Бамп английским романтизмом
Бамп 2/10
Бамп Игорем Северяниным 3/10
Deutsche bump
Бамп 5/10
А вот этого его тян задушила шарфом.
Есть любимые произведения ?
"Зимняя ночь"
ПОЭЗИЯ
Я вам говорю: чудес не бывает.
Меня
ветрянкой называют.
А я не ветрянка,
а Черная Оспа.
Когда вы поймете, будет поздно.
Я вам говорю: чудес не бывает.
Меня
ветрянкой называют.
А я не ветрянка,
а Черная Оспа.
Когда вы поймете, будет поздно.
АРИОСТ
Во всей Италии приятнейший, умнейший,
Любезный Ариост немножечко охрип.
Он наслаждается перечисленьем рыб
И перчит все моря нелепицею злейшей.
И, словно музыкант на десяти цимбалах,
Не уставая рвать повествованья нить,
Ведет туда-сюда, не зная сам, как быть,
Запутанный рассказ о рыцарских скандалах.
На языке цикад пленительная смесь
Из грусти пушкинской и средиземной спеси —
Он завирается, с Орландом куролеся,
И содрогается, преображаясь весь.
И морю говорит: шуми без всяких дум,
И деве на скале: лежи без покрывала...
Рассказывай еще — тебя нам слишком мало,
Покуда в жилах кровь, в ушах покуда шум.
О город ящериц, в котором нет души, —
Когда бы чаще ты таких мужей рожала,
Феррара черствая! Который раз сначала,
Покуда в жилах кровь, рассказывай, спеши!
В Европе холодно. В Италии темно.
Власть отвратительна, как руки брадобрея,
А он вельможится все лучше, все хитрее
И улыбается в крылатое окно —
Ягненку на горе, монаху на осляти,
Солдатам герцога, юродивым слегка
От винопития, чумы и чеснока,
И в сетке синих мух уснувшему дитяти.
А я люблю его неистовый досуг —
Язык бессмысленный, язык солено-сладкий
И звуков стакнутых прелестные двойчатки...
Боюсь раскрыть ножом двустворчатый жемчуг.
Любезный Ариост, быть может, век пройдет —
В одно широкое и братское лазорье
Сольем твою лазурь и наше черноморье.
И мы бывали там. И мы там пили мед.
Во всей Италии приятнейший, умнейший,
Любезный Ариост немножечко охрип.
Он наслаждается перечисленьем рыб
И перчит все моря нелепицею злейшей.
И, словно музыкант на десяти цимбалах,
Не уставая рвать повествованья нить,
Ведет туда-сюда, не зная сам, как быть,
Запутанный рассказ о рыцарских скандалах.
На языке цикад пленительная смесь
Из грусти пушкинской и средиземной спеси —
Он завирается, с Орландом куролеся,
И содрогается, преображаясь весь.
И морю говорит: шуми без всяких дум,
И деве на скале: лежи без покрывала...
Рассказывай еще — тебя нам слишком мало,
Покуда в жилах кровь, в ушах покуда шум.
О город ящериц, в котором нет души, —
Когда бы чаще ты таких мужей рожала,
Феррара черствая! Который раз сначала,
Покуда в жилах кровь, рассказывай, спеши!
В Европе холодно. В Италии темно.
Власть отвратительна, как руки брадобрея,
А он вельможится все лучше, все хитрее
И улыбается в крылатое окно —
Ягненку на горе, монаху на осляти,
Солдатам герцога, юродивым слегка
От винопития, чумы и чеснока,
И в сетке синих мух уснувшему дитяти.
А я люблю его неистовый досуг —
Язык бессмысленный, язык солено-сладкий
И звуков стакнутых прелестные двойчатки...
Боюсь раскрыть ножом двустворчатый жемчуг.
Любезный Ариост, быть может, век пройдет —
В одно широкое и братское лазорье
Сольем твою лазурь и наше черноморье.
И мы бывали там. И мы там пили мед.
НОЯБРЬ
Скучающий палач становится опасным.
Горящее небо скатывается в рулон.
Из камеры в камеру слышатся стуки
и пространство вырывается из мерзлоты.
Некоторые камни светятся как полные луны.
Скучающий палач становится опасным.
Горящее небо скатывается в рулон.
Из камеры в камеру слышатся стуки
и пространство вырывается из мерзлоты.
Некоторые камни светятся как полные луны.
ПЕН ПАН
У вод я подумал о бесе
И о себе,
Над озером сидя на пне.
Со мной разговаривал пен пан
И взора озерного жемчуг
Бросает воздушный, могуч меж
Ивы,
Большой, как и вы.
И много невестнейших вдов вод
Преследовал ум мой, как овод,
Я, брезгая, брызгаю ими.
Мое восклицалося имя —
Шепча, изрицал его воздух.
Сквозь воздух умчаться не худ зов.
Я озеро бил на осколки
И после расспрашивал: «Сколько?»
И мир был прекрасно улыбен,
Но многого этого не было.
И свист пролетевших копыток
Напомнил мне много попыток
Прогнать исчезающий нечет
Среди исчезавших течений.
У вод я подумал о бесе
И о себе,
Над озером сидя на пне.
Со мной разговаривал пен пан
И взора озерного жемчуг
Бросает воздушный, могуч меж
Ивы,
Большой, как и вы.
И много невестнейших вдов вод
Преследовал ум мой, как овод,
Я, брезгая, брызгаю ими.
Мое восклицалося имя —
Шепча, изрицал его воздух.
Сквозь воздух умчаться не худ зов.
Я озеро бил на осколки
И после расспрашивал: «Сколько?»
И мир был прекрасно улыбен,
Но многого этого не было.
И свист пролетевших копыток
Напомнил мне много попыток
Прогнать исчезающий нечет
Среди исчезавших течений.
ШАМПАНСКИЙ ПОЛОНЕЗ
Шампанского в лилию! Шампанского в лилию!
Ее целомудрием святеет оно.
Mignon с Escamilio! Mignon с Escamilio!
Шампанское в лилии — святое вино.
Шампанское, в лилии журчащее искристо, —
Вино, упоенное бокалом цветка.
Я славлю восторженно Христа и Антихриста
Душой, обожженною восторгом глотка!
Голубку и ястреба! Ригсдаг и Бастилию!
Кокотку и схимника! Порывность и сон!
В шампанское лилию! Шампанского в лилию!
В морях Дисгармонии — маяк Унисон!
Как всё бесцветно, всё безвкусно,
Мертво внутри, смешно извне,
Как мне невыразимо грустно,
Как тошнотворно скучно мне...
Зевая сам от этой темы,
Её меняю на ходу.
- Смотри, как пышны хризантемы
В сожжённом осенью саду -
Как будто лермонтовский Демон
Грустит в оранжевом аду,
Как будто вспоминает Врубель
Обрывки творческого сна
И царственно идёт на убыль
Лиловой музыки волна...
Мертво внутри, смешно извне,
Как мне невыразимо грустно,
Как тошнотворно скучно мне...
Зевая сам от этой темы,
Её меняю на ходу.
- Смотри, как пышны хризантемы
В сожжённом осенью саду -
Как будто лермонтовский Демон
Грустит в оранжевом аду,
Как будто вспоминает Врубель
Обрывки творческого сна
И царственно идёт на убыль
Лиловой музыки волна...
Сыпь, гармоника. Скука… Скука…
Гармонист пальцы льет вольной.
Пей со мною, паршивая сука.
Пей со мной.
Излюбили тебя, измызгали –
Невтерпеж.
Что ж ты смотришь так синими брызгами?
Иль в морду хошь?
В огород бы тебя на чучело,
Пугать ворон.
До печенок меня замучила
Со всех сторон.
Сыпь, гармоника. Сыпь, моя частая.
Пей, выдра, пей.
Мне бы лучше вон ту, сисястую, –
Она глупей.
Я средь женщин тебя не впервую…
Немало вас,
Но такой вот, как ты со стервою
Лишь в первый раз.
Чем больнее, тем звонче,
То здесь, то там.
Я с собой не покончу,
Иди к чертям.
К вашей своре собачьей
Пора простыть.
Дорогая, я плачу,
Прости… прости…
Гармонист пальцы льет вольной.
Пей со мною, паршивая сука.
Пей со мной.
Излюбили тебя, измызгали –
Невтерпеж.
Что ж ты смотришь так синими брызгами?
Иль в морду хошь?
В огород бы тебя на чучело,
Пугать ворон.
До печенок меня замучила
Со всех сторон.
Сыпь, гармоника. Сыпь, моя частая.
Пей, выдра, пей.
Мне бы лучше вон ту, сисястую, –
Она глупей.
Я средь женщин тебя не впервую…
Немало вас,
Но такой вот, как ты со стервою
Лишь в первый раз.
Чем больнее, тем звонче,
То здесь, то там.
Я с собой не покончу,
Иди к чертям.
К вашей своре собачьей
Пора простыть.
Дорогая, я плачу,
Прости… прости…
Был человек в чёрном сюртуке.
В сером пиджаке — и вовсе без рубашки.
Был человек, а у него в руке
Пели зензиверы, тарарахали букашки.
Был человек, Пред земного шара,
Жил человек на правах пожара.
Строил дворцы из досок судьбы.
Косу Сатурна наостро отбил.
Умывался пальцем и каплей воды,
Одевался в камни немалой воды.
Лил биллионы распевов распесен,
А помер в бане и помер нетесно.
Писал
Не чернилом, а золотописьмом.
Тесал
Не камни, а корни слов.
Любил
Вер,
Марий,
Кать.
Юго — плыл,
Наверно,
Неариец —
Азиец,
Знать.
Был человек, в мире Велемир,
В схиме Предземшар с правом всепожара.
И над ним смеялись Осип Эмильич,
Николай Степаныч и прочая шмара.
И только Мария и море-сине
Любили его, как жнея и пустыня.
В сером пиджаке — и вовсе без рубашки.
Был человек, а у него в руке
Пели зензиверы, тарарахали букашки.
Был человек, Пред земного шара,
Жил человек на правах пожара.
