Первые сексуальные ощущения у меня возникли, когда мне было около 7 лет.
Все началось с того, что мне в отличие от многих других родители не запрещали смотреть самые откровенные фильмы. Поначалу, конечно, было немного стыдно, но приятное неизведанное чувство не позволяло оторвать взгляд от экрана.
После просмотра всегда хотелось поделиться впечатлениями! А с кем это сделать, как не с лучшей подругой?! Но, к моему сожалению, ей не доставляло удовольствия обсуждать сцены из порнофильмов. Еще больше она сопротивлялась при моем желании эти сцены проиграть с ней.
Мне приходилось прибегать к самым изощренным способам, чтобы добиться своего, например, предложить поиграть в доктора, в семью (конечно же, мужем была я) и т. д. Но это стоило того! Такого оргазма, как с ней, я больше никогда не испытывала. Наши сексуальные игры продолжались недолго — меня постоянно мучило чувство вины и страх, что узнают родители.
Все началось с того, что мне в отличие от многих других родители не запрещали смотреть самые откровенные фильмы. Поначалу, конечно, было немного стыдно, но приятное неизведанное чувство не позволяло оторвать взгляд от экрана.
После просмотра всегда хотелось поделиться впечатлениями! А с кем это сделать, как не с лучшей подругой?! Но, к моему сожалению, ей не доставляло удовольствия обсуждать сцены из порнофильмов. Еще больше она сопротивлялась при моем желании эти сцены проиграть с ней.
Мне приходилось прибегать к самым изощренным способам, чтобы добиться своего, например, предложить поиграть в доктора, в семью (конечно же, мужем была я) и т. д. Но это стоило того! Такого оргазма, как с ней, я больше никогда не испытывала. Наши сексуальные игры продолжались недолго — меня постоянно мучило чувство вины и страх, что узнают родители.
Мне было лет 14. Парень был очень красив и сексуален. Но, как ни странно, этим и раздражал. И не потому, что был равнодушен. Напротив, из всей компании замечал только меня. Садился рядом и будто невольно, случайно касался меня. Это приводило в состояние дрожи.
В воздухе витало сексуальное напряжение. Все мои подруги хотели его, и не потому что они были испорченными, просто шли от него какие-то флюиды, что ли. А он просто смотрел. Смотрел на меня и никого не замечал вокруг.
И это жутко возбуждало. А я убеждала себя, что ненавижу его. Хотела уйти от этих преследующих ощущений. Чувствовала злость на себя за собственное бессилие, что-то сродни ненависти к нему, как к «виновнику».
А результат — неудержимое влечение, страсть и острое сексуальное желание. И я знаю, что этот случай подтолкнул меня любить и желать запретное. В разных формах, но по-своему недоступное.
В воздухе витало сексуальное напряжение. Все мои подруги хотели его, и не потому что они были испорченными, просто шли от него какие-то флюиды, что ли. А он просто смотрел. Смотрел на меня и никого не замечал вокруг.
И это жутко возбуждало. А я убеждала себя, что ненавижу его. Хотела уйти от этих преследующих ощущений. Чувствовала злость на себя за собственное бессилие, что-то сродни ненависти к нему, как к «виновнику».
А результат — неудержимое влечение, страсть и острое сексуальное желание. И я знаю, что этот случай подтолкнул меня любить и желать запретное. В разных формах, но по-своему недоступное.
Этот случай произошел в 1-м классе. После того как нас приняли в октябрята, классу назначили куратора из пионеров. Не помню уже, как эта «должность» тогда называлась. То ли вожатый, то ли еще как. Мальчика звали Сережа. Учился он, кажется, классе в шестом. Для нас, малышей, он был большим авторитетом. Все наперебой пытались перед ним выслужиться, а я старалась особенно, потому что была командиром звездочки. Он быстро стал нашим кумиром, и чуть что все бежали к нему: «Сережа, Сережа!..»
Однажды, играя с ребятами на перемене, я увидела, как он пробирается через толпу и направляется прямо ко мне. Я была приятно поражена и польщена, когда он отозвал меня на пару минут в сторонку — есть дело.
Дело было необычным. Нервничая и смущаясь, он попросил, чтобы я на следующем уроке отпросилась у учительницы в туалет. Но пойти я должна была не туда, а к нему, в Ленинскую комнату (не помню уже, как точно называлось сие помещение, где заседали пионеры-активисты).
Я была удивлена и заинтересована, поэтому, конечно, поступила так, как он просил. В комнате, кроме него, оказались еще трое парней. Но вовсе не активисты, а, наоборот, известные всей школе «трудные» подростки.
Страшно волнуясь, Сережа отвел меня в угол комнаты и каким-то отчаянным, заискивающим голосом попросил снять трусы. Я не понимала, почему он так волнуется, ведь для него я была готова сделать все что угодно.
Стыдливости в том возрасте у меня особой не было. Горя желанием услужить, я с готовностью стянула колготки вместе с трусиками и подняла подол платья.
Все ребята подошли ближе и окружили меня. Я почувствовала себя в центре какого-то странного внимания. Все смотрели именно туда, вниз, как будто там было что-то особенное, а не обыкновенная писька. Было заметно, что их это очень волновало. Время шло, и под пристальными взглядами я начала чувствовать себя неуютно. Они просто молчали и смотрели не отрываясь. А у меня от таких взглядов вдруг стало сводить живот и какие-то жгучие мурашки забегали прямо там, в писе. От этого я сама начала нервничать и, наконец, сердито крикнула: «Ну, все, хватит!». Натянула трусы с колготками, одернула юбку. Все продлилось, наверное, не дольше 3–4 минут.
Парни вышли за дверь, остался только Сережа, который опять заискивающим голосом стал меня умолять никому ничего не рассказывать. Я, в общем-то, и не собиралась (мне было от этого немного не по себе), наскоро пообещала и побежала на урок. В течение всего урока я не могла избавиться от нового ощущения, возникшего между ногами. Но оно, затихая, становилось менее острым, но более приятным.
Результатом было то, что у меня впервые проснулся настоящий интерес к отношениям с противоположным полом. Я поняла, что в определенных ситуациях присутствие мальчиков сопутствует получению некоторого особенного удовольствия. Правда, было не очень понятно, как конкретно можно попытаться еще раз воспроизвести приход этого чувства. Поэтому каждый раз, когда представлялась возможность пообщаться с мальчиками постарше, я ее не упускала (в подсознательной надежде — «А вдруг?»).
Сережа потом явно чувствовал себя в моем присутствии неловко, хотя я на него не сердилась и глядела, как и раньше, сияющими глазами. Если бы он пригласил меня повторно, я бы тоже пошла. Но он прятал глаза, а скоро вообще ушел от нас.
Думаю, он тогда меня «проспорил», или его взяли «на слабо», или хулиганы вынудили его это сделать угрозами. Не знаю. У них, мальчишек, свои секреты и тайны.
Однажды, играя с ребятами на перемене, я увидела, как он пробирается через толпу и направляется прямо ко мне. Я была приятно поражена и польщена, когда он отозвал меня на пару минут в сторонку — есть дело.
Дело было необычным. Нервничая и смущаясь, он попросил, чтобы я на следующем уроке отпросилась у учительницы в туалет. Но пойти я должна была не туда, а к нему, в Ленинскую комнату (не помню уже, как точно называлось сие помещение, где заседали пионеры-активисты).
Я была удивлена и заинтересована, поэтому, конечно, поступила так, как он просил. В комнате, кроме него, оказались еще трое парней. Но вовсе не активисты, а, наоборот, известные всей школе «трудные» подростки.
Страшно волнуясь, Сережа отвел меня в угол комнаты и каким-то отчаянным, заискивающим голосом попросил снять трусы. Я не понимала, почему он так волнуется, ведь для него я была готова сделать все что угодно.
Стыдливости в том возрасте у меня особой не было. Горя желанием услужить, я с готовностью стянула колготки вместе с трусиками и подняла подол платья.
Все ребята подошли ближе и окружили меня. Я почувствовала себя в центре какого-то странного внимания. Все смотрели именно туда, вниз, как будто там было что-то особенное, а не обыкновенная писька. Было заметно, что их это очень волновало. Время шло, и под пристальными взглядами я начала чувствовать себя неуютно. Они просто молчали и смотрели не отрываясь. А у меня от таких взглядов вдруг стало сводить живот и какие-то жгучие мурашки забегали прямо там, в писе. От этого я сама начала нервничать и, наконец, сердито крикнула: «Ну, все, хватит!». Натянула трусы с колготками, одернула юбку. Все продлилось, наверное, не дольше 3–4 минут.
Парни вышли за дверь, остался только Сережа, который опять заискивающим голосом стал меня умолять никому ничего не рассказывать. Я, в общем-то, и не собиралась (мне было от этого немного не по себе), наскоро пообещала и побежала на урок. В течение всего урока я не могла избавиться от нового ощущения, возникшего между ногами. Но оно, затихая, становилось менее острым, но более приятным.
Результатом было то, что у меня впервые проснулся настоящий интерес к отношениям с противоположным полом. Я поняла, что в определенных ситуациях присутствие мальчиков сопутствует получению некоторого особенного удовольствия. Правда, было не очень понятно, как конкретно можно попытаться еще раз воспроизвести приход этого чувства. Поэтому каждый раз, когда представлялась возможность пообщаться с мальчиками постарше, я ее не упускала (в подсознательной надежде — «А вдруг?»).
Сережа потом явно чувствовал себя в моем присутствии неловко, хотя я на него не сердилась и глядела, как и раньше, сияющими глазами. Если бы он пригласил меня повторно, я бы тоже пошла. Но он прятал глаза, а скоро вообще ушел от нас.
Думаю, он тогда меня «проспорил», или его взяли «на слабо», или хулиганы вынудили его это сделать угрозами. Не знаю. У них, мальчишек, свои секреты и тайны.
Впервые я испытала нечто подобное к своему отцу. Мужчина он красивый, но что я больше всего ценю — умный и с огромным чувством юмора. Влечение было неосознанным, я просто хотела, чтобы «у меня было так же, как у мамы». Сердце билось быстрее в ожидании чего-то светлого, чистого и большого.
Мне было 16 лет. Сейчас могу сказать, что практически все, с кем я встречалась, были чем-то похожи на моего отца. И это было их главным достоинством..
Мне было 16 лет. Сейчас могу сказать, что практически все, с кем я встречалась, были чем-то похожи на моего отца. И это было их главным достоинством..
Мне очень хорошо запомнился приход первого сексуального (а не любовного или романтического) чувства. При довольно необычных обстоятельствах.:)
Дело было в летнем лагере отдыха, мне было, кажется. 11 лет. Однажды совершенно случайно я подслушала разговор мальчиков из нашего отряда.
Речь они вели о том, чтобы пойти подсматривать в баню за девочками (должен был быть как раз банный день у девочек).
