Целый день ребята трудились – строили снежную горку во дворе. Сгребали лопатами снег и сваливали его под стенку сарая в кучу. Только к обеду горка была готова. Ребята полили её водой и побежали домой обедать.
– Вот пообедаем, – говорили они, – а горка пока замёрзнет. А после обеда мы придём с санками и будем кататься.
А Котька Чижов из шестой квартиры хитрый какой! Он горку не строил. Сидит дома да смотрит в окно, как другие трудятся. Ему ребята кричат, чтоб шёл горку строить, а он только руками за окном разводит да головой мотает, – как будто нельзя ему. А когда ребята ушли, он быстро оделся, нацепил коньки и выскочил во двор. Чирк коньками по снегу, чирк! И кататься то как следует не умеет! Подъехал к горке.
– О, говорит, – хорошая горка получилась! Сейчас скачусь.
Только полез на горку – бух носом!
– Ого! – говорит. – Скользкая!
Поднялся на ноги и снова – бух! Раз десять падал. Никак на горку взобраться не может.
«Что делать?» – думает.
Думал, думал – и придумал:
«Вот сейчас песочком посыплю и заберусь на неё».
Схватил он фанерку и покатил к дворницкой. Там – ящик с песком. Он и стал из ящика песок на горку таскать. Посыпает впереди себя, а сам лезет всё выше и выше. Взобрался на самый верх.
– Вот теперь, – говорит, – скачусь!
Оттолкнулся ногой и снова – бух носом! Коньки то по песку не едут! Лежит Котька на животе и говорит:
– Как же теперь по песку кататься?
И полез вниз на четвереньках. Тут прибежали ребята. Видят – горка песком посыпана.
– Это кто здесь напортил? – закричали они. – Кто горку песком посыпал? Ты не видал, Котька?
– Нет, – говорит Котька, – я не видал. Это я сам посыпал, потому что она была скользкая и я не мог на неё взобраться.
– Ах ты, умник! Ишь что придумал! Мы трудились, трудились, а он – песком! Как же теперь кататься ?
Котька говорит:
– Может быть, когда-нибудь снег пойдёт, он засыплет песок, вот и можно будет кататься.
– Так снег, может, через неделю пойдёт, а нам сегодня надо кататься.
– Ну, я не знаю, – говорит Котька.
– Не знаешь! Как испортить горку, ты знаешь, а как починить, не знаешь! Снимай сейчас же штаны!
Котька расстегнул ремень и спустил штаны.
– Становись раком!
Котька стал раком, а ребята его по кругу пустили.
– Вот теперь, – говорят, – ты запомнишь, пидор, как горку песком посыпать.
А Котьке так давать в жопу понравилось, что он ещё и на черенок лопаты присел.
– Это, – говорит, – просто улет, надо будет еще одну горку песком посыпать!
– Вот пообедаем, – говорили они, – а горка пока замёрзнет. А после обеда мы придём с санками и будем кататься.
А Котька Чижов из шестой квартиры хитрый какой! Он горку не строил. Сидит дома да смотрит в окно, как другие трудятся. Ему ребята кричат, чтоб шёл горку строить, а он только руками за окном разводит да головой мотает, – как будто нельзя ему. А когда ребята ушли, он быстро оделся, нацепил коньки и выскочил во двор. Чирк коньками по снегу, чирк! И кататься то как следует не умеет! Подъехал к горке.
– О, говорит, – хорошая горка получилась! Сейчас скачусь.
Только полез на горку – бух носом!
– Ого! – говорит. – Скользкая!
Поднялся на ноги и снова – бух! Раз десять падал. Никак на горку взобраться не может.
«Что делать?» – думает.
Думал, думал – и придумал:
«Вот сейчас песочком посыплю и заберусь на неё».
Схватил он фанерку и покатил к дворницкой. Там – ящик с песком. Он и стал из ящика песок на горку таскать. Посыпает впереди себя, а сам лезет всё выше и выше. Взобрался на самый верх.
– Вот теперь, – говорит, – скачусь!
Оттолкнулся ногой и снова – бух носом! Коньки то по песку не едут! Лежит Котька на животе и говорит:
– Как же теперь по песку кататься?
И полез вниз на четвереньках. Тут прибежали ребята. Видят – горка песком посыпана.
– Это кто здесь напортил? – закричали они. – Кто горку песком посыпал? Ты не видал, Котька?
– Нет, – говорит Котька, – я не видал. Это я сам посыпал, потому что она была скользкая и я не мог на неё взобраться.
– Ах ты, умник! Ишь что придумал! Мы трудились, трудились, а он – песком! Как же теперь кататься ?
Котька говорит:
– Может быть, когда-нибудь снег пойдёт, он засыплет песок, вот и можно будет кататься.
– Так снег, может, через неделю пойдёт, а нам сегодня надо кататься.
– Ну, я не знаю, – говорит Котька.
– Не знаешь! Как испортить горку, ты знаешь, а как починить, не знаешь! Снимай сейчас же штаны!
Котька расстегнул ремень и спустил штаны.
– Становись раком!
Котька стал раком, а ребята его по кругу пустили.
– Вот теперь, – говорят, – ты запомнишь, пидор, как горку песком посыпать.
А Котьке так давать в жопу понравилось, что он ещё и на черенок лопаты присел.
– Это, – говорит, – просто улет, надо будет еще одну горку песком посыпать!
Летом мы с Шуриком жили у дедушки. Шурик — это мой младший брат. Он ещё в школе не учится, а я уже в пятый класс перешел. Только он всё равно меня не слушается… Ну и не надо!.. Когда мы приехали, так сейчас же обыскали весь двор, облазили все сараи и чердаки. Я нашёл стеклянную банку из-под варенья и круглую железную коробочку от гуталина. А Шурик нашёл старую дверную ручку и большую калошу на правую ногу. Потом мы чуть не подрались с ним на чердаке из-за удочки. Я первый увидел удочку и сказал:
— Чур, моя!
Шурик тоже увидел и давай кричать:
— Чур, моя! Чур, моя!
Я схватил удочку, а он тоже вцепился в неё и давай отнимать. Я рассердился — как дёрну!.. Он отлетел в сторону и чуть не упал. Потом говорит:
— Подумаешь, очень нужна мне твоя удочка! У меня есть калоша.
— Вот и целуйся со своей калошей, — говорю я, — а удочку нечего рвать из рук.
Я отыскал в сарае лопату и пошёл копать червей, Чтобы ловить рыбу, а Шурик пошёл к бабушке и стал просить у неё спички.
— Зачем тебе спички? — спрашивает бабушка.
— Я, — говорит, — разведу во дворе костёр, сверху положу калошу, калоша расплавится, и из неё получится резина.
— Ещё чего выдумаешь! — замахала руками бабушка. — Ты тут и дом весь спалишь со своим баловством. Нет, голубчик, и не проси. Что это ещё за игрушки с огнём! И слушать ничего не желаю.
Тогда Шурик взял дверную ручку, которую нашёл в сарае, привязал к ней верёвку, а к другому концу верёвки привязал калошу. Ходит по двору, верёвку за ручку держит, а калоша за ним по земле ездит. Куда он — туда и она. Подошёл ко мне, увидел, что я червей копаю, и говорит:
— Можешь не стараться: всё равно ничего не поймаешь.
— Это почему? — спрашиваю.
— Я заколдую рыбу, и письку твою заколдую.
— Пожалуйста, — говорю, — колдуй на здоровье.
Я накопал червей, сложил их в коробочку и пошёл к пруду. Пруд был позади двора — там, где колхозный огород начинается. Насадил я на крючок червяка, уселся на берегу и забросил удочку. Сижу и будто за поплавком слежу. А на самом деле вспомнил Светку из пятого "Б", и расстегнул ширинку. Но Шурик подкрался сзади и давай кричать во всё горло:
Колдуй, баба, колдуй, дед,
Колдуй, серенький медведь!
Колдуй, баба, колдуй, дед,
Колдуй, серенький медведь!
Я решил молчать и ничего не говорить, потому что с ним всегда так: если скажешь что-нибудь, ещё хуже будет. Да и кончить хотелось.
Наконец он наколдовался, бросил в пруд калошу и стал её по воде на верёвке таскать. Потом придумал такую вещь: бросит калошу на середину пруда и давай в неё камнями швырять, пока не утопит, а потом начинает её со дна на верёвке вытаскивать.
Я сначала молча терпел, а потом как не вытерплю:
— Пошёл нахуй отсюда! — кричу. — Ты мне весь кайф обломал!
А он говорит:
— Всё равно ничего не поймаешь: заколдована рыба, и писька у тебя опять маленькая.
И хлоп калошу мне между ног! Я вскочил, схватил палку — и к нему. Он давай удирать, а калоша за ним на верёвке так и скачет. Но не убежал от меня. Я его палкой по жопе переебал, ногами отхуярил и обоссал всего.
Вернулся я к пруду и стал снова дрочить. Дрочил, дрочил… Уже солнышко высоко поднялось, а я всё сижу да наяриваю. Не идет малафья, хоть тресни! На Шурика злюсь, прямо убить готов. Не то чтоб я в его колдовство поверил, а знаю, что, если не кончу, придушу гаденыша. Уж чего я ни делал: и покрепче сжимал, и нежнее, и гуталином смазал, и в банку с червями засовывал — ничего не выходит. Захотелось мне есть, пошёл я домой, вдруг слышу — кто-то в ворота колотит: «Бум-бум! Бах-бах!»
Подхожу к воротам, смотрю, а это Шурик. Достал где-то молоток, гвозди и прибивает к калитке дверную ручку.
— Это ты для чего прибиваешь? — спрашиваю.
Он увидел меня, обрадовался:
— Хи-хи! Рыболов пришёл. Где же твоя рыба?
Я говорю:
— Ты зачем прибиваешь ручку? Здесь же есть одна ручка.
— Ничего, — говорит, — пусть две будут. Вдруг одна оторвётся.
Прибил ручку, и ещё у него один гвоздь остался. Он долго думал, что с этим гвоздём делать, хотел его просто в калитку загнать, потом придумал: приложил калошу подошвой к калитке и стал её гвоздём приколачивать.
— А это для чего? — спрашиваю.
— А я туда насру. Кто-нибудь подумает, что там что-то есть и руку засунет.
— Просто глупо, — говорю я.
Вдруг смотрим — дедушка с работы идёт. Шурик испугался, давай отрывать калошу, а она не отрывается. Тогда он встал, загородил калошу спиной и стоит.
Дедушка подошёл и говорит:
— Вот молодцы, ребятки! Только приехали — и… Какой это пидор гнойный придумал к калитке вторую ручку прибить?
— Это, — говорю, — Шурик.
Дедушка только крякнул.
— Ну что ж, — говорит, — теперь пиздец Шурику. Не хотел я его пороть, да придется.
Тут дедушка заметил калошу:
— А это ещё что за нахуй?
Я так и фыркнул. «Ну, — думаю, — сейчас Шурику от дедушки полный пиздец будет».
Шурик покраснел, сам не знает, что тут ответить.
А дедушка говорит:
— Это что ж? Это, наверно, ты насрать туда хотел, сученыш, чтобы я опять в твое дерьмо вляпался? Очень остроумно придумано. Коля, принеси из бани розги.
— Я больше не будууу... — заныл Шурик.
— Да неужто?
— Честное слово!
— Я тебе не верю. — грозно сказал дедушка. Тем временем, я притащил охапку розог. Шурик аж обмочился со страху, но это его не спасло. Дедушка приспустил ему обмоченные шорты с трусами, оголив дрожащие ягодицы. Потом привязал Шурика к скамейке, взял несколько прутьев и стал с оттяжкой сечь его. Шурик завизжал и задергался. Дедушка распалялся все больше, брызнула кровь. Иссеченая кровавыми полосами дергающаяся жопа Шурика почему-то вызвала у меня возбуждение. Я достал хуй и стал наяривать. Дедушка увидел это и улыбнулся.
— Засади-ка этому пидарку до самой глотки!
Я лег на Шурика и с размаху вогнал ему хуй без смазки. Шурик заорал уже совершенно дурным голосом. Я стал быстро ебать Шурика, запахло говном. Через минуту я кончил в него. Член был обильно измазан коричневым. Так что, когда Шурика отвязали, ему пришлось еще облизать все дочиста. Чуть не вырвало его, но дедушка пообещал, что если тот сблюет, то запорет его до смерти.
А на Светку из пятого "Б" я больше не передергиваю. Зачем это, когда у меня есть Шурик. Теперь уже не колдует, петух ебаный.
— Чур, моя!
Шурик тоже увидел и давай кричать:
— Чур, моя! Чур, моя!
Я схватил удочку, а он тоже вцепился в неё и давай отнимать. Я рассердился — как дёрну!.. Он отлетел в сторону и чуть не упал. Потом говорит:
— Подумаешь, очень нужна мне твоя удочка! У меня есть калоша.
— Вот и целуйся со своей калошей, — говорю я, — а удочку нечего рвать из рук.
Я отыскал в сарае лопату и пошёл копать червей, Чтобы ловить рыбу, а Шурик пошёл к бабушке и стал просить у неё спички.
— Зачем тебе спички? — спрашивает бабушка.
— Я, — говорит, — разведу во дворе костёр, сверху положу калошу, калоша расплавится, и из неё получится резина.
— Ещё чего выдумаешь! — замахала руками бабушка. — Ты тут и дом весь спалишь со своим баловством. Нет, голубчик, и не проси. Что это ещё за игрушки с огнём! И слушать ничего не желаю.
Тогда Шурик взял дверную ручку, которую нашёл в сарае, привязал к ней верёвку, а к другому концу верёвки привязал калошу. Ходит по двору, верёвку за ручку держит, а калоша за ним по земле ездит. Куда он — туда и она. Подошёл ко мне, увидел, что я червей копаю, и говорит:
— Можешь не стараться: всё равно ничего не поймаешь.
— Это почему? — спрашиваю.
— Я заколдую рыбу, и письку твою заколдую.
— Пожалуйста, — говорю, — колдуй на здоровье.
Я накопал червей, сложил их в коробочку и пошёл к пруду. Пруд был позади двора — там, где колхозный огород начинается. Насадил я на крючок червяка, уселся на берегу и забросил удочку. Сижу и будто за поплавком слежу. А на самом деле вспомнил Светку из пятого "Б", и расстегнул ширинку. Но Шурик подкрался сзади и давай кричать во всё горло:
Колдуй, баба, колдуй, дед,
Колдуй, серенький медведь!
Колдуй, баба, колдуй, дед,
Колдуй, серенький медведь!
Я решил молчать и ничего не говорить, потому что с ним всегда так: если скажешь что-нибудь, ещё хуже будет. Да и кончить хотелось.
Наконец он наколдовался, бросил в пруд калошу и стал её по воде на верёвке таскать. Потом придумал такую вещь: бросит калошу на середину пруда и давай в неё камнями швырять, пока не утопит, а потом начинает её со дна на верёвке вытаскивать.
Я сначала молча терпел, а потом как не вытерплю:
— Пошёл нахуй отсюда! — кричу. — Ты мне весь кайф обломал!
А он говорит:
— Всё равно ничего не поймаешь: заколдована рыба, и писька у тебя опять маленькая.
И хлоп калошу мне между ног! Я вскочил, схватил палку — и к нему. Он давай удирать, а калоша за ним на верёвке так и скачет. Но не убежал от меня. Я его палкой по жопе переебал, ногами отхуярил и обоссал всего.
Вернулся я к пруду и стал снова дрочить. Дрочил, дрочил… Уже солнышко высоко поднялось, а я всё сижу да наяриваю. Не идет малафья, хоть тресни! На Шурика злюсь, прямо убить готов. Не то чтоб я в его колдовство поверил, а знаю, что, если не кончу, придушу гаденыша. Уж чего я ни делал: и покрепче сжимал, и нежнее, и гуталином смазал, и в банку с червями засовывал — ничего не выходит. Захотелось мне есть, пошёл я домой, вдруг слышу — кто-то в ворота колотит: «Бум-бум! Бах-бах!»
Подхожу к воротам, смотрю, а это Шурик. Достал где-то молоток, гвозди и прибивает к калитке дверную ручку.
— Это ты для чего прибиваешь? — спрашиваю.
Он увидел меня, обрадовался:
— Хи-хи! Рыболов пришёл. Где же твоя рыба?
Я говорю:
— Ты зачем прибиваешь ручку? Здесь же есть одна ручка.
— Ничего, — говорит, — пусть две будут. Вдруг одна оторвётся.
Прибил ручку, и ещё у него один гвоздь остался. Он долго думал, что с этим гвоздём делать, хотел его просто в калитку загнать, потом придумал: приложил калошу подошвой к калитке и стал её гвоздём приколачивать.
— А это для чего? — спрашиваю.
— А я туда насру. Кто-нибудь подумает, что там что-то есть и руку засунет.
— Просто глупо, — говорю я.
Вдруг смотрим — дедушка с работы идёт. Шурик испугался, давай отрывать калошу, а она не отрывается. Тогда он встал, загородил калошу спиной и стоит.
Дедушка подошёл и говорит:
— Вот молодцы, ребятки! Только приехали — и… Какой это пидор гнойный придумал к калитке вторую ручку прибить?