Строил дворцы из досок судьбы.
Косу Сатурна наостро отбил.
Умывался пальцем и каплей воды,
Одевался в камни немалой воды.
Лил биллионы распевов распесен,
А помер в бане и помер нетесно.
Писал
Не чернилом, а золотописьмом.
Тесал
Не камни, а корни слов.
Любил
Вер,
Марий,
Кать.
Юго — плыл,
Наверно,
Неариец —
Азиец,
Знать.
Был человек, в мире Велемир,
В схиме Предземшар с правом всепожара.
И над ним смеялись Осип Эмильич,
Николай Степаныч и прочая шмара.
И только Мария и море-сине
Любили его, как жнея и пустыня.
БЫК
Отбежали... Вышел чинно.
Жмешь мне руку, не любя:
Сколько розовых снежинок
На ладони у тебя!
Те четыре — словно крысы.
Вот и красный. Ждет с копьем,
Есть еще! Ну что же, высыпь...
Дальний запах раны пьем.
Это в шутку, иль опасно?
Замирают веера...
Он за красным! Он за красным!
Браво, браво, браво, бра...
А!..
Отбежали... Вышел чинно.
Жмешь мне руку, не любя:
Сколько розовых снежинок
На ладони у тебя!
Те четыре — словно крысы.
Вот и красный. Ждет с копьем,
Есть еще! Ну что же, высыпь...
Дальний запах раны пьем.
Это в шутку, иль опасно?
Замирают веера...
Он за красным! Он за красным!
Браво, браво, браво, бра...
А!..
МЕЛЬХИОР
Храмовый в малахите ли холен,
Возлелеян в сребре косогор
Многодольную голь колоколен
Мелководный несет мельхиор.
Над канавой иззвеженной сиво
Столбенеют в тускле берега,
Оттого что мосты без отзыву
Водопьянью над згой бочага,
Но, курчавой крушася карелой,
По бересте дворцовой раздран
Обольется и кремль обгорелый
Теплой смирной стоячих румян.
Как под стены зоряни зарытой,
За окоп, под босой бастион
Волокиты мосты волокиту
Собирают в дорожный погон.
И, братаясь, раскат со раскатом,
Башни слюбятся сердцу на том,
Что, балакирем склабясь над блатом,
Разболтает пустой часоем.
Храмовый в малахите ли холен,
Возлелеян в сребре косогор
Многодольную голь колоколен
Мелководный несет мельхиор.
Над канавой иззвеженной сиво
Столбенеют в тускле берега,
Оттого что мосты без отзыву
Водопьянью над згой бочага,
Но, курчавой крушася карелой,
По бересте дворцовой раздран
Обольется и кремль обгорелый
Теплой смирной стоячих румян.
Как под стены зоряни зарытой,
За окоп, под босой бастион
Волокиты мосты волокиту
Собирают в дорожный погон.
И, братаясь, раскат со раскатом,
Башни слюбятся сердцу на том,
Что, балакирем склабясь над блатом,
Разболтает пустой часоем.
Поясните за поэзию. Нихуя не понимаю зачем читать стишки? Ладно там романы всякие но блять стихи? Серьёзно?
Говно без задач. Пруф ми вронг
Какое мне дело, что ты существуешь на свете,
Страдаешь, играешь, о чём-то мечтаешь и лжёшь,
Какое мне дело, что ты увядаешь в расцвете,
Что ты забываешь о свете и счастья не ждёшь.
Какое мне дело, что все твои пьяные ночи
Холодную душу не могут мечтою согреть,
Что ты угасаешь, что рот твой устало-порочен,
Что падшие ангелы в небо не смеют взлететь.
И кто виноват, что играют плохие актёры,
Что даже иллюзии счастья тебе ни один не даёт,
Что бледное тело твоё терзают, как псы, сутенёры,
Что бледное сердце твоё превращается в лёд.
Ты - злая принцесса, убившая добрую фею,
Горят твои очи, и слабые руки в крови.
Ты бродишь в лесу, никуда постучаться не смея,
Укрыться от этой, тобою убитой любви.
Какое мне дело, что ты заблудилась в дороге,
Что ты потеряла от нашего счастья ключи.
Убитой любви не прощают ни люди, ни боги.
Аминь. Исчезай. Умирай. Погибай и молчи.
Вертинский знал толк в ТНН
Страдаешь, играешь, о чём-то мечтаешь и лжёшь,
Какое мне дело, что ты увядаешь в расцвете,
Что ты забываешь о свете и счастья не ждёшь.
Какое мне дело, что все твои пьяные ночи
Холодную душу не могут мечтою согреть,
Что ты угасаешь, что рот твой устало-порочен,
Что падшие ангелы в небо не смеют взлететь.
И кто виноват, что играют плохие актёры,
Что даже иллюзии счастья тебе ни один не даёт,
Что бледное тело твоё терзают, как псы, сутенёры,
Что бледное сердце твоё превращается в лёд.
Ты - злая принцесса, убившая добрую фею,
Горят твои очи, и слабые руки в крови.
Ты бродишь в лесу, никуда постучаться не смея,
Укрыться от этой, тобою убитой любви.
Какое мне дело, что ты заблудилась в дороге,
Что ты потеряла от нашего счастья ключи.
Убитой любви не прощают ни люди, ни боги.
Аминь. Исчезай. Умирай. Погибай и молчи.
Вертинский знал толк в ТНН
НОЧЬ. ПЕКИН.
Зеленозвездое тысячеточье.
В иероглифах мифа бархат.
Драконью кожу распяли ночью
Над мыком города-монарха.
Зубами стен назои скрипок,
Жуя, перегрызают жилы.
Из язв харчевен тучный выпах
Гангреной пищи обложил.
И апельсины фонарей
Чудовно зреют у дверей.
Посевы звезд взойти мерещатся.
Оцепенело неба в стуже лицо.
По древесине века резчица
Грызет и грезит полночь-жужелица.
Гвоздей звездящих, сыпких бус ли
Набрызган мраку емкий ковшик.
Ночной торговли ноют гусли,
Шушуки спален проколовши.
Зызыкнут гзонгом звонари.
Багрея, зреют фонари.
И если голову закину,
Увижу — время с донным звоном
Вращает небосвод Пекина
Торжественный, как свод законов.
Зеленозвездое тысячеточье.
В иероглифах мифа бархат.
Драконью кожу распяли ночью
Над мыком города-монарха.
Зубами стен назои скрипок,
Жуя, перегрызают жилы.
Из язв харчевен тучный выпах
Гангреной пищи обложил.
И апельсины фонарей
Чудовно зреют у дверей.
Посевы звезд взойти мерещатся.
Оцепенело неба в стуже лицо.
По древесине века резчица
Грызет и грезит полночь-жужелица.
Гвоздей звездящих, сыпких бус ли
Набрызган мраку емкий ковшик.
Ночной торговли ноют гусли,
Шушуки спален проколовши.
Зызыкнут гзонгом звонари.
Багрея, зреют фонари.
И если голову закину,
Увижу — время с донным звоном
Вращает небосвод Пекина
Торжественный, как свод законов.
верхневычегодец каждый пьет из своего ковша
нижневычегодец эту рыбу возьмет, а эту отпустит
вишерец смотрит на гостя прямо
вымич зовет его ласковым именем
кысатей кисонька, тыок озерко
ижемец ест спокойно, по сторонам не оглядываясь
твоими дровами он топит печь
печорец любит в лес подниматься рано
любит тепло машет руками как лэбач
прилузец ставит низкий сруб без окон, поёт ненавязчиво
сысолец сидит на воздухе, голосом не своим говорит, в лесу осторожен
удорец светел лицом, ходит тихо
камень у удорца мыня
найди меня
нижневычегодец эту рыбу возьмет, а эту отпустит
вишерец смотрит на гостя прямо
вымич зовет его ласковым именем
кысатей кисонька, тыок озерко
ижемец ест спокойно, по сторонам не оглядываясь
твоими дровами он топит печь
печорец любит в лес подниматься рано
любит тепло машет руками как лэбач
прилузец ставит низкий сруб без окон, поёт ненавязчиво
сысолец сидит на воздухе, голосом не своим говорит, в лесу осторожен
удорец светел лицом, ходит тихо
камень у удорца мыня
найди меня
*
Мама на даче, ключ на столе, завтрак можно не делать. Скоро каникулы, восемь лет, в августе будет девять. В августе девять, семь на часах, небо легко и плоско, солнце оставило в волосах выцветшие полоски. Сонный обрывок в ладонь зажать, и упустить сквозь пальцы. Витька с десятого этажа снова зовет купаться. Надо спешить со всех ног и глаз — вдруг убегут, оставят. Витька закончил четвёртый класс — то есть почти что старый. Шорты с футболкой — простой наряд, яблоко взять на полдник. Витька научит меня нырять, он обещал, я помню. К речке дорога исхожена, выжжена и привычна. Пыльные ноги похожи на мамины рукавички. Нынче такая у нас жара — листья совсем как тряпки. Может быть, будем потом играть, я попрошу, чтоб в прятки. Витька — он добрый, один в один мальчик из Жюля Верна. Я попрошу, чтобы мне водить, мне разрешат, наверно. Вечер начнётся, должно стемнеть. День до конца недели. Я поворачиваюсь к стене. Сто, девяносто девять.
Мама на даче. Велосипед. Завтра сдавать экзамен. Солнце облизывает конспект ласковыми глазами. Утро встречать и всю ночь сидеть, ждать наступленья лета. В августе буду уже студент, нынче — ни то, ни это. Хлеб получёрствый и сыр с ножа, завтрак со сна невкусен. Витька с десятого этажа нынче на третьем курсе. Знает всех умных профессоров, пишет программы в фирме. Худ, ироничен и чернобров, прямо герой из фильма. Пишет записки моей сестре, дарит цветы с получки, только вот плаваю я быстрей и сочиняю лучше. Просто сестрёнка светла лицом, я тяжелей и злее, мы забираемся на крыльцо и запускаем змея. Вроде, они уезжают в ночь, я провожу на поезд. Речка шуршит, шелестит у ног, нынче она по пояс. Семьдесят восемь, семьдесят семь, плачу спиной к составу. Пусть они прячутся, ну их всех, я их искать не стану.
