>листогной
>Дети устраивали свои «овинные» игры:
стрёк
Сегодня ты рано. Отлично.
Громыхлюп.
15 ноября. Анальник и Пидорасий. (Хуеслов)
Праздник посвящён памяти семи тысяч содомитов, обосравшихся на ветру во время уличной оргии, но назван он по именам самых ебанутых из них - Пидорасия и Анальника.
Об этом дне говаривали так: «Анальник разжигает похоть, а Пидорасий очко дубасит». Да и понятно: стояк становится всё короче и большинство трахов, по возможности, следовало делать в пизде, где есть смазка, пусть и не совсем качественная: давали её вагинальные свечи или лубриканты.
Также поговорка отражает и то, что на порванных анусах пидоров разводили костры для просушки говна, и вокруг огонька обожали собираться детишки, чтобы угостить друг друга рассказами о духах, которые живут в жопах и вокруг сортиров – анальники, говнюки, калосратники. Причём эти сущности являлись в образе людей.
Как правило, духи анальные не были злыднями по своей природе, но требовали уважения: спрашивали бы у них заранее позволения поработать на заднем дворе. К примеру, анальник не чинил препятствий сушке говна, но, если его прогневать мог поджечь искрами жопу.
Дети устраивали свои «сраные» игры:
«Один из играющих становится на говне жопой к народу, другие подходят и кричат: «Педрила из говна, посри на нас!». Педрила кидается какахами и хватает кого-нибудь. Кого схватит, тот становится Педрилой, но не имеет права переступать за говно («на берег»)».
С Анальника по деревням постоянно слышались перестуки яиц и хуей. Обминали залупу и член, продолжали обдрачивать хлеб. Разводя огонь в жопе, невольно вспоминали про анальника, говнюка, калосратника.
В деревне Бздиха Тихопёрдного уезда Новожопской губернии рассказывали: «Невзлюбил калосратник одного мужика и сжёг у него сортир; построился мужик заново, а калосратник опять сжёг. И в третий раз построился мужик, и вот что случилось. В прежнее время в сортир водили блядей. Вот пришёл в деревню ночевать мужик с блядью. Куда её положить? Неловко такую дуру в избу пускать. Вот ей и велел в сортире ночевать, что недавно построен был. Поебалися потом; мужик с блядью покурили и забились в очко: теплее там ночевать. В полночь приходит калосратник и начинает своё дело. Начал он срать на коленях; срёт и сдвигает говно на краешек к очку, а проститутка из дырки подбирает рукой да подъедает. Калосратник последнюю палку высрал, в очко кинул. И стало любопытно ему, кто там внизу сидит, кто его говно ест. Башкой сунулся в очко, но ничего не разглядел; и тут — не знать, кто — начал его в рот ебать! «Ну, ты, пусти!» — кричит калосратник. Насилу вырвался, ушёл весь обкончанный. И через несколько времени идёт одна женщина рано поутру поссать, а он ей навстречу и спрашивает: «Жива ли у мужика та шлюха?» — «Жива, да ещё таких же семерых родила!» — «Эко горе-то,— говорит калосратник,— скажи ты, пожалуйста, мужику, что сортир тот я у него сжёг, больше не буду. Пусть он кал мой соберёт: он под углом параши зарыт. Хотел я ему опять сортир сжечь, да боле не буду». И вправду, собрал мужик кал: большой котёл, полный дерьма, и стал всю зиму его есть».
Праздник посвящён памяти семи тысяч содомитов, обосравшихся на ветру во время уличной оргии, но назван он по именам самых ебанутых из них - Пидорасия и Анальника.
Об этом дне говаривали так: «Анальник разжигает похоть, а Пидорасий очко дубасит». Да и понятно: стояк становится всё короче и большинство трахов, по возможности, следовало делать в пизде, где есть смазка, пусть и не совсем качественная: давали её вагинальные свечи или лубриканты.
Также поговорка отражает и то, что на порванных анусах пидоров разводили костры для просушки говна, и вокруг огонька обожали собираться детишки, чтобы угостить друг друга рассказами о духах, которые живут в жопах и вокруг сортиров – анальники, говнюки, калосратники. Причём эти сущности являлись в образе людей.
Как правило, духи анальные не были злыднями по своей природе, но требовали уважения: спрашивали бы у них заранее позволения поработать на заднем дворе. К примеру, анальник не чинил препятствий сушке говна, но, если его прогневать мог поджечь искрами жопу.
Дети устраивали свои «сраные» игры:
«Один из играющих становится на говне жопой к народу, другие подходят и кричат: «Педрила из говна, посри на нас!». Педрила кидается какахами и хватает кого-нибудь. Кого схватит, тот становится Педрилой, но не имеет права переступать за говно («на берег»)».