— Это, — говорю, — Шурик.
Дедушка только крякнул.
— Ну что ж, — говорит, — теперь пиздец Шурику. Не хотел я его пороть, да придется.
Тут дедушка заметил калошу:
— А это ещё что за нахуй?
Я так и фыркнул. «Ну, — думаю, — сейчас Шурику от дедушки полный пиздец будет».
Шурик покраснел, сам не знает, что тут ответить.
А дедушка говорит:
— Это что ж? Это, наверно, ты насрать туда хотел, сученыш, чтобы я опять в твое дерьмо вляпался? Очень остроумно придумано. Коля, принеси из бани розги.
— Я больше не будууу... — заныл Шурик.
— Да неужто?
— Честное слово!
— Я тебе не верю. — грозно сказал дедушка. Тем временем, я притащил охапку розог. Шурик аж обмочился со страху, но это его не спасло. Дедушка приспустил ему обмоченные шорты с трусами, оголив дрожащие ягодицы. Потом привязал Шурика к скамейке, взял несколько прутьев и стал с оттяжкой сечь его. Шурик завизжал и задергался. Дедушка распалялся все больше, брызнула кровь. Иссеченая кровавыми полосами дергающаяся жопа Шурика почему-то вызвала у меня возбуждение. Я достал хуй и стал наяривать. Дедушка увидел это и улыбнулся.
— Засади-ка этому пидарку до самой глотки!
Я лег на Шурика и с размаху вогнал ему хуй без смазки. Шурик заорал уже совершенно дурным голосом. Я стал быстро ебать Шурика, запахло говном. Через минуту я кончил в него. Член был обильно измазан коричневым. Так что, когда Шурика отвязали, ему пришлось еще облизать все дочиста. Чуть не вырвало его, но дедушка пообещал, что если тот сблюет, то запорет его до смерти.
А на Светку из пятого "Б" я больше не передергиваю. Зачем это, когда у меня есть Шурик. Теперь уже не колдует, петух ебаный.
Мишутка и Стасик сидели в саду на скамеечке и разговаривали. Только они разговаривали не просто, как другие ребята, а рассказывали друг другу разные небылицы, будто пошли на спор, кто кого переврёт.
— Сколько тебе лет? — спрашивает Мишутка.
— Девяносто пять. А тебе?
— А мне сто сорок. Знаешь, — говорит Мишутка, — раньше я был большой-большой, как дядя Боря, а потом сделался маленький.
— А я, — говорит Стасик, — сначала был маленький, а потом вырос большой, а потом снова стал маленький, а теперь опять скоро буду большой.
— А я, когда был большой, всю реку мог переплыть, — говорит Мишутка.
— У! А я море мог переплыть!
— Подумаешь — море! Я океан переплывал!
— А я раньше летать умел!
— А ну, полети!
— Сейчас не могу: разучился.
— А я один раз купался в море, — говорит Мишутка, — и на меня напала акула. Я её бац кулаком, а она меня цап за голову — и откусила.
— Врёшь!
— Нет, правда!
— Почему же ты не умер?
— А зачем мне умирать? Я выплыл на берег и пошёл домой.
— Без головы?
— Конечно, без головы. Зачем мне голова?
— Как же ты шёл без головы?
— Так и шёл. Будто без головы ходить нельзя.
— Почему же ты теперь с головой?
— Другая выросла.
«Ловко придумал!» — позавидовал Стасик. Ему хотелось соврать получше Мишутки.
— Ну, это что! — сказал он. — Вот я раз был в Африке, и меня там крокодил съел.
— Вот так соврал! — рассмеялся Мишутка.
— Вовсе нет.
— Почему же ты теперь живой?
— Так он же меня потом выплюнул.
Мишутка задумался. Ему хотелось переврать Стасика. Он думал, думал, наконец говорит:
— Один раз я шёл по улице. Кругом трамваи, автомобили, грузовики…
— Знаю, знаю! — закричал Стасик. — Сейчас расскажешь, как тебя трамвай переехал. Ты уже врал про это.
— Ничего подобного. Я не про это.
— Ну ладно. Ври дальше.
— Вот я иду, никого не трогаю. Вдруг навстречу автобус. Я его не заметил, наступил ногой — рраз! — и раздавил в лепёшку.
— Ха-ха-ха! Вот это враки!
— А вот и не враки!
— Как же ты мог раздавить автобус?
— Так он же совсем маленький был, игрушечный. Его мальчишка на верёвочке тащил.
— Ну, это не удивительно, — сказал Стасик. — А я раз на Луну летал.
— Эва, куда махнул! — засмеялся Мишутка.
— Не веришь? Честное слово!
— На чём же ты летал?
— На ракете. На чём ещё на Луну летают? Будто не знаешь сам!
— Что же ты там на Луне видел?
— Ну, что… — замялся Стасик. — Что я там видел? Ничего и не видел.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся Мишутка. — А говорит, на Луну летал!
— Конечно, летал.
— Почему же ничего не видел?
— А темно было. Я ведь ночью летал. Во сне. Сел на ракету и как полечу в космическое пространство. У-у-у! А потом как полечу обратно… Летел, летел, а потом бряк о землю… ну и проснулся…
— А-а, — протянул Мишутка. — Так бы сразу и говорил. Я ведь не знал, что ты — во сне.
Тут пришёл соседский Игорь и сел рядом на скамеечке. Он слушал, слушал Мишутку и Стасика, потом говорит:
— Вот врут-то! И вам не стыдно?
— А чего стыдно? Мы же никого не обманываем, — сказал Стасик. — Пиздим, будто сказки рассказываем.
— Сказки! — презрительно фыркнул Игорь. — Нашли занятие!
— А ты думаешь, легко выдумывать!
— Чего проще!
— Ну выдумай что-нибудь.
— Сейчас… — сказал Игорь. — Пожалуйста.
Мишутка и Стасик обрадовались и приготовились слушать.
— Сейчас, — повторил Игорь. — Э-э-э… гм… кхм… э-э-э…
— Ну, что ты всё «э» да «э»!
— Сейчас! Дайте подумать.
— Ну, думай, думай!
— Э-э-э, — снова сказал Игорь и посмотрел на небо. — Сейчас, сейчас… э-э-э…
— Ну, чего же ты не выдумываешь? Говорил — чего проще!
— Сейчас… Вот! Один раз я ебал собаку, а она меня цап за ногу, повалила и сама выебла в сраку. Вот даже шрам остался и очко расхуярено.
— Ну и что же ты тут выдумал? — спросил Стасик.
— Ничего. Как было, так и рассказал.
— А говорил — выдумывать мастер!
— Я мастер, да не такой пиздабол, как вы. Вот вы всё пиздите, да без толку, а я вчера спиздел, мне от этого польза.
— Какая польза?
— А вот. Вчера вечером мама и папа ушли, а мы с Ирой остались дома. Ира легла спать, а я залез в буфет и съел полпачки нормы. Потом думаю: как бы мне не попало. Взял Ирке губы нормой намазал. Мама пришла: «Кто норму съел?» Я говорю: «Ира». Мама посмотрела, а у неё все губы в говне. Сегодня утром ей от мамы досталось, а мне мама ещё нормы дала. Вот и польза.
— Значит, из-за тебя другому досталось, а ты и рад! — сказал Мишутка.
— А тебе что?
— Мне ничего. А вот ты этот, как это называется… Пидарас! Вот!
— Сами вы пидарасы!
— Уебывай отсюда, петух, пока по еблу не схлопотал!
— Сами схлопочете!
Игорь встал, но Мишутка и Стасик быстро повалили его, и пинали ногами, пока он не отключился. Своротив Игорю челюсть, тоже пошли домой. По дороге им попалась палатка с нормой. Они остановились, стали рыться в карманах и считать, сколько у них денег. У обоих набралось только на одну порцию нормы.
— Купим порцию и разделим пополам, — предложил Стасик.
Продавщица дала им норму на палочке.
— Пойдём домой, — говорит Мишутка, — разрежем ножом, чтоб было точно.
— Пойдём.
На лестнице они встретили Иру. Глаза у неё были заплаканные.
— Ты чего ревела? — спрашивает Мишутка.
— Меня мама в унитаз макала.
— За что?
— За норму. А я ее и не ела. Это Игорь на меня наговорил. Наверное, сам съел, а на меня свалил.
— Конечно, Игорь съел. Он сам нам хвастался. Ты не плачь. Пойдём, я тебе свою полпорцию нормы дам, — сказал Мишутка.
— И я тебе свою полпорцию отдам, вот только попробую разочек и отдам, — пообещал Стасик.
— А вы разве не хотите сами?
— Не хотим. Мы уже по десять порций съели сегодня, — сказал Стасик.
— Давайте лучше это говно на троих разделим, — предложила Ира.
— Правильно! — сказал Стасик. — А то тебя затошнит, если ты одна всю порцию съешь.
Пошли они домой, разделили норму на три части.
— Вкусная штука, как земля! — сказал Мишутка. — Я очень люблю норму. Один раз я съел целое ведро нормы.
— Ну, ты выдумываешь всё! — засмеялась Ира. — Кто тебе поверит, что ты ведро нормы съел!
— Так оно ведь совсем маленькое было, вёдрышко! Как ночной горшок. И нормы я туда навалил всего ничего, не больше стакана…
— Сколько тебе лет? — спрашивает Мишутка.
— Девяносто пять. А тебе?
— А мне сто сорок. Знаешь, — говорит Мишутка, — раньше я был большой-большой, как дядя Боря, а потом сделался маленький.
— А я, — говорит Стасик, — сначала был маленький, а потом вырос большой, а потом снова стал маленький, а теперь опять скоро буду большой.
— А я, когда был большой, всю реку мог переплыть, — говорит Мишутка.
— У! А я море мог переплыть!
— Подумаешь — море! Я океан переплывал!
— А я раньше летать умел!
— А ну, полети!
— Сейчас не могу: разучился.
— А я один раз купался в море, — говорит Мишутка, — и на меня напала акула. Я её бац кулаком, а она меня цап за голову — и откусила.
— Врёшь!
— Нет, правда!
— Почему же ты не умер?
— А зачем мне умирать? Я выплыл на берег и пошёл домой.
— Без головы?
— Конечно, без головы. Зачем мне голова?
— Как же ты шёл без головы?
— Так и шёл. Будто без головы ходить нельзя.
— Почему же ты теперь с головой?
— Другая выросла.
«Ловко придумал!» — позавидовал Стасик. Ему хотелось соврать получше Мишутки.
— Ну, это что! — сказал он. — Вот я раз был в Африке, и меня там крокодил съел.
— Вот так соврал! — рассмеялся Мишутка.
— Вовсе нет.
— Почему же ты теперь живой?
— Так он же меня потом выплюнул.
Мишутка задумался. Ему хотелось переврать Стасика. Он думал, думал, наконец говорит:
— Один раз я шёл по улице. Кругом трамваи, автомобили, грузовики…
— Знаю, знаю! — закричал Стасик. — Сейчас расскажешь, как тебя трамвай переехал. Ты уже врал про это.
— Ничего подобного. Я не про это.
— Ну ладно. Ври дальше.
— Вот я иду, никого не трогаю. Вдруг навстречу автобус. Я его не заметил, наступил ногой — рраз! — и раздавил в лепёшку.
— Ха-ха-ха! Вот это враки!
— А вот и не враки!
— Как же ты мог раздавить автобус?
— Так он же совсем маленький был, игрушечный. Его мальчишка на верёвочке тащил.
— Ну, это не удивительно, — сказал Стасик. — А я раз на Луну летал.
— Эва, куда махнул! — засмеялся Мишутка.
— Не веришь? Честное слово!
— На чём же ты летал?
— На ракете. На чём ещё на Луну летают? Будто не знаешь сам!
— Что же ты там на Луне видел?
— Ну, что… — замялся Стасик. — Что я там видел? Ничего и не видел.
— Ха-ха-ха! — рассмеялся Мишутка. — А говорит, на Луну летал!
— Конечно, летал.
— Почему же ничего не видел?
— А темно было. Я ведь ночью летал. Во сне. Сел на ракету и как полечу в космическое пространство. У-у-у! А потом как полечу обратно… Летел, летел, а потом бряк о землю… ну и проснулся…
— А-а, — протянул Мишутка. — Так бы сразу и говорил. Я ведь не знал, что ты — во сне.
Тут пришёл соседский Игорь и сел рядом на скамеечке. Он слушал, слушал Мишутку и Стасика, потом говорит:
— Вот врут-то! И вам не стыдно?
— А чего стыдно? Мы же никого не обманываем, — сказал Стасик. — Пиздим, будто сказки рассказываем.
— Сказки! — презрительно фыркнул Игорь. — Нашли занятие!
— А ты думаешь, легко выдумывать!
— Чего проще!
— Ну выдумай что-нибудь.
— Сейчас… — сказал Игорь. — Пожалуйста.
Мишутка и Стасик обрадовались и приготовились слушать.
— Сейчас, — повторил Игорь. — Э-э-э… гм… кхм… э-э-э…
— Ну, что ты всё «э» да «э»!
— Сейчас! Дайте подумать.
— Ну, думай, думай!
— Э-э-э, — снова сказал Игорь и посмотрел на небо. — Сейчас, сейчас… э-э-э…
— Ну, чего же ты не выдумываешь? Говорил — чего проще!
— Сейчас… Вот! Один раз я ебал собаку, а она меня цап за ногу, повалила и сама выебла в сраку. Вот даже шрам остался и очко расхуярено.
— Ну и что же ты тут выдумал? — спросил Стасик.
— Ничего. Как было, так и рассказал.
— А говорил — выдумывать мастер!
— Я мастер, да не такой пиздабол, как вы. Вот вы всё пиздите, да без толку, а я вчера спиздел, мне от этого польза.
— Какая польза?
— А вот. Вчера вечером мама и папа ушли, а мы с Ирой остались дома. Ира легла спать, а я залез в буфет и съел полпачки нормы. Потом думаю: как бы мне не попало. Взял Ирке губы нормой намазал. Мама пришла: «Кто норму съел?» Я говорю: «Ира». Мама посмотрела, а у неё все губы в говне. Сегодня утром ей от мамы досталось, а мне мама ещё нормы дала. Вот и польза.
— Значит, из-за тебя другому досталось, а ты и рад! — сказал Мишутка.
— А тебе что?
— Мне ничего. А вот ты этот, как это называется… Пидарас! Вот!
— Сами вы пидарасы!
— Уебывай отсюда, петух, пока по еблу не схлопотал!
— Сами схлопочете!
Игорь встал, но Мишутка и Стасик быстро повалили его, и пинали ногами, пока он не отключился. Своротив Игорю челюсть, тоже пошли домой. По дороге им попалась палатка с нормой. Они остановились, стали рыться в карманах и считать, сколько у них денег. У обоих набралось только на одну порцию нормы.
— Купим порцию и разделим пополам, — предложил Стасик.
Продавщица дала им норму на палочке.
— Пойдём домой, — говорит Мишутка, — разрежем ножом, чтоб было точно.
— Пойдём.
На лестнице они встретили Иру. Глаза у неё были заплаканные.
— Ты чего ревела? — спрашивает Мишутка.
— Меня мама в унитаз макала.
— За что?
— За норму. А я ее и не ела. Это Игорь на меня наговорил. Наверное, сам съел, а на меня свалил.
— Конечно, Игорь съел. Он сам нам хвастался. Ты не плачь. Пойдём, я тебе свою полпорцию нормы дам, — сказал Мишутка.
— И я тебе свою полпорцию отдам, вот только попробую разочек и отдам, — пообещал Стасик.
— А вы разве не хотите сами?
— Не хотим. Мы уже по десять порций съели сегодня, — сказал Стасик.
— Давайте лучше это говно на троих разделим, — предложила Ира.
— Правильно! — сказал Стасик. — А то тебя затошнит, если ты одна всю порцию съешь.
Пошли они домой, разделили норму на три части.
— Вкусная штука, как земля! — сказал Мишутка. — Я очень люблю норму. Один раз я съел целое ведро нормы.
— Ну, ты выдумываешь всё! — засмеялась Ира. — Кто тебе поверит, что ты ведро нормы съел!
— Так оно ведь совсем маленькое было, вёдрышко! Как ночной горшок. И нормы я туда навалил всего ничего, не больше стакана…
Однажды Петя возвращался из детского сада. В этот день он научился считать до десяти. Дошёл он до своего дома, а его младшая сестра Валя уже дожидается у ворот.
— А я уже считать умею! — похвастался Петя. — В детском саду научился. Вот смотри, как я сейчас все ступеньки на лестнице сосчитаю.
Стали они подниматься по лестнице, а Петя громко ступеньки считает:
— Одна, две, три, четыре, пять…
— Ну, чего ж ты остановился? — спрашивает Валя.
— Погоди, я забыл, какая дальше ступенька. Я сейчас вспомню.
— Ну вспоминай, — говорит Валя. Стояли они на лестнице, стояли. Петя говорит:
— Нет, я так не могу вспомнить. Ну-ка, лучше начнём сначала.
Сошли они с лестницы вниз. Стали снова вверх подниматься.
— Одна, — говорит Петя, — две, три, четыре, пять…
И снова остановился.
— Опять забыл? — спрашивает Валя.