Мама на даче. Башка гудит. Сонное недеянье. Кошка устроилась на груди, солнце на одеяле. Чашки, ладошки и свитера, кофе, молю, сварите. Кто-нибудь видел меня вчера? Лучше не говорите. Пусть это будет большой секрет маленького разврата, каждый был пьян, невесом, согрет, тёплым дыханьем брата, горло охрипло от болтовни, пепел летел с балкона, все друг при друге — и все одни, живы и непокорны. Если мы скинемся по рублю, завтрак придёт в наш домик, Господи, как я вас всех люблю, радуга на ладонях. Улица в солнечных кружевах, Витька, помой тарелки. Можно валяться и оживать. Можно пойти на реку. Я вас поймаю и покорю, стричься заставлю, бриться. Носом в изломанную кору. Тридцать четыре, тридцать...
Просто у тебя слабая фантазия. Стих в тебе не поднимает нужных ассоциаций что не ведет к нужным эмоциям потому что ты смотришь на вещи слишком прямо.
Мама на фотке. Ключи в замке. Восемь часов до лета. Солнце на стенах, на рюкзаке, в стареньких сандалетах. Сонными лапами через сквер, и никуда не деться. Витька в Америке. Я в Москве. Речка в далеком детстве. Яблоко съелось, ушел состав, где-нибудь едет в Ниццу, я начинаю считать со ста, жизнь моя — с единицы. Боремся, плачем с ней в унисон, клоуны на арене. «Двадцать один», — бормочу сквозь сон. «Сорок», — смеётся время. Сорок — и первая седина, сорок один — в больницу. Двадцать один — я живу одна, двадцать: глаза-бойницы, ноги в царапинах, бес в ребре, мысли бегут вприсядку, кто-нибудь ждёт меня во дворе, кто-нибудь — на десятом. Десять — кончаю четвёртый класс, завтрак можно не делать. Надо спешить со всех ног и глаз. В августе будет девять. Восемь — на шее ключи таскать, в солнечном таять гимне...
Три. Два. Один. Я иду искать. Господи, помоги мне.
*
>Стих в тебе не поднимает нужных ассоциаций
>не ведет к нужным эмоциям
Инфантил в треде. Я что обосраться должен от Ночь улица фонарь аптека?
Я иногда захожу, смотрю, как ты,
Не решаясь сказать, что скучаю дико,
Перекрывают ненужные, лишние факты.
А часы как тикали, так и тикают.
Удивительно.
Сердце ответит уклончиво
Что-то вроде "Так надо".
Так надо, вроде бы.
У тебя есть Твиттер, осень и Лочи,
И Мечта, сияющая, как орден.
-Ты встаёшь на бортик, ты смотришь влево,
А Нева приветливо машет волнами...-
Если зёрна взять, отделить от плевел,
То легко понять неизбежность фола.
В пустоте пронзительной громко, тихо ли
Говорить о важном, былом, несбывшемся...
Ведь часы всё тикают, как и тикали,
И пищат будильники, словно мыши,
Провожая в утро по дню и вечеру,
На автобус, к дому и к той, которая ...
Нам вдвоём пережить уже больше нечего,
Кроме букв мерцающего монитора.
Не решаясь сказать, что скучаю дико,
Перекрывают ненужные, лишние факты.
А часы как тикали, так и тикают.
Удивительно.
Сердце ответит уклончиво
Что-то вроде "Так надо".
Так надо, вроде бы.
У тебя есть Твиттер, осень и Лочи,
И Мечта, сияющая, как орден.
-Ты встаёшь на бортик, ты смотришь влево,
А Нева приветливо машет волнами...-
Если зёрна взять, отделить от плевел,
То легко понять неизбежность фола.
В пустоте пронзительной громко, тихо ли
Говорить о важном, былом, несбывшемся...
Ведь часы всё тикают, как и тикали,
И пищат будильники, словно мыши,
Провожая в утро по дню и вечеру,
На автобус, к дому и к той, которая ...
Нам вдвоём пережить уже больше нечего,
Кроме букв мерцающего монитора.
Ничего ты не должен, живи как нравится
Твой ум слишком слаб для того чтобы выстроить картину с нужных ассоциаций. Ты просто этого не замечаешь и рубишь все с плеча.
Ну вот ты лично зачем читаешь стихи? Какие профиты? От романов\мемуаров хоть можно почерпнуть кулстори
Обмазываюсь Ходасевичем. Его стихи бьют в душу как коленом в ебло. Был бы не прочь познакомиться с чем-то подобным.
Обезьяна
Была жара. Леса горели. Нудно
Тянулось время. На соседней даче
Кричал петух. Я вышел за калитку.
Там, прислонясь к забору, на скамейке
Дремал бродячий серб, худой и черный.
Серебряный тяжелый крест висел
На груди полуголой. Капли пота
По ней катились. Выше, на заборе,
Сидела обезьяна в красной юбке
И пыльные листы сирени
Жевала жадно. Кожаный ошейник,
Оттянутый назад тяжелой цепью,
Давил ей горло. Серб, меня заслышав,
Очнулся, вытер пот и попросил, чтоб дал я
Воды ему. Но, чуть ее пригубив,-
Не холодна ли,- блюдце на скамейку
Поставил он, и тотчас обезьяна,
Макая пальцы в воду, ухватила
Двумя руками блюдце.
Она пила, на четвереньках стоя,
Локтями опираясь на скамью.
Досок почти касался подбородок,
Над теменем лысеющим спина
Высоко выгибалась. Так, должно быть,
Стоял когда-то Дарий, припадая
К дорожной луже, в день, когда бежал он
Пред мощною фалангой Александра.
Всю воду выпив, обезьяна блюдце
Долой смахнула со скамьи, привстала
И - этот миг забуду ли когда? -
Мне черную, мозолистую руку,
Еще прохладную от влаги, протянула...
Я руки жал красавицам, поэтам,
Вождям народа - ни одна рука
Такого благородства очертаний
Не заключала! Ни одна рука
Моей руки так братски не коснулась!
И, видит Бог, никто в мои глаза
Не заглянул так мудро и глубоко,
Воистину - до дна души моей.
Глубокой древности сладчайшие преданья
Тот нищий зверь мне в сердце оживил,
И в этот миг мне жизнь явилась полной,
И мнилось - хор светил и волн морских,
Ветров и сфер мне музыкой органной
Ворвался в уши, загремел, как прежде,
В иные, незапамятные дни.
И серб ушел, постукивая в бубен.
Присев ему на левое плечо,
Покачивалась мерно обезьяна,
Как на слоне индийский магараджа.
Огромное малиновое солнце,
Лишенное лучей,
В опаловом дыму висело. Изливался
Безгромный зной на чахлую пшеницу.
В тот день была объявлена война.
Стих это как архив там сжато большой объем, тебе не понять но там инфы может быть больше чем в романе, в маленьком стихе.
Двачую благородного дона
Я, я, я. Что за дикое слово! Неужели вон тот - это я? Разве мама любила такого, Желто-серого, полуседого И всезнающего как змея? Разве мальчик, в Останкине летом Танцевавший на дачный балах,- Это я, тот, кто каждым ответом Желторотым внушает поэтам Отвращение, злобу и страх? Разве тот, кто в полночные споры Всю мальчишечью вкаладывал прыть,- Это я, тот же самый, который На трагические разговоры Научился молчать и шутить? Впрочем - так и всегда на средине Рокового земного пути: От ничтожной причины - к причине, А глядишь - заплутался в пустыне, И своих же следов не найти. Да, меня не пантера прыжками На парижский чердак загнала. И Виргилия нет за плечами,- Только есть Одиночество - в раме Говорящего правду стекла.
Ну если сравнивать шилку в воздухе и Онегина то естественно.
Запоздалая старуха,
Задыхаясь, тащит санки.
Ветер, снег.
А бывало-то! В Таганке!
Эх!
Расстегаи - легче пуха,
Что ни праздник - пироги,
С рисом, с яйцами, с вязигой...
Ну, тянись, плохая, двигай!
А кругом ни зги.
- Эй, сыночек, помоги!
Но спешит вперед прохожий,
Весь блестя скрипучей кожей.
И во след ему старуха
Что-то шепчет, шепчет глухо,
И слаба-то, и пьяна
Без вина.
Это вечер. Завтра глянет
Мутный день, метель устанет,
Чуть закружится снежок...
Выйдем мы, - а у ворот
Протянулась из сугроба
Пара ног.
Легкий труп, окоченелый,
Простыней покрывши белой,
В тех же саночках, без гроба,
Милицейский увезет,
Растолкав плечом народ.
Неречист и хладнокровен
Будет он, - а пару бревен,
Что везла она в свой дом,
Мы в печи своей сожжем.
Тебе не стать друидом, будешь римлянам фураж носить.
Пустота...
Летите,
в звезды врезываясь.
Ни тебе аванса,
ни пивной.
Трезвость.
Нет, Есенин,
это
не насмешка.
В горле
горе комом —
не смешок.
Вижу —
взрезанной рукой помешкав,
собственных
костей
качаете мешок.
— Прекратите!
Бросьте!
Вы в своем уме ли?
Дать,
чтоб щеки
заливал
смертельный мел?!
Вы ж
такое
загибать умели,
что другой
на свете
не умел.
Почему?
Зачем?
Недоуменье смяло.
Критики бормочут:
— Этому вина
то...
да се...
а главное,
что смычки мало,
в результате
много пива и вина.—
Дескать,
заменить бы вам
богему
классом,
класс влиял на вас,
и было б не до драк.
Ну, а класс-то
жажду
заливает квасом?
Класс — он тоже
выпить не дурак.
Дескать,
к вам приставить бы
кого из напостов —
стали б
содержанием
премного одаренней.
Вы бы
в день
писали
строк по сто,
утомительно
и длинно,
как Доронин.
