Я хотел бы под видом волхва проникнуть к младенцу Христу
и украсть его ночью под Вифлеемской звездой,
чтобы где-нибудь в Риме божественную наготу
сопрягать со своей человеческой наготой.
Я ему бы Катулла читал наизусть и в лучший гимнасий водил,
на потехи и сладости сыпал без счета бы серебро,
но на зрелищах и боях усмирял бы азартный пыл,
переводя его пальчик из «contra» в «pro».
Я его бы сам с золотой молодежью свел и долго бы по ночам
ждал его домой, волновался и не ложился до двух,
а потом кричал на него, принюхиваясь к парам,
и плетьми от него отгонял бы шлюх.
А когда бы он мне надоел окончательно, как его ни крути,
и пришло бы время расстаться с ним,
то его, по моей протекции, годам к двадцати пяти
прокуратором бы назначили в Ершалаим.
и украсть его ночью под Вифлеемской звездой,
чтобы где-нибудь в Риме божественную наготу
сопрягать со своей человеческой наготой.
Я ему бы Катулла читал наизусть и в лучший гимнасий водил,
на потехи и сладости сыпал без счета бы серебро,
но на зрелищах и боях усмирял бы азартный пыл,
переводя его пальчик из «contra» в «pro».
Я его бы сам с золотой молодежью свел и долго бы по ночам
ждал его домой, волновался и не ложился до двух,
а потом кричал на него, принюхиваясь к парам,
и плетьми от него отгонял бы шлюх.
А когда бы он мне надоел окончательно, как его ни крути,
и пришло бы время расстаться с ним,
то его, по моей протекции, годам к двадцати пяти
прокуратором бы назначили в Ершалаим.
Когда я вечером вхожу к тебе в отдел
навеселе, чтоб оторвать от дел,
ты по шкафам стеклянным амулеты,
расчески, кольца, кружева монет
раскладываешь — все, что нам у Леты
на берегу бросали много лет.
Задернув шторкой артефакты, как
положено, ты достаешь коньяк
и разливаешь, думая, о ком бы
поговорить (Гомер? Ликург? Сократ?),
а за окном — Нева и катакомбы
далеких арок, лодочка, закат.
И кажется, что мы с тобой — внутри
немыслимой архаики. Смотри,
колышется над нами темный полог,
внезапно, словно занавес упав,
как будто бы какой-то археолог
закрыл до завтра свой прозрачный шкаф.
навеселе, чтоб оторвать от дел,
ты по шкафам стеклянным амулеты,
расчески, кольца, кружева монет
раскладываешь — все, что нам у Леты
на берегу бросали много лет.
Задернув шторкой артефакты, как
положено, ты достаешь коньяк
и разливаешь, думая, о ком бы
поговорить (Гомер? Ликург? Сократ?),
а за окном — Нева и катакомбы
далеких арок, лодочка, закат.
И кажется, что мы с тобой — внутри
немыслимой архаики. Смотри,
колышется над нами темный полог,
внезапно, словно занавес упав,
как будто бы какой-то археолог
закрыл до завтра свой прозрачный шкаф.
Я влюблен в мальчишку, который плут:
на девчонок падок и буржуазный быт.
Не отыщешь его, когда он нужен, когда же его не ждут –
тут как тут стоит.
Но зато как целуется сладко, как нежен в постели он!
Только вот беда – не думай его выпускать за порог,
потому что этот хамелеон
в обольщенье — бог.
Он любовные игры все разучил наизусть,
так и крутит, и вертит юбками на ходу.
Если он не прибьется к рукам окончательно – то и пусть!
Я другого себе найду.
на девчонок падок и буржуазный быт.
Не отыщешь его, когда он нужен, когда же его не ждут –
тут как тут стоит.
Но зато как целуется сладко, как нежен в постели он!
Только вот беда – не думай его выпускать за порог,
потому что этот хамелеон
в обольщенье — бог.
Он любовные игры все разучил наизусть,
так и крутит, и вертит юбками на ходу.
Если он не прибьется к рукам окончательно – то и пусть!
Я другого себе найду.
Хотелось бы сейчас прозрачной эту ночь
изобразить в стихах, хотелось бы точь-в-точь
перевести в слова весь вязкий темный бред
неясных шорохов, который разогрет
дыханьем нашим был, чтоб утром, на заре,
застыло время в них, как мошка в янтаре.