— Забыл! Как же это! Только что помнил я вдруг забыл! Ну-ка, ещё попробуем.
Снова спустились с лестницы, и Петя начал сначала:
— Одна, две, три, четыре, пять…
— Может быть, двадцать пять? — спрашивает Валя.
— Да нет! Только думать мешаешь! Вот видишь, из-за тебя забыл! Придётся опять сначала.
— Не хочу я сначала! — говорит Валя. — Что это такое? То вверх, то вниз, то вверх, то вниз! У меня уже ноги болят.
— Не хочешь — не надо, — ответил Петя. — А я не пойду дальше, пока не вспомню.
Валя пошла домой и говорит маме:
— Мама, там Петя на лестнице ступеньки считает: одна, две, три, четыре, пять, а дальше не помнит.
— А дальше шесть, — сказала мама.
Валя побежала обратно к лестнице, а Петя всё ступеньки считает:
— Одна, две, три, четыре, пять…
— Шесть! — шепчет Валя. — Шесть! Шесть!
— Шесть! — обрадовался Петя и пошёл дальше. — Семь, восемь, девять...
Но тут Валя сильно толкнула Петю в грудь. Он зашатался, не удержал равновесия и с отчаянным воплем покатился по лестнице вниз. Где-то на второй ступеньке послышался легкий хруст, и крик оборвался. Петя замер на площадке с неестественно повернутой головой. Его глаза закатились.
— Шесть! — снова зашептала Валя. — Шесть! Шесть! Миленький Сатана, пусть мне поставят пятерку по чистописанию!
Она присела над телом Пети на корточки и шумно помочилась.
— А я уже считать умею! — похвастался Петя. — В детском саду научился. Вот смотри, как я сейчас все ступеньки на лестнице сосчитаю.
Стали они подниматься по лестнице, а Петя громко ступеньки считает:
— Одна, две, три, четыре, пять…
— Ну, чего ж ты остановился? — спрашивает Валя.
— Погоди, я забыл, какая дальше ступенька. Я сейчас вспомню.
— Ну вспоминай, — говорит Валя. Стояли они на лестнице, стояли. Петя говорит:
— Нет, я так не могу вспомнить. Ну-ка, лучше начнём сначала.
Сошли они с лестницы вниз. Стали снова вверх подниматься.
— Одна, — говорит Петя, — две, три, четыре, пять…
И снова остановился.
— Опять забыл? — спрашивает Валя.
— Забыл! Как же это! Только что помнил я вдруг забыл! Ну-ка, ещё попробуем.
Снова спустились с лестницы, и Петя начал сначала:
— Одна, две, три, четыре, пять…
— Может быть, двадцать пять? — спрашивает Валя.
— Да нет! Только думать мешаешь! Вот видишь, из-за тебя забыл! Придётся опять сначала.
— Не хочу я сначала! — говорит Валя. — Что это такое? То вверх, то вниз, то вверх, то вниз! У меня уже ноги болят.
— Не хочешь — не надо, — ответил Петя. — А я не пойду дальше, пока не вспомню.
Валя пошла домой и говорит маме:
— Мама, там Петя на лестнице ступеньки считает: одна, две, три, четыре, пять, а дальше не помнит.
— А дальше шесть, — сказала мама.
Валя побежала обратно к лестнице, а Петя всё ступеньки считает:
— Одна, две, три, четыре, пять…
— Шесть! — шепчет Валя. — Шесть! Шесть!
— Шесть! — обрадовался Петя и пошёл дальше. — Семь, восемь, девять...
Но тут Валя сильно толкнула Петю в грудь. Он зашатался, не удержал равновесия и с отчаянным воплем покатился по лестнице вниз. Где-то на второй ступеньке послышался легкий хруст, и крик оборвался. Петя замер на площадке с неестественно повернутой головой. Его глаза закатились.
— Шесть! — снова зашептала Валя. — Шесть! Шесть! Миленький Сатана, пусть мне поставят пятерку по чистописанию!
Она присела над телом Пети на корточки и шумно помочилась.
Однажды со светофором, который висит на главной площади в Милане, произошло что-то весьма странное: все огни его вдруг окрасились голубым цветом, и люди не знали, что делать — переходить улицу или не переходить? Идти вперед или стоять? Все глаза светофора излучали голубой свет во все стороны и лишь голубой свет. Таким голубым никогда не были даже гей парады в Берлине.
Наконец появился регулировщик, стал посреди перекрестка и наладил движение. Другой регулировщик подошел к распределительному щиту и отключил светофор, чтобы починить его.
Светофор последний раз сверкнул своими голубыми очами и успел подумать:
«Бедняги! А ведь я дал им сигнал: „Обмажтесь калом и примите ислам!“ Если б они поняли меня, то все могли бы дрочить кошачьим говном. А может быть, они и поняли, да у них просто не хватило смелости?»
Ну ты и ёбу дал, подумал регулировщик и раскрошил кабину пидорнутому светофору.
Наконец появился регулировщик, стал посреди перекрестка и наладил движение. Другой регулировщик подошел к распределительному щиту и отключил светофор, чтобы починить его.
Светофор последний раз сверкнул своими голубыми очами и успел подумать:
«Бедняги! А ведь я дал им сигнал: „Обмажтесь калом и примите ислам!“ Если б они поняли меня, то все могли бы дрочить кошачьим говном. А может быть, они и поняли, да у них просто не хватило смелости?»
Ну ты и ёбу дал, подумал регулировщик и раскрошил кабину пидорнутому светофору.
Ну так что, книгу в мягком переплете выпустили уже, или нет?
Вам надо создать тред в /izd/
Про сексовальную жопу будет?
Когда мы с Мишкой были совсем маленькими, нам очень хотелось покататься на автомобиле, только это никак не удавалось. Сколько мы ни просили шофёров, никто не хотел нас катать. Однажды мы гуляли во дворе. Вдруг смотрим – на улице, возле наших ворот, остановился автомобиль. Шофёр из машины вылез и куда-то ушёл. Мы подбежали. Я говорю:
– Это «Волга».
А Мишка:
– Нет, это «Москвич».
– Много ты понимаешь! – говорю я.
– Конечно, «Москвич», – говорит Мишка. – Посмотри, какой у него капор.
– Какой, – говорю, – капор? Это у девчонок бывает капор, а у машины – капот! Ты посмотри, какой кузов.
Мишка посмотрел и говорит:
– Ну, такое пузо, как у «Москвича».
– Это у тебя, – говорю, – пузо, а у машины никакого пуза нет.
– Ты же сам сказал «пузо».
– «Кузов», я сказал, а не «пузо»! Эх, ты! Не понимаешь, а лезешь!
Мишка подошёл к автомобилю сзади и говорит:
– А у «Волги» разве есть буфер? Это у «Москвича» – буфер.
Я говорю:
– Ты бы лучше молчал. Выдумал ещё буфер какой-то. Буфер – это у вагона на железной дороге, а у автомобиля бампер. Бампер есть и у «Москвича» и у «Волги».
Мишка потрогал бампер руками и говорит:
– На этот бампер можно сесть и поехать.
– Ну нахуй, – говорю я ему. А он:
– Да ты не ссы. Проедем немного и спрыгнем.
Тут пришёл шофёр и сел в машину. Мишка подбежал сзади, уселся на бампер и шепчет:
– Садись скорей, пидорас! Садись скорей, блядь! Я говорю:
– Не надо!
А Мишка:
– Иди скорей! Эх ты, трусишка!
Я подбежал, прицепился рядом. Машина тронулась и как помчится! Мишка испугался и говорит:
– Я спрыгну! Я спрыгну!
– Не надо, – говорю, – распидорасит!
А он твердит:
– Я спрыгну! Я спрыгну!
И уже начал опускать одну ногу. Я оглянулся назад, а за нами другая машина мчится. Я кричу:
– Не смей! Смотри, сейчас тебя машина перехуярит!
Люди на тротуаре останавливаются, на нас смотрят. На перекрёстке милиционер засвистел в свисток. Мишка перепугался, спрыгнул на мостовую, а руки не отпускает, за бампер держится, ноги по земле волочатся. Я испугался, схватил его за шиворот и тащу вверх. Автомобиль остановился, а я всё тащу. Мишка наконец снова залез на бампер. Вокруг народ собрался. Я кричу:
– Держись, дурак, крепче!
Тут все засмеялись. Я увидел, что мы остановились, и слез.
– Слезай, – говорю Мишке.
А он с перепугу ничего не понимает. Насилу я оторвал его от этого бампера. Подбежал милиционер, номер записывает. Шофёр из кабины вылез – все на него набросились:
– Не видишь, что у тебя сзади делается?
А про нас забыли. Я шепчу Мишке:
– Пойдём!
Отошли мы в сторонку и бегом в переулок. Прибежали домой, запыхались. У Мишки обе ноги в мясо ободраны и штаны мокрые от мочи. Это он когда по мостовой на животе ехал. Досталось ему от мамы!
Потом Мишка говорит:
– Штаны – это ничего, зашить можно, а ноги сами уже не заживут. Мне вот только шофёра жалко: ему, наверно, из-за нас достанется. Видал, милиционер номер машины записывал?
Я говорю:
– Надо было остаться и сказать, что шофёр не виноват.
– А мы милиционеру письмо напишем, – говорит Мишка.
Стали мы письмо писать. Писали, писали, листов двадцать бумаги испортили, наконец написали:
«Дорогой товарищ милиционер! Вы не правильно записали номер. То есть, Вы записали номер правильно, только не правильно, что шофёр виноват. Шофёр не виноват: виноваты мы с Мишкой. Мы прицепились, а он не знал. Шофёр хороший и ездит правильно».
На конверте написали:
«Угол улицы Горького и Большой Грузинской, получить милиционеру».
Запечатали письмо и бросили в ящик. Наверно, дойдёт.
- Вводите его – раздался сухой строгий голос.
В помещение суда ввели мужчину. На вид ему было лет 40. Выглядел он очень жалко. Каждое его движение было резким и неуверенным.
- Сергей Геннадьевич Новиков, верно? – спросил прокурор
Мужчина промолчал.
- Новиков? – грозно спросил судья.
- Н-н-новиков.
- Ну, с ним всё понятно – сказал прокурор и налил себе прозрачной жидкости из хрустального кувшина с круглой пробкой.
- Да, но надо по протоколу.
- Вы ранее привлекались к ответственности?
- Ббб..было один р-рр-раз..
Прокурор открыл увесистую папку и посмотрел в неё.
- Отказывался есть норму. Потом за домом нашли два брикета.
Присяжные в зале зашумели.
- Ну, с ним всё понятно – сказал судья.
Стояло раннее утро. Новикова вывели из камеры и толчком отправили в путь по коридору, пахнущему карболкой. Над головой мерцали лампы.
На улице было холодно. Пахло сырой землёй.
Новикова поставили напротив стены.
- Три…
- Два…
- Огонь!
Тело Новикова вздрогнуло как будто от испуга, и он тяжело рухнул на мокрую траву. Его рубашка превратилась в багровое полотно.
- Готовенький, уноси его.
Прокурор ткнул Новикова носком кожаного ботинка производства кожкомбината имени Ленина. Затем закурил.
Вернувшись домой, прокурор проверил почтовый ящик. В нём лежал конверт. Обратный адрес указывал на местное отделение милиции. Прокурор вошёл в квартиру, открыл конверт и увидел две записки. Первая была написана детьми, они писали, что Новиков не виноват. Вторая, за авторством участкового, подтверждала, что Новиков не знал о том, что происходит.
Прокурор закурил. Почесав подбородок, он посмотрел на улицу. Возле песочницы бабка поднимала подол своего платья и показывала пизду детям. Прокурор достал из кармана спички и поджог конверт и обе записки. Пепел выбросил в унитаз и смыл.
– Это «Волга».
А Мишка:
– Нет, это «Москвич».
– Много ты понимаешь! – говорю я.
– Конечно, «Москвич», – говорит Мишка. – Посмотри, какой у него капор.
– Какой, – говорю, – капор? Это у девчонок бывает капор, а у машины – капот! Ты посмотри, какой кузов.
Мишка посмотрел и говорит:
– Ну, такое пузо, как у «Москвича».
– Это у тебя, – говорю, – пузо, а у машины никакого пуза нет.
– Ты же сам сказал «пузо».
– «Кузов», я сказал, а не «пузо»! Эх, ты! Не понимаешь, а лезешь!
Мишка подошёл к автомобилю сзади и говорит:
– А у «Волги» разве есть буфер? Это у «Москвича» – буфер.
Я говорю:
– Ты бы лучше молчал. Выдумал ещё буфер какой-то. Буфер – это у вагона на железной дороге, а у автомобиля бампер. Бампер есть и у «Москвича» и у «Волги».
Мишка потрогал бампер руками и говорит:
– На этот бампер можно сесть и поехать.
– Ну нахуй, – говорю я ему. А он:
– Да ты не ссы. Проедем немного и спрыгнем.
Тут пришёл шофёр и сел в машину. Мишка подбежал сзади, уселся на бампер и шепчет:
– Садись скорей, пидорас! Садись скорей, блядь! Я говорю:
– Не надо!
А Мишка:
– Иди скорей! Эх ты, трусишка!
Я подбежал, прицепился рядом. Машина тронулась и как помчится! Мишка испугался и говорит:
– Я спрыгну! Я спрыгну!
– Не надо, – говорю, – распидорасит!
А он твердит:
– Я спрыгну! Я спрыгну!
И уже начал опускать одну ногу. Я оглянулся назад, а за нами другая машина мчится. Я кричу:
– Не смей! Смотри, сейчас тебя машина перехуярит!
Люди на тротуаре останавливаются, на нас смотрят. На перекрёстке милиционер засвистел в свисток. Мишка перепугался, спрыгнул на мостовую, а руки не отпускает, за бампер держится, ноги по земле волочатся. Я испугался, схватил его за шиворот и тащу вверх. Автомобиль остановился, а я всё тащу. Мишка наконец снова залез на бампер. Вокруг народ собрался. Я кричу:
– Держись, дурак, крепче!
Тут все засмеялись. Я увидел, что мы остановились, и слез.
– Слезай, – говорю Мишке.
А он с перепугу ничего не понимает. Насилу я оторвал его от этого бампера. Подбежал милиционер, номер записывает. Шофёр из кабины вылез – все на него набросились:
– Не видишь, что у тебя сзади делается?
А про нас забыли. Я шепчу Мишке:
– Пойдём!
Отошли мы в сторонку и бегом в переулок. Прибежали домой, запыхались. У Мишки обе ноги в мясо ободраны и штаны мокрые от мочи. Это он когда по мостовой на животе ехал. Досталось ему от мамы!
Потом Мишка говорит:
– Штаны – это ничего, зашить можно, а ноги сами уже не заживут. Мне вот только шофёра жалко: ему, наверно, из-за нас достанется. Видал, милиционер номер машины записывал?
Я говорю:
– Надо было остаться и сказать, что шофёр не виноват.
– А мы милиционеру письмо напишем, – говорит Мишка.
Стали мы письмо писать. Писали, писали, листов двадцать бумаги испортили, наконец написали:
«Дорогой товарищ милиционер! Вы не правильно записали номер. То есть, Вы записали номер правильно, только не правильно, что шофёр виноват. Шофёр не виноват: виноваты мы с Мишкой. Мы прицепились, а он не знал. Шофёр хороший и ездит правильно».
На конверте написали:
«Угол улицы Горького и Большой Грузинской, получить милиционеру».
Запечатали письмо и бросили в ящик. Наверно, дойдёт.
- Вводите его – раздался сухой строгий голос.
В помещение суда ввели мужчину. На вид ему было лет 40. Выглядел он очень жалко. Каждое его движение было резким и неуверенным.
- Сергей Геннадьевич Новиков, верно? – спросил прокурор
Мужчина промолчал.
- Новиков? – грозно спросил судья.
- Н-н-новиков.
- Ну, с ним всё понятно – сказал прокурор и налил себе прозрачной жидкости из хрустального кувшина с круглой пробкой.
- Да, но надо по протоколу.
- Вы ранее привлекались к ответственности?
- Ббб..было один р-рр-раз..
Прокурор открыл увесистую папку и посмотрел в неё.
- Отказывался есть норму. Потом за домом нашли два брикета.
Присяжные в зале зашумели.
- Ну, с ним всё понятно – сказал судья.
Стояло раннее утро. Новикова вывели из камеры и толчком отправили в путь по коридору, пахнущему карболкой. Над головой мерцали лампы.
На улице было холодно. Пахло сырой землёй.
Новикова поставили напротив стены.
- Три…
- Два…
- Огонь!
Тело Новикова вздрогнуло как будто от испуга, и он тяжело рухнул на мокрую траву. Его рубашка превратилась в багровое полотно.
- Готовенький, уноси его.
Прокурор ткнул Новикова носком кожаного ботинка производства кожкомбината имени Ленина. Затем закурил.
Вернувшись домой, прокурор проверил почтовый ящик. В нём лежал конверт. Обратный адрес указывал на местное отделение милиции. Прокурор вошёл в квартиру, открыл конверт и увидел две записки. Первая была написана детьми, они писали, что Новиков не виноват. Вторая, за авторством участкового, подтверждала, что Новиков не знал о том, что происходит.