А по-моему,
осуществись
такая бредь,
на себя бы
раньше наложили руки.
Лучше уж
от водки умереть,
чем от скуки!
Не откроют
нам
причин потери
ни петля,
ни ножик перочинный.
Может,
окажись
чернила в «Англетере»,
вены
резать
не было б причины.
Подражатели обрадовались:
бис!
Над собою
чуть не взвод
расправу учинил.
Почему же
увеличивать
число самоубийств?
Лучше
увеличь
изготовление чернил!
Навсегда
теперь
язык
в зубах затворится.
Тяжело
и неуместно
разводить мистерии.
У народа,
у языкотворца,
умер
звонкий
забулдыга подмастерье.
И несут
стихов заупокойный лом,
с прошлых
с похорон
не переделавши почти.
В холм
тупые рифмы
загонять колом —
разве так
поэта
надо бы почтить?
Вам
и памятник еще не слит,—
где он,
бронзы звон
или гранита грань?—
а к решеткам памяти
уже
понанесли
посвящений
и воспоминаний дрянь.
Ваше имя
в платочки рассоплено,
ваше слово
слюнявит Собинов
и выводит
под березкой дохлой —
«Ни слова,
о дру-уг мой,
ни вздо-о-о-о-ха».
Эх,
поговорить бы иначе
с этим самым
с Леонидом Лоэнгринычем!
Встать бы здесь
гремящим скандалистом:
— Не позволю
мямлить стих
и мять!—
Оглушить бы
их
трехпалым свистом
в бабушку
и в бога душу мать!
Чтобы разнеслась
бездарнейшая погань,
раздувая
темь
пиджачных парусов,
чтобы
врассыпную
разбежался Коган,
встреченных
увеча
пиками усов.
Дрянь
пока что
мало поредела.
Дела много —
только поспевать.
Надо
жизнь
сначала переделать,
переделав —
можно воспевать.
Это время —
трудновато для пера,
но скажите,
вы,
калеки и калекши,
где,
когда,
какой великий выбирал
путь,
чтобы протоптанней
и легше?
Слово —
полководец
человечьей силы.
Марш!
Чтоб время
сзади
ядрами рвалось.
К старым дням
чтоб ветром
относило
только
путаницу волос.
Для веселия
планета наша
мало оборудована.
Надо
вырвать
радость
у грядущих дней.
В этой жизни
помереть
не трудно.
Сделать жизнь
значительно трудней.
не пали годноту быдлу.джипег
ясно
Как здесь относятся к творчеству Андрея Лысикова? Дельфин
Куда, несчастный, скроюсь я, бежав
От ярости безмерной и от мук
Безмерного отчаянья? Везде
В Аду я буду. Ад — я сам.
Джон Мильтон
Ну и мое любимое:
Хорошо меж подводных стеблей.
Бледный свет. Тишина. Глубина.
Мы заметим лишь тень кораблей.
И до нас не доходит волна.
Неподвижные стебли глядят,
Неподвижные стебли растут.
Как спокоен зеленый их взгляд,
Как они бестревожно цветут.
Безглагольно глубокое дно.
Без шуршанья морская трава.
Мы любили, когда-то, давно,
Мы забыли земные слова.
Самоцветные камни. Песок.
Молчаливые призраки рыб.
Мир страстей и страданий далек.
Хорошо, что я в море погиб.
Константин Бальмонт
Воняй, о палец, что из жопы
Я вынул девушки моей.
Как мёд из недр пчелиной соты,
Блести, говно, на нём смелей.
Вдохнём же алчными ноздрями,
Узрим же сей заветный блеск!
Подхвачен будет соловьями
Её перденья звонкий треск.
Ведь, знаешь, жизнь – смешная штука.
Ну, а семейная – втройне.
Душою впитывай науку
Увидеть прелесть и в говне.
Так в свете дня, иль среди ночи,
В моих объятиях горя,
Поднявши кротко к небу очи,
Перди, любимая моя!
Я вынул девушки моей.
Как мёд из недр пчелиной соты,
Блести, говно, на нём смелей.
Вдохнём же алчными ноздрями,
Узрим же сей заветный блеск!
Подхвачен будет соловьями
Её перденья звонкий треск.
Ведь, знаешь, жизнь – смешная штука.
Ну, а семейная – втройне.
Душою впитывай науку
Увидеть прелесть и в говне.
Так в свете дня, иль среди ночи,
В моих объятиях горя,
Поднявши кротко к небу очи,
Перди, любимая моя!
А вот тут нужна вебм с Маяковским и Есениным из сериала
В степи звездами ночь полна.
Кругом - круговорот говна.
Цветы и звезды - суть одно.
Все возвращается в говно.
И хуй, что так торчал вовне,
Куда-то вверх, туда, к луне.
И сиськи, и сам луна,
Из очень древнего говна.
И кола и батончик "Твикса",
И школа и бозончик Хигса.
Кругом - круговорот говна.
Цветы и звезды - суть одно.
Все возвращается в говно.
И хуй, что так торчал вовне,
Куда-то вверх, туда, к луне.
И сиськи, и сам луна,
Из очень древнего говна.
И кола и батончик "Твикса",
И школа и бозончик Хигса.
Уходит зимняя пора,
И под сугробом снежным
Я нахожу кусок говна,
Хотя искал подснежник.
И под сугробом снежным
Я нахожу кусок говна,
Хотя искал подснежник.
Талая дерьмовая вода
Растеклась вокруг подъезда лужей.
Плавает в ней кал туда-сюда,
Он освобождён от зимней стужи.
А теперь весна, и на ветвях
Ввысь поют взволнованные пташки.
Вмести с ними, в лужах развалясь,
Радуются солнышку какашки.
Растеклась вокруг подъезда лужей.
Плавает в ней кал туда-сюда,
Он освобождён от зимней стужи.
А теперь весна, и на ветвях
Ввысь поют взволнованные пташки.
Вмести с ними, в лужах развалясь,
Радуются солнышку какашки.
Грустный стих
Мороз за окошком крещенский
И жалобно вьюга гудит
А где-то под деревом мёрзлым
Сиротка-какашка лежит
Лежит одиноко и тихо
И только вздыхает в грустях
Ей холодно там и тоскливо
В безжизненных зимних лучах
Какашка мечтает о лете
О тёплых и солнечных днях
И лишь безысходность и тяжесть
Терзают ей душу внутрях
Мороз за окошком крещенский
И жалобно вьюга гудит
А где-то под деревом мёрзлым
Сиротка-какашка лежит
Лежит одиноко и тихо
И только вздыхает в грустях
Ей холодно там и тоскливо
В безжизненных зимних лучах
Какашка мечтает о лете
О тёплых и солнечных днях
И лишь безысходность и тяжесть
Терзают ей душу внутрях
Мерзость.
Говно - основа всех основ
Понятна суть его без слов
Оно прекрасней эскимо
Густое, тёплое дерьмо
Непосвящённым не понять
Что ЭТО тоже можно жрать
Им узколобым не дано
Понять, что вкусное оно
Говно! Оно всегда с тобой
Оно всегда есть под рукой
От голода ты не умрёшь
Когда своё говнище жрёшь
Полезных свойств его не счесть
Его не только можно есть
Им можно окна утеплять
А также ёлку украшать
Им можно красить плинтуса
Как гелем мазать волоса
А самый шик - с окна кидать
В девчёнок метко попадать
Короче, как тут ни крути
Полезней вещи не найти
Так славься, славься без конца
Кусок густого говнеца
Понятна суть его без слов
Оно прекрасней эскимо
Густое, тёплое дерьмо
Непосвящённым не понять
Что ЭТО тоже можно жрать
Им узколобым не дано
Понять, что вкусное оно
Говно! Оно всегда с тобой
Оно всегда есть под рукой
От голода ты не умрёшь
Когда своё говнище жрёшь
Полезных свойств его не счесть
Его не только можно есть
Им можно окна утеплять
А также ёлку украшать
Им можно красить плинтуса
Как гелем мазать волоса
А самый шик - с окна кидать
В девчёнок метко попадать
Короче, как тут ни крути
Полезней вещи не найти
Так славься, славься без конца
Кусок густого говнеца
Я с утра открыл окно
Высунул ебальник
С неба шлёпнулось говно
Мне на лысый чайник
Я соскрёб дрисню с бошки
И слепил в комок
Припасу на чёрный день
Чудо-катяшок
Высунул ебальник
С неба шлёпнулось говно
Мне на лысый чайник
Я соскрёб дрисню с бошки
И слепил в комок
Припасу на чёрный день
Чудо-катяшок
На черной виселице сгинув,
висят и пляшут плясуны.
Скелеты пляшут Саладинов
и паладинов Сатаны.
За галстук дергает их Вельзевул и хлещет
по лбам изношенной туфлею, чтоб опять
заставить плясунов смиренных и зловещих
под звон рождественский кривляться и плясать.
И в пляске сталкиваясь, черные паяцы
сплетеньем ломких рук и стуком грудь о грудь,
забыв, как с девами утехам предаваться,
изображают страсть, в которой дышит жуть.
Подмостки велики, и есть где развернуться.
Проворны плясуны: усох у них живот.
И не поймешь никак, здесь пляшут или бьются?
Взбешенный Вельзевул на скрипках струны рвет...
Здесь крепки каблуки, подметкам нет износа,
лохмотья кожаные сброшены навек.
На остальное же никто не смотрит косо,
и шляпу белую надел на череп снег.
Плюмажем кажется на голове ворона.
Свисает с челюсти разодранный лоскут,
как будто витязи в доспехах из картона
здесь, яростно кружась, сражение ведут.
Ура! Вот ветра свист на бал скелетов мчится,
взревела виселица, как орган, и ей
из леса синего ответил вой волчицы.
Зажженный горизонт стал адских бездн красней.
Эй, ветер, закружи загробных фанфаронов,
чьи пальцы сломаны и к четкам позвонков
то устремляются, то вновь летят, их тронув:
здесь вам не монастырь, и нет здесь простаков!
