл

Охуенно.

Сыпь, гармоника. Скука! Скука...
Гармонист пальцы льет волной
Пей со мной, паршивая сука!
Пей со мной.

Излюбили тебя, измызгали
Невтерпёж...
Что так смотришь синими брызгами,
Или в морду хошь?

В огород бы тебя, на чучело
Пугать ворон
До печенок меня замучила
Со всех сторон

Среди женщин тебя - не первую,
Немало вас.
Но с такою как ты, стервою
Лишь в первый раз

Чем вольнее тем звонче
То там, то сям
Я с собой не покончу
Иди к чертям

Вашей своре собачьей
Пора простыть
Дорогая, я плачу
Прости. Прости...

Вкачусь классикой.

Эльга, Эльга! - звучало над полями,
Где ломали друг другу крестцы
С голубыми, свирепыми глазами
И жилистыми руками молодцы.

Ольга, Ольга! - вопили древляне
С волосами желтыми, как мед
Выцарапывая в раскаленной бане
Окровавленными ногтями ход.

И за дальними морями чужими
Не уставала звенеть,
То же звонкое вызванивая имя,
Варяжская сталь в византийскую медь.

Все забыл я, что помнил ране,
Христианские имена,
И твое лишь имя, Ольга, для моей гортани
Слаще самого старого вина.

Год за годом все неизбежней
Запевают в крови века,
Опьянен я тяжестью прежней
Скандинавского костяка.

Древних ратей воин отсталый,
К этой жизни затая вражду,
Сумасшедших сводов Валгаллы,
Славных битв и пиров я жду.

Виже череп с брагой хмельною,
Бычьи розовые хребты,
И валькирией надо мною,
Ольга, Ольга, кружишь ты.

Как трудно становиться прежним,,
Как трудно сказать тебе привет.
Мне нелегко открыть душу,
Но тяжелее сказать привет.

Помощник поэта перо и чернила.
Без чернил перо не напишет стиха.
Без пера из чернил не появится буква,
А без букв не напишешь стиха никогда.

Шаг вперед,
Еще шаг.
Не оглядывайся назад,
Позади тебя мрак.

Забудь прошлое,
Ее забудь.
Без нее будет проще,
С лица сотри грусть.

Ты уже не тот, кем был раньше,
Ты уже не тот глупый мальчик.
Сердце, наконец, свое порви,
Ведь в этой жизни нет настоящей любви.

Забудь, то о чем тебя учили,
Забудь, то о чем те тебе говорили.
Наша жизнь состоит из лжи,
Добро пожаловать, это тебе не сны.

Сказки придумали детям,
Чтоб не разрушать их мечты.
Проснись уже от иллюзий,
Забудь про свои сны.

Ты задрал со своим чудом,
Оглянись, она не в твоих руках.
Хватит уже надеяться,
Она останется лишь в снах.

Ей плевать на твои чувства
И плевать на твои стихи.
Если б она тебя любила,
Она бы дарила тебе бессонные дни.

Хватит уже оправдываться,
Мне аргументы твои не нужны.
Если ты ее любишь,
Иди к ней докажи.

Что я делаю,
что я творю.
Говорю, что ненавижу,
А на самом деле люблю.
Я забыл все твои преступления
И грехи твои, тебе отпустил.
Сердце готово начать все начала,
Но нам мешает одно обстоятельство.

Без любви нет жизни»
Нет жизни без любви,
Без любви нет жизни.
Без любви не растут цветы,
Без любви не сможем я и ты.

Извини, если не оправдал надежд
И подарил мечу.
Ты достойна лучшего,
А не прожить всю жизнь в нищету.

Поэты не богатый народ
И трагична их судьба.
Но я не могу запретить,
Ты вольна решать сама.

Я не хочу обузой быть
И не хочу под стаей ходить.
Я хочу один быть,
Одному мне проще быть

Вот и закончилось лето,
Наступили осенние дни.
Пляжи быстро пустеют,
У туристов наступили рабочие дни.

Притворной нежности не требуй от меня:
Я сердца моего не скрою хлад печальный.
Ты права, в нем уж нет прекрасного огня
Моей любви первоначальной.
Напрасно я себе на память приводил
И милый образ твой и прежние мечтанья:
Безжизненны мои воспоминанья,
Я клятвы дал, но дал их выше сил.
Я не пленен красавицей другою,
Мечты ревнивые от сердца удали;
Но годы долгие в разлуке протекли,
Но в бурях жизненных развлекся я душою.
Уж ты жила неверной тенью в ней;
Уже к тебе взывал я редко, принужденно,
И пламень мой, слабея постепенно,
Собою сам погас в душе моей.
Верь, жалок я один. Душа любви желает,
Но я любить не буду вновь;
Вновь не забудусь я: вполне упоевает
Нас только первая любовь.