Они очень тщательно продумывали свой план — как раздобудут лестницу, заранее залезут на чердак, втянут лестницу за собой, плотно закроют дверь чердака и будут подглядывать через щели в потолке. Мнения у них разделились. Двое агитировали за идею очень активно, а двое других боялись, что их поймают, и приводили отговорки.
Меня они не видели, но я испугалась, что буду замечена, и постаралась потихоньку уйти. О чем я, кстати, почти сразу пожалела, когда начала думать об их разговоре. Сначала я была очень возмущена и хотела пожаловаться вожатой. Но вот какая получалась ситуация. Если я пожалуюсь, а они все-таки не решатся пойти — я стала бы предметом для насмешек как озабоченная дура. Если же они пойдут, а их поймают и накажут из-за моей жалобы — меня все станут считать ябедой и предательницей. А ребята были очень хорошие, я сама даже с ними много общалась.
Можно было бы сказать подружкам, но таких близких подруг у меня не было, а реакция других была бы такой, как у вожатой. Поэтому я и жалела, что не подслушала разговор до конца — тогда бы знала, какое решение они точно приняли.
До бани оставалось три часа, а я не находила себе места. Я не хотела, чтобы за мной подсматривали. Но что делать? Ребят не было видно. Сходить за баню, посмотреть, что там делается? А если кто увидит — как мне объяснить, для чего я хожу по этим закоулкам? Отказаться идти в баню? Но это обязательное мероприятие в лагере, нужны основания, объяснения…
Короче, через три часа, так ничего и не выяснив, я понуро шла вместе со всеми девочками в баню, как на казнь. Когда шли, мельком удалось взглянуть на дверь на чердак. Но она была на вид плотно закрытой.
Правда, так и должно было быть по их плану.
Когда вошли и разделись, я постаралась устроиться в самом дальнем уголке. Но все помещение было открытым и, конечно, сверху я могла быть видна, как и все другие. Осмотр потолка тоже ничего не прояснил. Ну, черный потолок, да, есть щели… Но никаких глаз не было видно, по потолку никто не топал… И все же поначалу я сидела на лавке, полностью зажавшись, стараясь согнуться так, чтобы никто не мог разглядеть меня сверху. Если бы я заметила что-то подозрительное, то сразу же выбежала бы в раздевалку и подняла шум. Но все было внешне, как всегда.
И постепенно обстановка стала вызывать во мне совсем другие чувства. Я смотрела на голых девчонок, которые вели себя, как обычно, раскованно: бегали, толкались, обливались водой — и понимала, что их сейчас всех могут /видеть/. И меня тоже могут видеть. То есть не обязательно, но /могут/. Я смотрела на подругу, которая лежала, раскинувшись, на лавке и понимала, что ее сейчас могут видеть — /всю/. И если раньше зрелище голой лежащей подруги меня бы не взволновало нисколько, то от сознания, что вот сейчас ее (и меня) могут видеть мальчишки (!) голыми, до самых подробностей, стало перехватывать дыхание. Но в то же время было ощущение безопасности — ведь, может, их там и не было!
Я стала успокаиваться, и мне показалось глупым продолжать сидеть и зажиматься. Я тоже начала свободно ходить по залу, набирала воду, намыливалась, вела себя естественно, но новые ощущения не проходили, а только усиливались. Мысленно глядя как бы сверху, я представляла, /что/ именно сейчас мальчишки у меня могли бы разглядеть, если бы сидели там, и стала думать, что бы они при этом чувствовали.
Неожиданно в голову стало приходить кое-что из ночных девичьих шептаний у нас в палате, которые раньше меня не очень интересовали. Я вдруг представила, как они смотрят на меня сверху и у них от этого начинают торчать их «штучки», как они их в волнении сжимают или теребят (точно я не знала, что делают, но знала, что должны при этом трогать:)), отталкивают друг друга, чтобы лучше видеть…
Каждая такая мысль волновала меня все больше и вдохновляла на новые «подвиги». Мне уже /хотелось/, чтобы меня видели тоже всю, как девчонок (опять же с условием «понарошечности» всего этого:)).
И я осмелилась — легла так же, как и подруга, на лавку, согнула в коленках ноги и слегка развела их в стороны, чтобы они могли увидеть /все/ (если они там были). Я чувствовала себя словно под острым душем из четырех пар глаз и просто нежилась в этом душе, а воображение рисовало волнующие картины, /что/ они при этом делают, глядя на меня.
В этот момент подруга неожиданно окатила меня теплой водой из тазика, и это настолько подстегнуло мои ощущения, что я как вдохнула, так и не смогла выдохнуть. Лежала, как парализованная, чувствуя, как теплые струйки воды сбегают по телу и особенно томительно ласкают — /там/…
Для меня это надолго осталось самым запоминающимся эротическим впечатлением. Может быть, именно оно определило потом мой первый оргазм…
Дело было в летнем лагере отдыха, мне было, кажется. 11 лет. Однажды совершенно случайно я подслушала разговор мальчиков из нашего отряда.
Речь они вели о том, чтобы пойти подсматривать в баню за девочками (должен был быть как раз банный день у девочек).
Они очень тщательно продумывали свой план — как раздобудут лестницу, заранее залезут на чердак, втянут лестницу за собой, плотно закроют дверь чердака и будут подглядывать через щели в потолке. Мнения у них разделились. Двое агитировали за идею очень активно, а двое других боялись, что их поймают, и приводили отговорки.
Меня они не видели, но я испугалась, что буду замечена, и постаралась потихоньку уйти. О чем я, кстати, почти сразу пожалела, когда начала думать об их разговоре. Сначала я была очень возмущена и хотела пожаловаться вожатой. Но вот какая получалась ситуация. Если я пожалуюсь, а они все-таки не решатся пойти — я стала бы предметом для насмешек как озабоченная дура. Если же они пойдут, а их поймают и накажут из-за моей жалобы — меня все станут считать ябедой и предательницей. А ребята были очень хорошие, я сама даже с ними много общалась.
Можно было бы сказать подружкам, но таких близких подруг у меня не было, а реакция других была бы такой, как у вожатой. Поэтому я и жалела, что не подслушала разговор до конца — тогда бы знала, какое решение они точно приняли.
До бани оставалось три часа, а я не находила себе места. Я не хотела, чтобы за мной подсматривали. Но что делать? Ребят не было видно. Сходить за баню, посмотреть, что там делается? А если кто увидит — как мне объяснить, для чего я хожу по этим закоулкам? Отказаться идти в баню? Но это обязательное мероприятие в лагере, нужны основания, объяснения…
Короче, через три часа, так ничего и не выяснив, я понуро шла вместе со всеми девочками в баню, как на казнь. Когда шли, мельком удалось взглянуть на дверь на чердак. Но она была на вид плотно закрытой.
Правда, так и должно было быть по их плану.
Когда вошли и разделись, я постаралась устроиться в самом дальнем уголке. Но все помещение было открытым и, конечно, сверху я могла быть видна, как и все другие. Осмотр потолка тоже ничего не прояснил. Ну, черный потолок, да, есть щели… Но никаких глаз не было видно, по потолку никто не топал… И все же поначалу я сидела на лавке, полностью зажавшись, стараясь согнуться так, чтобы никто не мог разглядеть меня сверху. Если бы я заметила что-то подозрительное, то сразу же выбежала бы в раздевалку и подняла шум. Но все было внешне, как всегда.
И постепенно обстановка стала вызывать во мне совсем другие чувства. Я смотрела на голых девчонок, которые вели себя, как обычно, раскованно: бегали, толкались, обливались водой — и понимала, что их сейчас всех могут /видеть/. И меня тоже могут видеть. То есть не обязательно, но /могут/. Я смотрела на подругу, которая лежала, раскинувшись, на лавке и понимала, что ее сейчас могут видеть — /всю/. И если раньше зрелище голой лежащей подруги меня бы не взволновало нисколько, то от сознания, что вот сейчас ее (и меня) могут видеть мальчишки (!) голыми, до самых подробностей, стало перехватывать дыхание. Но в то же время было ощущение безопасности — ведь, может, их там и не было!
Я стала успокаиваться, и мне показалось глупым продолжать сидеть и зажиматься. Я тоже начала свободно ходить по залу, набирала воду, намыливалась, вела себя естественно, но новые ощущения не проходили, а только усиливались. Мысленно глядя как бы сверху, я представляла, /что/ именно сейчас мальчишки у меня могли бы разглядеть, если бы сидели там, и стала думать, что бы они при этом чувствовали.
Неожиданно в голову стало приходить кое-что из ночных девичьих шептаний у нас в палате, которые раньше меня не очень интересовали. Я вдруг представила, как они смотрят на меня сверху и у них от этого начинают торчать их «штучки», как они их в волнении сжимают или теребят (точно я не знала, что делают, но знала, что должны при этом трогать:)), отталкивают друг друга, чтобы лучше видеть…
Каждая такая мысль волновала меня все больше и вдохновляла на новые «подвиги». Мне уже /хотелось/, чтобы меня видели тоже всю, как девчонок (опять же с условием «понарошечности» всего этого:)).
И я осмелилась — легла так же, как и подруга, на лавку, согнула в коленках ноги и слегка развела их в стороны, чтобы они могли увидеть /все/ (если они там были). Я чувствовала себя словно под острым душем из четырех пар глаз и просто нежилась в этом душе, а воображение рисовало волнующие картины, /что/ они при этом делают, глядя на меня.
В этот момент подруга неожиданно окатила меня теплой водой из тазика, и это настолько подстегнуло мои ощущения, что я как вдохнула, так и не смогла выдохнуть. Лежала, как парализованная, чувствуя, как теплые струйки воды сбегают по телу и особенно томительно ласкают — /там/…
Для меня это надолго осталось самым запоминающимся эротическим впечатлением. Может быть, именно оно определило потом мой первый оргазм…
Это произошло в детском саду. Не знаю, сколько мне было лет, думаю около 4. Была в группе одна девочка. Звали ее Таня, мы были очень дружны.
Никто даже не догадывался, /какой/ я испытывала к ней интерес.
Каждый день, когда нас укладывали спать, мы накрывались с ней одеялом и занимались изучением наших тел. Трогали друг друга в области промежности и испытывали огромное удовольствие. При этом придумывали различные наказания, которым подвергла бы нас директриса, узнай она об этом. Мне не было стыдно тогда, да и сейчас я не считаю это постыдным.
Никто даже не догадывался, /какой/ я испытывала к ней интерес.
Каждый день, когда нас укладывали спать, мы накрывались с ней одеялом и занимались изучением наших тел. Трогали друг друга в области промежности и испытывали огромное удовольствие. При этом придумывали различные наказания, которым подвергла бы нас директриса, узнай она об этом. Мне не было стыдно тогда, да и сейчас я не считаю это постыдным.
Дело было на уроке физкультуры, во время лазания по канату (кажется, в классе с 5-го по 7-й). Чувство пришло очень острое и в самый неподходящий момент — когда я забралась уже под самый потолок. Из низа живота (а, говоря откровенно, из промежности) пошла жгуче-сладкая волна, которая почему-то вызвала онемение всего тела. Я не чувствовала ни рук, ни ног.