Но, зная свойства слов и времени, легко
предугадать, что им в игольное ушко
нечаянного «о!» не проскочить и не
совпасть с движеньем тел на смятой простыне:
напрасен этот труд. И остается лишь
хранить твое тепло, пока ты сладко спишь.
изобразить в стихах, хотелось бы точь-в-точь
перевести в слова весь вязкий темный бред
неясных шорохов, который разогрет
дыханьем нашим был, чтоб утром, на заре,
застыло время в них, как мошка в янтаре.
Но, зная свойства слов и времени, легко
предугадать, что им в игольное ушко
нечаянного «о!» не проскочить и не
совпасть с движеньем тел на смятой простыне:
напрасен этот труд. И остается лишь
хранить твое тепло, пока ты сладко спишь.
Ненавидеть по-настоящему можно только того,
как мне кажется, кто все чувства и мысли твои насквозь
видит и без помех проникает в самое естество
человеческое, куда и тебе самому проникнуть не удалось,
кто одним тобою занят, шевелит ночную листву,
убаюкивает и нежит, находит всегда предлог
для заботы и жалости… То есть, по существу,
ненависти достоин один лишь бог.
И любить без оглядки, до судорог, до бестолковых слез
можно только того, опять же, кто всё простит,
даже ненависть; кто от тебя и так уже перенес
бесконечно много насмешек, измен, обид,
но не требует жертв за это и не ведет атак
исподтишка злопамятных, не назначает срок,
чтобы проверить чувство, а значит, выходит так,
что и любви достоин один лишь бог.
Я стою у окна и смотрю на стылый февральский залив:
всё замело, даже наста от неба белесого не отличишь.
Тот, кто идет там сейчас, не знает, наверное, жив
он, или умер, запав навсегда в эту сонную тишь:
берег оставленный не разглядеть, как и берег другой,
только сухого снега труха бесшумно пылит из-под ног
только следов вереница лежит позади дугой,
а вокруг — пустота (или один лишь бог?)
как мне кажется, кто все чувства и мысли твои насквозь
видит и без помех проникает в самое естество
человеческое, куда и тебе самому проникнуть не удалось,
кто одним тобою занят, шевелит ночную листву,
убаюкивает и нежит, находит всегда предлог
для заботы и жалости… То есть, по существу,
ненависти достоин один лишь бог.
И любить без оглядки, до судорог, до бестолковых слез
можно только того, опять же, кто всё простит,
даже ненависть; кто от тебя и так уже перенес
бесконечно много насмешек, измен, обид,
но не требует жертв за это и не ведет атак
исподтишка злопамятных, не назначает срок,
чтобы проверить чувство, а значит, выходит так,
что и любви достоин один лишь бог.
Я стою у окна и смотрю на стылый февральский залив:
всё замело, даже наста от неба белесого не отличишь.
Тот, кто идет там сейчас, не знает, наверное, жив
он, или умер, запав навсегда в эту сонную тишь:
берег оставленный не разглядеть, как и берег другой,
только сухого снега труха бесшумно пылит из-под ног
только следов вереница лежит позади дугой,
а вокруг — пустота (или один лишь бог?)
Поговорим о безднах ада,
о тополе гнилом у Пряжки,
который виден из прохода
от корпусов до неотложки,
где, словно лошади в упряжке,
бредут в любое время года
те, кто пропал в немой зубрежке
последней истины: «Так надо!
Поскольку, будучи ничьим, —
я болен и неизлечим».
О тополь с черными ветвями!
Диктуй всю ночь свои диктанты,
когда маячат часовыми
перед кроватями архонты,
на это, видимо, и дан ты,
чтоб утром, крыльями кривыми
отмерить наши горизонты
и стать в одну шеренгу с нами,
поскольку, будучи ничьим,
ты, как и мы, неизлечим.
о тополе гнилом у Пряжки,
который виден из прохода
от корпусов до неотложки,
где, словно лошади в упряжке,
бредут в любое время года
те, кто пропал в немой зубрежке
последней истины: «Так надо!
Поскольку, будучи ничьим, —
я болен и неизлечим».