Прокурор закурил. Почесав подбородок, он посмотрел на улицу. Возле песочницы бабка поднимала подол своего платья и показывала пизду детям. Прокурор достал из кармана спички и поджог конверт и обе записки. Пепел выбросил в унитаз и смыл.
Ага, щаз.
Какую-какую жопу? Последние треды были в мае, нет там такого.
Ладно, сам реквестировал - сам доставил
ЗАПЛАТКА
У Бобки были замечательная срака: розовая, вернее сказать, телесного цвета. Бобка её очень любил и всегда хвастался:
- Смотрите, ребята, какая у меня срака, сексовальная!
Все ребята, конечно, завидовали. Ни у кого больше такой розовой сраки не было.
Однажды Бобка полез через забор, зацепился за гвоздь и порвал эту замечательную сраку. От досады он чуть не заплакал, пошел поскорее домой и стал просить маму зашить.
Мама рассердилась:
- Ты будешь по заборам лазить, сраку рвать, а я зашивать должна?
- Я больше не буду! Зашей, мама!
- Сам зашей.
- Так я же ведь не умею!
- Сумел порвать, сумей и зашить.
- Ну, я так буду ходить, - проворчал Бобка и пошел во двор.
Ребята увидели, что у него в сраке две дырки, и стали смеяться.
- Какой же ты солдат, - говорят, - если у тебя срака порваны?
А Бобка оправдывается:
- Я просил маму зашить, а она не хочет.
- Разве солдатам, стоящим на ленинградке, мамы сраку зашивают? - говорит парень с сильным болгарским акцентом. - Солдат сам должен уметь все делать: и заплатку поставить и пуговицу пришить.
Бобке стало стыдно. Пошел он домой, попросил у мамы иголку, нитку и лоскуток кожи, оставшийся от дедушки с войны. Из плоти он вырезал заплатку величиной с огурец и начал пришивать ее к сраке.
Дело это было нелегкое. К тому же Бобка очень спешил и колол себе пальцы иголкой.
- Чего ты колешься? Ах ты, противная! - говорил Бобка иголке и старался схватить ее за самый кончик, так чтоб не уколоться.
Наконец заплатка была пришита. Она торчала на сраке, словно сушеный гриб, а кожа вокруг сморщилась так, что одна ягодица даже стала короче.
- Ну, куда же это годится? - ворчал Бобка, разглядывая сраку. - Еще хуже, чем было! Придется все наново переделывать.
Он взял ножик и отпорол заплатку. Его бёдра обильно залились кровью. Потом Бобка расправил кусок плоти, опять приложил к сраке, хорошенько обвел вокруг заплатки чернильным карандашом и стал пришивать ее снова. С каждым стежком из дырок начинала течь красная горячая жидкость. В комнате запахло потом и чем-то железным.
Теперь он шил не спеша, аккуратно и все время следил, чтобы заплатка не вылезала за черту. Он долго возился, сопел и кряхтел, зато, когда все сделал, на заплатку было любо взглянуть. Она была пришита ровно, гладко и так крепко, что не отодрать и зубами.
Наконец Бобка раздел сраку и вышел во двор. Ребята окружили его.
- Вот молодец! - говорили они. - А заплатка, смотрите, карандашом обведена. Сразу видно, что сам пришивал.
А Бобка вертелся сракой во все стороны, чтобы всем было видно, и говорил:
- Эх, мне бы еще по два члена научиться принимать, да жаль, никто на такое пидорство не готов! Ну, ничего. Когда-нибудь кто-нибудь решится, и если срака лопнет, - обязательно... - побледневший Бобка попятился и упал в пыль.
Ребята обступили Бобку, потерявшего сознание.
- Сколько он там говорил, час?
- Рубль тридцать?
- Рубль тридцать!?
- Рубь трица! - передразнил ребят малыш.
- Так не пойдёт. Пусть будет не как у буржуев, а как у нас принято.
- Для народа?
- Для народа.
Ребята принялись стаскивать с себя штаны и поднимать Бобку на руки...
с горки в голосяку
Мишутка и Стасик (в прошлом ополченцы ДНР - мирные шахтеры Донабасса, им обоим было под 40) сидели в саду на скамеечке и разговаривали. Только они разговаривали не просто, как другие ребята, а рассказывали друг другу разные небылицы, будто пошли на спор, кто кого переврет.
- Сколько тебе лет? - спрашивает Мишутка.
- Девяносто пять. А тебе?
- А мне сто сорок. Знаешь, - говорит Мишутка, - раньше я был большой-большой, как дядя Гиви, умел трансформироваться в Моторолла Прайма а потом сделался маленький, как Яша Небоскреб, всего 170 м и это только в обхвате (Мишутка заговорщески подмигнул).
- А я, - говорит Стасик, - сначала был маленький Славянск, а потом вырос большой, как ДНР, а потом снова стал маленький, а теперь опять скоро буду большой (Путин помохи, прошептал он, рыгнув после глотка стекломоя из фляжки).
- А я, когда был большой, всю реку Днепр мог переплыть, - говорит Мишутка.
- У! А я Черное море мог переплыть!
- Подумаешь - море! Я океан переплывал! На Вашингтон плыл, трансформировался и пиндосам пососать давал! Но только в фильме Феди Пидорчука.
- А я раньше летать умел!
- А ну, полети!
- Сейчас не могу: израильские дроны накрыли.
- А я один раз купался в Черном море, - говорит Мишутка, - и на меня напала свинья с ебалом Турчинова. Я ее бац кулаком, а она меня цап за голову - и откусила.
- Врешь!
- Нет, правда!
- Почему же ты не умер?
- А зачем мне умирать? Потерь же нет. Я выплыл на берег и пошел домой.
- Без головы?
- Конечно, без головы. Зачем мне голова?
- Как же ты шел без головы?
- Так и шел. Будто без головы ходить нельзя. Нам - ветеранам ДНР и не привыкать.
- Почему же ты теперь с головой?
- Другая выросла. Захарченко подарил.
"Ловко придумал! А сам ведь на подвале сидел" - позавидовал Стасик. Ему хотелось соврать получше Мишутки.
- Ну, это что! - сказал он. - Вот я раз был в Сирии, и меня там Томогавк съел.
- Вот так соврал! - рассмеялся Мишутка.
- Вовсе нет.
- Почему же ты теперь живой?
- Так он же меня потом выплюнул, как вагнеровцев.
Мишутка задумался. Ему хотелось переврать Стасика. Он думал, думал, наконец говорит:
- Один раз я шел по улице. Кругом трамваи, автомобили, грузовики...
- Знаю, знаю! - закричал Стасик. - Сейчас расскажешь, как тебя в лифт зашел. Ты уже врал про это.
- Ничего подобного. Я не про это.
- Ну ладно. Ври дальше.
- Вот я иду, никого не трогаю. Сижу в кабинете. Вдруг навстречу заряд из "Шмеля"!. Я его не заметил, и сразу на девятый круг ада!
- Ха-ха-ха! Вот это враки!
- А вот и не враки!
- Как же ты мог сразу на девятый круг ада, там же одни предатели?
- Мишка потупился и замолчал.
- Ну, это не удивительно, - сказал Стасик. - А я раз на Луну летал.
- Эва, куда махнул! - засмеялся Мишутка.
- Не веришь? Честное слово!
- На чем же ты летал?
- На батуте Таксотопителя. На чем еще на Луну летают? Будто не знаешь сам! Или в Илона Небохода веруешь, еретик?! Ух, донесу куда следует, посодют на подвал, гнида бендеровская!
- Что же ты там на Луне видел?
- Ну, что... - замялся Стасик. - Что я там видел? Ничего и не видел. Киностудию Ворнер Бразер... Ничего. Налился пунцовым Стасик.
- Ха-ха-ха! - рассмеялся Мишутка. - А говорит, на Луну летал!
- Конечно, летал. Видеозапись есть!
- Почему же ничего не видел?
- А темно было. Я ведь ночью летал. Во сне. Сел на Falcon-9 и как полечу в космическое пространство. У-у-у! А потом как полечу обратно... Летел, летел, а потом бряк о землю... ну и проснулся... Звезду Новороссиии дают, пятизвездочным стекломоем угощают.
- А-а, - протянул Мишутка. - Так бы сразу и говорил. Я ведь не знал, что ты - в алкогольном делирии.
Тут пришел соседский Ибрагим и сел рядом на скамеечке. Он слушал, слушал Мишутку и Стасика, потом говорит:
- Вот врут-то, руснявые шакалы! И вам не стыдно за память ваших предков?
- А чего стыдно? Мы же никого не обманываем, - сказал Стасик. И присел на бутылку. - Просто выдумываем, сюжеты для Параша Тудей, будто сказки рассказываем.
- Сказки! Иблисы ебаные, ща башка вам нахуй отрежу, шакалье семя! - презрительно фыркнул Ибрагим. - Нашли занятие! Шкуры шелудивые! С этими словами он достал кинжал, доставшийся от деда.
- А ты думаешь, легко выдумывать!
- Чего проще! Финансирование из бюджета получаешь.
- Ну, выдумай чего-нибудь.
- Сейчас... - сказал Ибрагим. - Пожалуйста.
Мишутка и Стасик обрадовались и приготовились слушать.
- Сейчас, - повторил Ибрагим. - Э-э-э... лэээээ... на бутылка садись, черти ебаные!
- Ну, что ты все "э" да "э"! Мишутка и Стасик забыли, что рамсы трут не с поганой русней. Ах да, простите нас чеченский господин.
- Сейчас! Дайте подумать. Как мне всю вашу семью и в каком порядке выебать...
- Ну, думай, думай! А мы вот уже на хорошие, толстые бутылки балтоса девятоса сели!
- ЛЭ-э-э, - снова сказал Ибрагим и посмотрел на небо. - Сейчас, сейчас... Лэ-э-э... И вспомнил, как его отец рассказывал, как правильно резать русню, запрокидывая ей голову. Говорил, что это скот хуже баранов...
- Ну, чего же ты не выдумываешь? Говорил - чего проще! Выдумай любую бутылку, Ибрагим, братуха-борцуха, красапет!
- Сейчас... Ебало завали, руска! Глаза Ибрагима налились кровью. Вот! Один раз я дразнил собаку, а она оказалось русней, пришлось эту шакалью породу всю вырезать нахуй. Вот даже ее засушеная голова остался. С этими словами Ибрагим извлек из кармана бурки Тсанту из слипшихся и усохших казачьих голов.
- Ну и что же ты тут выдумал? - спросил Стасик.
- Ничего. Как было, так и рассказал.
- А говорил - выдумывать мастер!
- Я мастер твой мама на твой спина ебать, щегол, да не такой, как вы. Вот вы все врете, да без толку, а я вчера соврал, мне от этого польза. Всех рюзке Наташка в деревне выебал, затем казаков в очко.
- Какая польза?
- А вот. Вчера вечером мама и папа ушли, а мы с Изуфом остались дома. Изуф лег спать, а я залез в рюзке станица и все их живое имертвое выеб. Потом думаю: как бы мне не попало от Аллаха. Взял Изуфу губы кровью русаков намазал. Отец пришел: "Кто русаков зарезал?" Я говорю: "Ми - добрыши".
У меня была бабушка. И она меня очень горячо любила.
Она каждый месяц приезжала к нам в гости и дарила нам игрушки. И вдобавок приносила с собой целую корзинку пирожных.
Из всех пирожных она позволяла мне выбрать то, которое мне нравится.
А мою старшую сестрёнку Лелю бабушка не очень любила. И не позволяла ей выбирать пирожные. Она сама давала ей какое придётся. И от этого моя сестрёнка Леля всякий раз хныкала и сердилась больше на меня, чем на бабушку.
В один прекрасный летний день бабушка приехала к нам на дачу.
Она приехала на дачу и идёт по саду. В одной руке у неё корзинка с пирожными, в другой — сумочка.
И мы с Лелей подбежали к бабушке и с ней поздоровались. И с грустью увидели, что на этот раз, кроме пирожных, бабушка нам ничего не принесла.
И тогда моя сестрёнка Леля сказала бабушке:
— Бабушка, а кроме пирожных ты разве нам сегодня ничего не принесла?
И моя бабушка рассердилась на Лелю и так ей ответила:
— Принесла. Но только не дам невоспитанной суке, которая так откровенно об этом спрашивает. Подарок получит благовоспитанный мальчик Миня, который лучше всех на свете благодаря своему тактичному молчанию.
И с этими словами бабушка велела мне протянуть руку. И на мою ладонь она положила десять новеньких монеток по десять копеек.
И вот я стою как дурачок и с восторгом смотрю на новенькие монеты, которые лежат у меня на ладони. И Леля тоже смотрит на эти монеты. И ничего не говорит. Только у неё глазёнки сверкают недобрым огоньком.
Бабушка полюбовалась на меня и пошла пить чай.
И тогда Леля с силой ударила меня по руке снизу вверх, так что все мои монеты подпрыгнули на ладони и попадали в траву и в канаву.
И я так громко зарыдал, что сбежались все взрослые — папа, мама и бабушка. И все они моментально нагнулись и стали разыскивать упавшие мои монетки.
И когда были собраны все монетки, кроме одной, бабушка сказала:
— Видите, как правильно я поступила, что не дала Лельке ни одной монеты! Вот она какая завистливая сука. «Если,— думает,— не мне,— так и не ему!» Где, кстати, эта шмонька в настоящий момент?
Чтобы избежать трёпки, Леля, оказывается, влезла на дерево и, сидя на дереве, дразнила меня и бабушку языком.
Соседский мальчик Павлик хотел стрельнуть в Лелю из рогатки, чтоб снять её с дерева. Бабушка позволила ему это сделать, потому что Леля могла упасть и сломать себе ногу. Бабушка пошла на эту крайность и даже хотела отобрать у мальчика его рогатку чтобы выстрелить сама.
И тогда мальчик издали стрельнул в Лёлю из рогатки. Лёля рухнула наземь. Её голова подняла облако коричневой сухой пыли при ударе, а белая шея согнулась с продирающим хрустом.
Бабушка, зевнув, сказала:
— Как это вам нравится? Пойдём, Минька, она за всё заплатила.
Родители и прохожие, включая Павлика побежали к дереву и Леле.
Мы с бабушкой вошли в дом и зажгли свет. Запахло проводкой.
Бабушка завела меня в спальню, положила на пол, приподняла подол платья и опустилась промежностью на моё лицо. Её жухлые складки скользили по моему рту, подбородку и носу.
- Будь хорошим мальчиком, высунь язык
Я подчинился. Бабушка застонала. Её кожа начала влажнеть.
Потом бабушка сказала мне:
- Открой ротик
- Я не хочу
- Открой, не пожалеешь
Я снова подчинился
Бабушка развернулась, топча палас ногами, и пристроилась анусом над моим ртом. Раздался треск и её анус раскрылся. Из сморщенной дырочки показалось что-то коричневое и влажное. Ещё мгновение и бабушка с кряхтеньем вытолкнула из себя говно мне в рот.
- Ешь, ешь, здоровым и большим будешь, хуй такой вырастет, бабам нарасхват будешь, Минька!
Закончив с процедурой, бабушка встала, вытерла зад салфетками и бросила мне в ладонь ещё столько же монет, сколько подарила в самом начале.
Леля умерла.
А хуй у меня и правда вырос.
Она каждый месяц приезжала к нам в гости и дарила нам игрушки. И вдобавок приносила с собой целую корзинку пирожных.
Из всех пирожных она позволяла мне выбрать то, которое мне нравится.
А мою старшую сестрёнку Лелю бабушка не очень любила. И не позволяла ей выбирать пирожные. Она сама давала ей какое придётся. И от этого моя сестрёнка Леля всякий раз хныкала и сердилась больше на меня, чем на бабушку.
В один прекрасный летний день бабушка приехала к нам на дачу.
Она приехала на дачу и идёт по саду. В одной руке у неё корзинка с пирожными, в другой — сумочка.
И мы с Лелей подбежали к бабушке и с ней поздоровались. И с грустью увидели, что на этот раз, кроме пирожных, бабушка нам ничего не принесла.
И тогда моя сестрёнка Леля сказала бабушке:
— Бабушка, а кроме пирожных ты разве нам сегодня ничего не принесла?
И моя бабушка рассердилась на Лелю и так ей ответила:
— Принесла. Но только не дам невоспитанной суке, которая так откровенно об этом спрашивает. Подарок получит благовоспитанный мальчик Миня, который лучше всех на свете благодаря своему тактичному молчанию.
И с этими словами бабушка велела мне протянуть руку. И на мою ладонь она положила десять новеньких монеток по десять копеек.
И вот я стою как дурачок и с восторгом смотрю на новенькие монеты, которые лежат у меня на ладони. И Леля тоже смотрит на эти монеты. И ничего не говорит. Только у неё глазёнки сверкают недобрым огоньком.
Бабушка полюбовалась на меня и пошла пить чай.
И тогда Леля с силой ударила меня по руке снизу вверх, так что все мои монеты подпрыгнули на ладони и попадали в траву и в канаву.
И я так громко зарыдал, что сбежались все взрослые — папа, мама и бабушка. И все они моментально нагнулись и стали разыскивать упавшие мои монетки.