Грущу я; но и грусть минует, знаменуя
Судьбины полную победу надо мной;
Кто знает? мнением сольюся я с толпой;
Подругу, без любви - кто знает? - изберу я.
На брак обдуманный я руку ей подам
И в храме стану рядом с нею,
Невинной, преданной, быть может, лучшим снам,
И назову ее моею;
И весть к тебе придет, но не завидуй нам:
Обмена тайных дум не будет между нами,
Душевным прихотям мы воли не дадим:
Мы не сердца под брачными венцами,
Мы жребии свои соединим.
Прощай! Мы долго шли дорогою одною;
Путь новый я избрал, путь новый избери;
Печаль бесплодную рассудком усмири
И не вступай, молю, в напрасный суд со мною.
Не властны мы в самих себе
И, в молодые наши леты,
Даем поспешные обеты,
Смешные, может быть, всевидящей судьбе.

Ты снова со мной,
В моей руке твоя рука.
Я тебя очень люблю.
Прошу за все прости меня.

Ты снова поверила мне
И вновь дала шанс мерзавцу.
Волк теперь на цепи,
Он будет хранить тебя ангел.

Ты для меня многое значишь,
Это не пустые слова.
Если б дали возможность,
Звезду в честь тебя бы назвал.

Звезды млекнут на твоем фоне,
Ты божественна и просто мила.
Так считают многие,
Но написал об этом лишь я.

Любовь умерла на крыше,
Она теперь тебя не услышит.
Бесполезно звонить, говорить прости,
Любви больше нету остались, только цветы .

Мечтаю стать волком,
Но не хочу перестать любить.
Я уже одиночка,
Но все же держусь за нить.

Меня изгнала родная стая,
Предали те, кого я любил.
Меня растерзали родные братья,
За то, что я был другим.

Меня воспитали холодные ветры,
Зимою согрела сухая трава.
Моя пасть желает крови,
Мести желает она.

Мои глаза наливаются кровью,
От злости схожу я сума.
Мой вой раздался над лесом,
Обернись, ведя я позади тебя.

>>67245225
Тебя не Никита случаем зовут, поэт?

Ну вот. Хоть кто-то еще знает таких позабытых поэтов, как Тиняков

Блохи, вши,
Лошадь мочится
У изголовья.

Мать-одиночка растит свою дочь скрипачкой,
Вежливой девочкой, гнесинской недоучкой.
«Вот тебе новая кофточка, не испачкай».
«Вот тебе новая сумочка с крепкой ручкой».
Дочь-одиночка станет алкоголичкой,
Вежливой тётечкой, выцветшей оболочкой,
Согнутой чёрной спичкой, проблемы с почкой.

Мать постареет и все, чем ее ни пичкай,
Станет оказывать только эффект побочный.
Боженька нянчит, ни за кого не прочит,
Дочек делить не хочет, а сам калечит.

Если графа «отец», то поставлен прочерк,
А безымянный палец – то без колечек.
Оттого, что ты,
Отче, любишь нас больше прочих,
Почему-то еще ни разу не сталолегче.

. И вот мы встретились опять с тобою,
благо осень
Дарит желание писать, пока нет в планах
бросить.
Источник рифм не зачах и будет
плодоносить,
До тех пор, пока виски не тронула первая
проседь,
Порой тут может подморозить, братцы,
Роспечаль - вот то, что будет самой
лучшей аннотацией
К этим куплетам, одним словом,
лаконично, вкратце,
Да, я рисовать люблю, но не любитель
рисоваться.
Просто заполняя ручку смесью из
сарказма и цинизма,
Что для мрази разной калий цианистый,
Дабы муштровать слова, как гладиаторов
ланиста,
Высмеясь гротеском картуниста в стиле
Кукрыникса.
Пороки общества, где колют соль и курят
миксы,
Порой мусолят реваншизм оппортунисты.
Сырьевой придаток, третий мир на уровне
Туниса,
Мерзлая земля, где над границей тучи
ходят низко.
Свиньи рыл не оторвут от миски,
Очень сложно на своем стоять, с
простреленным мениском.
Даже не вникал, что там вещал
очередной министр,
Привык что их слова пусты, как перезвон
монисто.
Будущее тут, не Марс и колонисты,
Будущее - труп, свернувший шею на пути
тернистом.
Мы зарыли в грунт руками нового
протагониста,
Многотонный труд, на не наставшей эре
коммунизма.
Народец как-то обмельчал, трясется за
душонку,
Протест для них - это к брусчатке
пригвоздить мошонку.
Надевать погоны или маску - итог
предрешенный,
Прямо как в мобиле: либо звездочка,
либо решетка.
И эти темы все - просто ворох повторов,
Мой личный Хартланд стал банкротом,
как город моторов.
Те же рожи у ларьков, опять синий боров
упорот,
Потеряв надежду, будто золото
Конкистадоров.
Для них все это понарошку, игры,
Местный Геракл на притоне рубит бошку
гидры.
Все ждут когда экран погаснет и зажгутся
титры,
А на душе опять скребутся тигры.