Здесь пляшет Смерть сама... И вот среди разгула
подпрыгнул к небесам взбесившийся скелет:
порывом вихревым его с подмостков сдуло,
но не избавился он от веревки, нет!
И чувствуя ее на шее, он схватился
рукою за бедро и, заскрипев сильней,
как шут, вернувшийся в свой балаган, ввалился
на бал повешенных, на бал под стук костей.
На черной виселице сгинув,
висят и пляшут плясуны.
Скелеты пляшут Саладинов
И паладинов Сатаны.
висят и пляшут плясуны.
Скелеты пляшут Саладинов
и паладинов Сатаны.
За галстук дергает их Вельзевул и хлещет
по лбам изношенной туфлею, чтоб опять
заставить плясунов смиренных и зловещих
под звон рождественский кривляться и плясать.
И в пляске сталкиваясь, черные паяцы
сплетеньем ломких рук и стуком грудь о грудь,
забыв, как с девами утехам предаваться,
изображают страсть, в которой дышит жуть.
Подмостки велики, и есть где развернуться.
Проворны плясуны: усох у них живот.
И не поймешь никак, здесь пляшут или бьются?
Взбешенный Вельзевул на скрипках струны рвет...
Здесь крепки каблуки, подметкам нет износа,
лохмотья кожаные сброшены навек.
На остальное же никто не смотрит косо,
и шляпу белую надел на череп снег.
Плюмажем кажется на голове ворона.
Свисает с челюсти разодранный лоскут,
как будто витязи в доспехах из картона
здесь, яростно кружась, сражение ведут.
Ура! Вот ветра свист на бал скелетов мчится,
взревела виселица, как орган, и ей
из леса синего ответил вой волчицы.
Зажженный горизонт стал адских бездн красней.
Эй, ветер, закружи загробных фанфаронов,
чьи пальцы сломаны и к четкам позвонков
то устремляются, то вновь летят, их тронув:
здесь вам не монастырь, и нет здесь простаков!
Здесь пляшет Смерть сама... И вот среди разгула
подпрыгнул к небесам взбесившийся скелет:
порывом вихревым его с подмостков сдуло,
но не избавился он от веревки, нет!
И чувствуя ее на шее, он схватился
рукою за бедро и, заскрипев сильней,
как шут, вернувшийся в свой балаган, ввалился
на бал повешенных, на бал под стук костей.
На черной виселице сгинув,
висят и пляшут плясуны.
Скелеты пляшут Саладинов
И паладинов Сатаны.
делиться стихами вне контекста
это сущий пиздец и кал
можно сказать - не интересно
но норма приличия - заибал
переводная поезия
особенно охуительна
и внимания достойна лишь она!
(с) Саня Шекспиров
это сущий пиздец и кал
можно сказать - не интересно
но норма приличия - заибал
переводная поезия
особенно охуительна
и внимания достойна лишь она!
(с) Саня Шекспиров
Хорошо, что нет Царя.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет.
Только желтая заря,
Только звезды ледяные,
Только миллионы лет.
Хорошо - что никого,
Хорошо - что ничего,
Так черно и так мертво,
Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет
И не надо помогать.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет.
Только желтая заря,
Только звезды ледяные,
Только миллионы лет.
Хорошо - что никого,
Хорошо - что ничего,
Так черно и так мертво,
Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет
И не надо помогать.
Были и лето и осень дождливы;
Были потоплены пажити, нивы;
Хлеб на полях не созрел и пропал;
Сделался голод; народ умирал.
Но у епископа милостью Неба
Полны амбары огромные хлеба;
Жито сберег прошлогоднее он:
Был осторожен епископ Гаттон.
Рвутся толпой и голодный и нищий
В двери епископа, требуя пищи;
Скуп и жесток был епископ Гаттон:
Общей бедою не тронулся он.
Слушать их вопли ему надоело;
Вот он решился на страшное дело:
Бедных из ближних и дальних сторон,
Слышно, скликает епископ Гаттон.
«Дожили мы до нежданного чуда:
Вынул епископ добро из-под спуда;
Бедных к себе на пирушку зовет», —
Так говорил изумленный народ.
К сроку собралися званые гости,
Бледные, чахлые, кожа да кости;
Старый, огромный сарай отворён:
В нем угостит их епископ Гаттон.
Вот уж столпились под кровлей сарая
Все пришлецы из окружного края…
Как же их принял епископ Гаттон?
Был им сарай и с гостями сожжен.
Глядя епископ на пепел пожарный
Думает: «Будут мне все благодарны;
Разом избавил я шуткой моей
Край наш голодный от жадных мышей».
В замок епископ к себе возвратился,
Ужинать сел, пировал, веселился,
Спал, как невинный, и снов не видал…
Правда! но боле с тех пор он не спал.
Утром он входит в покой, где висели
Предков портреты, и видит, что съели
Мыши его живописный портрет,
Так, что холстины и признака нет.
Он обомлел; он от страха чуть дышит…
Вдруг он чудесную ведомость слышит:
«Наша округа мышами полна,
В житницах съеден весь хлеб до зерна».
Вот и другое в ушах загремело:
«Бог на тебя за вчерашнее дело!
Крепкий твой замок, епископ Гаттон,
Мыши со всех осаждают сторон».
Ход был до Рейна от замка подземный;
В страхе епископ дорогою темной
К берегу выйти из замка спешит:
«В Реинской башне спасусь» (говорит).
Башня из рейнских вод подымалась;
Издали острым утесом казалась,
Грозно из пены торчащим, она;
Стены кругом ограждала волна.
В легкую лодку епископ садится;
К башне причалил, дверь запер и мчится
Вверх по гранитным крутым ступеням;
В страхе один затворился он там.
Стены из стали казалися слиты,
Были решетками окна забиты,
Ставни чугунные, каменный свод,
Дверью железною запертый вход.
Узник не знает, куда приютиться;
На пол, зажмурив глаза, он ложится…
Вдруг он испуган стенаньем глухим:
Вспыхнули ярко два глаза над ним.
Смотрит он… кошка сидит и мяучит;
Голос тот грешника давит и мучит;
Мечется кошка; невесело ей:
Чует она приближенье мышей.
Пал на колени епископ и криком
Бога зовет в исступлении диком.
Воет преступник… а мыши плывут…
Ближе и ближе… доплыли… ползут.
Вот уж ему в расстоянии близком
Слышно, как лезут с роптаньем и писком;
Слышно, как стену их лапки скребут;
Слышно, как камень их зубы грызут.
Вдруг ворвались неизбежные звери;
Сыплются градом сквозь окна, сквозь двери,
Спереди, сзади, с боков, с высоты…
Что тут, епископ, почувствовал ты?
Зубы об камни они навострили,
Грешнику в кости их жадно впустили,
Весь по суставам раздернут был он…
Так был наказан епископ Гаттон.
ВСЕМ РОБЕРТА САУТИ В ЭТОТ ТРЭД
Были потоплены пажити, нивы;
Хлеб на полях не созрел и пропал;
Сделался голод; народ умирал.
Но у епископа милостью Неба
Полны амбары огромные хлеба;
Жито сберег прошлогоднее он:
Был осторожен епископ Гаттон.
Рвутся толпой и голодный и нищий
В двери епископа, требуя пищи;
Скуп и жесток был епископ Гаттон:
Общей бедою не тронулся он.
Слушать их вопли ему надоело;
Вот он решился на страшное дело:
Бедных из ближних и дальних сторон,
Слышно, скликает епископ Гаттон.
«Дожили мы до нежданного чуда:
Вынул епископ добро из-под спуда;
Бедных к себе на пирушку зовет», —
Так говорил изумленный народ.
К сроку собралися званые гости,
Бледные, чахлые, кожа да кости;
Старый, огромный сарай отворён:
В нем угостит их епископ Гаттон.
Вот уж столпились под кровлей сарая
Все пришлецы из окружного края…
Как же их принял епископ Гаттон?
Был им сарай и с гостями сожжен.
Глядя епископ на пепел пожарный
Думает: «Будут мне все благодарны;
Разом избавил я шуткой моей
Край наш голодный от жадных мышей».
В замок епископ к себе возвратился,
Ужинать сел, пировал, веселился,
Спал, как невинный, и снов не видал…
Правда! но боле с тех пор он не спал.
Утром он входит в покой, где висели
Предков портреты, и видит, что съели
Мыши его живописный портрет,
Так, что холстины и признака нет.
Он обомлел; он от страха чуть дышит…
Вдруг он чудесную ведомость слышит:
«Наша округа мышами полна,
В житницах съеден весь хлеб до зерна».
Вот и другое в ушах загремело:
«Бог на тебя за вчерашнее дело!
Крепкий твой замок, епископ Гаттон,
Мыши со всех осаждают сторон».
Ход был до Рейна от замка подземный;
В страхе епископ дорогою темной
К берегу выйти из замка спешит:
«В Реинской башне спасусь» (говорит).
Башня из рейнских вод подымалась;
Издали острым утесом казалась,
Грозно из пены торчащим, она;
Стены кругом ограждала волна.
В легкую лодку епископ садится;
К башне причалил, дверь запер и мчится
Вверх по гранитным крутым ступеням;
В страхе один затворился он там.
Стены из стали казалися слиты,
Были решетками окна забиты,
Ставни чугунные, каменный свод,
Дверью железною запертый вход.
Узник не знает, куда приютиться;
На пол, зажмурив глаза, он ложится…
Вдруг он испуган стенаньем глухим:
Вспыхнули ярко два глаза над ним.
Смотрит он… кошка сидит и мяучит;
Голос тот грешника давит и мучит;
Мечется кошка; невесело ей:
Чует она приближенье мышей.
Пал на колени епископ и криком
Бога зовет в исступлении диком.
Воет преступник… а мыши плывут…
Ближе и ближе… доплыли… ползут.
Вот уж ему в расстоянии близком
Слышно, как лезут с роптаньем и писком;
Слышно, как стену их лапки скребут;
Слышно, как камень их зубы грызут.