Голова при этом оставалась совершенно ясной. Помню, как я думала: «Только бы не упасть!». Было очень страшно, потому что рук я не ощущала, контролировать, сжаты они или разжаты, не могла, только мысленно умоляла их цепляться за канат. В паху как будто колыхалось болото из мириадов сладких мурашек. Стоило чуть-чуть сильнее сжать канат ногами, как это болото выплескивалось и новой волной разливалось по телу.
Я болталась под потолком, как огромная груша, не в силах ничего сделать.
Учительница и одноклассники решили, что у меня закружилась голова от страха высоты. Они все тоже растерялись и давали снизу какие-то советы.
Кто-то побежал за матами, чтобы уложить их на пол в том месте, где я могла упасть. А я висела и отчаянно пыталась мысленно успокоить «болото» и уловить момент, когда вновь почувствую свои руки. Когда это на минуту случилось, я осторожно ослабила хватку, и тело мое заскользило, убыстряясь, вниз.
От трения лобка по канату «болото» зафонтанировало /так/, что вниз я упала судорожно дергающейся безвольной кучкой. Может быть, это и был мой первый оргазм. Во всяком случае после этого я еще минут двадцать пролежала в уголке на матах, не в состоянии разогнуться. И еще часа два после этого ощущала сладкую ноющую боль в животе и вагине.
Этот случай оказал на меня сильнейшее влияние. Я сразу поняла, что это и есть тот самый «секс». И что все разговоры о том, как секс сладок — правда. Поэтому, хоть я и была испугана этим первым приходом сексуального чувства, тем не менее не на шутку заинтересовалась и стала искать возможность такие чувства воспроизводить.
Голова при этом оставалась совершенно ясной. Помню, как я думала: «Только бы не упасть!». Было очень страшно, потому что рук я не ощущала, контролировать, сжаты они или разжаты, не могла, только мысленно умоляла их цепляться за канат. В паху как будто колыхалось болото из мириадов сладких мурашек. Стоило чуть-чуть сильнее сжать канат ногами, как это болото выплескивалось и новой волной разливалось по телу.
Я болталась под потолком, как огромная груша, не в силах ничего сделать.
Учительница и одноклассники решили, что у меня закружилась голова от страха высоты. Они все тоже растерялись и давали снизу какие-то советы.
Кто-то побежал за матами, чтобы уложить их на пол в том месте, где я могла упасть. А я висела и отчаянно пыталась мысленно успокоить «болото» и уловить момент, когда вновь почувствую свои руки. Когда это на минуту случилось, я осторожно ослабила хватку, и тело мое заскользило, убыстряясь, вниз.
От трения лобка по канату «болото» зафонтанировало /так/, что вниз я упала судорожно дергающейся безвольной кучкой. Может быть, это и был мой первый оргазм. Во всяком случае после этого я еще минут двадцать пролежала в уголке на матах, не в состоянии разогнуться. И еще часа два после этого ощущала сладкую ноющую боль в животе и вагине.
Этот случай оказал на меня сильнейшее влияние. Я сразу поняла, что это и есть тот самый «секс». И что все разговоры о том, как секс сладок — правда. Поэтому, хоть я и была испугана этим первым приходом сексуального чувства, тем не менее не на шутку заинтересовалась и стала искать возможность такие чувства воспроизводить.
Первое возбуждение я испытала в период созревания, когда у меня начала увеличиваться грудь. Я знаю, что многие девочки в это время стесняются себя, а вот у меня стеснения не было никогда. Я нравилась себе!
У нас в ванной было большое зеркало — во всю стену. Я помню, как однажды встала голая перед ним, слегка раздвинув ноги, и любовалась собой. До чего же у меня все хорошо и правильно! Две такие нежные, налитые, округлые губки… И две маленькие упругие грудки, глядящие в разные стороны… Такие плотные, как резиновые шарики…
Я как будто глядела на себя глазами мужчины. И возбуждалась, глядя на себя, как это, наверное, делал бы мужчина…
У нас в ванной было большое зеркало — во всю стену. Я помню, как однажды встала голая перед ним, слегка раздвинув ноги, и любовалась собой. До чего же у меня все хорошо и правильно! Две такие нежные, налитые, округлые губки… И две маленькие упругие грудки, глядящие в разные стороны… Такие плотные, как резиновые шарики…
Я как будто глядела на себя глазами мужчины. И возбуждалась, глядя на себя, как это, наверное, делал бы мужчина…
Мне было лет 17–18. К тому времени я уже год как работала на панели. Все эти козлы, которым некуда слить свое раздражение, ненависть и похоть, меня достали. Никаких приятных чувств от интима с ними я не испытывала.
Но вот подруга по несчастью в одну из ночей очень поторопилась сесть в машину к кому-то и забыла на скамье на остановке книжку. Это оказался всего лишь заурядный бульварный роман. Она ими зачитывалась — не знаю, как не сошла с ума! Днем она вела нормальную жизнь — ходила в институт, тянула на красный диплом. Но дома лежала парализованная мать — для нее самый дорогой человек на свете, а лекарства стоили кучу денег. И по ночам она работала тутой.
Короче, от нечего делать (был «неурожай») я стала листать книжку. Самое удивительное, что она меня увлекла. Слышала я от одной тетки в ментовке, что девчонки в какой-то из тюрем читали Шекспира, но не поверила. А сама вот зачиталась. Одна из постельных сцен была описана достаточно подробно, но при этом очень красиво и не пошло. Читаю я и чувствую… не знаю что. Это было желание. Ни один мужик не сумел разбудить… Думала о себе, что я — бревно…
Не скажу, что после этого я стала зачитываться любовными романами, но за пару месяцев проглотила такой объем литературы, который раньше за год в руки не брала. Читала день и ночь, забросила панель (благо сутенера не было), и улица отпустила меня без проблем и долгов. Правда, продукты покупать было опять не на что. Питалась супом из гороха и воды.
Но вот подруга по несчастью в одну из ночей очень поторопилась сесть в машину к кому-то и забыла на скамье на остановке книжку. Это оказался всего лишь заурядный бульварный роман. Она ими зачитывалась — не знаю, как не сошла с ума! Днем она вела нормальную жизнь — ходила в институт, тянула на красный диплом. Но дома лежала парализованная мать — для нее самый дорогой человек на свете, а лекарства стоили кучу денег. И по ночам она работала тутой.
Короче, от нечего делать (был «неурожай») я стала листать книжку. Самое удивительное, что она меня увлекла. Слышала я от одной тетки в ментовке, что девчонки в какой-то из тюрем читали Шекспира, но не поверила. А сама вот зачиталась. Одна из постельных сцен была описана достаточно подробно, но при этом очень красиво и не пошло. Читаю я и чувствую… не знаю что. Это было желание. Ни один мужик не сумел разбудить… Думала о себе, что я — бревно…
Не скажу, что после этого я стала зачитываться любовными романами, но за пару месяцев проглотила такой объем литературы, который раньше за год в руки не брала. Читала день и ночь, забросила панель (благо сутенера не было), и улица отпустила меня без проблем и долгов. Правда, продукты покупать было опять не на что. Питалась супом из гороха и воды.
Я помню свои эротические ощущения с того момента, как помню себя. А это где-то с 4 лет. Не могу утверждать точно, но, по-моему, они пришли сами по себе. Я не знала, что это такое, лишь понимала, что, если об этом никто не говорит, значит, это плохо. И все же в тайне от всех сжимала руками «там», действуя по принципу: если нельзя, но очень хочется, то можно.
В первый раз я просто почувствовала какое-то легкое томление в низу живота и интуитивно положила руку между ног, не снимая трусиков. Это было приятно и волнующе. Затем я стала сильнее нажимать, и почувствовала, как «приятное» усиливается. Это было лучше, чем клубничное мороженое — никакой другой ассоциации я не подобрала. Я немного прибавила темпы и вдруг «приятное» вспыхнуло и разлилось по мне.
Было очень приятно и немного стыдно.
Однако, при всей своей детской наивности, я понимала, что взрослым об этом знать не следует. Когда видела эротические сцены в кино, старалась незаметно сесть на кончик стула, чтобы острый угол попал в промежность и начинала потихоньку елозить. А боль и неудобства только усиливали ощущения. В тот момент, когда по телу разливалось сладкое и мучительно приятное чувство, я старалась улизнуть в туалет и довести там дело до конца. И лишь спустя много лет узнала, что это было…
Мои первые ощущения были определяющими. Позже я научилась вызывать их снова и снова, с помощью массы фантазий, которые порой использую и по сей день.
В первый раз я просто почувствовала какое-то легкое томление в низу живота и интуитивно положила руку между ног, не снимая трусиков. Это было приятно и волнующе. Затем я стала сильнее нажимать, и почувствовала, как «приятное» усиливается. Это было лучше, чем клубничное мороженое — никакой другой ассоциации я не подобрала. Я немного прибавила темпы и вдруг «приятное» вспыхнуло и разлилось по мне.
Было очень приятно и немного стыдно.
Однако, при всей своей детской наивности, я понимала, что взрослым об этом знать не следует. Когда видела эротические сцены в кино, старалась незаметно сесть на кончик стула, чтобы острый угол попал в промежность и начинала потихоньку елозить. А боль и неудобства только усиливали ощущения. В тот момент, когда по телу разливалось сладкое и мучительно приятное чувство, я старалась улизнуть в туалет и довести там дело до конца. И лишь спустя много лет узнала, что это было…
Мои первые ощущения были определяющими. Позже я научилась вызывать их снова и снова, с помощью массы фантазий, которые порой использую и по сей день.
Мои первые эротические ощущения были очень красивыми и запомнились на всю жизнь. Мне было 9 лет и я впервые поехала с родителями на море. Была масса новых впечатлений, но самое волнующее — как мы ходили ночью купаться.
Родители выбирали уединенное место, и мы втроем купались обнаженными.
Это было какое-то необыкновенное волнующее чувство, совсем не такое, как при дневных купаниях. Было довольно темно, и я могла видеть только силуэты и уж, конечно, не различала никаких подробностей. Казалось бы, разница была невелика между дневными и ночными купаниями — только в отсутствии маленьких лоскутков материи. Но от того, что я /знала/, что сейчас на нас абсолютно ничего нет, возникало волнующее ощущение связывающей нас общей тайны.
В свои 9 лет я уже понимала разницу между полами, знала, что есть вещи запретные, доступные только взрослым (и от того, кстати, особенно интересные). И вдруг оказалось, что взрослые взяли меня в свой круг, допустили хотя бы немного к этим тайнам. От этого у меня возникало прямо-таки чувство священного трепета, переходящего в наслаждение, когда мы плескались в воде и играли.
Я точно так же, как и днем, возилась с папой или мамой, вскарабкивалась на них, обнимала и ласкалась, но чувства были совершенно другими, когда я касалась их тел, зная, что они голые! Это была сладкая нега, которая еще больше усиливалась, если, скажем, я пыталась забраться на папу или маму и крепко оплетала чью-то ногу своими ногами. Эти игры, скольжение друг по другу наших обнаженных тел создавали ощущение необыкновенной близости и родства.