И когда были собраны все монетки, кроме одной, бабушка сказала:
— Видите, как правильно я поступила, что не дала Лельке ни одной монеты! Вот она какая завистливая сука. «Если,— думает,— не мне,— так и не ему!» Где, кстати, эта шмонька в настоящий момент?
Чтобы избежать трёпки, Леля, оказывается, влезла на дерево и, сидя на дереве, дразнила меня и бабушку языком.
Соседский мальчик Павлик хотел стрельнуть в Лелю из рогатки, чтоб снять её с дерева. Бабушка позволила ему это сделать, потому что Леля могла упасть и сломать себе ногу. Бабушка пошла на эту крайность и даже хотела отобрать у мальчика его рогатку чтобы выстрелить сама.
И тогда мальчик издали стрельнул в Лёлю из рогатки. Лёля рухнула наземь. Её голова подняла облако коричневой сухой пыли при ударе, а белая шея согнулась с продирающим хрустом.
Бабушка, зевнув, сказала:
— Как это вам нравится? Пойдём, Минька, она за всё заплатила.
Родители и прохожие, включая Павлика побежали к дереву и Леле.
Мы с бабушкой вошли в дом и зажгли свет. Запахло проводкой.
Бабушка завела меня в спальню, положила на пол, приподняла подол платья и опустилась промежностью на моё лицо. Её жухлые складки скользили по моему рту, подбородку и носу.
- Будь хорошим мальчиком, высунь язык
Я подчинился. Бабушка застонала. Её кожа начала влажнеть.
Потом бабушка сказала мне:
- Открой ротик
- Я не хочу
- Открой, не пожалеешь
Я снова подчинился
Бабушка развернулась, топча палас ногами, и пристроилась анусом над моим ртом. Раздался треск и её анус раскрылся. Из сморщенной дырочки показалось что-то коричневое и влажное. Ещё мгновение и бабушка с кряхтеньем вытолкнула из себя говно мне в рот.
- Ешь, ешь, здоровым и большим будешь, хуй такой вырастет, бабам нарасхват будешь, Минька!
Закончив с процедурой, бабушка встала, вытерла зад салфетками и бросила мне в ладонь ещё столько же монет, сколько подарила в самом начале.
Леля умерла.
А хуй у меня и правда вырос.
Был мальчик, звали его Филипп. Пошли раз все ребята в школу. Филипп взял шапку и хотел тоже идти. Мать вытащив из руки стальную, согретую иглу, спросила его: куда ты, Филипок, собрался? — В школу. — Ты еще мал, не ходи,— и мать оставила его дома. Откинулась в кресле и её глазные яблоки забелели. Ребята ушли в школу. Отец еще с утра уехал в лес, мать ушла на производство нормы. Остались в избе Филипок да бабушка на печке. Стало Филипку скучно одному, бабушка заснула, а он стал искать шапку. Своей не нашел, взял старую, отцовскую и пошел в школу.
Школа была за селом у церкви. Когда Филипп шел по своей слободе, собаки не трогали его, они его знали. Но когда он вышел к чужим дворам, выскочила Жучка, залаяла, а за Жучкой большая собака Волчок. Филипок бросился бежать, собаки за ним. Филипок стал кричать, споткнулся и упал. Вышел мужик, отогнал собак и сказал:
куда блядь ты, постреленок ебучий, один бежишь, сука? Стой, сука, стой! Филипок ничего не сказал, подобрал полы и пустился бежать во весь дух. Прибежал он к школе. На крыльце никого нет, а в школе слышны гудят голоса ребят. На Филипка нашел страх: что, как учитель меня прогонит? И стал он думать, что ему делать. Назад идти — опять собака заест, в школу идти — учителя боится. Шла мимо школы баба с ведром и говорит: все учатся, а ты что тут стоишь? Филипок и пошел в школу. В сенцах снял шапку и отворил дверь. Школа вся была полна ребят. Все кричали свое, и учитель в красном шарфе ходил посередине.
— Ты что? — закричал он на Филипка. Филипок ухватился за шапку и ничего не говорил. — Да ты кто? — Филипок молчал. — Или ты немой, блядь? — Филипок так напугался, что говорить не мог. — Ну так пиздуй домой, раз ты бля говорить не хочешь. Пидор бля — А Филипок и рад бы что сказать, да в горле у него от страха пересохло. Он посмотрел на учителя и заплакал. Тогда учителю жалко его стало. Он погладил его по голове и спросил у ребят, кто этот мальчик.
— Это Филипок, Костюшкин брат, он давно просится в школу, да мать не пускает его, и он украдкой пришел в школу.
— Ну, садись на лавку возле брата, а я твою мать попрошу, чтоб пускала тебя в школу.
Учитель стал показывать Филипку буквы, а Филипок их уж знал и немножко читать умел.
— Ну-ка, прочитай, что у нас сегодня будет. — Филипок сказал: кро-ва-ва-я, —со-до-ми, —я. — Все засмеялись.
— Молодец,— сказал учитель. — Кто же тебя учил читать?
Филипок осмелился и сказал: Костюшка. Я бедовый, я сразу все понял. Я страсть какой ловкий! — Учитель засмеялся и сказал: а молитвы ты знаешь? — Филипок сказал: знаю,— и начал говорить Богородицу; но всякое слово говорил не так. Учитель остановил его и сказал: ты погоди хвалиться, а поучись.
С тех пор Филипок стал ходить с ребятами в школу. Учитель водил детям пенисом по губам и обильно обливал их спермой.
— Пристрастился-то, к игле-то к кожаной? Молоко мужское сосёшь? — спросила мать Филипка.
— Пристрастился. Сосу — ответил Филипок.
Школа была за селом у церкви. Когда Филипп шел по своей слободе, собаки не трогали его, они его знали. Но когда он вышел к чужим дворам, выскочила Жучка, залаяла, а за Жучкой большая собака Волчок. Филипок бросился бежать, собаки за ним. Филипок стал кричать, споткнулся и упал. Вышел мужик, отогнал собак и сказал:
куда блядь ты, постреленок ебучий, один бежишь, сука? Стой, сука, стой! Филипок ничего не сказал, подобрал полы и пустился бежать во весь дух. Прибежал он к школе. На крыльце никого нет, а в школе слышны гудят голоса ребят. На Филипка нашел страх: что, как учитель меня прогонит? И стал он думать, что ему делать. Назад идти — опять собака заест, в школу идти — учителя боится. Шла мимо школы баба с ведром и говорит: все учатся, а ты что тут стоишь? Филипок и пошел в школу. В сенцах снял шапку и отворил дверь. Школа вся была полна ребят. Все кричали свое, и учитель в красном шарфе ходил посередине.
— Ты что? — закричал он на Филипка. Филипок ухватился за шапку и ничего не говорил. — Да ты кто? — Филипок молчал. — Или ты немой, блядь? — Филипок так напугался, что говорить не мог. — Ну так пиздуй домой, раз ты бля говорить не хочешь. Пидор бля — А Филипок и рад бы что сказать, да в горле у него от страха пересохло. Он посмотрел на учителя и заплакал. Тогда учителю жалко его стало. Он погладил его по голове и спросил у ребят, кто этот мальчик.
— Это Филипок, Костюшкин брат, он давно просится в школу, да мать не пускает его, и он украдкой пришел в школу.
— Ну, садись на лавку возле брата, а я твою мать попрошу, чтоб пускала тебя в школу.
Учитель стал показывать Филипку буквы, а Филипок их уж знал и немножко читать умел.
— Ну-ка, прочитай, что у нас сегодня будет. — Филипок сказал: кро-ва-ва-я, —со-до-ми, —я. — Все засмеялись.
— Молодец,— сказал учитель. — Кто же тебя учил читать?
Филипок осмелился и сказал: Костюшка. Я бедовый, я сразу все понял. Я страсть какой ловкий! — Учитель засмеялся и сказал: а молитвы ты знаешь? — Филипок сказал: знаю,— и начал говорить Богородицу; но всякое слово говорил не так. Учитель остановил его и сказал: ты погоди хвалиться, а поучись.
С тех пор Филипок стал ходить с ребятами в школу. Учитель водил детям пенисом по губам и обильно обливал их спермой.
— Пристрастился-то, к игле-то к кожаной? Молоко мужское сосёшь? — спросила мать Филипка.
— Пристрастился. Сосу — ответил Филипок.
Однажды вечером я сидел во дворе, возле песка, и ждал маму. Она, наверно, задерживалась в институте, или в магазине, или, может быть, долго стояла на автобусной остановке. Не знаю. Только все родители нашего двора уже пришли, и все ребята пошли с ними по домам и уже, наверно, пили чай с бубликами и брынзой, а моей мамы все еще не было...
И вот уже стали зажигаться в окнах огоньки, и радио заиграло музыку, и в небе задвигались темные облака - они были похожи на бородатых стариков...
И мне захотелось есть, а мамы все не было, и я подумал, что, если бы я знал, что моя мама хочет есть и ждет меня где-то на краю света, я бы моментально к ней побежал, а не опаздывал бы и не заставлял ее сидеть на песке и скучать.
И в это время во двор вошел Мишка. Он сказал:
- ЗдорОво!
И я сказал:
- ЗдорОво!
Мишка сел со мной и взял в руки мой самосвал.
- Ого! - сказал Мишка. - Где достал? А он сам набирает песок? А? Не сам? А сам сваливает? Да? А ручка? Для чего она? Ее можно вертеть? Да? А? Ого! Дашь мне его домой?
Я сказал:
- Нет, домой не дам. Подарок. Папа подарил перед отъездом.
- Ты охуел, «не дам»? - сказал Мишка. – А по ебальнику тебе не съездить, лох педальный? Сказано: давай сюда самосвал, блядь.
И Мишка схватил мой самосвал и побежал домой. А я остался и не мог ровно дышать, и я слышал, как быстро стучит мое сердце, и чуть-чуть кололо в носу, как будто хотелось плакать. А потом меня стошнило от страха и отвращения к самому себе.
И вот уже стали зажигаться в окнах огоньки, и радио заиграло музыку, и в небе задвигались темные облака - они были похожи на бородатых стариков...
И мне захотелось есть, а мамы все не было, и я подумал, что, если бы я знал, что моя мама хочет есть и ждет меня где-то на краю света, я бы моментально к ней побежал, а не опаздывал бы и не заставлял ее сидеть на песке и скучать.
И в это время во двор вошел Мишка. Он сказал:
- ЗдорОво!
И я сказал:
- ЗдорОво!
Мишка сел со мной и взял в руки мой самосвал.
- Ого! - сказал Мишка. - Где достал? А он сам набирает песок? А? Не сам? А сам сваливает? Да? А ручка? Для чего она? Ее можно вертеть? Да? А? Ого! Дашь мне его домой?
Я сказал:
- Нет, домой не дам. Подарок. Папа подарил перед отъездом.
- Ты охуел, «не дам»? - сказал Мишка. – А по ебальнику тебе не съездить, лох педальный? Сказано: давай сюда самосвал, блядь.
И Мишка схватил мой самосвал и побежал домой. А я остался и не мог ровно дышать, и я слышал, как быстро стучит мое сердце, и чуть-чуть кололо в носу, как будто хотелось плакать. А потом меня стошнило от страха и отвращения к самому себе.
Шляпа лежала на комоде, котенок Васька сидел на полу возле комода, а Вовка и Вадик сидели за столом и раскрашивали картинки. Вдруг позади них что-то плюхнулось - упало на пол. Они обернулись и увидели на полу возле комода шляпу.
Вовка подошел к комоду, нагнулся, хотел поднять шляпу - и вдруг как закричит:
- Ай-ай-ай! - и бегом в сторону.
- Чего ты? - спрашивает Вадик.
- Она жи-жи-живая!
- Кто живая?
- Шля-шля-шля-па.
- Что ты! Разве шляпы бывают живые?
- По-посмотри сам!
Вадик подошел поближе и стал смотреть на шляпу. Вдруг шляпа поползла прямо к нему. Он как закричит:
- Ай! - и прыг на диван. Вовка за ним.
Шляпа вылезла на середину комнаты и остановилась. Ребята смотрят на нее и трясутся от страха. Тут шляпа повернулась и поползла к дивану.
- Ай! Ой! - закричали ребята.
Соскочили с дивана - и бегом из комнаты. Прибежали на кухню и дверь за собой закрыли.
- Я у-у-хо-хо-жу! - говорит Вовка.
- Куда?
- Пойду к себе домой.
- Почему?
- Шляпы бо-боюсь! Я первый раз вижу, чтоб шляпа по комнате ходила.
- А может быть, ее кто-нибудь за веревочку дергает?
- Ну, пойди посмотри.
- Пойдем вместе. Я возьму клюшку. Если она к нам полезет, я ее клюшкой тресну.
- Постой, я тоже клюшку возьму.
- Да у нас другой клюшки нет.
- Ну, я возьму лыжную палку.
Они взяли клюшку и лыжную палку, приоткрыли дверь и заглянули в комнату.
- Где же она? - спрашивает Вадик.
- Вон там, возле стола.
- Сейчас я ее как тресну клюшкой! - говорит Вадик. - Пусть только подлезет ближе, бродяга такая!
Но шляпа лежала возле стола и не двигалась.
- Ага, испугалась! - обрадовались ребята. - Боится лезть к нам.
- Сейчас я ее спугну, - сказал Вадик.
Он стал стучать по полу клюшкой и кричать:
- Эй ты, шляпа!
Но шляпа не двигалась.
- Давай наберем картошки и будем в нее картошкой стрелять, - предложил Вовка.
Они вернулись на кухню, набрали из корзины картошки и стали швырять ее в шляпу" Швыряли, швыряли, наконец Вадик попал. Шляпа как подскочит кверху! Да как полетит на Вадика!
- А-а-а-а-а! - заорал Вадик. На его штанах расплылось темное пятно. Одновременно комнату наполнил густой запах кала.
Шляпа вцепилась в лицо Вадику. Послышалось жуткое чавканье и хруст, вниз плеснула темно-красная струя. Вадик повалился на спину, смешно елозя ногами по ковру, размазывая лужу крови и испражнений. Его руки еще несколько секунд судорожно пытались оторвать шляпу от лица, потом затихли. Шляпа с сочным хлюпаньем принялась ползать по телу, вырывая куски мяса и поглощая их.
Вовка выполз за дверь, захлопнул ее ногой и только тогда обосрался.
Снизу, весело напевая, поднималась мама.
Вовка подошел к комоду, нагнулся, хотел поднять шляпу - и вдруг как закричит:
- Ай-ай-ай! - и бегом в сторону.
- Чего ты? - спрашивает Вадик.
- Она жи-жи-живая!
- Кто живая?
- Шля-шля-шля-па.
- Что ты! Разве шляпы бывают живые?
- По-посмотри сам!
Вадик подошел поближе и стал смотреть на шляпу. Вдруг шляпа поползла прямо к нему. Он как закричит:
- Ай! - и прыг на диван. Вовка за ним.
Шляпа вылезла на середину комнаты и остановилась. Ребята смотрят на нее и трясутся от страха. Тут шляпа повернулась и поползла к дивану.
- Ай! Ой! - закричали ребята.
Соскочили с дивана - и бегом из комнаты. Прибежали на кухню и дверь за собой закрыли.
- Я у-у-хо-хо-жу! - говорит Вовка.
- Куда?
- Пойду к себе домой.
- Почему?
- Шляпы бо-боюсь! Я первый раз вижу, чтоб шляпа по комнате ходила.
- А может быть, ее кто-нибудь за веревочку дергает?
- Ну, пойди посмотри.
- Пойдем вместе. Я возьму клюшку. Если она к нам полезет, я ее клюшкой тресну.
- Постой, я тоже клюшку возьму.
- Да у нас другой клюшки нет.
- Ну, я возьму лыжную палку.
Они взяли клюшку и лыжную палку, приоткрыли дверь и заглянули в комнату.
- Где же она? - спрашивает Вадик.
- Вон там, возле стола.
- Сейчас я ее как тресну клюшкой! - говорит Вадик. - Пусть только подлезет ближе, бродяга такая!
Но шляпа лежала возле стола и не двигалась.
- Ага, испугалась! - обрадовались ребята. - Боится лезть к нам.
- Сейчас я ее спугну, - сказал Вадик.
Он стал стучать по полу клюшкой и кричать:
- Эй ты, шляпа!
Но шляпа не двигалась.
- Давай наберем картошки и будем в нее картошкой стрелять, - предложил Вовка.
Они вернулись на кухню, набрали из корзины картошки и стали швырять ее в шляпу" Швыряли, швыряли, наконец Вадик попал. Шляпа как подскочит кверху! Да как полетит на Вадика!
- А-а-а-а-а! - заорал Вадик. На его штанах расплылось темное пятно. Одновременно комнату наполнил густой запах кала.
Шляпа вцепилась в лицо Вадику. Послышалось жуткое чавканье и хруст, вниз плеснула темно-красная струя. Вадик повалился на спину, смешно елозя ногами по ковру, размазывая лужу крови и испражнений. Его руки еще несколько секунд судорожно пытались оторвать шляпу от лица, потом затихли. Шляпа с сочным хлюпаньем принялась ползать по телу, вырывая куски мяса и поглощая их.
Вовка выполз за дверь, захлопнул ее ногой и только тогда обосрался.