Вдруг ворвались неизбежные звери;
Сыплются градом сквозь окна, сквозь двери,
Спереди, сзади, с боков, с высоты…
Что тут, епископ, почувствовал ты?
Зубы об камни они навострили,
Грешнику в кости их жадно впустили,
Весь по суставам раздернут был он…
Так был наказан епископ Гаттон.
ВСЕМ РОБЕРТА САУТИ В ЭТОТ ТРЭД
Ткань покрыла руки мне.
Настроение в дерьме.
Всё вокруг меня шептало:
- Эх, погода заебала!
На дворе ебучий зной
Быстро справился со мной.
На деревьях даже мох
От мороза передох.
У подъезда не воняет,
Просто так лежит скучает,
Куча чёрного говна -
Затвердела и она.
Не летают к ней и мухи,
Отморозившие ухи.
Ведь в такой пиздец-мороз
Застывает и понос.
Спать ложусь я, укрываюсь,
Потихоньку отрубаюсь.
Начинаю видеть сон,
Но летающий гандон,
Запищавший надо мной
Нарушает мой покой.
Комар, скотина, всех живей,
Крови захотел моей.
Тварь! В начале октября
Доебался до меня.
Должен сука зимовать,
Но ему на холод срать.
Вот живучие вы звери,
В край, походу, охуели.
Вы б ещё зимой летали
И людей везде кусали.
Настроение в дерьме.
Всё вокруг меня шептало:
- Эх, погода заебала!
На дворе ебучий зной
Быстро справился со мной.
На деревьях даже мох
От мороза передох.
У подъезда не воняет,
Просто так лежит скучает,
Куча чёрного говна -
Затвердела и она.
Не летают к ней и мухи,
Отморозившие ухи.
Ведь в такой пиздец-мороз
Застывает и понос.
Спать ложусь я, укрываюсь,
Потихоньку отрубаюсь.
Начинаю видеть сон,
Но летающий гандон,
Запищавший надо мной
Нарушает мой покой.
Комар, скотина, всех живей,
Крови захотел моей.
Тварь! В начале октября
Доебался до меня.
Должен сука зимовать,
Но ему на холод срать.
Вот живучие вы звери,
В край, походу, охуели.
Вы б ещё зимой летали
И людей везде кусали.
Во тьму, на дно речного омута,
Где щука старая живёт,
Засасывает листьев золото
Задумчивый водоворот.
Плывут всё новые и новые
И погружаются на дно,
Берёзовые ли, кленовые —
Водовороту всё равно.
А ночь осенняя, пустынная
Приходит, — и из трав густых
Со дна всплывает щука длинная,
Вся в листьях ржаво-золотых.
Ей снова молодость мерещится.
Она, пьянея тишиной,
Как рыжая русалка, плещется
Под фосфорической луной.
Где щука старая живёт,
Засасывает листьев золото
Задумчивый водоворот.
Плывут всё новые и новые
И погружаются на дно,
Берёзовые ли, кленовые —
Водовороту всё равно.
А ночь осенняя, пустынная
Приходит, — и из трав густых
Со дна всплывает щука длинная,
Вся в листьях ржаво-золотых.
Ей снова молодость мерещится.
Она, пьянея тишиной,
Как рыжая русалка, плещется
Под фосфорической луной.
Оп, сколько тебе? Откуда сам?
17 из ХК
Лол, что-то уровня КиШа
что такое хк?
Недавно тихим вечерком
Пришел гулять я в рощу нашу
И там у речки под дубком
Увидел спящую Наташу.
Вы знаете, мои друзья,
К Наташе вдруг подкравшись, я
Поцеловал два раза смело,
Спокойно девица моя
Во сне вздохнула, покраснела;
Я дал и третий поцелуй,
Она проснуться не желала,
Тогда я ей засунул х.й —
И тут уже затрепетала.
Пришел гулять я в рощу нашу
И там у речки под дубком
Увидел спящую Наташу.
Вы знаете, мои друзья,
К Наташе вдруг подкравшись, я
Поцеловал два раза смело,
Спокойно девица моя
Во сне вздохнула, покраснела;
Я дал и третий поцелуй,
Она проснуться не желала,
Тогда я ей засунул х.й —
И тут уже затрепетала.
лермонтов лошара
Напас лавандос
Пачка папирос
Почеши жопу волосней, опрос
Я не обсос, получи в ебасос
ответь скорее на мой главный вопрос
Яйца болят
Стая котят тяжкие дни меня тяготят
Я александр друсь мое кредо грусть
Я кубу насрал на его барабан
Поле чудес рауль рамзес
В очке пылает адский замес
Крутится дермо и сектор приз
Пачка папирос
Почеши жопу волосней, опрос
Я не обсос, получи в ебасос
ответь скорее на мой главный вопрос
Яйца болят
Стая котят тяжкие дни меня тяготят
Я александр друсь мое кредо грусть
Я кубу насрал на его барабан
Поле чудес рауль рамзес
В очке пылает адский замес
Крутится дермо и сектор приз
Друзь
Якубу
самофикс
ОП-хуй. Хочу вкатиться в мир поэзии. Раньше брезговал ею, не интересовался совершенно. Соответственно ничего не понимаю в ней. Посоветуй годноты для новичка, чтобы не слишком закручено.
харьков
иду по коридору нервно
гляжу - в ночи рисуются ужасные картины
боятся их мне не было причины
они не видят то что видно мне
с закрытыми глазами
когда глаза усердно веки пеленают
но помощью своей мне помощи не предоставляют
внутри я вижу как ужасен человек
и мне весь рой ночных кошмаров
взирающий из самых темных уголков
не страшен я таков что есть кому страшиться
меня из самой вязкой темноты болот
гляжу - в ночи рисуются ужасные картины
боятся их мне не было причины
они не видят то что видно мне
с закрытыми глазами
когда глаза усердно веки пеленают
но помощью своей мне помощи не предоставляют
внутри я вижу как ужасен человек
и мне весь рой ночных кошмаров
взирающий из самых темных уголков
не страшен я таков что есть кому страшиться
меня из самой вязкой темноты болот
как что-то плохое
Холодное копчение
Из-под покрова тьмы ночной,
Из чёрной ямы страшных мук
Благодарю я всех богов
За мой непокорённый дух.
И я, попав в тиски беды,
Не дрогнул и не застонал,
И под ударами судьбы
Я ранен был, но не упал.
Тропа лежит средь зла и слёз,
Дальнейший путь не ясен, пусть,
Но всё же трудностей и бед
Я, как и прежде, не боюсь.
Не важно, что врата узки,
Меня опасность не страшит.
Я — властелин своей судьбы,
Я — капитан своей души.
Из чёрной ямы страшных мук
Благодарю я всех богов
За мой непокорённый дух.
И я, попав в тиски беды,
Не дрогнул и не застонал,
И под ударами судьбы
Я ранен был, но не упал.
Тропа лежит средь зла и слёз,
Дальнейший путь не ясен, пусть,
Но всё же трудностей и бед
Я, как и прежде, не боюсь.
Не важно, что врата узки,
Меня опасность не страшит.
Я — властелин своей судьбы,
Я — капитан своей души.
СПИ, МОЙ ХУЙ ТОЛСТОГОЛОВЫЙ,
БАЮШКИ-БАЮ,
Я ТЕБЕ, СЕМИВЕРШКОВЫЙ,
ПЕСЕНКУ СПОЮ.
БЕЗОБРАЗНО И НЕ В МЕРУ
ЁБ ТЫ В ЖИЗНЬ СВОЮ,
СОНЬКОЙ НАЧАЛ ТЫ КАРЬЕРУ,
БАЮШКИ-БАЮ.
ПОМНИШЬ, КАК ОНА СМУТИЛАСЬ,
ОХВАТИЛ ВСЮ СТРАХ,
КОГДА В ПЕРВЫЙ РАЗ ЯВИЛСЯ
ТЫ У НЕЙ В РУКАХ?
НО КОГДА ВСЮ СУТЬ УЗНАЛА,
ГОЛОВУ ТВОЮ
ТИХО ГЛАДИЛА, ЛАСКАЛА,
БАЮШКИ-БАЮ.
РАСЦВЕТАЛ ТЫ ПОНЕМНОГУ
И РАСЦВЕЛ, ДРУГ МОЙ,
ТОЛЩИНОЙ В ТЕЛЯЧЬЮ НОГУ,
СЕМЬ ВЕРШКОВ ДЛИНОЙ.
И ВПОСЛЕДСТВИИ МАКУШКУ
ТАК РАЗВИЛ СВОЮ,
ЧТО ГОДИЛСЯ НА ТОЛКУШКУ,
БАЮШКИ-БАЮ.
ОЧЕНЬ ЖАЛЬ, ЧТО НЕ ИЗДАЛИ
НАМ ЗАКОН ТАКОЙ,
ЧТО ДАВАЛИ ТЕМ МЕДАЛИ,
У КОГО БОЛЬШОЙ.
МНЕ, НАВЕРНОЕ, БЫ ДАЛИ
ЗА ПЛЕШЬ НА ХУЮ.
УЖ МОТАЛИСЬ БЫ МЕДАЛИ,
БАЮШКИ-БАЮ.
ПОМНИШЬ, ДЕВКИ ЧУТЬ НЕ В ДРАКУ
НАМ ДАВАЛИ ЕТЬ.
КАК ЗАПРАВИШЬ ЧЕРЕЗ СРАКУ -
ЛЮБО ПОСМОТРЕТЬ.
ДА, РАБОТАЛИ НА СЛАВУ
МЫ В РОДНОМ КРАЮ,
КРАСНЫМ ДЕВКАМ НА ЗАБАВУ,
БАЮШКИ-БАЮ.
КАК-ТО РАЗ, ВИДНО ПО ЗЛОБЕ,
НАС ПОПУТАЛ БЕС.
ТЫ К КУХАРКЕ НАШЕЙ ДОМНЕ
В ЗАДНИЦУ ЗАЛЕЗ.
ПОМНИШЬ, КАК ОНА ОРАЛА
ВО ВСЮ МОЧЬ СВОЮ?