Когда они потом уплывали дальше в морс (чтобы заняться любовью, как я теперь понимаю), я рыдала и чувствовала себя потерянной — ведь у них вновь появлялась отдельная от меня тайна! И как я радовалась, когда потом они возвращались ко мне и наши игры продолжались!
После этого я стала как будто взрослей. На всю жизнь у меня осталось чувство особой близости с папой и мамой, хотя больше в нашей жизни таких купаний не было. Я уже замужем и мужа своего люблю, но к родителям отношусь по-прежнему трепетно. Я чувствую свою исключительную общность с ними. Ближе у меня никого нет.
Родители выбирали уединенное место, и мы втроем купались обнаженными.
Это было какое-то необыкновенное волнующее чувство, совсем не такое, как при дневных купаниях. Было довольно темно, и я могла видеть только силуэты и уж, конечно, не различала никаких подробностей. Казалось бы, разница была невелика между дневными и ночными купаниями — только в отсутствии маленьких лоскутков материи. Но от того, что я /знала/, что сейчас на нас абсолютно ничего нет, возникало волнующее ощущение связывающей нас общей тайны.
В свои 9 лет я уже понимала разницу между полами, знала, что есть вещи запретные, доступные только взрослым (и от того, кстати, особенно интересные). И вдруг оказалось, что взрослые взяли меня в свой круг, допустили хотя бы немного к этим тайнам. От этого у меня возникало прямо-таки чувство священного трепета, переходящего в наслаждение, когда мы плескались в воде и играли.
Я точно так же, как и днем, возилась с папой или мамой, вскарабкивалась на них, обнимала и ласкалась, но чувства были совершенно другими, когда я касалась их тел, зная, что они голые! Это была сладкая нега, которая еще больше усиливалась, если, скажем, я пыталась забраться на папу или маму и крепко оплетала чью-то ногу своими ногами. Эти игры, скольжение друг по другу наших обнаженных тел создавали ощущение необыкновенной близости и родства.
Когда они потом уплывали дальше в морс (чтобы заняться любовью, как я теперь понимаю), я рыдала и чувствовала себя потерянной — ведь у них вновь появлялась отдельная от меня тайна! И как я радовалась, когда потом они возвращались ко мне и наши игры продолжались!
После этого я стала как будто взрослей. На всю жизнь у меня осталось чувство особой близости с папой и мамой, хотя больше в нашей жизни таких купаний не было. Я уже замужем и мужа своего люблю, но к родителям отношусь по-прежнему трепетно. Я чувствую свою исключительную общность с ними. Ближе у меня никого нет.
Это произошло, когда мне было 13 лет. Я гуляла с подругами в парке. Мы прошли все аттракционы, пили соки и ели мороженое. Это был настоящий праздник! И день такой прекрасный. Все было просто замечательно.
Одно только не давало мне покоя — случай, когда я заходила в туалет в дальнем конце парка. Он был деревянный, со множеством отверстий. И когда я сделала свое дело и встала, вдруг увидела, как в одном из отверстий мелькнул глаз… Я испугалась и выбежала. Но мысль об этом происшествии не отпускала меня… и это был не только страх, но и что-то другое… Когда я легла спать, то долго не могла уснуть, вспоминая…
На следующий день я встала с полностью оформившимся решением — снова пойти в парк… одной… В нижней части живота был холодок… я чувствовала совершенно новое ощущение — страх, перемешанный с этим очень приятным холодком… Подходила к туалету я на ватных, плохо слушающихся ногах.
Войдя, прежде всего посмотрела на отверстия. Там ничего не было видно. Я присела. Соседняя кабинка была пуста. После нескольких минут ожидания решила уйти, но тут услышала шаги…
Я встала и посмотрела в щель двери. По дорожке к туалету шел мужчина.
Ему было на вид лет 40–45. Он вошел в соседнюю кабину. Я уже хотела открыть защелку и уйти, но тут мой взгляд упал на большое отверстие, и я увидела там глаз… Я растерялась, ноги мои снова стали ватными… но быстро оправилась и решила посмотреть, что будет, если я сделаю кое-что… Встала напротив отверстия, боком к нему и, поглядывая искоса, стала поднимать юбку…
Одно только не давало мне покоя — случай, когда я заходила в туалет в дальнем конце парка. Он был деревянный, со множеством отверстий. И когда я сделала свое дело и встала, вдруг увидела, как в одном из отверстий мелькнул глаз… Я испугалась и выбежала. Но мысль об этом происшествии не отпускала меня… и это был не только страх, но и что-то другое… Когда я легла спать, то долго не могла уснуть, вспоминая…
На следующий день я встала с полностью оформившимся решением — снова пойти в парк… одной… В нижней части живота был холодок… я чувствовала совершенно новое ощущение — страх, перемешанный с этим очень приятным холодком… Подходила к туалету я на ватных, плохо слушающихся ногах.
Войдя, прежде всего посмотрела на отверстия. Там ничего не было видно. Я присела. Соседняя кабинка была пуста. После нескольких минут ожидания решила уйти, но тут услышала шаги…
Я встала и посмотрела в щель двери. По дорожке к туалету шел мужчина.
Ему было на вид лет 40–45. Он вошел в соседнюю кабину. Я уже хотела открыть защелку и уйти, но тут мой взгляд упал на большое отверстие, и я увидела там глаз… Я растерялась, ноги мои снова стали ватными… но быстро оправилась и решила посмотреть, что будет, если я сделаю кое-что… Встала напротив отверстия, боком к нему и, поглядывая искоса, стала поднимать юбку…
Надо же, люди из больших городов даже книжки пишут о «первых сексуальных ощущениях». А я вот выросла в небольшом поселке, и у нас секс между детьми, начиная лет с 6, был обычным делом. Даже имелось специальное название «нижний поцелуйчик». То есть все было, как у взрослых — выбиралось время, место… Полностью раздеваться, конечно, не приходилось, но снимались трусики, мальчик спускал брюки до колен, ложился на девочку…
Я нигде об этом не читала, но знаю по себе, что у девочек перед плевой есть область, куда можно ввести член на 2–2.5 см без боли и без нарушения девственности. Мальчикам как раз хватало, чтобы ввести головку — самую чувствительную часть и даже подвигать ею. Девочке было главным не слишком раздвигать ноги, чтобы мальчик не «увлекся» и не проник дальше, чем следует. Вот, собственно, и вся техника.
Жителями поселка все это воспринималось как само собой разумеющееся.
Родители относились к этому спокойно-добродушно и не делали трагедии из таких вещей, даже подшучивали на эти темы (видимо, сами через это прошли). Помню, пьяный отчим спрашивал меня, когда я подросла: «Ну, что, ты уже трахаешься или все нижними поцелуями промышляешь?». Считалось, что девочке после 12–13 лет уже неприлично заниматься «нижними поцелуйчиками» — она должна либо «давать», либо хранить девственность.
Никаким секретом или «таинством» это не было. Если между мальчиком и девочкой возникала влюбленность, то рано или поздно эти отношения заканчивались в кустах «нижним поцелуйчиком». А поскольку влюбленности у детей вспыхивают и угасают быстро, то годам к 10 все мы уже знали друг друга практически наизусть. Выбор партнера тогда производился уже по другим принципам — для удовольствия (а удовольствие от этого было!).
Среди мальчиков ценились осторожные, аккуратные, те, кто держал себя в руках и не «увлекался». - т. е. с кем можно было расслабиться и не держать постоянно ноги в напряжении.
Девочки котировались по физиологическому устройству (крупные губы, глубокий вход) — в общем, по наличию места, куда мальчик мог бы «пристроить» свою головку.
Я была не красавицей, но котировалась очень высоко — у меня была именно такая физиология. Когда в 1-м классе появился первый «воздыхатель» (третьеклассник стал провожать меня до дома), я попросила более опытную подругу рассказать, как делается «нижний поцелуй» (понимала, чем дело должно закончиться). Она мне без стеснения все рассказала, даже показала на себе: сдвинула трусики и ввела большой палец примерно до первой фаланги. И однажды весной, когда стало сухо, мы с этим приятелем, не сговариваясь, отправились за сарай (было во дворе такое укромное местечко). Все, кто был в это время на улице, проводили нас понимающими взглядами. Похихикали, потерлись, поцеловались («верхним»)… А потом он стянул с меня колготы вместе с трусами, прижал к стенке сарая, спустил брюки и «поцеловал нижним»…
Я ничего не успела ни особенно разглядеть, ни почувствовать. Не было каких-то сильных сексуальных эмоций. Только ощущение удовлетворения и гордости от того, что теперь я — «как все». А потом «понеслось». Я довольно быстро стала получать удовольствие и даже наслаждение, особенно, если ситуация позволяла действовать не на скорую руку, а со «вкусом, с толком, с расстановкой».
Для этого мы уходили за поселок через поле и устраивались в лесополосе.
Шли довольно большой компанией, но все по парам и все знали, зачем. Там уже расходились кто куда. Иногда удавалось стащить из дома байковое одеяло, так что в хорошую погоду можно было, устроившись на одеяле, раздеться догола. С умелым терпеливым партнером, отключившись от всего вокруг и слившись в «нижнем поцелуйчике». можно было долго-долго лежать, наслаждаясь…
Я нигде об этом не читала, но знаю по себе, что у девочек перед плевой есть область, куда можно ввести член на 2–2.5 см без боли и без нарушения девственности. Мальчикам как раз хватало, чтобы ввести головку — самую чувствительную часть и даже подвигать ею. Девочке было главным не слишком раздвигать ноги, чтобы мальчик не «увлекся» и не проник дальше, чем следует. Вот, собственно, и вся техника.
Жителями поселка все это воспринималось как само собой разумеющееся.
Родители относились к этому спокойно-добродушно и не делали трагедии из таких вещей, даже подшучивали на эти темы (видимо, сами через это прошли). Помню, пьяный отчим спрашивал меня, когда я подросла: «Ну, что, ты уже трахаешься или все нижними поцелуями промышляешь?». Считалось, что девочке после 12–13 лет уже неприлично заниматься «нижними поцелуйчиками» — она должна либо «давать», либо хранить девственность.
Никаким секретом или «таинством» это не было. Если между мальчиком и девочкой возникала влюбленность, то рано или поздно эти отношения заканчивались в кустах «нижним поцелуйчиком». А поскольку влюбленности у детей вспыхивают и угасают быстро, то годам к 10 все мы уже знали друг друга практически наизусть. Выбор партнера тогда производился уже по другим принципам — для удовольствия (а удовольствие от этого было!).
Среди мальчиков ценились осторожные, аккуратные, те, кто держал себя в руках и не «увлекался». - т. е. с кем можно было расслабиться и не держать постоянно ноги в напряжении.