Снизу, весело напевая, поднималась мама.
Мы втроём - я, Мишка и Костя - приехали в пионерлагерь на день раньше всего отряда. У нас было задание: украсить помещение к приезду ребят. Мы сами просили нашего вожатого Витю отправить нас вперёд. Нам очень хотелось поскорей в лагерь.
Витя согласился и сам поехал с нами. Когда мы приехали, в доме уже заканчивалась уборка. Мы развесили на стенах плакаты, картины, которые привезли с собой, потом нарезали из разноцветной бумаги флажков, нанизали их на верёвочки и повесили под потолком. Потом нарвали в поле цветов, наделали из них букетов и расставили на окнах в банках с водой. Хорошо получилось!
Вечером вожатый Витя уехал обратно в город. Марья Максимовна, лагерный сторож, которая жила рядом в маленьком домике, сказала, чтобы мы шли ночевать к ней, но мы не захотели. Мишка сказал, что мы ничего не боимся и будем ночевать одни в доме. Марья Максимовна ушла, а мы поставили во дворе самовар, сели на крылечке и отдыхали.
Хорошо было в лагере! Возле самого дома росли высокие рябины, а вдоль забора - огромные старые липы. На них множество круглых вороньих гнёзд.
Вороны кружились над липами и громко кричали. В воздухе гудели майские жуки. Они носились в разные стороны, налетали на стены дома и шлёпались на землю. Мишка подбирал их и складывал в коробочку.
А потом солнышко скрылось за лесом, и облака на небе вспыхнули красным пламенем. Так красиво стало! Если бы у меня были краски, я бы тут же нарисовал картину: вверху красные облака, а внизу наш самовар. А от самовара поднимается дым прямо к облакам, как из пароходной трубы.
Потом облака потухли и стали серые, как будто горы. Всё переменилось вокруг. Нам даже стало казаться, что мы попали каким-то чудом в другие края.
Самовар вскипел. Мы перенесли его в комнату, зажгли лампу и сели пить чай. В окно налетели ночные бабочки; они кружились вокруг лампы, будто плясали. Всё было как-то необыкновенно. Тихо так, только самовар на столе шумит. Мы сидим и чай пьём, сами себе хозяева.
После чая Мишка запер на крючок дверь и ещё верёвкой за ручку привязал.
- Чтоб не забрались разбойники, - говорит.
- Не бойся, - говорим мы, - никто не заберётся.
- Я не боюсь. Так, на всякий случай. И ставни надо закрыть.
Мы посмеялись над ним, но ставни всё-таки закрыли, на всякий случай, и стали укладываться спать. Сдвинули три кровати вместе, чтоб удобнее было разговаривать.
Мишка стал просить пустить его в середину. Костя говорит:
- Ты, видно, хочешь, чтоб разбойники сначала нас убили, а потом только до тебя добрались. Ну ладно, ложись.
Пустили его в середину. Но он всё равно, должно быть, боялся: взял в кухне топор и сунул его себе под подушку. Мы с Костей чуть со смеху не лопнули.
- Ты только нас не заруби по ошибке, - говорим. - А то примешь нас за разбойников и тяпнешь по голове топором.
- Не бойтесь, - говорит Мишка, - не тяпну! Потушили мы лампу и стали в темноте рассказывать друг другу сказки. Сначала рассказал Мишка, потом я, а когда очередь дошла до Кости, он начал какую-то длинную страшную сказку про колдунов, про ведьм, про чертей и про Кощея Бессмертного. Мишка от страха закутался с головой в одеяло и стал просить Костю не рассказывать больше эту сказку. А Костя, чтоб попугать Мишку, принялся ещё кулаками по стене стучать и говорить, что это черти стучат. Мне самому сделалось страшно, и я сказал Косте, чтоб он перестал.
Наконец Костя унялся. Мишка успокоился и уснул. Стало тихо. Мы с Костей почему-то долго не могли уснуть. Лежим, прислушиваемся, как Мишкины жуки в коробке шуршат.
- Темно, как в погребе! - сказал Костя.
- Это потому, что ставни закрыты, - говорю я.
- А всё-таки мы храбрые! Не боимся одни ночевать! - говорит Костя.
Скоро чуточку посветлело. Стали видны щели в ставнях.
- Наверно, уже рассвет, - говорит Костя. - Теперь ночи совсем короткие.
- А может быть, луна взошла?
Наконец я задремал. Вдруг слышу сквозь сон:
Тук-тук-тук! Я проснулся. Мишка и Костя спят. Я разбудил Костю.
- Кто-то стучит, - говорю.
- Кто же может стучать?
- А вот послушай.
Прислушались мы. Тихо. Потом снова:
Тук-тук-тук!
- В дверь стучат, - говорит Костя. - Кто же это?
Подождали мы. Не стучат больше. «Может быть, показалось», - думаем. Вдруг опять:
Тук-тук-тук! Тук-тук-тук!
- Тише, - шепчет Костя, - не надо отзываться. Может быть, постучит и уйдёт.
Подождали. Вдруг снова:
Тук-тук-тук! Тра-та-та-та!
- Ах, чтоб тебя разорвало! Не уходит! - говорит Костя.
- Может быть, это из города кто-нибудь приехал? - говорю я.
- Зачем же в такую поздноту ездить? Подождём. Если постучат ещё, спросим. Ждём. Никого нет.
- Наверно, ушёл, - говорит Костя. Только мы было успокоились, вдруг снова:
Тра-та-та-та! Я подскочил в постели от неожиданности.
- Пойдём, - говорю, - спросим.
- Пойдём.
Подкрались мы к двери.
- Кто там? - спрашивает Костя. Тихо. Никто не отвечает.
- Кто там? Молчит.
- Кто там? Никакого ответа.
- Наверно, ушёл, - говорю я.
Пошли мы обратно. Только отошли от двери;
Тук-тук-тук! Трах-та-тах! Бросились снова к дверям:
- Кто там? Молчит.
- Что он, глухой, что ли? - говорит Костя. Стоим мы, прислушиваемся. За дверью будто об стенку кто-то трётся.
- Кто там? Ничего не отвечает.
Отошли мы от двери. Вдруг снова:
Тук-тук-тук!
Забрались мы на кровать и дышать боимся. Сидели, сидели - не стучит больше. Легли. Думаем, не будет больше стучать.
Тихо. Вдруг слышим - шуршит по крыше. И вдруг по железу:
Бух-бух-бух! Трах!
- На крышу забрался! - прошептал Костя. Вдруг с другой стороны:
- А-а-а-а!
- Да тут не один, а двое! - говорю я. - Что ж это они, крышу разобрать хотят?
Вскочили мы с кроватей, закрыли дверь в соседнюю комнату, откуда был ход на чердак. К двери стол придвинули и ещё другим столом и кроватью подпёрли. А на крыше всё стучат: то один, то другой, то вместе разом. И ещё третий к ним прибавился. И ещё кто-то снова в дверь колотить начал.
- Может быть, это кто-нибудь нарочно, чтоб напугать нас, - говорю я.
- Выйти, - говорит Костя, - да накостылять им по шее, чтоб не мешали спать!
- Ещё нам, - говорю, - накостыляют. Вдруг их там человек двадцать!
- А может, это и не люди!
- А кто же?
- Черти какие-нибудь.
- Брось, - говорю, - сказки рассказывать! И без сказок страшно!
А Мишка спит и ничего не слышит. Ему хоть бы что!
- Может быть, разбудить его? - спрашиваю.
- Не надо. Пусть пока спит, - говорит Костя. - Знаешь, какой он трус. До смерти перепугается.
Устали мы, прямо с ног валимся. Спать хочется! Костя забрался в постель и говорит:
- Надоела мне вся эта музыка! Пусть там себе хоть головы расшибут на крыше. Очень мне нужно обращать внимание.
Я вытащил у Мишки из-под подушки топор, положил его рядом с собой в кровать и тоже прилёг отдохнуть. Стук на крыше становился всё чаще и тише. Мне стало казаться, что это дождь по крыше стучит, и я не заметил, как снова уснул.
Утром просыпаемся от страшного стука. Во дворе шум и крик.
Я схватил топор, подбежал к двери.
- Кто там? - спрашиваю.
И вдруг слышу голос Вити, вожатого:
- Откройте, ребята! Вы живы? Что тут у вас случилось? Сейчас ОМОН приедет.
Я открыл дверь. Все стены, крыльцо и двор были утыканы иглами. Очень острыми иглами, стальными. Под некоторыми расплывались багровые пятна.
По всему двору лежали трупы ребят. Их глаза были открыты, в них навеки застыл неизъяснимый ужас.
И тут меня вырвало прямо на Витю.
Витя согласился и сам поехал с нами. Когда мы приехали, в доме уже заканчивалась уборка. Мы развесили на стенах плакаты, картины, которые привезли с собой, потом нарезали из разноцветной бумаги флажков, нанизали их на верёвочки и повесили под потолком. Потом нарвали в поле цветов, наделали из них букетов и расставили на окнах в банках с водой. Хорошо получилось!
Вечером вожатый Витя уехал обратно в город. Марья Максимовна, лагерный сторож, которая жила рядом в маленьком домике, сказала, чтобы мы шли ночевать к ней, но мы не захотели. Мишка сказал, что мы ничего не боимся и будем ночевать одни в доме. Марья Максимовна ушла, а мы поставили во дворе самовар, сели на крылечке и отдыхали.
Хорошо было в лагере! Возле самого дома росли высокие рябины, а вдоль забора - огромные старые липы. На них множество круглых вороньих гнёзд.
Вороны кружились над липами и громко кричали. В воздухе гудели майские жуки. Они носились в разные стороны, налетали на стены дома и шлёпались на землю. Мишка подбирал их и складывал в коробочку.
А потом солнышко скрылось за лесом, и облака на небе вспыхнули красным пламенем. Так красиво стало! Если бы у меня были краски, я бы тут же нарисовал картину: вверху красные облака, а внизу наш самовар. А от самовара поднимается дым прямо к облакам, как из пароходной трубы.
Потом облака потухли и стали серые, как будто горы. Всё переменилось вокруг. Нам даже стало казаться, что мы попали каким-то чудом в другие края.
Самовар вскипел. Мы перенесли его в комнату, зажгли лампу и сели пить чай. В окно налетели ночные бабочки; они кружились вокруг лампы, будто плясали. Всё было как-то необыкновенно. Тихо так, только самовар на столе шумит. Мы сидим и чай пьём, сами себе хозяева.
После чая Мишка запер на крючок дверь и ещё верёвкой за ручку привязал.
- Чтоб не забрались разбойники, - говорит.
- Не бойся, - говорим мы, - никто не заберётся.
- Я не боюсь. Так, на всякий случай. И ставни надо закрыть.
Мы посмеялись над ним, но ставни всё-таки закрыли, на всякий случай, и стали укладываться спать. Сдвинули три кровати вместе, чтоб удобнее было разговаривать.
Мишка стал просить пустить его в середину. Костя говорит:
- Ты, видно, хочешь, чтоб разбойники сначала нас убили, а потом только до тебя добрались. Ну ладно, ложись.
Пустили его в середину. Но он всё равно, должно быть, боялся: взял в кухне топор и сунул его себе под подушку. Мы с Костей чуть со смеху не лопнули.
- Ты только нас не заруби по ошибке, - говорим. - А то примешь нас за разбойников и тяпнешь по голове топором.
- Не бойтесь, - говорит Мишка, - не тяпну! Потушили мы лампу и стали в темноте рассказывать друг другу сказки. Сначала рассказал Мишка, потом я, а когда очередь дошла до Кости, он начал какую-то длинную страшную сказку про колдунов, про ведьм, про чертей и про Кощея Бессмертного. Мишка от страха закутался с головой в одеяло и стал просить Костю не рассказывать больше эту сказку. А Костя, чтоб попугать Мишку, принялся ещё кулаками по стене стучать и говорить, что это черти стучат. Мне самому сделалось страшно, и я сказал Косте, чтоб он перестал.
Наконец Костя унялся. Мишка успокоился и уснул. Стало тихо. Мы с Костей почему-то долго не могли уснуть. Лежим, прислушиваемся, как Мишкины жуки в коробке шуршат.
- Темно, как в погребе! - сказал Костя.
- Это потому, что ставни закрыты, - говорю я.
- А всё-таки мы храбрые! Не боимся одни ночевать! - говорит Костя.
Скоро чуточку посветлело. Стали видны щели в ставнях.
- Наверно, уже рассвет, - говорит Костя. - Теперь ночи совсем короткие.
- А может быть, луна взошла?
Наконец я задремал. Вдруг слышу сквозь сон:
Тук-тук-тук! Я проснулся. Мишка и Костя спят. Я разбудил Костю.
- Кто-то стучит, - говорю.
- Кто же может стучать?
- А вот послушай.
Прислушались мы. Тихо. Потом снова:
Тук-тук-тук!
- В дверь стучат, - говорит Костя. - Кто же это?
Подождали мы. Не стучат больше. «Может быть, показалось», - думаем. Вдруг опять:
Тук-тук-тук! Тук-тук-тук!
- Тише, - шепчет Костя, - не надо отзываться. Может быть, постучит и уйдёт.
Подождали. Вдруг снова:
Тук-тук-тук! Тра-та-та-та!
- Ах, чтоб тебя разорвало! Не уходит! - говорит Костя.
- Может быть, это из города кто-нибудь приехал? - говорю я.
- Зачем же в такую поздноту ездить? Подождём. Если постучат ещё, спросим. Ждём. Никого нет.
- Наверно, ушёл, - говорит Костя. Только мы было успокоились, вдруг снова:
Тра-та-та-та! Я подскочил в постели от неожиданности.
- Пойдём, - говорю, - спросим.
- Пойдём.
Подкрались мы к двери.
- Кто там? - спрашивает Костя. Тихо. Никто не отвечает.
- Кто там? Молчит.
- Кто там? Никакого ответа.
- Наверно, ушёл, - говорю я.
Пошли мы обратно. Только отошли от двери;
Тук-тук-тук! Трах-та-тах! Бросились снова к дверям:
- Кто там? Молчит.
- Что он, глухой, что ли? - говорит Костя. Стоим мы, прислушиваемся. За дверью будто об стенку кто-то трётся.
- Кто там? Ничего не отвечает.
Отошли мы от двери. Вдруг снова:
Тук-тук-тук!
Забрались мы на кровать и дышать боимся. Сидели, сидели - не стучит больше. Легли. Думаем, не будет больше стучать.
Тихо. Вдруг слышим - шуршит по крыше. И вдруг по железу:
Бух-бух-бух! Трах!
- На крышу забрался! - прошептал Костя. Вдруг с другой стороны:
- А-а-а-а!
- Да тут не один, а двое! - говорю я. - Что ж это они, крышу разобрать хотят?
Вскочили мы с кроватей, закрыли дверь в соседнюю комнату, откуда был ход на чердак. К двери стол придвинули и ещё другим столом и кроватью подпёрли. А на крыше всё стучат: то один, то другой, то вместе разом. И ещё третий к ним прибавился. И ещё кто-то снова в дверь колотить начал.
- Может быть, это кто-нибудь нарочно, чтоб напугать нас, - говорю я.
- Выйти, - говорит Костя, - да накостылять им по шее, чтоб не мешали спать!
- Ещё нам, - говорю, - накостыляют. Вдруг их там человек двадцать!
- А может, это и не люди!
- А кто же?
- Черти какие-нибудь.
- Брось, - говорю, - сказки рассказывать! И без сказок страшно!
А Мишка спит и ничего не слышит. Ему хоть бы что!
- Может быть, разбудить его? - спрашиваю.
- Не надо. Пусть пока спит, - говорит Костя. - Знаешь, какой он трус. До смерти перепугается.
Устали мы, прямо с ног валимся. Спать хочется! Костя забрался в постель и говорит:
- Надоела мне вся эта музыка! Пусть там себе хоть головы расшибут на крыше. Очень мне нужно обращать внимание.
Я вытащил у Мишки из-под подушки топор, положил его рядом с собой в кровать и тоже прилёг отдохнуть. Стук на крыше становился всё чаще и тише. Мне стало казаться, что это дождь по крыше стучит, и я не заметил, как снова уснул.
Утром просыпаемся от страшного стука. Во дворе шум и крик.
Я схватил топор, подбежал к двери.
- Кто там? - спрашиваю.
И вдруг слышу голос Вити, вожатого:
- Откройте, ребята! Вы живы? Что тут у вас случилось? Сейчас ОМОН приедет.
Я открыл дверь. Все стены, крыльцо и двор были утыканы иглами. Очень острыми иглами, стальными. Под некоторыми расплывались багровые пятна.
По всему двору лежали трупы ребят. Их глаза были открыты, в них навеки застыл неизъяснимый ужас.
И тут меня вырвало прямо на Витю.
Я расскажу вам про Федю Рыбкина, о том, как он насмешил весь класс. У него была привычка смешить ребят. И ему было всё равно: перемена сейчас или урок. Так вот. Началось это с того, что Федя подрался с Гришей Копейкиным из-за флакончика туши. Только если сказать по правде, то никакой драки тут не было. Никто никого не бил. Они просто вырывали друг у друга из рук флакончик, а тушь из него выплеснулась, и одна капля попала Феде на лоб. От этого на лбу у него получилась чёрная клякса величиной с пятак.