О тополь с черными ветвями!
Диктуй всю ночь свои диктанты,
когда маячат часовыми
перед кроватями архонты,
на это, видимо, и дан ты,
чтоб утром, крыльями кривыми
отмерить наши горизонты
и стать в одну шеренгу с нами,
поскольку, будучи ничьим,
ты, как и мы, неизлечим.
Жан д’Арилье поднимется через год на сцену Пале-Рояля,
оглядится вокруг в каких-то своих сомнениях,
а потом блеванет под крышку беккеровского рояля,
и на этом закроет вопрос о своих поэтических чтениях.
Джефри О’Нил через год в Ливерпуле, почувствовав слежку,
обольет меблирашку бензином, не думая о потере
всех стихов и, спичкой взмахнув, покинет ночлежку,
и на этом закроет вопрос о своей литературной карьере.
Серджио Паулетти в поисках мальчика через год позером
забредет в ночные кварталы аргентинского ада — Альведо,
за проститутку заступится, будет зарезан ее сутенером,
и на этом закроет вопрос о своем стихотворном кредо.
Жан д’Арилье, Джефри О’ Нил и Серджио Паулетти
разливают из-под полы абсент в заведении черной Карлиты, —
алкоголик, сепаратист и педик смеются, шумят, как дети,
и вопросы все для них так маняще еще открыты!
оглядится вокруг в каких-то своих сомнениях,
а потом блеванет под крышку беккеровского рояля,
и на этом закроет вопрос о своих поэтических чтениях.
Джефри О’Нил через год в Ливерпуле, почувствовав слежку,
обольет меблирашку бензином, не думая о потере
всех стихов и, спичкой взмахнув, покинет ночлежку,
и на этом закроет вопрос о своей литературной карьере.
Серджио Паулетти в поисках мальчика через год позером
забредет в ночные кварталы аргентинского ада — Альведо,
за проститутку заступится, будет зарезан ее сутенером,
и на этом закроет вопрос о своем стихотворном кредо.
Жан д’Арилье, Джефри О’ Нил и Серджио Паулетти
разливают из-под полы абсент в заведении черной Карлиты, —
алкоголик, сепаратист и педик смеются, шумят, как дети,
и вопросы все для них так маняще еще открыты!
Проходит день сквозь сонные глаголы:
читать, валяться, кутаться, мечтать,
курить неторопливо и опять
читать поэтов петербургской школы.
Темнеет, за стеклом назойливая галка
кричит на ветке, мчатся облака,
и утешает каждая строка —
напрасны выгоды, а жизнь так коротка,
что промотать её совсем не жалко.
читать, валяться, кутаться, мечтать,
курить неторопливо и опять
читать поэтов петербургской школы.
Темнеет, за стеклом назойливая галка
кричит на ветке, мчатся облака,
и утешает каждая строка —
напрасны выгоды, а жизнь так коротка,
что промотать её совсем не жалко.
В соответствиях отыщешь утешенье
и бреди своей дорожкой к Дому:
ведь и смерть — не статика: движенье
от простого к более простому.
В умираньи, в том, что сердцу мило,
красоты не меньше, чем и в жизни,
просто здесь хитрит и дремлет сила,
словно радость тайная на тризне.
Гонят лес по рекам плотогоны,
голы жнивья, но полны амбары,
на погост под огненные клёны
убегают целоваться пары.
Смысла нет ни в том, ни в этом, право:
одуванчик-разум ищет чуда
в дуновенье ветра. Переправа
будет вечной… В никуда. Отсюда.
и бреди своей дорожкой к Дому:
ведь и смерть — не статика: движенье
от простого к более простому.
В умираньи, в том, что сердцу мило,
красоты не меньше, чем и в жизни,
просто здесь хитрит и дремлет сила,
словно радость тайная на тризне.
Гонят лес по рекам плотогоны,
голы жнивья, но полны амбары,
на погост под огненные клёны
убегают целоваться пары.
Смысла нет ни в том, ни в этом, право:
одуванчик-разум ищет чуда
в дуновенье ветра. Переправа
будет вечной… В никуда. Отсюда.