Девочки котировались по физиологическому устройству (крупные губы, глубокий вход) — в общем, по наличию места, куда мальчик мог бы «пристроить» свою головку.
Я была не красавицей, но котировалась очень высоко — у меня была именно такая физиология. Когда в 1-м классе появился первый «воздыхатель» (третьеклассник стал провожать меня до дома), я попросила более опытную подругу рассказать, как делается «нижний поцелуй» (понимала, чем дело должно закончиться). Она мне без стеснения все рассказала, даже показала на себе: сдвинула трусики и ввела большой палец примерно до первой фаланги. И однажды весной, когда стало сухо, мы с этим приятелем, не сговариваясь, отправились за сарай (было во дворе такое укромное местечко). Все, кто был в это время на улице, проводили нас понимающими взглядами. Похихикали, потерлись, поцеловались («верхним»)… А потом он стянул с меня колготы вместе с трусами, прижал к стенке сарая, спустил брюки и «поцеловал нижним»…
Я ничего не успела ни особенно разглядеть, ни почувствовать. Не было каких-то сильных сексуальных эмоций. Только ощущение удовлетворения и гордости от того, что теперь я — «как все». А потом «понеслось». Я довольно быстро стала получать удовольствие и даже наслаждение, особенно, если ситуация позволяла действовать не на скорую руку, а со «вкусом, с толком, с расстановкой».
Для этого мы уходили за поселок через поле и устраивались в лесополосе.
Шли довольно большой компанией, но все по парам и все знали, зачем. Там уже расходились кто куда. Иногда удавалось стащить из дома байковое одеяло, так что в хорошую погоду можно было, устроившись на одеяле, раздеться догола. С умелым терпеливым партнером, отключившись от всего вокруг и слившись в «нижнем поцелуйчике». можно было долго-долго лежать, наслаждаясь…
Они появились одновременно с самоощущением, в тот момент, когда я начала себя отделять от мира. Как и у всех — игры в доктора, привязывания нас, девочек, к заборам и прочие радости детства. Не было как-то фиксации на «писе», в теле было сладким все. Интересно — в детском саду в сончас моя раскладушка стояла рядом с раскладушкой приятеля (потрясающей сексуальной школой были наши детсады), и мы страшно любили трогать друг друга, просовывая руки под одеяло. Он все тянулся в одно место, а я пыталась его «перенаправить» туда, где мне было приятнее и интереснее.
Еще, года в четыре, почему-то приятно было уговорить кого-нибудь (неважно, мальчиков или девочек) потереться попами. Сейчас я психолог, взрослая и умная тетя:), но вот понять, откуда брались именно такие приятности, не могу до сих пор. То есть, понятно, первый сексуальный опыт и все такое, но почему именно попами тереться? И, кстати, как и у многих, те впечатления очень долго присутствовали в фантазиях…
Еще, года в четыре, почему-то приятно было уговорить кого-нибудь (неважно, мальчиков или девочек) потереться попами. Сейчас я психолог, взрослая и умная тетя:), но вот понять, откуда брались именно такие приятности, не могу до сих пор. То есть, понятно, первый сексуальный опыт и все такое, но почему именно попами тереться? И, кстати, как и у многих, те впечатления очень долго присутствовали в фантазиях…
Этот случай произошел со мной лет в 14 и запомнился как самое первое сексуальное ощущение. Я ехала в автобусе на задней площадке. Была страшная давка. Лето, жара, все спрессованы, обливаются потом и думают только о том, как бы скорее доехать.
И тут случилось нечто неожиданное. Я стояла на задней площадке лицом к стеклу. И в один из моментов почувствовала, что на меня надавили не так, как раньше. Новый сосед был мужчина, очевидно, невысокого роста — я чувствовала его дыхание на своей шее. Но главное я почувствовала снизу.
Он плотно и тесно прижался к моей попе всем передом. Сквозь летнее платье и тонкие трусики я совершенно четко различала три подробности: его ноги, прижатые к моим ягодицам, а посередине — большую твердую горячую «палку», которая пристроилась точно между двумя моими половинками.
Боюсь, что не смогу описать все свои чувства тогда. Я, конечно, сразу поняла, что это такое, хотя знала только понаслышке. Мне никогда до этого не приходилось сталкиваться ни с «автобусными онанистами», ни вообще с наглыми приставаниями мужчин. Я росла очень скромной девочкой.
И вот эта бесстыжая «палка» между ягодиц пришпилила меня к месту, как бабочку на булавке.
Я как будто окаменела — не могла даже пошевелиться. С одной стороны, я чувствовала отвращение. Но в то же время по всему телу забегали миллионы мурашек, низ живота и ноги свела какая-то незнакомая тягучая судорога.
Казалось, если я пошевельнусь, то эти чувства усилятся многократно. Но, поскольку эти чувства пришли против моей воли, я этого яростно не хотела. Я стеснялась его оттолкнуть или обругать — все-таки это был мужчина в возрасте (я видела его руки, лежащие на поручне автобуса).
Вывернуться из-под его напора тоже не могла — просто не было сил пошевелиться от нахлынувшей слабости. Единственное, что я смогла сделать. — это изо всей силы сжать ягодицы, но моментально почувствовала, как от этого все ощущения резко усилились. Я расслабила ягодицы и тут же ощутила, как «палка» напористо раздвинула их и вползла гораздо глубже. Я рефлекторно сжалась, выталкивая ненавистный предмет и…все повторилось… не раз и не два…
Наверное, я доставляла ему этими движениями колоссальное удовольствие.
Видя, что я практически не сопротивляюсь, он осмелел и нагло исследовал всю мою попу своим членом, при каждом толчке автобуса перемещая его с одной ягодицы на другую и вновь возвращая в ложбинку. А во мне в это время продолжало переливаться, обездвиживая и сводя живот, вот это мерзостно-сладостно-болезненное ощущение. Я не могла пошевелиться и только молитвенно отсчитывала секунды до остановки «Рынок» — знала, что там выйдет пол-автобуса. И, когда это произошло, я почувствовала, что он меня отпустил, но даже не посмела обернуться.
Не знаю, вышел ли он вместе со всеми или остался дальше ехать в автобусе. Мерзкое чувство, затихая, не отпускало меня еще часа полтора, иногда всплывало и потом, в воспоминаниях. Этот случай имел двоякие последствия. Когда я уже была на лет старше, ко мне снова попытался пристроиться в автобусе онанист и получил /так/, что забрызгал кровью пол-автобуса (да еще и парни, ссадив на остановку, добавили).
С другой стороны, чем старше я становилась, тем сильнее мне хотелось вновь испытать такое чувство. Как ни странно. В моей жизни было много разнообразного секса, но такого острого ощущения не возникало ни разу.
Все было намного проще. Только изредка, «по старой памяти», возникало что-то похожее, когда мужчина во время ласк прижимался ко мне сзади в положении стоя.
Кажется необъяснимым, но я бы очень хотела сейчас пройти по /этому/ пути, чтобы узнать, куда бы он в конечном итоге мог меня привести. И если бы я теперь оказалась на месте себя 14-летней, я бы, наверное, как говорится, «расслабилась и попыталась получить удовольствие»…
И тут случилось нечто неожиданное. Я стояла на задней площадке лицом к стеклу. И в один из моментов почувствовала, что на меня надавили не так, как раньше. Новый сосед был мужчина, очевидно, невысокого роста — я чувствовала его дыхание на своей шее. Но главное я почувствовала снизу.
Он плотно и тесно прижался к моей попе всем передом. Сквозь летнее платье и тонкие трусики я совершенно четко различала три подробности: его ноги, прижатые к моим ягодицам, а посередине — большую твердую горячую «палку», которая пристроилась точно между двумя моими половинками.
Боюсь, что не смогу описать все свои чувства тогда. Я, конечно, сразу поняла, что это такое, хотя знала только понаслышке. Мне никогда до этого не приходилось сталкиваться ни с «автобусными онанистами», ни вообще с наглыми приставаниями мужчин. Я росла очень скромной девочкой.
И вот эта бесстыжая «палка» между ягодиц пришпилила меня к месту, как бабочку на булавке.
Я как будто окаменела — не могла даже пошевелиться. С одной стороны, я чувствовала отвращение. Но в то же время по всему телу забегали миллионы мурашек, низ живота и ноги свела какая-то незнакомая тягучая судорога.
Казалось, если я пошевельнусь, то эти чувства усилятся многократно. Но, поскольку эти чувства пришли против моей воли, я этого яростно не хотела. Я стеснялась его оттолкнуть или обругать — все-таки это был мужчина в возрасте (я видела его руки, лежащие на поручне автобуса).
Вывернуться из-под его напора тоже не могла — просто не было сил пошевелиться от нахлынувшей слабости. Единственное, что я смогла сделать. — это изо всей силы сжать ягодицы, но моментально почувствовала, как от этого все ощущения резко усилились. Я расслабила ягодицы и тут же ощутила, как «палка» напористо раздвинула их и вползла гораздо глубже. Я рефлекторно сжалась, выталкивая ненавистный предмет и…все повторилось… не раз и не два…
Наверное, я доставляла ему этими движениями колоссальное удовольствие.
Видя, что я практически не сопротивляюсь, он осмелел и нагло исследовал всю мою попу своим членом, при каждом толчке автобуса перемещая его с одной ягодицы на другую и вновь возвращая в ложбинку. А во мне в это время продолжало переливаться, обездвиживая и сводя живот, вот это мерзостно-сладостно-болезненное ощущение. Я не могла пошевелиться и только молитвенно отсчитывала секунды до остановки «Рынок» — знала, что там выйдет пол-автобуса. И, когда это произошло, я почувствовала, что он меня отпустил, но даже не посмела обернуться.
Не знаю, вышел ли он вместе со всеми или остался дальше ехать в автобусе. Мерзкое чувство, затихая, не отпускало меня еще часа полтора, иногда всплывало и потом, в воспоминаниях. Этот случай имел двоякие последствия. Когда я уже была на лет старше, ко мне снова попытался пристроиться в автобусе онанист и получил /так/, что забрызгал кровью пол-автобуса (да еще и парни, ссадив на остановку, добавили).
С другой стороны, чем старше я становилась, тем сильнее мне хотелось вновь испытать такое чувство. Как ни странно. В моей жизни было много разнообразного секса, но такого острого ощущения не возникало ни разу.
Все было намного проще. Только изредка, «по старой памяти», возникало что-то похожее, когда мужчина во время ласк прижимался ко мне сзади в положении стоя.
Кажется необъяснимым, но я бы очень хотела сейчас пройти по /этому/ пути, чтобы узнать, куда бы он в конечном итоге мог меня привести. И если бы я теперь оказалась на месте себя 14-летней, я бы, наверное, как говорится, «расслабилась и попыталась получить удовольствие»…
Первое чувство я испытала в 13 лет. Было так: я мылась в ванной и вдруг мне неожиданно очень захотелось в туалет. По «большому». Уж простите за физиологические подробности, но это важно.:)) Делать было нечего, я была вся мокрая, поэтому одеться не могла, да и времени на это как бы не оставалось.:))
Поэтому я быстренько обернула вокруг себя полотенце и выскочила в коридор (санузел у нас раздельный). И неожиданно лицом к лицу столкнулась с отчимом! Не подумайте плохого, он не подсматривал. Это очень положительный человек, я его уважаю, просто он мимо проходил по коридору.