Сначала Федя рассердился, а потом он увидел, что ребята смеются, глядя на его кляксу, и решил, что это даже лучше. И не стал смывать кляксу.
Скоро зазвонил звонок, пришла Зинаида Ивановна, и начался урок. Все ребята оглядывались на Федю и потихоньку смеялись над его кляксой. Феде очень нравилось, что он одним своим видом может смешить ребят. Он нарочно сунул палец в флакончик, расстегнул брюки и измазал член тушью. Тут уж никто без смеха не мог на него смотреть. В классе стало шумно.
Зинаида Ивановна сначала никак не могла понять, в чём тут дело, но она скоро заметила вываленную Федину пипиську и даже остановилась от удивления.
— Это чем ты свой... мммм... испачкал, тушью? — спросила она.
— Ага, — кивнул головой Федя.
— А какой тушью? Этой?
Зинаида Ивановна показала на флакончик, который стоял на парте.
— Этой, — подтвердил Федя, и рот его разъехался чуть ли не до ушей.
Зинаида Ивановна надела на нос очки и с серьёзным видом осмотрела чёрные пятна на члене Феди, после чего сокрушённо покачала головой.
— Напрасно ты это сделал, напрасно! — сказала она.
— А что? — забеспокоился Федя.
— Да, видишь ли, тушь эта химическая, ядовитая. Она разъедает кожу. От этого писька сперва начинает чесаться, потом на ней вскакивают волдыри, а потом уже ганрена.
Федя перепугался. Лицо у него вытянулось, рот сам собою открылся.
— Я больше не буду мазать его тушью, — пролепетал он.
— Да уж думаю, что больше не будешь! — усмехнулась Зинаида Ивановна и продолжала урок.
Федя поскорей принялся стирать пятна туши носовым платком, потом повернул своё хозяйство к Грише Копейкину и спросил:
— Есть?
— Есть, — шёпотом сказал Гриша.
Федя снова принялся тереть пах платком, но чёрные пятна глубоко въелись в кожу и не стирались.
Гриша протянул Феде ластик и сказал:
— На вот. У меня есть замечательная резинка. Потри попробуй. Если она тебе не поможет, то пиши пропало.
Федя принялся тереть член Гришиной резинкой, но и это не помогло. Тогда он решил сбегать умыться и поднял руку. Но Зинаида Ивановна, будто нарочно, не замечала его. Он то вставал, то садился, то приподнимался на цыпочки, стараясь вытянуть руку как можно выше. Наконец Зинаида Ивановна спросила, что ему нужно.
— Разрешите мне пойти в туалет, — попросил жалобным голосом Федя.
— А что, уже чешется?
— Н-нет, — замялся Федя. — Кажется, ещё не чешется.
— Ну, тогда посиди. На переменке успеешь умыться.
Федя сел на место и снова принялся тереть член промокашкой.
— Чешется? — озабоченно спрашивал Гриша.
— Н-нет, кажется, не чешется… Нет, кажется, чешется. Не разберу, чешется или не чешется. Кажется, уже чешется! Ну-ка, посмотри, нет ещё волдырей?
— Волдырей ещё нет, а вокруг уже всё покраснело, — шёпотом сказал Гриша.
— Покраснело? — испугался Федя. — Отчего же покраснело? Может быть, уже гангрена?
Федя снова стал поднимать руку и просить Зинаиду Ивановну отпустить его в туалет.
— Чешется! — хныкал он.
Теперь ему было не до смеха. А Зинаида Ивановна говорила:
— Ничего. Пусть почешется. Зато в другой раз не станешь мазать письку чем попало.
Федя сидел как на иголках и всё время хватался за член руками. Ему стало казаться, что член на самом деле стал чесаться, а на месте пятен уже начинают вздуваться шишки.
— Ты лучше не три, — посоветовал ему Гриша.
Наконец прозвонил звонок. Федя первым выскочил из класса и во всю прыть побежал в туалет. Там он всю перемену тёр член мылом, а весь класс над ним потешался. Наконец он начисто оттёр пятна туши и целую неделю после того ходил серьёзным. Всё ждал, что член омертвеет. И тот таки омертвел, и врачи его ампутировали в больнице. Теперь Федя смеётся только на переменках, да и то не всегда.
Сначала Федя рассердился, а потом он увидел, что ребята смеются, глядя на его кляксу, и решил, что это даже лучше. И не стал смывать кляксу.
Скоро зазвонил звонок, пришла Зинаида Ивановна, и начался урок. Все ребята оглядывались на Федю и потихоньку смеялись над его кляксой. Феде очень нравилось, что он одним своим видом может смешить ребят. Он нарочно сунул палец в флакончик, расстегнул брюки и измазал член тушью. Тут уж никто без смеха не мог на него смотреть. В классе стало шумно.
Зинаида Ивановна сначала никак не могла понять, в чём тут дело, но она скоро заметила вываленную Федину пипиську и даже остановилась от удивления.
— Это чем ты свой... мммм... испачкал, тушью? — спросила она.
— Ага, — кивнул головой Федя.
— А какой тушью? Этой?
Зинаида Ивановна показала на флакончик, который стоял на парте.
— Этой, — подтвердил Федя, и рот его разъехался чуть ли не до ушей.
Зинаида Ивановна надела на нос очки и с серьёзным видом осмотрела чёрные пятна на члене Феди, после чего сокрушённо покачала головой.
— Напрасно ты это сделал, напрасно! — сказала она.
— А что? — забеспокоился Федя.
— Да, видишь ли, тушь эта химическая, ядовитая. Она разъедает кожу. От этого писька сперва начинает чесаться, потом на ней вскакивают волдыри, а потом уже ганрена.
Федя перепугался. Лицо у него вытянулось, рот сам собою открылся.
— Я больше не буду мазать его тушью, — пролепетал он.
— Да уж думаю, что больше не будешь! — усмехнулась Зинаида Ивановна и продолжала урок.
Федя поскорей принялся стирать пятна туши носовым платком, потом повернул своё хозяйство к Грише Копейкину и спросил:
— Есть?
— Есть, — шёпотом сказал Гриша.
Федя снова принялся тереть пах платком, но чёрные пятна глубоко въелись в кожу и не стирались.
Гриша протянул Феде ластик и сказал:
— На вот. У меня есть замечательная резинка. Потри попробуй. Если она тебе не поможет, то пиши пропало.
Федя принялся тереть член Гришиной резинкой, но и это не помогло. Тогда он решил сбегать умыться и поднял руку. Но Зинаида Ивановна, будто нарочно, не замечала его. Он то вставал, то садился, то приподнимался на цыпочки, стараясь вытянуть руку как можно выше. Наконец Зинаида Ивановна спросила, что ему нужно.
— Разрешите мне пойти в туалет, — попросил жалобным голосом Федя.
— А что, уже чешется?
— Н-нет, — замялся Федя. — Кажется, ещё не чешется.
— Ну, тогда посиди. На переменке успеешь умыться.
Федя сел на место и снова принялся тереть член промокашкой.
— Чешется? — озабоченно спрашивал Гриша.
— Н-нет, кажется, не чешется… Нет, кажется, чешется. Не разберу, чешется или не чешется. Кажется, уже чешется! Ну-ка, посмотри, нет ещё волдырей?
— Волдырей ещё нет, а вокруг уже всё покраснело, — шёпотом сказал Гриша.
— Покраснело? — испугался Федя. — Отчего же покраснело? Может быть, уже гангрена?
Федя снова стал поднимать руку и просить Зинаиду Ивановну отпустить его в туалет.
— Чешется! — хныкал он.
Теперь ему было не до смеха. А Зинаида Ивановна говорила:
— Ничего. Пусть почешется. Зато в другой раз не станешь мазать письку чем попало.
Федя сидел как на иголках и всё время хватался за член руками. Ему стало казаться, что член на самом деле стал чесаться, а на месте пятен уже начинают вздуваться шишки.
— Ты лучше не три, — посоветовал ему Гриша.
Наконец прозвонил звонок. Федя первым выскочил из класса и во всю прыть побежал в туалет. Там он всю перемену тёр член мылом, а весь класс над ним потешался. Наконец он начисто оттёр пятна туши и целую неделю после того ходил серьёзным. Всё ждал, что член омертвеет. И тот таки омертвел, и врачи его ампутировали в больнице. Теперь Федя смеётся только на переменках, да и то не всегда.
"Встреча с известным писателем"
Владик Гусев частенько захаживал в библиотеку: брал или сдавал книжки, листал привезённые с запада эротические журналы. Но особенно ему нравилось слушать писателей, иногда выступающих перед читателями. Поэтому на вечер встречи с известным писателем Владимиром Сорокиным Владик очень торопился – боялся опоздать.
– Вот и читатель! – приветствовал запыхавшегося Владика светловолосый мужчина с бородкой. – Ты, надеюсь, на встречу со мной так мчался?
– Ага, – кивнул Владик, – если, конечно, вы – известный писатель Владимир Сорокин.
– Он самый! Кто же ещё! – заверил усач. – А кроме тебя, представляешь, никого нет!
– Владимир Георгиевич, миленький, – взволнованно заговорила заведующая Вера Филипповна, – ещё раз умоляю, извините! Не сердитесь! Честное слово, буквально десять минут назад позвонили из школы, что не могут привезти ребят – все дороги перекрыты из-за выборов. Три класса должны были приехать! Ну никак не могли мы заранее сообщить, что встреча отменяется!
– Ой, как жа-а-алко, – Владик погрустнел и собрался было уходить. Но писатель остановил его:
– Погоди. Я уважаю своего читателя. Раз ты пришёл, ничего отменять не будем.
– Ура! – просиял Владик. А Вера Филипповна воскликнула:
– Спасибо, дорогой Владимир Георгиевич! У вас не только острый писательский глаз, но и доброе сердце!
– Четыре – поправил Веру Филипповну писатель.
– Как тебя зовут? – обратился Сорокин к Владику.
– Владик Гусев! – ответила за мальчика Вера Филипповна. – Он у нас самый активный читатель. Каждый день приходит!
– Это потому, что живу рядом, – смутился Владик. – Ну и читать люблю. Ваши книжки тоже.
– Правда? – почему-то удивился писатель. – Как приятно!
И вечер встречи начался.
Владимир Георгиевич прочитал Владику сказку, отрывок из повести и загадал несколько загадок. Владик был в восторге. Он, в свою очередь, тоже, как мог, порадовал писателя: прочитал наизусть целых три речёвки из «Тридцатой любви Марины», потом – отрывок из поэмы А. С. Пушкина «Руслан и Людмила» и стихи собственного сочинения:
– Николаю-лежебоке
Не по нраву пизды соки.
– Анус дай! – вдруг крикнул он
И врубил магнитофон!
и ещё:
– Мы пришли на дискотеку,
Прокричали: «Ку-ка-ре-ку!»
И услышали в ответ:
«Хуястых негров на вас нет!»
Писатель одобрительно хмыкнул и подмигнул Владику:
– Ходишь на дискотеку?
– Что вы! – замотал головой Владик. – Это про моего дядю Больжедора и тётю Сраку. – И тут же сочинил стихи про себя:
– Не хожу на дискотеку,
Я хожу в библиотеку!
– Отлично! – похвалил писатель. – Я, пожалуй, тоже что-нибудь такое придумаю.
– Обязательно придумайте! – вскочила со стула Вера Филипповна. – Это наверняка будет очередной шедевр! А сейчас, извините, я должна вас покинуть, у меня ещё норма не съедена! – И Вера Филипповна скрылась в своём кабинете.
– Ты молодец! – сказал Владимир Георгиевич Владику. – Побольше бы таких читателей! Ты мне очень понравился.
– И вы мне понравились. Побольше бы таких писателей! – ответил Владик и вздохнул: вечер встречи, судя по всему, близился к концу. А ему ужасно не хотелось расставаться с Сорокиным.
Но писатель, похоже, не спешил прощаться.
– Чем ты увлекаешься, кроме книжек? – спросил он.
– В школе играю в волейбол, – оживился Владик. – С мамой хожу в театр, плаваю на байдарке. А вчера мы записались в бассейн.
– Папа тоже спортом занимается?
– Не знаю, чем он занимается, – сразу поскучнел Владик, – он с нами не живёт. После того как он изнасиловал меня и сестру – И перевёл разговор на другую тему:
– А правда, что сила слова может изменить жизнь? Моя мама мечтает похудеть. И я сочинил стихотворение:
– Похудела мигом мама
На четыре килограмма.
Как вы думаете, это поможет? Подействует?
– Непременно! – улыбнулся в усы Владимир Георгиевич. – Тем более что вы в бассейн записались! А у меня, между прочим, первый разряд по спортивной гимнастике. Смотри!
Писатель встал на руки и уверенно пошёл по библиотеке.
Вдруг раздался весёлый голос:
– Владик, ты здесь? – В дверях стояла Владикова мама. – А это кто?
– Известный писатель Владимир Сорокин. Просто он сейчас на руках ходит, – объяснил Владик.
– Это я вижу, – усмехнулась мама. – Поздно уже! Ты домой собираешься?
– Ага.
– Приходи скорей!
Мама ушла. А Владимир Георгиевич перекувырнулся, встал на ноги и задумчиво произнёс:
– Знаешь, Владик, мне твоя мама тоже понравилась. Хочешь, я вам как-нибудь позвоню?
– Очень хочу! – обрадовался Владик. Он продиктовал телефон и с уважением подумал: «Вот что значит острый писательский глаз! Даже без очков, стоя на руках Владимир Георгиевич заметил, какая у меня классная мама!»
Так писатель, читатель и его мама нашли друг друга. Получилась счастливая семья. Теперь они все вместе ходят в театр, бассейн и плавают на байдарке. А иногда даже делают стойку на руках.
– А правда, что сила слова может изменить жизнь? Моя мама мечтает… – Владик вдруг запнулся и огляделся. Его взору предстала его спальня. Он встал на ноги, гнилые половицы привычно скрипнули. Владик вышел в коридор.
– А как ты сам думаешь? – раздался голос Сорокина.
С кухни раздавались стоны и всхлипывания. Владик осторожно заглянул внутрь. Его отец трахал его малолетнюю сестру. Вадим дёрнулся и отступил назад. Его голова задела что-то тяжёлое. Мальчик обернулся и увидел мать, свисающую в петле.
Владик рванул оттуда и вбежал обратно в свою спальню. На полу рядом с кроватью лежала ученическая тетрадь.
В тетради было написано: Владик Гусев частенько захаживал в библиотеку: брал или сдавал книжки, листал привезённые с запада эротические журналы. Но особенно ему нравилось слушать писателей, иногда выступающих перед читателями. Поэтому на вечер встречи с известным писателем Владимиром Сорокиным Владик очень торопился – боялся опоздать.
Владик Гусев частенько захаживал в библиотеку: брал или сдавал книжки, листал привезённые с запада эротические журналы. Но особенно ему нравилось слушать писателей, иногда выступающих перед читателями. Поэтому на вечер встречи с известным писателем Владимиром Сорокиным Владик очень торопился – боялся опоздать.
– Вот и читатель! – приветствовал запыхавшегося Владика светловолосый мужчина с бородкой. – Ты, надеюсь, на встречу со мной так мчался?
– Ага, – кивнул Владик, – если, конечно, вы – известный писатель Владимир Сорокин.
– Он самый! Кто же ещё! – заверил усач. – А кроме тебя, представляешь, никого нет!
– Владимир Георгиевич, миленький, – взволнованно заговорила заведующая Вера Филипповна, – ещё раз умоляю, извините! Не сердитесь! Честное слово, буквально десять минут назад позвонили из школы, что не могут привезти ребят – все дороги перекрыты из-за выборов. Три класса должны были приехать! Ну никак не могли мы заранее сообщить, что встреча отменяется!
– Ой, как жа-а-алко, – Владик погрустнел и собрался было уходить. Но писатель остановил его:
– Погоди. Я уважаю своего читателя. Раз ты пришёл, ничего отменять не будем.
– Ура! – просиял Владик. А Вера Филипповна воскликнула:
– Спасибо, дорогой Владимир Георгиевич! У вас не только острый писательский глаз, но и доброе сердце!
– Четыре – поправил Веру Филипповну писатель.
– Как тебя зовут? – обратился Сорокин к Владику.
– Владик Гусев! – ответила за мальчика Вера Филипповна. – Он у нас самый активный читатель. Каждый день приходит!
– Это потому, что живу рядом, – смутился Владик. – Ну и читать люблю. Ваши книжки тоже.
– Правда? – почему-то удивился писатель. – Как приятно!
И вечер встречи начался.
Владимир Георгиевич прочитал Владику сказку, отрывок из повести и загадал несколько загадок. Владик был в восторге. Он, в свою очередь, тоже, как мог, порадовал писателя: прочитал наизусть целых три речёвки из «Тридцатой любви Марины», потом – отрывок из поэмы А. С. Пушкина «Руслан и Людмила» и стихи собственного сочинения:
– Николаю-лежебоке
Не по нраву пизды соки.
– Анус дай! – вдруг крикнул он
И врубил магнитофон!
и ещё:
– Мы пришли на дискотеку,
Прокричали: «Ку-ка-ре-ку!»