Желтые дома,
в вас скорбь, тоска, растленье
разбили закрома,
в вас каждое растенье
свой подоконник ощущает пыткой,
в вас с мая по ноябрь живет зима,
а с ноября по май удушью служат крыткой
желтые дома.
Я вас познал,
ваш ад, бастилию, гулаг, концлагерь,
ваш яд, налитый в белизну пиал,
я пил, как лагер,
круги накручивал под скрипы половиц,
ел на ночь веронал
и падал в койку ниц —
я вас познал…
Желтые дома,
вы город,
в котором я открыл восторг письма
и шпилем-шприцем был стократно вспорот,
умылся кровью, умер и воскрес,
сошел с ума,
но и теперь вхожу со страхом в вас как будто в лес,
желтые дома!
в вас скорбь, тоска, растленье
разбили закрома,
в вас каждое растенье
свой подоконник ощущает пыткой,
в вас с мая по ноябрь живет зима,
а с ноября по май удушью служат крыткой
желтые дома.
Я вас познал,
ваш ад, бастилию, гулаг, концлагерь,
ваш яд, налитый в белизну пиал,
я пил, как лагер,
круги накручивал под скрипы половиц,
ел на ночь веронал
и падал в койку ниц —
я вас познал…
Желтые дома,
вы город,
в котором я открыл восторг письма
и шпилем-шприцем был стократно вспорот,
умылся кровью, умер и воскрес,
сошел с ума,
но и теперь вхожу со страхом в вас как будто в лес,
желтые дома!
Люди мухи, мысли мухи,
мухи вьются за окном,
как беззубые старухи
над мукою и сукном.
Где-то слышен вой бурана,
город в мухах утонул.
В этот раз за мною рано
ты явился, Вельзевул.
Ломит тело, вены вздуты,
в трубке гул сонливых мух —
ну же, князь душевной смуты,
не обманывай мой слух!
Пять неоновых снежинок
над аптекой, ночь, фонарь.
Я искал тебя, мой инок,
мой отец и пономарь.
Что за странная повадка
быть насмешливым таким?
Ложка, шприц, иголка, ватка,
Петербург-Ершалаим.
мухи вьются за окном,
как беззубые старухи
над мукою и сукном.
Где-то слышен вой бурана,
город в мухах утонул.
В этот раз за мною рано
ты явился, Вельзевул.
Ломит тело, вены вздуты,
в трубке гул сонливых мух —
ну же, князь душевной смуты,
не обманывай мой слух!
Пять неоновых снежинок
над аптекой, ночь, фонарь.
Я искал тебя, мой инок,
мой отец и пономарь.
Что за странная повадка
быть насмешливым таким?
Ложка, шприц, иголка, ватка,
Петербург-Ершалаим.
Urbi et orbi,
поскольку некому больше мне
в этой кафельной торбе
с отдушиной на стене
вымолвить слово …
Я ваш потерянный бог,
снова и снова
вами распятый, хотя и строг
не был я с вами —
привязан к кровати, тих
запекающимися губами
шепчу этот стих…
Все страдания мира
вместив в одно,
стал я точкой надира
для вас давно,
тайным кошмаром,
который вас сторожит
пока вы с надеждой и жаром
молитесь на зенит.
Истина всё же в боли:
боль оживляет тлен.
Черви земной юдоли,
жаждете перемен?
Ищете выход из круга?
Гоните прочь ваш страх?
Жизнь — это миг испуга,
ужас немой в глазах.
поскольку некому больше мне
в этой кафельной торбе
с отдушиной на стене
вымолвить слово …
Я ваш потерянный бог,
снова и снова
вами распятый, хотя и строг
не был я с вами —
привязан к кровати, тих
запекающимися губами
шепчу этот стих…
Все страдания мира
вместив в одно,
стал я точкой надира
для вас давно,
тайным кошмаром,
который вас сторожит
пока вы с надеждой и жаром
молитесь на зенит.
Истина всё же в боли:
боль оживляет тлен.
Черви земной юдоли,
жаждете перемен?
Ищете выход из круга?
Гоните прочь ваш страх?
Жизнь — это миг испуга,
ужас немой в глазах.