Тут полотенце зацепилось за какой-то гвоздик и, когда я быстро рванула в туалет, край выскользнул у меня из рук и оно слетело с меня совсем. Я оказалась перед ним совершенно голая! Потребовалось еще секунды три, чтобы обернуться, нагнуться, подхватить с пола полотенце и юркнуть в сортир. Но за эти секунды он увидел меня совершенно голую во всех видах — и спереди, и сзади, и наклонившейся!
И в туалете /такое/ началось! Когда сильно хочется — то уже живот сводят какие-то спазмы, а тут еще эта ситуация! Я сидела на унитазе, но не думала о том, за чем пришла, потому что мне сжимали живот необычные, страшащие, но волнующие и приятные ощущения! Дыхание захватило, и я не могла выдохнуть, вспоминая, /какой/ он меня увидел! Только минут через десять меня «отпустило» и я смогла вернуться обратно в ванную. Но и сидя там, я продолжала вспоминать и переживать. И потом тоже много думала об этом.
Я как-то очень ясно осознала «сексуальность» этих ощущений, чувствовала, откуда они идут. У меня, наверное, сразу произошел переход к «осознанной сексуальности», потому что с того случая я стала постоянно думать об этом. Мне очень хотелось вызвать вновь эти ощущения. Но они больше не приходили. Хотя я нарочно пыталась сосредоточиться и подробно вспоминала об этом дне, даже попробовала мастурбировать. Это было приятно, но это было «не то». Только где-то через год я поняла, каким образом надо этого добиваться.
Поэтому я быстренько обернула вокруг себя полотенце и выскочила в коридор (санузел у нас раздельный). И неожиданно лицом к лицу столкнулась с отчимом! Не подумайте плохого, он не подсматривал. Это очень положительный человек, я его уважаю, просто он мимо проходил по коридору.
Тут полотенце зацепилось за какой-то гвоздик и, когда я быстро рванула в туалет, край выскользнул у меня из рук и оно слетело с меня совсем. Я оказалась перед ним совершенно голая! Потребовалось еще секунды три, чтобы обернуться, нагнуться, подхватить с пола полотенце и юркнуть в сортир. Но за эти секунды он увидел меня совершенно голую во всех видах — и спереди, и сзади, и наклонившейся!
И в туалете /такое/ началось! Когда сильно хочется — то уже живот сводят какие-то спазмы, а тут еще эта ситуация! Я сидела на унитазе, но не думала о том, за чем пришла, потому что мне сжимали живот необычные, страшащие, но волнующие и приятные ощущения! Дыхание захватило, и я не могла выдохнуть, вспоминая, /какой/ он меня увидел! Только минут через десять меня «отпустило» и я смогла вернуться обратно в ванную. Но и сидя там, я продолжала вспоминать и переживать. И потом тоже много думала об этом.
Я как-то очень ясно осознала «сексуальность» этих ощущений, чувствовала, откуда они идут. У меня, наверное, сразу произошел переход к «осознанной сексуальности», потому что с того случая я стала постоянно думать об этом. Мне очень хотелось вызвать вновь эти ощущения. Но они больше не приходили. Хотя я нарочно пыталась сосредоточиться и подробно вспоминала об этом дне, даже попробовала мастурбировать. Это было приятно, но это было «не то». Только где-то через год я поняла, каким образом надо этого добиваться.
Первый такой случай произошел со мной в 3-м классе. В нашей школе у мальчиков было странное занятие — «проверять» у девочек трусики.
Мальчишки очень любили на перемене неожиданно подойти к девочке и задрать ей подол юбки. И, если трусики были не в порядке — ветхие, линялые или плохо постиранные, то такую девочку начинали высмеивать.
Конечно, мы были настороже и давали отпор нахалам, но опасность «проверки» всегда сохранялась.
Однажды у меня случилась страшная беда — все мои трусики с утра оказались в стирке, а мама сказала: «Ничего, пойдешь так». Как я ни упиралась, но «так» и пришлось идти в школу. Я очень боялась «проверки» — ведь даже представить себе невозможно, как бы меня засмеяли, если бы мальчишки увидели, что я вообще без трусиков. Помню свое волнение и почти отчаяние по пути в школу. Ощущение беззащитности — и вместе с тем какое-то особое новое чувство, когда прохладный ветерок овевал голое тело /там/…
Спасало положение только то, что в этот день я была дежурной по классу и поэтому у меня был предлог не выходить на перемену. Я оставалась в классе одна (обычно учительница выставляла всех в коридор). Меня это как нельзя больше устраивало. Поскольку все шло без проблем, я постепенно успокоилась и потеряла бдительность.
На второй перемене я вытирала доску, отвернулась посмотреть на какое-то движение в окне и «прозевала», как ко мне с другой стороны подкрался мальчик Саша. Он резким движением задрал мне юбку и… остолбенел. А меня вдруг пронзила странная, лишающая воли, томительная слабость. Я хотела хлестнуть его тряпкой, но рука отказывалась делать движение. Мы застыли в таком положении на несколько секунд. Он жадно разглядывал меня — без трусиков, а я… не могла пошевелиться… было чувство беззащитности, обнаженности, стыда и… чего-то еще, непонятного… На глаза стали наворачиваться слезы…. и тут я смогла выдохнуть и резко, со всей силы, ударила его тряпкой по лицу.
Он выбежал в коридор, а я в ужасе ожидала, что с минуты на минуту в класс ворвется ватага одноклассников… задерут юбку, будут рассматривать, может быть, даже трогать, смеяться… Я быстро села за парту и сжалась, как могла. Но ничего не произошло! Я поняла, что Саша меня не выдал (хотя мог и даже должен был, по понятиям наших мальчишек), и у меня возникло к нему такое чувство благодарности!
На следующей перемене я была начеку, понимая, что он придет опять. Так и было, он не раз появлялся в дверном проеме, но я тут же делала угрожающее движение тряпкой. Он так и не сказал ничего своим приятелям.
С тех пор у меня впервые появилось какое-то особое чувство к мальчику, похожее на влюбленность.
И с этого момента меня стали посещать всякие фантазии. Я часто вспоминала этот эпизод и мысленно переносила его на другие обстоятельства — те, при которых мы были бы вместе и только вдвоем. В таких «обстоятельствах» мы оба постепенно раздевались догола и смотрели друг на друга (на большее фантазии не хватало). При этом я уже не испытывала стыда, а только удовольствие. Часто в этих мыслях я сама проявляла инициативу, первой раздевалась перед ним, соблазняя его…
Пожалуй, мое чувство к нему в какой-то степени напоминало отношение жены к мужу. Я беспрекословно давала ему списывать все уроки, «кормила его обедом», покупая в буфете булочки… По моим тогдашним представлениям, видеть друг друга голыми могли только муж и жена, а он /видел/ меня и никому не сказал, сохранив эту тайну между нами. И стал для меня как бы «мужем»…:) Что он ко мне чувствовал, я не знаю.
Мальчишки очень любили на перемене неожиданно подойти к девочке и задрать ей подол юбки. И, если трусики были не в порядке — ветхие, линялые или плохо постиранные, то такую девочку начинали высмеивать.
Конечно, мы были настороже и давали отпор нахалам, но опасность «проверки» всегда сохранялась.
Однажды у меня случилась страшная беда — все мои трусики с утра оказались в стирке, а мама сказала: «Ничего, пойдешь так». Как я ни упиралась, но «так» и пришлось идти в школу. Я очень боялась «проверки» — ведь даже представить себе невозможно, как бы меня засмеяли, если бы мальчишки увидели, что я вообще без трусиков. Помню свое волнение и почти отчаяние по пути в школу. Ощущение беззащитности — и вместе с тем какое-то особое новое чувство, когда прохладный ветерок овевал голое тело /там/…
Спасало положение только то, что в этот день я была дежурной по классу и поэтому у меня был предлог не выходить на перемену. Я оставалась в классе одна (обычно учительница выставляла всех в коридор). Меня это как нельзя больше устраивало. Поскольку все шло без проблем, я постепенно успокоилась и потеряла бдительность.
На второй перемене я вытирала доску, отвернулась посмотреть на какое-то движение в окне и «прозевала», как ко мне с другой стороны подкрался мальчик Саша. Он резким движением задрал мне юбку и… остолбенел. А меня вдруг пронзила странная, лишающая воли, томительная слабость. Я хотела хлестнуть его тряпкой, но рука отказывалась делать движение. Мы застыли в таком положении на несколько секунд. Он жадно разглядывал меня — без трусиков, а я… не могла пошевелиться… было чувство беззащитности, обнаженности, стыда и… чего-то еще, непонятного… На глаза стали наворачиваться слезы…. и тут я смогла выдохнуть и резко, со всей силы, ударила его тряпкой по лицу.
Он выбежал в коридор, а я в ужасе ожидала, что с минуты на минуту в класс ворвется ватага одноклассников… задерут юбку, будут рассматривать, может быть, даже трогать, смеяться… Я быстро села за парту и сжалась, как могла. Но ничего не произошло! Я поняла, что Саша меня не выдал (хотя мог и даже должен был, по понятиям наших мальчишек), и у меня возникло к нему такое чувство благодарности!
На следующей перемене я была начеку, понимая, что он придет опять. Так и было, он не раз появлялся в дверном проеме, но я тут же делала угрожающее движение тряпкой. Он так и не сказал ничего своим приятелям.
С тех пор у меня впервые появилось какое-то особое чувство к мальчику, похожее на влюбленность.
И с этого момента меня стали посещать всякие фантазии. Я часто вспоминала этот эпизод и мысленно переносила его на другие обстоятельства — те, при которых мы были бы вместе и только вдвоем. В таких «обстоятельствах» мы оба постепенно раздевались догола и смотрели друг на друга (на большее фантазии не хватало). При этом я уже не испытывала стыда, а только удовольствие. Часто в этих мыслях я сама проявляла инициативу, первой раздевалась перед ним, соблазняя его…
Пожалуй, мое чувство к нему в какой-то степени напоминало отношение жены к мужу. Я беспрекословно давала ему списывать все уроки, «кормила его обедом», покупая в буфете булочки… По моим тогдашним представлениям, видеть друг друга голыми могли только муж и жена, а он /видел/ меня и никому не сказал, сохранив эту тайну между нами. И стал для меня как бы «мужем»…:) Что он ко мне чувствовал, я не знаю.
В этом не признаешься никому — ни подруге, ни любовнику. Ни даже врачу, будь он хоть именитым сексопатологом. Но с этим приходится жить, это как изъян, которого не видно, но который всегда с тобой, как твоя тень.