И НЕДЕЛИ ТРИ ДРИСТАЛА,
БАЮШКИ-БАЮ.
ЗНАТЬ, ОТ СИЛЬНОГО ЗАПИХУ,
ИЛЬ СУДИЛ ТАК РОК.
ПОЛУЧИЛ ТЫ НЕВСТАНИХУ,
МИЛЕНЬКИЙ ДРУЖОК.
А ТЕПЕРЬ Я ТИХО, ЧИННО
СЯДУ В УГОЛОК,
И ТЕБЯ, МОЙ ДРУГ СТАРИННЫЙ,
ВЫНУ ИЗ ПОРТОК.
ПОГЛЯЖУ Я, ОТ СТРАДАНЬЯ
ТИХО СЛЁЗЫ ЛЬЮ,
ВСПОМНЮ ВСЕ ТВОИ ДЕЯНЬЯ,
БАЮШКИ-БАЮ.
ПЛЕШЬ МОЯ, ДА ТЫ ЛИ ЭТО!
ИШЬ КАК ИЗВЕЛАСЬ,
ИЗ МАЛИНОВОГО ЦВЕТА
В СИЗЫЙ ОБЛЕКЛАСЬ.
А МУДЕ,КРАСА ПРИРОДЫ,
ВАС НЕ УЗНАЮ;
ЗНАТЬ ПРОШЛИ МЛАДЫЕ ГОДЫ,
БАЮШКИ-БАЮ.
НО КОГДА НАВЕК УСНУ Я,
И ТЕБЯ ВОЗЬМУТ -
КАК ОБРАЗЧИК ДИВНЫЙ ХУЯ
В ПИТЕР ОТОШЛЮТ.
СКАЖЕТ ТАМ НАРОД СТОЛИЧНЫЙ,
ВИДЯ ПЛЕШЬ ТВОЮ:
"ЭКИЙ ХУЙ-ТО БЫЛ ОТЛИЧНЫЙ,
БАЮШКИ-БАЮ!"
БАЮШКИ-БАЮ,
Я ТЕБЕ, СЕМИВЕРШКОВЫЙ,
ПЕСЕНКУ СПОЮ.
БЕЗОБРАЗНО И НЕ В МЕРУ
ЁБ ТЫ В ЖИЗНЬ СВОЮ,
СОНЬКОЙ НАЧАЛ ТЫ КАРЬЕРУ,
БАЮШКИ-БАЮ.
ПОМНИШЬ, КАК ОНА СМУТИЛАСЬ,
ОХВАТИЛ ВСЮ СТРАХ,
КОГДА В ПЕРВЫЙ РАЗ ЯВИЛСЯ
ТЫ У НЕЙ В РУКАХ?
НО КОГДА ВСЮ СУТЬ УЗНАЛА,
ГОЛОВУ ТВОЮ
ТИХО ГЛАДИЛА, ЛАСКАЛА,
БАЮШКИ-БАЮ.
РАСЦВЕТАЛ ТЫ ПОНЕМНОГУ
И РАСЦВЕЛ, ДРУГ МОЙ,
ТОЛЩИНОЙ В ТЕЛЯЧЬЮ НОГУ,
СЕМЬ ВЕРШКОВ ДЛИНОЙ.
И ВПОСЛЕДСТВИИ МАКУШКУ
ТАК РАЗВИЛ СВОЮ,
ЧТО ГОДИЛСЯ НА ТОЛКУШКУ,
БАЮШКИ-БАЮ.
ОЧЕНЬ ЖАЛЬ, ЧТО НЕ ИЗДАЛИ
НАМ ЗАКОН ТАКОЙ,
ЧТО ДАВАЛИ ТЕМ МЕДАЛИ,
У КОГО БОЛЬШОЙ.
МНЕ, НАВЕРНОЕ, БЫ ДАЛИ
ЗА ПЛЕШЬ НА ХУЮ.
УЖ МОТАЛИСЬ БЫ МЕДАЛИ,
БАЮШКИ-БАЮ.
ПОМНИШЬ, ДЕВКИ ЧУТЬ НЕ В ДРАКУ
НАМ ДАВАЛИ ЕТЬ.
КАК ЗАПРАВИШЬ ЧЕРЕЗ СРАКУ -
ЛЮБО ПОСМОТРЕТЬ.
ДА, РАБОТАЛИ НА СЛАВУ
МЫ В РОДНОМ КРАЮ,
КРАСНЫМ ДЕВКАМ НА ЗАБАВУ,
БАЮШКИ-БАЮ.
КАК-ТО РАЗ, ВИДНО ПО ЗЛОБЕ,
НАС ПОПУТАЛ БЕС.
ТЫ К КУХАРКЕ НАШЕЙ ДОМНЕ
В ЗАДНИЦУ ЗАЛЕЗ.
ПОМНИШЬ, КАК ОНА ОРАЛА
ВО ВСЮ МОЧЬ СВОЮ?
И НЕДЕЛИ ТРИ ДРИСТАЛА,
БАЮШКИ-БАЮ.
ЗНАТЬ, ОТ СИЛЬНОГО ЗАПИХУ,
ИЛЬ СУДИЛ ТАК РОК.
ПОЛУЧИЛ ТЫ НЕВСТАНИХУ,
МИЛЕНЬКИЙ ДРУЖОК.
А ТЕПЕРЬ Я ТИХО, ЧИННО
СЯДУ В УГОЛОК,
И ТЕБЯ, МОЙ ДРУГ СТАРИННЫЙ,
ВЫНУ ИЗ ПОРТОК.
ПОГЛЯЖУ Я, ОТ СТРАДАНЬЯ
ТИХО СЛЁЗЫ ЛЬЮ,
ВСПОМНЮ ВСЕ ТВОИ ДЕЯНЬЯ,
БАЮШКИ-БАЮ.
ПЛЕШЬ МОЯ, ДА ТЫ ЛИ ЭТО!
ИШЬ КАК ИЗВЕЛАСЬ,
ИЗ МАЛИНОВОГО ЦВЕТА
В СИЗЫЙ ОБЛЕКЛАСЬ.
А МУДЕ,КРАСА ПРИРОДЫ,
ВАС НЕ УЗНАЮ;
ЗНАТЬ ПРОШЛИ МЛАДЫЕ ГОДЫ,
БАЮШКИ-БАЮ.
НО КОГДА НАВЕК УСНУ Я,
И ТЕБЯ ВОЗЬМУТ -
КАК ОБРАЗЧИК ДИВНЫЙ ХУЯ
В ПИТЕР ОТОШЛЮТ.
СКАЖЕТ ТАМ НАРОД СТОЛИЧНЫЙ,
ВИДЯ ПЛЕШЬ ТВОЮ:
"ЭКИЙ ХУЙ-ТО БЫЛ ОТЛИЧНЫЙ,
БАЮШКИ-БАЮ!"
Вальтер Скотт, Эдуард Асадов, Есенин, Роберт Саути, Байрон.
Хорошие стихи действуют как своего рода дурман, возникает такой приятный эффект, чувствуешь себя в неком трансе.
И вообще, как читать стихи? Т.е я должен после каждой строки останавливаться и думать, о чем она или весь стих сразу читать? Ну прочитал я его, что мне дальше с ним делать? Поясни, ОП.
Разруха, кипения, серость
Огонь, наскок, потери, хаос
Харли квин, мемы, побитые животные
Цирк, балаган, радость
Манямирок, добро, подвиг
Французкие булочки на столе
Огонь, наскок, потери, хаос
Харли квин, мемы, побитые животные
Цирк, балаган, радость
Манямирок, добро, подвиг
Французкие булочки на столе
Ну попробуй уловить мелодию стиха, его ритм, возникающие в голове образы.
А наизусть учить нужно?
И вообще, как слушать музыку? Т. е. я должен после каждого такта останавливаться и думать, о чем он, или всю композицию дальше слушать? Ну прослушал я ее, что дальше с ней делать? Поясни, ОП.
Нет. Но если хочешь, учи.
Уёбище немытое, чтение стихов не несёт никакой пользы, кроме эстетического наслаждения. Если не можешь в него, иди на хуй, не засоряй эфир, чмо ебаное. КАКАЯ БЛЯДЬ ПОЛЬЗА ДЛЯ НЕГО! А какая польза во вкусной еде, алкоголе и ебле без зачатия? Для получения удовольствия от поэзии нужна некая культурная инициация, которую тебе, чмохе зассанной, ищущей везде пользу никогда не получить.
А ты в ордене друидов? Друиды ищут пополнения?
Может ты монах? Что славить будешь, что проклинать и зачем?
Нахуя люди вообще читают ? Каждый хочет найти в книге ответы на интересующие его вопросы.
Асадов ответит тебе на вопрос о дружбе.
Вальтер Скотт тебе о рыцарях храбрых расскажет.
Бодлер... просто Бодлер, тут ноудискасс - топ 1.
Я бреду домой, навстречу Зиме,
Я бреду домой в пожирающей Тьме,
К обители Осени, Лета, Весны,
Где души преклонны, я лица юны.
В этом мире я сделал всё, что сумел;
И покой обрету на равнине Маг Мелл.
Я спокойно минул неподвижность стен,
Я держу свой путь чередой перемен.
Лишь однажды в пути оглянусь я назад
Распрощаться с пучиной невзгод и наград.
Поцелуй Мать-Богини щеку мне теплит,
И порогом предстанет небесный трилит.
В Разноцветной Стране и в Стране Мертвецов,
В Замке Лира и Вотчине Вечных Юнцов,
В Замке Дану и Острове Жизненных Сил -
Всюду дом я найду, всюду стану своим.
Моё тело сожгут семь великих костров,
Семь посмертных услад - моим векам покров.
И предсмертный дар - семь прекраснейших снов
В Котле Морриган, среди вечных лесов.
И лицо обозначила смертная тень,
Но однаждя придёт Возрождения день,
Когда собственным миром предстанет покой,
Когда новое тело едино с душой.