Й

О, как давно все это было
Как я в матросочке своей
Скакал младенцем меж людей
И сверху солнышко светило

А щас прохожих за рукав
Хватаю: Помните ли, гады
Как я в матросочке нарядной
Скакал! ведь было же! ведь правда!
Не помнят

Слышал легенду,
Будто когда-то
Нашу страну населяли гиганты.
Будто бы жили
Странной судьбою:
Были готовы к работе и к бою,
От недостатка
Хлеба и мяса
Бредили Марксом, Победой и Марсом,
Снежной тайгой,
Арктикой хмурой,
Яркими звёздами над Байконуром,
Пламенем жарким,
Бездной бездонной...
Строили шахты, плотины и домны.
И заблуждались,
И побеждали.
Ждали гостей из немыслимой дали.
Сквозь канонаду
Бойни кровавой
Мчались, чтоб рухнуть в высокие травы,
В снег почерневший,
В воду и в глину...
Алый свой флаг вознесли над Берлином.
Шли от колхозной
Луковой грядки
К Олимпиаде, Афгану, разрядке...
Шли сквозь шаблоны
И трафареты,
Шли, за собой увлекая планету,
Кровью писали
Добрую сказку.
Даже ошибки их были гигантски...
Верили, веру
В сердце лелея,
В непогрешимость речей с Мавзолея,
Знали, что правы
Серп их и молот,
Знали, что мир лишь на время расколот,
Что не навечно
Боль и печали...

Но измельчали. Увы, измельчали...
Их же потомки
Прячутся робко
В затхлой тиши кабинетных коробок,
Мыслят стандартно,
Далью не бредят,
Сводят безжизненно с дебетом кредит,
Мелко мечтают,
Думают редко...
В них ничего не осталось от предков...

Странно, но меня швыряет только по Империи матушке,
Я и не против, мох в сумерках, телогрейка в катышках
Иконка мироточит, радиатор течёт, юбка с вырезом,
Молочко парное, ножичек в крови, шлакоблоки самовывозом

>>67230134
С точки зрения воздуха
Край земли всюду.
Что скашивая облака, совпадает
Чем бы не замели следы
С ощущеньем каблука.
Да и глаз, что глядит окрест
Скашивает, что твой серп поля.
Сумма самых мелких слагаемых
При перемене мест
Неузнаваемей нуля.


На самом деле там все не так плохо, там как то по другому.

Вчера, опаздывая на работу,
я встретил женщину, ползавшую по льду
,
и поднял ее, а потом подумал: – Ду-
рак, а вдруг она враг народа?

Вдруг! – а вдруг наоборот?
Вдруг она друг? Или, как сказать, обыватель?

Обыкновенная старуха на вате,
шут ее разберет.

Растянута, полувоздушна,
Калипса юная лежит
Мужчине грозному послушна
Она и млеет и дрожит
Одна нога коснулась полу
Другая нежно на отлет
Одна рука спустилась долу
Другая к персям друга жмет
И вьется кожею атласной
И изгибается кольцом
И изнывает сладострастно
В томленье пылком и живом

>>67230134
>2014
>поэзия

>>67249275
А дальше что было?

Не надо, не плачь над могилой моей
Мой дух никогда не покоился в ней.

Я стала улыбкой и ласковым словом,
Ветрами и вьюгой над снежным Нордсколом.

Росой на полях, что беспечно играет
Под утренним солнышком в Западной Крае.

Зачем же грустить, ведь я стала отныне
Бескрайним закатом в Тернистой Долине.

И голос мой звучный прольется дискантом,
Раскатами грома над вечным Награндом.

Я светом луны озаряю террасы
И сонные крыши ночного Дарнаса

Прохладным дождем твои слезы умою
Не надо, послушай, не плачь надо мною!

Не стой над могилой ни ночью не днем.
Я рядом мой милый, я в сердце твоем.

>>67249358
дальше конец строфы и ожидаемая смена фокуса

Нет, нет! и абрис невозможно
Такой картины начертать,
Чтоб это чувствовать, то должно
Самим собою испытать.
Но вот под гибкими перстами
Поёт гитара контроданс
И по-козлиному с блядями
Прекрасный сочинился танц!
Возись! Пунш плещет, брызжет пиво,
Полштофы с рюмками летят,
А колокольчик несонливый
Уж бьёт заутренний набат…