Хуль вы не отвечаете? Отсюда всё https://poesyshilov.wordpress.com/
Газетный лист заполнен трупами, как детектив, на нем
копченые сардины
и бутыль с огнем,
который разожгли чешуйчатые спины —
прильнем,
не нарушая мир кладбищенский картины, мы к бутыли,
опорожним в прием
ее один,
чтоб в голове сиял пунцовый блеск сардин,
как в боге мы и наши «жили-были».
копченые сардины
и бутыль с огнем,
который разожгли чешуйчатые спины —
прильнем,
не нарушая мир кладбищенский картины, мы к бутыли,
опорожним в прием
ее один,
чтоб в голове сиял пунцовый блеск сардин,
как в боге мы и наши «жили-были».
Как в глине рыхлой и сырой
уже живут его создания,
полна моя темница-Дания
стихами зимнею порой.
На улицах, в пивных, в садах
они сквозят, мои творения,
рукой неведомого гения
помещены в немое «ах!»
Он тоже, как и я — поэт,
у нас на всех одна припевочка:
резвись, как мальчик, плачь, как девочка,
лети на тот и этот свет!
уже живут его создания,
полна моя темница-Дания
стихами зимнею порой.
На улицах, в пивных, в садах
они сквозят, мои творения,
рукой неведомого гения
помещены в немое «ах!»
Он тоже, как и я — поэт,
у нас на всех одна припевочка:
резвись, как мальчик, плачь, как девочка,
лети на тот и этот свет!
Ненавидеть по-настоящему можно только того,
как мне кажется, кто все чувства и мысли твои насквозь
видит и без помех проникает в самое естество
человеческое, куда и тебе самому проникнуть не удалось,
кто одним тобою занят, шевелит ночную листву,
убаюкивает и нежит, находит всегда предлог
для заботы и жалости… То есть, по существу,
ненависти достоин один лишь бог.
И любить без оглядки, до судорог, до бестолковых слез
можно только того, опять же, кто всё простит,
даже ненависть; кто от тебя и так уже перенес
бесконечно много насмешек, измен, обид,
но не требует жертв за это и не ведет атак
исподтишка злопамятных, не назначает срок,
чтобы проверить чувство, а значит, выходит так,
что и любви достоин один лишь бог.
Я стою у окна и смотрю на стылый февральский залив:
всё замело, даже наста от неба белесого не отличишь.
Тот, кто идет там сейчас, не знает, наверное, жив
он, или умер, запав навсегда в эту сонную тишь:
берег оставленный не разглядеть, как и берег другой,
только сухого снега труха бесшумно пылит из-под ног
только следов вереница лежит позади дугой,
а вокруг — пустота (или один лишь бог?)
как мне кажется, кто все чувства и мысли твои насквозь
видит и без помех проникает в самое естество
человеческое, куда и тебе самому проникнуть не удалось,
кто одним тобою занят, шевелит ночную листву,
убаюкивает и нежит, находит всегда предлог
для заботы и жалости… То есть, по существу,
ненависти достоин один лишь бог.
И любить без оглядки, до судорог, до бестолковых слез
можно только того, опять же, кто всё простит,
даже ненависть; кто от тебя и так уже перенес
бесконечно много насмешек, измен, обид,
но не требует жертв за это и не ведет атак
исподтишка злопамятных, не назначает срок,
чтобы проверить чувство, а значит, выходит так,
что и любви достоин один лишь бог.
Я стою у окна и смотрю на стылый февральский залив:
всё замело, даже наста от неба белесого не отличишь.
Тот, кто идет там сейчас, не знает, наверное, жив
он, или умер, запав навсегда в эту сонную тишь:
берег оставленный не разглядеть, как и берег другой,
только сухого снега труха бесшумно пылит из-под ног
только следов вереница лежит позади дугой,
а вокруг — пустота (или один лишь бог?)
Всему дана своя печаль:
Неве и сумеркам над ней,
и фонарям, в ее грааль
бросающим щепоть огней.
И мне своя печаль дана,
с которой жить и умирать,
но в этом городе она
легка, почти как благодать.
Неве и сумеркам над ней,
и фонарям, в ее грааль
бросающим щепоть огней.
И мне своя печаль дана,
с которой жить и умирать,
но в этом городе она
легка, почти как благодать.
Все повторялось много раз,
смешно, чтоб вечность оставляла
еще хоть что-то после нас,
в свои закутав покрывала.