Но сейчас я ушёл - вне мирской суеты,
В край чудесной любви, в край вселенской мечты,
В край познанья себя - пребывать до поры
Появленья ступеней в иные миры.
Я бреду домой в пожирающей Тьме,
К обители Осени, Лета, Весны,
Где души преклонны, я лица юны.
В этом мире я сделал всё, что сумел;
И покой обрету на равнине Маг Мелл.
Я спокойно минул неподвижность стен,
Я держу свой путь чередой перемен.
Лишь однажды в пути оглянусь я назад
Распрощаться с пучиной невзгод и наград.
Поцелуй Мать-Богини щеку мне теплит,
И порогом предстанет небесный трилит.
В Разноцветной Стране и в Стране Мертвецов,
В Замке Лира и Вотчине Вечных Юнцов,
В Замке Дану и Острове Жизненных Сил -
Всюду дом я найду, всюду стану своим.
Моё тело сожгут семь великих костров,
Семь посмертных услад - моим векам покров.
И предсмертный дар - семь прекраснейших снов
В Котле Морриган, среди вечных лесов.
И лицо обозначила смертная тень,
Но однаждя придёт Возрождения день,
Когда собственным миром предстанет покой,
Когда новое тело едино с душой.
Но сейчас я ушёл - вне мирской суеты,
В край чудесной любви, в край вселенской мечты,
В край познанья себя - пребывать до поры
Появленья ступеней в иные миры.
>А ты в ордене друидов?
Нет.
>Друиды ищут пополнения?
Нет. Их истребили римляне.
>Может ты монах?
Нет.
>Что славить будешь, что проклинать и зачем?
Сложный вопрос. Проклинаю свою лень. Себя, за кучу упущенных возможностей. Что славлю? Жизнь. Мать, за то, что дала возможность мне жить. Зачем? Я ведь простой человек, и обречен быть под властью эмоций.
Спасибо, попробую почитать. Но видимо нужен особый настрой.
Сейчас Друиды, пока неслышен звон клинков,
Возрождают древние таинства и ритуалы дуба.
Племя единоверцев,
Скрывающееся в диких чащах лесов —
Если уж они — они, единственные, —
Не знают Богов, сущих на Земле,
То их нет здесь вообще.
Они поют пред ликом мучительной смерти,
И ни одна душа не спускается в преисподнюю ужасной ночью.
Никто из них не отправляется к страшному Плутону,
Не рыскает мрачной молчаливой тенью внизу:
Они летят дальше, по-своему бессмертные,
И обретают другие тела в новом мире.
Так продолжается бесконечный поток жизни,
И смерть лишь разделяет пространство, подводя итог:
Остановка на мгновение,
Точка между прошлым и будущим.
И счастливы втройне они средь северных небес,
Презревшие страх смерти, эту жалкую участь.
Их не заботит бренная жизнь,
Они без страха бросаются на острую сталь.
Дразня судьбу и презирая
Борьбу за жизнь, они рождаются вновь!
Ну тогда я точно не Друид. Я люблю свою жизнь.
Спеша неумолимо, время мчится -
Сурова и безжалостна судьба.
До наших дней дошла святая притча,
Прошедшая сквозь долгие века.
Давным-давно, гласит нам то преданье,
Когда ещё сон джиннов не исчез,
Царь Соломон огромным царством правил,
Пророком был он, посланным с небес.
И, наделенный свыше грозной властью,
Людские споры мог он разрешать.
Правдивое и мудрое решенье
Скрепляла соломонова печать.
И вот по справедливости однажды,
Когда на троне суд земной вершил,
В людском обличие к пророку
Явился ангел смерти Азраил.
Явился он весь в белом одеянии,
И ангельский был бесподобен лик.
Пришел он от Всевышнего с посланьем,
И во дворце люд намертво затих.
С почтением приветствовав Пророка,
Благословив, речь начал Азраил.
И излагая весть вдруг ненароком,
Он на купце свой взгляд остановил.
И, с изумленьем посмотрев сурово,
Он пристально в глаза взглянул купцу.
И не промолвил он ему ни слова,
И дрожь прошлась по бледному лицу.
И покачнув главою с удивленьем,
Принесшую с собой окончил речь.
С Пророком распростившись удалился,
И к Соломону бросился купец.
"О, мудрый Соломон, тебя молю я,
Исполнен я предчувствием конца.
Проклятие на мне - ведь Ангел смерти
Не зря же посмотрел в мои глаза.
Богат я очень и к тому же молод,
Не хочется так рано умереть.
Прошу, перенеси меня отсюда
Туда, где не настигнет меня смерть".
"Твоё желанье я смогу исполнить", -
Сказал, ему не торопясь, Пророк.
"К Всевышнему взывая, попрошу я,
Чтоб ветром ты унёсся на восток.
Сквозь облака седые, через горы
Пускай же унесут тебя ветра,
Коль скрыться хочешь ты от смертной доли.
Страна куда прибудешь - далека".
И произнёс молитву Соломон.
И вдруг свирепый смерч вокруг поднялся,
И по дворцу пронесся вихрем он,
И, растворившись в тьме, купец умчался.
Прошло два дня и с праведным веленьем,
К Пророку вновь явился Азраил,
И, выслушав посланье, с нетерпеньем
Премудрый Соломон его спросил:
"Твоё деянье для меня священно,
Расспрашивать хоть мне и не к лицу,
Скажи мне, Ангел, почему сурово
В глаза ты посмотрел тому купцу?"
"Я - Ангел смерти, я судьбы конец,
По воле Бога, по исходу дней,
Как только же смолкает стук сердец,
Я души забираю у людей.
Когда же направлялся я с посланьем
От Господа Всевышнего к тебе,
Я получил святое предписанье,
Что жизнью станет меньше на земле.
Ещё для одного настал черед.
Я получил от Господа приказ -
Где смерть наступит, имя человека,
чтоб умертвил его я через час.
И удивленью не было предела,
Когда того, кого кончался срок,
Не на востоке, а у ложи трона -
На западе - увидел я в ту ночь.
И, повинуясь божьему веленью,
Я через час исполнил свой приказ.
Его я встретил там, в стране далекой,
Навек светильник дней его угас.
Спеша неумолимо, время мчится -
Сурова и безжалостна судьба.
До наших дней дошла святая притча,
Прошедшая сквозь долгие года.
И истина у притчи такова:
Коль срок исписан, то спасенья нету.
Не деться нам от смерти никуда,
Кто от неё бежит - бежит навстречу
Сурова и безжалостна судьба.
До наших дней дошла святая притча,
Прошедшая сквозь долгие века.
Давным-давно, гласит нам то преданье,
Когда ещё сон джиннов не исчез,
Царь Соломон огромным царством правил,
Пророком был он, посланным с небес.
И, наделенный свыше грозной властью,
Людские споры мог он разрешать.
Правдивое и мудрое решенье
Скрепляла соломонова печать.
И вот по справедливости однажды,
Когда на троне суд земной вершил,
В людском обличие к пророку
Явился ангел смерти Азраил.
Явился он весь в белом одеянии,
И ангельский был бесподобен лик.
Пришел он от Всевышнего с посланьем,
И во дворце люд намертво затих.
С почтением приветствовав Пророка,
Благословив, речь начал Азраил.
И излагая весть вдруг ненароком,
Он на купце свой взгляд остановил.
И, с изумленьем посмотрев сурово,
Он пристально в глаза взглянул купцу.
И не промолвил он ему ни слова,
И дрожь прошлась по бледному лицу.
И покачнув главою с удивленьем,
Принесшую с собой окончил речь.
С Пророком распростившись удалился,
И к Соломону бросился купец.
"О, мудрый Соломон, тебя молю я,
Исполнен я предчувствием конца.
Проклятие на мне - ведь Ангел смерти
Не зря же посмотрел в мои глаза.
Богат я очень и к тому же молод,
Не хочется так рано умереть.
Прошу, перенеси меня отсюда
Туда, где не настигнет меня смерть".
"Твоё желанье я смогу исполнить", -
Сказал, ему не торопясь, Пророк.
"К Всевышнему взывая, попрошу я,
Чтоб ветром ты унёсся на восток.
Сквозь облака седые, через горы
Пускай же унесут тебя ветра,
Коль скрыться хочешь ты от смертной доли.
Страна куда прибудешь - далека".
И произнёс молитву Соломон.
И вдруг свирепый смерч вокруг поднялся,
И по дворцу пронесся вихрем он,
И, растворившись в тьме, купец умчался.
Прошло два дня и с праведным веленьем,
К Пророку вновь явился Азраил,
И, выслушав посланье, с нетерпеньем
Премудрый Соломон его спросил:
"Твоё деянье для меня священно,
Расспрашивать хоть мне и не к лицу,
Скажи мне, Ангел, почему сурово
В глаза ты посмотрел тому купцу?"
"Я - Ангел смерти, я судьбы конец,
По воле Бога, по исходу дней,
Как только же смолкает стук сердец,
Я души забираю у людей.
Когда же направлялся я с посланьем
От Господа Всевышнего к тебе,
Я получил святое предписанье,
Что жизнью станет меньше на земле.
Ещё для одного настал черед.
Я получил от Господа приказ -
Где смерть наступит, имя человека,
чтоб умертвил его я через час.
И удивленью не было предела,
Когда того, кого кончался срок,
Не на востоке, а у ложи трона -
На западе - увидел я в ту ночь.
И, повинуясь божьему веленью,
Я через час исполнил свой приказ.
Его я встретил там, в стране далекой,
Навек светильник дней его угас.
Спеша неумолимо, время мчится -
Сурова и безжалостна судьба.
До наших дней дошла святая притча,
Прошедшая сквозь долгие года.
И истина у притчи такова:
Коль срок исписан, то спасенья нету.
Не деться нам от смерти никуда,
Кто от неё бежит - бежит навстречу
Ты там не усрался с натуги? Анон поинтересовался, хули ты подгорел?
Делимся впечатлением о прочитанном когда-либо. Советуем, вбрасываем свой tier 1.
От себя - гоу самые сильные по вашему мнению строки из стихотворений любимых писателей.