С Анальника по деревням постоянно слышались перестуки яиц и хуей. Обминали залупу и член, продолжали обдрачивать хлеб. Разводя огонь в жопе, невольно вспоминали про анальника, говнюка, калосратника.
В деревне Бздиха Тихопёрдного уезда Новожопской губернии рассказывали: «Невзлюбил калосратник одного мужика и сжёг у него сортир; построился мужик заново, а калосратник опять сжёг. И в третий раз построился мужик, и вот что случилось. В прежнее время в сортир водили блядей. Вот пришёл в деревню ночевать мужик с блядью. Куда её положить? Неловко такую дуру в избу пускать. Вот ей и велел в сортире ночевать, что недавно построен был. Поебалися потом; мужик с блядью покурили и забились в очко: теплее там ночевать. В полночь приходит калосратник и начинает своё дело. Начал он срать на коленях; срёт и сдвигает говно на краешек к очку, а проститутка из дырки подбирает рукой да подъедает. Калосратник последнюю палку высрал, в очко кинул. И стало любопытно ему, кто там внизу сидит, кто его говно ест. Башкой сунулся в очко, но ничего не разглядел; и тут — не знать, кто — начал его в рот ебать! «Ну, ты, пусти!» — кричит калосратник. Насилу вырвался, ушёл весь обкончанный. И через несколько времени идёт одна женщина рано поутру поссать, а он ей навстречу и спрашивает: «Жива ли у мужика та шлюха?» — «Жива, да ещё таких же семерых родила!» — «Эко горе-то,— говорит калосратник,— скажи ты, пожалуйста, мужику, что сортир тот я у него сжёг, больше не буду. Пусть он кал мой соберёт: он под углом параши зарыт. Хотел я ему опять сортир сжечь, да боле не буду». И вправду, собрал мужик кал: большой котёл, полный дерьма, и стал всю зиму его есть».
громых
Блджад, в голосину просто.
хлюп
скрып
грррррррррромых
Праздник посвящен памяти семи тысяч мучеников, пострадавших за веру в 4 веке, но назван он по именам святых Пигасия и Акиндина.
Об этом дне говаривали так: «Акиндин разжигает овин, а Пигасий солнце гасит». Да и понятно: день становится все короче и большинство дел, по возможности, следовало делать в избе, где есть свет, пусть и не совсем ясный: давали его свечи или лучины.
Также поговорка отражает и то, что на первых этажах овинов разводили костры для просушки зерна, и вокруг огонька обожали собираться детишки, чтобы угостить друг друга рассказами о духах, которые живут в деревнях и вокруг селений – рижники, гуменники, овинники. Причем эти сущности являлись в образе людей.
Как правило, духи построек не были злыднями по своей природе, но требовали уважения: у них заранее спрашивали позволения поработать, иногда чем-то подкармливали. К примеру, овинник не чинил препятствий сушке зерна, но, если его прогневать, мог поджечь искрами снопы.
Женщины продолжали заниматься коноплей да льном, мяли их, время подгоняло - ведь требовалось вскоре или прясть из них, или же продавать.
В деревне Будогоща Тихвинского уезда Новгородской губ. рассказывали: «Невзлюбил рижный одного мужика и сжег у него ригу; построился мужик заново, а рижный опять сжег. И в третий раз построился мужик, и вот что случилось. В прежнее время водили медведей. Вот пришел в деревню ночевать мужик с медведем. Куда его положить? Неловко такого зверя в избу пускать. Вот ему и велели в риге той ночевать, что недавно построена была. Стопили ригу; мужик с медведем забрались туда и забились на печку: теплее там ночевать. В полночь приходит рижный хозяин и приносит множество рыбы. Начал он её печь на угольях; печет и роет на краешок, а медведь из-за печки подбирает лапкой да подъедает. Рижной хозяин остатнюю рыбку спек, на печку кинул. Хватился, стал искать — нет ни одной! Бросился за печку; как его сгреб — и не знать, кто — да начал его тискать! «Ну, ты, пусти!» — кричит рижной. Насилу вырвался, ушел весь оцарапанный. И через несколько времени идет одна женщина рано поутру за водой, а он ей навстречу и спрашивает: «Жива ли у мужика, чья эта рига, кошка?» — «Жива, да еще таких же семерых родила!» — «Эко горе-то,— говорит рижной,— скажи ты, пожалуйста, мужику, что ригу ту я у него сжег, больше не буду, полно. Пусть он деньги мои оберет: их под углом риги пивоваренной котел зарыт. Хотел я ему опять ригу сжечь, да боле не буду». И вправду, обрал мужик деньги: большой котел, полный серебра, и стал богато жить»
Дети устраивали свои «овинные» игры:
«Один из играющих становится на гумне к овину, другие подходят и кричат: «Орина из овина, погоняй нас!» Орина кидается и хватает кого-нибудь. Кого схватит, тот становится Ориной, но не имеет права переступать за гумно («на берег»)».