В слова облекаю это в первый раз (дрожа и краснея) — с самого раннего возраста, с какого я себя помню, я всегда делала /это/… Я мастурбировала. Не скажу точно, когда это началось: с 4 или 5 лет. И не знаю, почему. Никто и никогда мне не показывал и не рассказывал. Просто я знала, и все.
Самое неприятное не в этом. И даже не в том, что я не могу испытать оргазм по-другому (собственно, оргазм ли это — ведь ощущения остались те же, что были в пять лет, а может ли пятилетний ребенок испытать оргазм?
Так, временное облегчение от непонятного томления).
Неприятное в том, что я боюсь признаться себе, что у меня проблема, и начать искать выход. Гораздо проще, на радость партнеру, громко кричать и изображать, что мне с ним хорошо. Сколько ты хочешь, милый? Три раза, четыре должна кончить твоя партнерша? Ну, давай, еще разок, напоследок…
А потом с отвращением смотреть на себя в зеркало, понимая, что это тупик, и раз уж не хватило духу сразу признаться, то сама виновата и продолжай притворяться дальше.
Он не виноват. И, даже если он очень внимательный и нежный, он все равно не сможет ничего сделать, потому что у меня за спиной всегда стоит /это/. Как посторонний человек в комнате, где двое. Но вижу его только я, и мне плохо.
Когда-то в одной книге (совсем не по данной теме, это был низкопробный детектив) я прочитала о дальнейшей судьбе детей, подвергшихся сексуальному насилию. Я не психолог, не интересовалась такой проблемой подробно, и мне сложно оценить, правда ли там написана. Но я с ужасом узнавала свою судьбу, хотя не помню никаких признаков насилия в детстве.
Так вот. Эти дети рано начинали мастурбировать, у многих возникало крайнее отвращение к себе, своему телу и они толстели, как будто хотели, чтобы и окружающие относились к ним с такой же неприязнью. В дальнейшем складывалась личность с явными признаками неблагополучия, низкой самооценкой и комплексом самовредительства — выбирать всегда худшее для себя.
Остается к этой картине добавить, что я всегда патологически боялась мужчин (учителей, родственников, просто прохожих) — до такой степени, что мой первый интимный опыт с партнером состоялся, только когда мне было 25 лет, при очень рациональном подходе: «ну что, уже пора». Никакой болезненной дефлорации со всеми неэстетичными деталями не было. Он даже спросил: «Так сколько же на самом деле у тебя было мужчин?».
Мне страшно. Я боюсь думать об этом. Я жалею, что не родилась мужчиной: ведь у них все так просто…
В слова облекаю это в первый раз (дрожа и краснея) — с самого раннего возраста, с какого я себя помню, я всегда делала /это/… Я мастурбировала. Не скажу точно, когда это началось: с 4 или 5 лет. И не знаю, почему. Никто и никогда мне не показывал и не рассказывал. Просто я знала, и все.
Самое неприятное не в этом. И даже не в том, что я не могу испытать оргазм по-другому (собственно, оргазм ли это — ведь ощущения остались те же, что были в пять лет, а может ли пятилетний ребенок испытать оргазм?
Так, временное облегчение от непонятного томления).
Неприятное в том, что я боюсь признаться себе, что у меня проблема, и начать искать выход. Гораздо проще, на радость партнеру, громко кричать и изображать, что мне с ним хорошо. Сколько ты хочешь, милый? Три раза, четыре должна кончить твоя партнерша? Ну, давай, еще разок, напоследок…
А потом с отвращением смотреть на себя в зеркало, понимая, что это тупик, и раз уж не хватило духу сразу признаться, то сама виновата и продолжай притворяться дальше.
Он не виноват. И, даже если он очень внимательный и нежный, он все равно не сможет ничего сделать, потому что у меня за спиной всегда стоит /это/. Как посторонний человек в комнате, где двое. Но вижу его только я, и мне плохо.
Когда-то в одной книге (совсем не по данной теме, это был низкопробный детектив) я прочитала о дальнейшей судьбе детей, подвергшихся сексуальному насилию. Я не психолог, не интересовалась такой проблемой подробно, и мне сложно оценить, правда ли там написана. Но я с ужасом узнавала свою судьбу, хотя не помню никаких признаков насилия в детстве.
Так вот. Эти дети рано начинали мастурбировать, у многих возникало крайнее отвращение к себе, своему телу и они толстели, как будто хотели, чтобы и окружающие относились к ним с такой же неприязнью. В дальнейшем складывалась личность с явными признаками неблагополучия, низкой самооценкой и комплексом самовредительства — выбирать всегда худшее для себя.
Остается к этой картине добавить, что я всегда патологически боялась мужчин (учителей, родственников, просто прохожих) — до такой степени, что мой первый интимный опыт с партнером состоялся, только когда мне было 25 лет, при очень рациональном подходе: «ну что, уже пора». Никакой болезненной дефлорации со всеми неэстетичными деталями не было. Он даже спросил: «Так сколько же на самом деле у тебя было мужчин?».
Мне страшно. Я боюсь думать об этом. Я жалею, что не родилась мужчиной: ведь у них все так просто…
Первые сексуальные ощущения я испытала года в 4… Хотя, может, и раньше.
Все как-то само собой получилось. Мне стоило лишь скрестить ноги и сжать их, как я чувствовала что-то доселе неизвестное, но очень приятное… Но я не знала, что это такое. Потом родители заметили и запретили мне этим заниматься, сказав, что «у меня отпадут ножки».
Но мне так нравилось, что я продолжала это делать, несмотря на угрозы родителей. Я старалась где-нибудь спрятаться и предавалась своему занятию. В 8 или 9 лет мама опять меня застукала, и разговор был уже серьезный. Она допытывалась, кто же все-таки научил меня (откуда мне было знать?) и зачем я этим занимаюсь… Я лишь молчала.
На какое-то время я действительно перестала заниматься самоудовлетворением (уж слишком серьезным был разговор). Я поняла, что слишком мала для такого рода занятий. Но в какой-то момент не сдержалась, и все стало повторяться опять…
Намного позже я, наконец, узнала, что это была всего лишь мастурбация. Я прочитала о ней в Медицинской Энциклопедии. Ну, а сейчас я до сих пор занимаюсь этим в свободное время. Любопытно — сколько бы я ни читала во всевозможных журналах и газетах, что это можно делать еще руками или различными предметами, нужных ощущений у меня почему-то никогда не получалось.
Все как-то само собой получилось. Мне стоило лишь скрестить ноги и сжать их, как я чувствовала что-то доселе неизвестное, но очень приятное… Но я не знала, что это такое. Потом родители заметили и запретили мне этим заниматься, сказав, что «у меня отпадут ножки».
Но мне так нравилось, что я продолжала это делать, несмотря на угрозы родителей. Я старалась где-нибудь спрятаться и предавалась своему занятию. В 8 или 9 лет мама опять меня застукала, и разговор был уже серьезный. Она допытывалась, кто же все-таки научил меня (откуда мне было знать?) и зачем я этим занимаюсь… Я лишь молчала.
На какое-то время я действительно перестала заниматься самоудовлетворением (уж слишком серьезным был разговор). Я поняла, что слишком мала для такого рода занятий. Но в какой-то момент не сдержалась, и все стало повторяться опять…
Намного позже я, наконец, узнала, что это была всего лишь мастурбация. Я прочитала о ней в Медицинской Энциклопедии. Ну, а сейчас я до сих пор занимаюсь этим в свободное время. Любопытно — сколько бы я ни читала во всевозможных журналах и газетах, что это можно делать еще руками или различными предметами, нужных ощущений у меня почему-то никогда не получалось.
Очень часто приходится читать в различных интим-изданиях о зловредных отчимах, насилующих беззащитных падчериц. Все эти рассказы выглядят одинаковыми, написанными, как под копирку, и такое впечатление, что их пишут сами журналисты с целью преподнести публике мораль. Поэтому я хочу рассказать о своем случае. У меня были сексуальные отношения с отчимом, но такие, что мне, как я считаю, это пошло только на пользу.
Отца своего я не видела и не помню. По этому поводу я с малых лет очень переживала — ведь у всех других детей были папы или «дяди». Я переживала, что мы с мамой какие-то неполноценные. Поэтому, когда в нашем доме появился, наконец, «свой» мужчина, я была в восторге.
Андрей (я звала его по имени) пришелся мне по душе, он принял меня как свою, с одинаковой любовью относился и ко мне и к маме — я это видела.
Мы втроем постоянно были вместе, по выходным ходили в парк, в кино. Для меня, семилетней девочки, он тоже быстро стал «своим» мужчиной.
Единственное, что омрачало мою радость, это то, что, после того как меня укладывали спать, в доме начиналась особая, «ночная» жизнь, в которой мне не было места. Мы жили в однокомнатной квартире и часто, не успев заснуть, я видела довольно откровенные интимные сцены с участием мамы и Андрея. Не могу сказать, что это повергало меня в шок (как многих детей), наоборот — некоторые казались мне красивыми и волнующими.
Например, когда мама принимала позу всадницы, я, затаив дыхание, смотрела на ритмичные движения ее красивого тела, на запрокинутую голову с распущенными волосами…
Смысл этих занятий мне был не очень понятен, но налицо была несправедливость, которая меня возмущала. Днем мы все были вместе на равных условиях, и этот Мужчина принадлежал поровну каждой из нас. Но ночью меня отставляли в сторону и он принадлежал только маме! Я решила предъявить свои права.
Андрей часто оставался по утрам дома, отсыпаясь после ночного дежурства, а мама уходила на работу. Выбрав один из таких дней, я перебралась в кровать к Андрею, стала к нему ласкаться и тормошить. Когда он проснулся, я стянула трусики, уселась на него в той же самой позе всадницы и начала повторять те же движения, что видела у мамы. Он спал обнаженным, поэтому все получалось, как на самом деле! Однако он не захотел играть со мной в эту игру и довольно грубо сбросил меня. От обиды я чуть не заплакала, но снова упрямо полезла на него. Он еще более резко меня отбросил, и тут я разрыдалась по-настоящему. Он смотрел на меня с гневом и недоумением, и я, сквозь слезы, стала выкрикивать свои претензии.
Надо отдать ему должное, он все это понял и лицо его смягчилось. Я чувствовала, что он ищет выход из этой ситуации. И он нашел этот выход!
Во-первых, он сказал, что теперь у нас с ним тоже будет тайна, о которой никто не должен знать, даже мама. Это уже наполовину примирило меня с действительностью.:-) Потом он провел со мной обстоятельный разговор на тему «откуда берутся дети». И не только рассказал, но и подробно показал — на себе и на мне.
Он разрешил мне рассмотреть и потрогать все его мужские особенности, показал, какая часть моего тела должна будет в свое время принимать мужчину. Объяснил, что у каждой женщины должен быть свой мужчина и что он принадлежит только маме, а у меня будет собственный. Под конец, по моей просьбе, мы с ним изобразили половой акт во всех подробностях, кроме проникновения — и я смогла увидеть эрекцию и выделение спермы.