И что мне вечность? Воробей
трещит без умолку, без толку,
скворец не просится на полку.
Иссякла вечность – слава ей.
Но по ночам, когда бегут
по корешкам щербатым пальцы,
и тени вечных тут как тут,
я вновь распят на те же пяльцы –
что я искал в заботах дня?
Я просто ткань, полоска глины
пергамент, лист, деталь машины,
и вечность создает меня.
смешно, чтоб вечность оставляла
еще хоть что-то после нас,
в свои закутав покрывала.
И что мне вечность? Воробей
трещит без умолку, без толку,
скворец не просится на полку.
Иссякла вечность – слава ей.
Но по ночам, когда бегут
по корешкам щербатым пальцы,
и тени вечных тут как тут,
я вновь распят на те же пяльцы –
что я искал в заботах дня?
Я просто ткань, полоска глины
пергамент, лист, деталь машины,
и вечность создает меня.
Я влюблен в мальчишку, который плут:
на девчонок падок и буржуазный быт.
Не отыщешь его, когда он нужен, когда же его не ждут –
тут как тут стоит.
Но зато как целуется сладко, как нежен в постели он!
Только вот беда – не думай его выпускать за порог,
потому что этот хамелеон
в обольщенье — бог.
Он любовные игры все разучил наизусть,
так и крутит, и вертит юбками на ходу.
Если он не прибьется к рукам окончательно – то и пусть!
Я другого себе найду.
на девчонок падок и буржуазный быт.
Не отыщешь его, когда он нужен, когда же его не ждут –
тут как тут стоит.
Но зато как целуется сладко, как нежен в постели он!
Только вот беда – не думай его выпускать за порог,
потому что этот хамелеон
в обольщенье — бог.
Он любовные игры все разучил наизусть,
так и крутит, и вертит юбками на ходу.
Если он не прибьется к рукам окончательно – то и пусть!
Я другого себе найду.
Из незаметных перемен, почти что пустяков
соткется сеть, и смерть возьмет улов –
а жизнь взлетит под небо невеличкой
непойманною ни в какую сеть
и будет снова петь,
благославляя каждый божий час,
как будто бы привычкой
не стало для нее в бессчетный раз
порхание над прахом,
как будто не тесна вселенной клеть,
как будто воздух не пропитан страхом.
соткется сеть, и смерть возьмет улов –
а жизнь взлетит под небо невеличкой
непойманною ни в какую сеть
и будет снова петь,
благославляя каждый божий час,
как будто бы привычкой
не стало для нее в бессчетный раз
порхание над прахом,
как будто не тесна вселенной клеть,
как будто воздух не пропитан страхом.
> Опубликовано 19.10.2016
А гуглятся и более ранние даты. Или в смысле книга вышла? По этим стихам гуглится Юрий Шилов. В википедии только два Юрия Шилова: шахматист и автор теории про протоукров-шумеров, от которых произошли все народы мира. Это второго стихи, надо полагать?
Я олдфаг и что не знаю такого, но мне нравится.
Мой мальчик плачет, неутешен, свят,
как ангелок, склонившийся над прахом
из Аушвица-Биркенау, над
погибшим птахом.
Он был ему дороже, чем глаза
(а мне его глаза своих дороже)
и вот все слезы мира в них из-за
тебя, о Боже!
Что ты наделал, скверный бородач!?
В своих чертогах, скрытых облаками,
проси прощенья за птенца и плачь,
и плачь над нами!
как ангелок, склонившийся над прахом
из Аушвица-Биркенау, над
погибшим птахом.
Он был ему дороже, чем глаза
(а мне его глаза своих дороже)
и вот все слезы мира в них из-за
тебя, о Боже!
Что ты наделал, скверный бородач!?
В своих чертогах, скрытых облаками,
проси прощенья за птенца и плачь,
и плачь над нами!
А по моему дешёвая блевотная параша хуже подростковой лирики. Особенно это совсем пиздец.
>Юрий Шилов
Он самый. Ни тот, ни другой, к тем двоим он вообще отношения не имеет. Это бывший двачер со страницей на стихи.ру, которую он снёс и постирал все стихи. Стихи были вытащены из архивов и сохранены на новый сайт другим человеком, та дата - дата сохранения.