После этого все как-то встало на свои места. У меня больше не было обид.
Во-первых, у меня была Тайна. Во-вторых, я теперь четко понимала: что делается, с какой целью, каким способом и почему я не могу принимать в этом участия. Что это для меня не обидное, а просто — «не мое».
С тех пор я стала спокойно засыпать, не особо прислушиваясь к тому, что делается по ночам. А когда мы переехали в новую квартиру, где у меня была своя комната, я и вовсе перестала об этом вспоминать, посвящая время перед сном изучению собственного тела..-)
Надо сказать, этот опыт очень помог мне в жизни. В то время, как мои подружки возбуждали друг друга рассказами об /этом/ (наполовину состоящими из небылиц), мне было просто смешно. Они навязывались первым попавшимся парням, чтобы «испытать» это в каком-нибудь грязном подвале, а я никуда не торопилась. Потому, что ничего мне не хотелось «испытать» — я все уже доподлинно /знала/. Моя недоступность только разжигала парней — они сами стремились показать себя с лучшей стороны, а я могла из них выбирать. И выбрала, в конце концов. Самого замечательного.:-)
И я очень благодарна Андрею. Считаю, что моя нынешняя благополучная семейная жизнь — во многом его заслуга. Он был и остается одним из самых близких мне людей.
Отца своего я не видела и не помню. По этому поводу я с малых лет очень переживала — ведь у всех других детей были папы или «дяди». Я переживала, что мы с мамой какие-то неполноценные. Поэтому, когда в нашем доме появился, наконец, «свой» мужчина, я была в восторге.
Андрей (я звала его по имени) пришелся мне по душе, он принял меня как свою, с одинаковой любовью относился и ко мне и к маме — я это видела.
Мы втроем постоянно были вместе, по выходным ходили в парк, в кино. Для меня, семилетней девочки, он тоже быстро стал «своим» мужчиной.
Единственное, что омрачало мою радость, это то, что, после того как меня укладывали спать, в доме начиналась особая, «ночная» жизнь, в которой мне не было места. Мы жили в однокомнатной квартире и часто, не успев заснуть, я видела довольно откровенные интимные сцены с участием мамы и Андрея. Не могу сказать, что это повергало меня в шок (как многих детей), наоборот — некоторые казались мне красивыми и волнующими.
Например, когда мама принимала позу всадницы, я, затаив дыхание, смотрела на ритмичные движения ее красивого тела, на запрокинутую голову с распущенными волосами…
Смысл этих занятий мне был не очень понятен, но налицо была несправедливость, которая меня возмущала. Днем мы все были вместе на равных условиях, и этот Мужчина принадлежал поровну каждой из нас. Но ночью меня отставляли в сторону и он принадлежал только маме! Я решила предъявить свои права.
Андрей часто оставался по утрам дома, отсыпаясь после ночного дежурства, а мама уходила на работу. Выбрав один из таких дней, я перебралась в кровать к Андрею, стала к нему ласкаться и тормошить. Когда он проснулся, я стянула трусики, уселась на него в той же самой позе всадницы и начала повторять те же движения, что видела у мамы. Он спал обнаженным, поэтому все получалось, как на самом деле! Однако он не захотел играть со мной в эту игру и довольно грубо сбросил меня. От обиды я чуть не заплакала, но снова упрямо полезла на него. Он еще более резко меня отбросил, и тут я разрыдалась по-настоящему. Он смотрел на меня с гневом и недоумением, и я, сквозь слезы, стала выкрикивать свои претензии.
Надо отдать ему должное, он все это понял и лицо его смягчилось. Я чувствовала, что он ищет выход из этой ситуации. И он нашел этот выход!
Во-первых, он сказал, что теперь у нас с ним тоже будет тайна, о которой никто не должен знать, даже мама. Это уже наполовину примирило меня с действительностью.:-) Потом он провел со мной обстоятельный разговор на тему «откуда берутся дети». И не только рассказал, но и подробно показал — на себе и на мне.
Он разрешил мне рассмотреть и потрогать все его мужские особенности, показал, какая часть моего тела должна будет в свое время принимать мужчину. Объяснил, что у каждой женщины должен быть свой мужчина и что он принадлежит только маме, а у меня будет собственный. Под конец, по моей просьбе, мы с ним изобразили половой акт во всех подробностях, кроме проникновения — и я смогла увидеть эрекцию и выделение спермы.
После этого все как-то встало на свои места. У меня больше не было обид.
Во-первых, у меня была Тайна. Во-вторых, я теперь четко понимала: что делается, с какой целью, каким способом и почему я не могу принимать в этом участия. Что это для меня не обидное, а просто — «не мое».
С тех пор я стала спокойно засыпать, не особо прислушиваясь к тому, что делается по ночам. А когда мы переехали в новую квартиру, где у меня была своя комната, я и вовсе перестала об этом вспоминать, посвящая время перед сном изучению собственного тела..-)
Надо сказать, этот опыт очень помог мне в жизни. В то время, как мои подружки возбуждали друг друга рассказами об /этом/ (наполовину состоящими из небылиц), мне было просто смешно. Они навязывались первым попавшимся парням, чтобы «испытать» это в каком-нибудь грязном подвале, а я никуда не торопилась. Потому, что ничего мне не хотелось «испытать» — я все уже доподлинно /знала/. Моя недоступность только разжигала парней — они сами стремились показать себя с лучшей стороны, а я могла из них выбирать. И выбрала, в конце концов. Самого замечательного.:-)
И я очень благодарна Андрею. Считаю, что моя нынешняя благополучная семейная жизнь — во многом его заслуга. Он был и остается одним из самых близких мне людей.
Я помню свои эротические ощущения с того момента, как помню себя. А это где-то с 4 лет. Не могу утверждать точно, но, по-моему, они пришли сами по себе. Я не знала, что это такое, лишь понимала, что, если об этом никто не говорит, значит, это плохо. И все же в тайне от всех сжимала руками «там», действуя по принципу: если нельзя, но очень хочется, то можно.
В первый раз я просто почувствовала какое-то легкое томление в низу живота и интуитивно положила руку между ног, не снимая трусиков. Это было приятно и волнующе. Затем я стала сильнее нажимать, и почувствовала, как «приятное» усиливается. Это было лучше, чем клубничное мороженое — никакой другой ассоциации я не подобрала. Я немного прибавила темпы и вдруг «приятное» вспыхнуло и разлилось по мне.
Было очень приятно и немного стыдно.
Однако, при всей своей детской наивности, я понимала, что взрослым об этом знать не следует. Когда видела эротические сцены в кино, старалась незаметно сесть на кончик стула, чтобы острый угол попал в промежность и начинала потихоньку елозить. А боль и неудобства только усиливали ощущения. В тот момент, когда по телу разливалось сладкое и мучительно приятное чувство, я старалась улизнуть в туалет и довести там дело до конца. И лишь спустя много лет узнала, что это было…
Мои первые ощущения были определяющими. Позже я научилась вызывать их снова и снова, с помощью массы фантазий, которые порой использую и по сей день.
В первый раз я просто почувствовала какое-то легкое томление в низу живота и интуитивно положила руку между ног, не снимая трусиков. Это было приятно и волнующе. Затем я стала сильнее нажимать, и почувствовала, как «приятное» усиливается. Это было лучше, чем клубничное мороженое — никакой другой ассоциации я не подобрала. Я немного прибавила темпы и вдруг «приятное» вспыхнуло и разлилось по мне.
Было очень приятно и немного стыдно.
Однако, при всей своей детской наивности, я понимала, что взрослым об этом знать не следует. Когда видела эротические сцены в кино, старалась незаметно сесть на кончик стула, чтобы острый угол попал в промежность и начинала потихоньку елозить. А боль и неудобства только усиливали ощущения. В тот момент, когда по телу разливалось сладкое и мучительно приятное чувство, я старалась улизнуть в туалет и довести там дело до конца. И лишь спустя много лет узнала, что это было…
Мои первые ощущения были определяющими. Позже я научилась вызывать их снова и снова, с помощью массы фантазий, которые порой использую и по сей день.
Впервые я узнала о слове «секс» от своей старшей сестры. Было описано все вполне подробно и, несмотря на достаточно юный возраст (мне было 9 лет), я почерпнула все то, что казалось мне наиболее важным. Мне, определенно, была интересна эта тема, т. к. я всегда считалась неким ребенком, «растущим не по годам».
Далее я занялась первой в своей жизни мастурбацией, не зная, конечно, тогда определения этого феноменального слова. Это было ни с чем не сравнимо… Была, правда, одна «загвоздочка» в моем понимании этих вещей — для удовлетворения женщины в нее должно что-то входить. Я же удовлетворяла себя снаружи… Как потом выяснилась, это был клитор, а я считала, что делаю не то, что надо…
Однажды, лет в 10, когда я принимала ванну и удовлетворяла себя душем (что особо мне нравилось в том возрасте), зашла мама и увидела… Она спросила меня осуждающим тоном — неужели мне это нравится?? Я немного испугалась и сказала, что болит животик, а струйки успокаивают. Мы не поняли друг друга, но я ее за это не виню.
Далее я занялась первой в своей жизни мастурбацией, не зная, конечно, тогда определения этого феноменального слова. Это было ни с чем не сравнимо… Была, правда, одна «загвоздочка» в моем понимании этих вещей — для удовлетворения женщины в нее должно что-то входить. Я же удовлетворяла себя снаружи… Как потом выяснилась, это был клитор, а я считала, что делаю не то, что надо…
Однажды, лет в 10, когда я принимала ванну и удовлетворяла себя душем (что особо мне нравилось в том возрасте), зашла мама и увидела… Она спросила меня осуждающим тоном — неужели мне это нравится?? Я немного испугалась и сказала, что болит животик, а струйки успокаивают. Мы не поняли друг друга, но я ее за это не виню.
Чисто за компанию (он меня ни о чем не просил) я сделала то же самое.
Как-то ни о чем не договариваясь, мы сели друг напротив друга, сорвали по большому одувану, стали смотреть и гладить одуванами по писам. Тогда я впервые почувствовала сладкое гипнотизирующее щем-ление внизу живота — такое, что и продолжить страшно, и прекратить невозможно.
Вместе с тем впервые пришло чувство стыда — я понимала, что мы поступаем нехорошо, хотя раньше мы без проблем и ходили на горшок вместе с мальчиками, и даже мылись все вместе.
Вот, собственно, и все. Как мы разбежались, я не помню. Продолжать эти игры я не стала — чувство неловкости перевесило. Никакого отпечатка этот эпизод на мою жизнь не наложил. Разве что весной меня очень волнует запах одуванчиков.:-)
И еще: когда мне хочется посмеяться, я воображаю, что мы с мужем проводим этакий секс-эксперимент на поляне. Представляете, взрослые дядька и тетка, голые, обихаживают друг друга одуванами.:-))) Но мужу я даже в шутку об этом не говорю. Не поймет. Он у меня мужчина серьезный.:-)