А я уже представлял, как эти подростковые стихи пишет пожилой украинский националист, понаехавший в ДС2.
Не, этот вообще на политоту хуй клал, живёт на пенсию от инвалидности по шизе.
Возьми гранату и будь свободен!
Или езжай на Кавказ,
купи у абреков за пару сотен
ТТ и боезапас,
и если сунется тварь какая —
смело стреляй в живот,
пускай покорчится, истекая
потоками нечистот.
Пускай опарыши разведутся
в теле его гнилом,
пускай навозные мухи вьются
над ним и ползают в нем,
пускай жуки прилетят на запах
смрадный его и псы
пускай приходят на тонких лапах
к нему, топорща усы.
Пускай он движется непокорно,
смотрит на свой живот,
пускай оттуда, как горсть поп-корна
личинок он достает,
пускай от ужаса каменея,
ясно поймет он вдруг,
что ночь становится все длиннее,
и — никого вокруг.
Или езжай на Кавказ,
купи у абреков за пару сотен
ТТ и боезапас,
и если сунется тварь какая —
смело стреляй в живот,
пускай покорчится, истекая
потоками нечистот.
Пускай опарыши разведутся
в теле его гнилом,
пускай навозные мухи вьются
над ним и ползают в нем,
пускай жуки прилетят на запах
смрадный его и псы
пускай приходят на тонких лапах
к нему, топорща усы.
Пускай он движется непокорно,
смотрит на свой живот,
пускай оттуда, как горсть поп-корна
личинок он достает,
пускай от ужаса каменея,
ясно поймет он вдруг,
что ночь становится все длиннее,
и — никого вокруг.
> главного поэта двачей и любимого поэта олдфагов
>не pauloctus
Привратник страшный возле темных врат –
мой кот.
Он глазом не моргнет,
соврамши вам, что вы спустились в ад.
И правда, здесь бутылки выстроились в ряд,
и зелье льется по стаканам,
и дух тяжел,
но всякому, кто в гости к нам зашел
мы тотчас же накроем стол
с чудовищным котом Мурлакотаном
и превратим сей ад — ты так и знай! –
в кромешный рай.
мой кот.
Он глазом не моргнет,
соврамши вам, что вы спустились в ад.
И правда, здесь бутылки выстроились в ряд,
и зелье льется по стаканам,
и дух тяжел,
но всякому, кто в гости к нам зашел
мы тотчас же накроем стол
с чудовищным котом Мурлакотаном
и превратим сей ад — ты так и знай! –
в кромешный рай.
Давай пойдем с тобой, дружок,
давай пойдем с тобой…
А ты со мною вскользь пойдешь,
и вскользь по льду и сквозь снежок,
и вскользь ты будешь мой божок,
и вскользь — моей рабой.
Давай пойдем со мной, дружок,
давай пойдем со мной…
А я с тобою вскользь пойду,
и вскользь по льду, по льду, по льду
и сквозь снежок, снежок, снежок,
как сказочный Гаврош.
Давай с тобою вскользь пойдем:
ни я — один, ни ты — вдвоем.
давай пойдем с тобой…
А ты со мною вскользь пойдешь,
и вскользь по льду и сквозь снежок,
и вскользь ты будешь мой божок,
и вскользь — моей рабой.
Давай пойдем со мной, дружок,
давай пойдем со мной…
А я с тобою вскользь пойду,
и вскользь по льду, по льду, по льду
и сквозь снежок, снежок, снежок,
как сказочный Гаврош.
Давай с тобою вскользь пойдем:
ни я — один, ни ты — вдвоем.
Опубликовано 19.10.2016
В соответствиях отыщешь утешенье
и бреди своей дорожкой к Дому:
ведь и смерть — не статика: движенье
от простого к более простому.
В умираньи, в том, что сердцу мило,
красоты не меньше, чем и в жизни,
просто здесь хитрит и дремлет сила,
словно радость тайная на тризне.
Гонят лес по рекам плотогоны,
голы жнивья, но полны амбары,
на погост под огненные клёны
убегают целоваться пары.
Смысла нет ни в том, ни в этом, право:
одуванчик-разум ищет чуда
в дуновенье ветра. Переправа
будет вечной… В никуда. Отсюда.