И услышали в ответ:
«Хуястых негров на вас нет!»
Писатель одобрительно хмыкнул и подмигнул Владику:
– Ходишь на дискотеку?
– Что вы! – замотал головой Владик. – Это про моего дядю Больжедора и тётю Сраку. – И тут же сочинил стихи про себя:
– Не хожу на дискотеку,
Я хожу в библиотеку!
– Отлично! – похвалил писатель. – Я, пожалуй, тоже что-нибудь такое придумаю.
– Обязательно придумайте! – вскочила со стула Вера Филипповна. – Это наверняка будет очередной шедевр! А сейчас, извините, я должна вас покинуть, у меня ещё норма не съедена! – И Вера Филипповна скрылась в своём кабинете.
– Ты молодец! – сказал Владимир Георгиевич Владику. – Побольше бы таких читателей! Ты мне очень понравился.
– И вы мне понравились. Побольше бы таких писателей! – ответил Владик и вздохнул: вечер встречи, судя по всему, близился к концу. А ему ужасно не хотелось расставаться с Сорокиным.
Но писатель, похоже, не спешил прощаться.
– Чем ты увлекаешься, кроме книжек? – спросил он.
– В школе играю в волейбол, – оживился Владик. – С мамой хожу в театр, плаваю на байдарке. А вчера мы записались в бассейн.
– Папа тоже спортом занимается?
– Не знаю, чем он занимается, – сразу поскучнел Владик, – он с нами не живёт. После того как он изнасиловал меня и сестру – И перевёл разговор на другую тему:
– А правда, что сила слова может изменить жизнь? Моя мама мечтает похудеть. И я сочинил стихотворение:
– Похудела мигом мама
На четыре килограмма.
Как вы думаете, это поможет? Подействует?
– Непременно! – улыбнулся в усы Владимир Георгиевич. – Тем более что вы в бассейн записались! А у меня, между прочим, первый разряд по спортивной гимнастике. Смотри!
Писатель встал на руки и уверенно пошёл по библиотеке.
Вдруг раздался весёлый голос:
– Владик, ты здесь? – В дверях стояла Владикова мама. – А это кто?
– Известный писатель Владимир Сорокин. Просто он сейчас на руках ходит, – объяснил Владик.
– Это я вижу, – усмехнулась мама. – Поздно уже! Ты домой собираешься?
– Ага.
– Приходи скорей!
Мама ушла. А Владимир Георгиевич перекувырнулся, встал на ноги и задумчиво произнёс:
– Знаешь, Владик, мне твоя мама тоже понравилась. Хочешь, я вам как-нибудь позвоню?
– Очень хочу! – обрадовался Владик. Он продиктовал телефон и с уважением подумал: «Вот что значит острый писательский глаз! Даже без очков, стоя на руках Владимир Георгиевич заметил, какая у меня классная мама!»
Так писатель, читатель и его мама нашли друг друга. Получилась счастливая семья. Теперь они все вместе ходят в театр, бассейн и плавают на байдарке. А иногда даже делают стойку на руках.
– А правда, что сила слова может изменить жизнь? Моя мама мечтает… – Владик вдруг запнулся и огляделся. Его взору предстала его спальня. Он встал на ноги, гнилые половицы привычно скрипнули. Владик вышел в коридор.
– А как ты сам думаешь? – раздался голос Сорокина.
С кухни раздавались стоны и всхлипывания. Владик осторожно заглянул внутрь. Его отец трахал его малолетнюю сестру. Вадим дёрнулся и отступил назад. Его голова задела что-то тяжёлое. Мальчик обернулся и увидел мать, свисающую в петле.
Владик рванул оттуда и вбежал обратно в свою спальню. На полу рядом с кроватью лежала ученическая тетрадь.
В тетради было написано: Владик Гусев частенько захаживал в библиотеку: брал или сдавал книжки, листал привезённые с запада эротические журналы. Но особенно ему нравилось слушать писателей, иногда выступающих перед читателями. Поэтому на вечер встречи с известным писателем Владимиром Сорокиным Владик очень торопился – боялся опоздать.
Девочка Валя ела рыбу и вдруг подавилась косточкой. Мама закричала:
- Съешь скорее корку!
Но ничего не помогало. У Вали текли из глаз слезы. Она не могла говорить, а только хрипела и махала руками. Мама испугалась и побежала звать доктора. А доктор жил за сорок километров. Мама сказала ему по телефону, чтоб он скорей-скорей приезжал. Доктор сейчас же сел в автомобиль и поехал к Вале. Дорога шла по берегу. С одной стороны было море,а с другой стороны крутые скалы. Автомобиль мчался во весь дух. Доктор очень боялся за Валю. Вдруг впереди загремело, и шофёр остановил автомобиль. Это одна скала рассыпалась на камни и засыпала дорогу. Ехать стало нельзя, и
доктор чуть не заплакал. Оставалось ещё далеко. Но доктор всё равно хотел идти пешком. Вдруг сзади затрубил гудок. Шофёр посмотрел назад и сказал: - Погодите, доктор, помощь идёт!
А это спешил грузовик. Он подъехал к завалу. Из грузовика выскочили люди. Они сняли с грузовика машину-насос и резиновые трубы. И провели трубу в море. Насос заработал. По трубе он сосал из моря воду, а потом гнал её в другую трубу. Из этой трубы вода вылетала со страшной силой. Она с такой силой вылетала, что конец трубы людям нельзя было удержать: так он трясся и бился. Его привинтили к железной подставке и направили воду прямо на обвал. Получилось, как будто стреляют водой из пушки. Вода так сильно била по обвалу, что сбивала глину и камни и уносила их в море. Весь обвал вода смывала с дороги.
- Скорей едем! - крикнул доктор шофёру.
Шофёр пустил машину. Доктор приехал к Вале, достал свой хуй и начал ебать Валю в рот до самого горла. Косточка пропихнулась в желудок, встала там боком и перфорировала стенки. Вля замычала, изо рта поднялась шапка кровавой пены, смешанной со спермой и слюной. Потом Валя стала биться в конвульсиях, обмочилась и испражнилась. Доктор тем временем уже давно кончил и курил, поглядывая на обезумевшую мать и дергающуюся в агонии Валю. Потом спросил:
- Кстати, а вы знаете, кто размывал обвал, чтобы я доехал? Редкостные долбоебы и алкаши, эта компания меня в нужник макала, когда я учился с ними, извините за выражение. Не удивлюсь, если с ними что-нибудь случится.
Так и вышло. Один из рабочих не удержал трубу, из которой вода вылетала со страшной силой. Его завернуло, и он обрушил режущую струю на корешей. Момент, и всех распидорасило. Даже того, кто держал трубу. Потому что вода под высоким давлением распидорасит кого угодно, блядь, если руки из жопы и ты бухой.
- Съешь скорее корку!
Но ничего не помогало. У Вали текли из глаз слезы. Она не могла говорить, а только хрипела и махала руками. Мама испугалась и побежала звать доктора. А доктор жил за сорок километров. Мама сказала ему по телефону, чтоб он скорей-скорей приезжал. Доктор сейчас же сел в автомобиль и поехал к Вале. Дорога шла по берегу. С одной стороны было море,а с другой стороны крутые скалы. Автомобиль мчался во весь дух. Доктор очень боялся за Валю. Вдруг впереди загремело, и шофёр остановил автомобиль. Это одна скала рассыпалась на камни и засыпала дорогу. Ехать стало нельзя, и
доктор чуть не заплакал. Оставалось ещё далеко. Но доктор всё равно хотел идти пешком. Вдруг сзади затрубил гудок. Шофёр посмотрел назад и сказал: - Погодите, доктор, помощь идёт!
А это спешил грузовик. Он подъехал к завалу. Из грузовика выскочили люди. Они сняли с грузовика машину-насос и резиновые трубы. И провели трубу в море. Насос заработал. По трубе он сосал из моря воду, а потом гнал её в другую трубу. Из этой трубы вода вылетала со страшной силой. Она с такой силой вылетала, что конец трубы людям нельзя было удержать: так он трясся и бился. Его привинтили к железной подставке и направили воду прямо на обвал. Получилось, как будто стреляют водой из пушки. Вода так сильно била по обвалу, что сбивала глину и камни и уносила их в море. Весь обвал вода смывала с дороги.
- Скорей едем! - крикнул доктор шофёру.
Шофёр пустил машину. Доктор приехал к Вале, достал свой хуй и начал ебать Валю в рот до самого горла. Косточка пропихнулась в желудок, встала там боком и перфорировала стенки. Вля замычала, изо рта поднялась шапка кровавой пены, смешанной со спермой и слюной. Потом Валя стала биться в конвульсиях, обмочилась и испражнилась. Доктор тем временем уже давно кончил и курил, поглядывая на обезумевшую мать и дергающуюся в агонии Валю. Потом спросил:
- Кстати, а вы знаете, кто размывал обвал, чтобы я доехал? Редкостные долбоебы и алкаши, эта компания меня в нужник макала, когда я учился с ними, извините за выражение. Не удивлюсь, если с ними что-нибудь случится.
Так и вышло. Один из рабочих не удержал трубу, из которой вода вылетала со страшной силой. Его завернуло, и он обрушил режущую струю на корешей. Момент, и всех распидорасило. Даже того, кто держал трубу. Потому что вода под высоким давлением распидорасит кого угодно, блядь, если руки из жопы и ты бухой.
Один раз Павлик взял с собой Котьку на реку ловить рыбу. Но в этот день им не повезло: рыба совсем не клевала. Зато когда шли обратно, они забрались в колхозный огород и набрали полные карманы огурцов. Колхозный сторож заметил их и засвистел в свисток. Они от него бежать. По дороге домой Павлик подумал, как бы ему дома не досталось за то, что он лазит по чужим огородам. И он отдал свои огурцы Котьке.
Котька пришел домой радостный:
- Мама, я тебе огурцов принес!
Мама посмотрела, а у него полные карманы огурцов, и за пазухой огурцы лежат, и в руках еще два больших огурца.
- Где ты их взял? - говорит мама.
- На огороде.
- На каком огороде?
- Там, у реки, на колхозном.
- Кто ж тебе позволил?
- Никто, я сам нарвал.
- Значит, украл?
- Нет, не украл, а так просто... Павлик брал, а мне нельзя, что ли? Ну, и я взял.
Котька начал вынимать огурцы из карманов.
- Постой, постой! Не выгружай! - говорит мама,
- Почему?
- Сейчас же неси их обратно!
- Куда ж я их понесу? Они на грядке росли, а я сорвал. Все равно они теперь уже расти не будут.
- Ничего, отнесешь и положишь на той же грядке, где сорвал.
- Ну, я их выброшу.
- Нет, не выбросишь! Ты их не садил, не растил, не имеешь права и выбрасывать.
Котька стал плакать:
- Там сторож. Он нам свистел, а мы убежали.
- Вот видишь, что делаете! А если б он поймал вас?
- Он не догнал бы. Он уже старенький дедушка.
- Ну как тебе не стыдно! - говорит мама. - Ведь дедушка за эти огурцы отвечает. Узнают, что огурцы пропали, скажут, что дедушка виноват. Хорошо будет?
Мама стала совать огурцы обратно Котьке в карман. Котька плакал и кричал:
- Не пойду я! У дедушки ружье. Он выстрелит и убьет меня.
- И пусть убьет! Пусть лучше у меня совсем не будет сына, чем будет сын вор.
- Ну, пойдем со мной, мамочка! На дворе темно. Я боюсь.
- А брать не боялся?
Мама дала Котьке в руки два огурца, которые не поместились в карманах, и вывела его за дверь.
- Или неси огурцы, или совсем уходи из дому, ты мне не сын!
Котька повернулся и медленно-медленно пошел по улице.
Уже было совсем темно.
"Брошу их тут, в канаву, а скажу, что отнес, - решил Котька и стал оглядываться вокруг. - Нет, отнесу: еще кто-нибудь увидит и дедушке из-за меня попадет".
Он шел по улице и плакал. Ему было страшно.
"Павлику хорошо! - думал Котька. - Он мне свои огурцы отдал, а сам дома сидит. Ему небось не страшно".
Вышел Котька из деревни и пошел полем. Вокруг не было ни души. От страха он не помнил, как добрался до огорода. Остановился возле шалаша, стоит и плачет все громче и громче.
Сторож услышал и подошел к нему.
- Ты чего плачешь? - спрашивает.
- Дедушка, я принес огурцы обратно.
- Какие огурцы?
- А которые мы с Павликом нарвали. Мама сказала, чтоб я отнес обратно.
- Вот оно какое дело! - удивился сторож. - Это, значит, я вам свистел, а вы все-таки огурцы-то стащили. Нехорошо!
- Павлик брал, и я взял. Он мне и свои огурцы отдал.
- А ты на Павлика не смотри, сам понимать должен. Ну, больше не делай так. Давай огурцы и иди домой.
Котька вытащил огурцы и положил их на грядку.
- Ну, все, что ли? - спросил старик.
- Нет... одного не хватает, - ответил Котька и снова заплакал.
- Почему не хватает, где же он?
- Дедушка, я один огурец в попу засунул. Что теперь будет?
- Ну что ж будет? Ничего не будет. Нагнись-ка.
- Я не хочу...
- Ишь ты какое дело! - усмехнулся дедушка. - Нет, ты давай, нагибайся. Шортики приспусти. Вот так... Вот он, мой огурец. А вот тебе огурец! Вот тебе! Вот! Вот!
- Ааааа! Дедушка, не надо!
- Не ори, щенок! На! На! На! На!
- Ааааа? Ой, ой,ой, ой... Ойойой! Ой! Еще!
...Котька побежал домой. Потом вдруг остановился и закричал издали:
- Дедушка, дедушка!
- Ну что еще?
- А этот вот огурец, которым ты меня... как будет считаться - украл я его или нет?
- Ха! - рассмеялся дед. - Вот еще какая задача! Ну чего там, пусть не украл.
- А как же?
- Ну, считай, что я тебе подарил его.
- Спасибо, дедушка! Я пойду.
- Иди, иди, сынок.
Котька во весь дух помчался по полю, через овраг, по мостику через ручей и, уже не спеша, пошел по деревне домой. Из очка вытекала сперма, но он этого не замечал. На душе у него было радостно.
Котька пришел домой радостный:
- Мама, я тебе огурцов принес!
Мама посмотрела, а у него полные карманы огурцов, и за пазухой огурцы лежат, и в руках еще два больших огурца.
- Где ты их взял? - говорит мама.
- На огороде.
- На каком огороде?
- Там, у реки, на колхозном.
- Кто ж тебе позволил?
- Никто, я сам нарвал.
- Значит, украл?
- Нет, не украл, а так просто... Павлик брал, а мне нельзя, что ли? Ну, и я взял.
Котька начал вынимать огурцы из карманов.
- Постой, постой! Не выгружай! - говорит мама,
- Почему?
- Сейчас же неси их обратно!
- Куда ж я их понесу? Они на грядке росли, а я сорвал. Все равно они теперь уже расти не будут.
- Ничего, отнесешь и положишь на той же грядке, где сорвал.
- Ну, я их выброшу.
- Нет, не выбросишь! Ты их не садил, не растил, не имеешь права и выбрасывать.
Котька стал плакать:
- Там сторож. Он нам свистел, а мы убежали.
- Вот видишь, что делаете! А если б он поймал вас?
- Он не догнал бы. Он уже старенький дедушка.
- Ну как тебе не стыдно! - говорит мама. - Ведь дедушка за эти огурцы отвечает. Узнают, что огурцы пропали, скажут, что дедушка виноват. Хорошо будет?
Мама стала совать огурцы обратно Котьке в карман. Котька плакал и кричал:
- Не пойду я! У дедушки ружье. Он выстрелит и убьет меня.
- И пусть убьет! Пусть лучше у меня совсем не будет сына, чем будет сын вор.
- Ну, пойдем со мной, мамочка! На дворе темно. Я боюсь.
- А брать не боялся?
Мама дала Котьке в руки два огурца, которые не поместились в карманах, и вывела его за дверь.
- Или неси огурцы, или совсем уходи из дому, ты мне не сын!
Котька повернулся и медленно-медленно пошел по улице.
Уже было совсем темно.
"Брошу их тут, в канаву, а скажу, что отнес, - решил Котька и стал оглядываться вокруг. - Нет, отнесу: еще кто-нибудь увидит и дедушке из-за меня попадет".
Он шел по улице и плакал. Ему было страшно.
"Павлику хорошо! - думал Котька. - Он мне свои огурцы отдал, а сам дома сидит. Ему небось не страшно".
Вышел Котька из деревни и пошел полем. Вокруг не было ни души. От страха он не помнил, как добрался до огорода. Остановился возле шалаша, стоит и плачет все громче и громче.
Сторож услышал и подошел к нему.
- Ты чего плачешь? - спрашивает.
- Дедушка, я принес огурцы обратно.
- Какие огурцы?
- А которые мы с Павликом нарвали. Мама сказала, чтоб я отнес обратно.
- Вот оно какое дело! - удивился сторож. - Это, значит, я вам свистел, а вы все-таки огурцы-то стащили. Нехорошо!
- Павлик брал, и я взял. Он мне и свои огурцы отдал.
- А ты на Павлика не смотри, сам понимать должен. Ну, больше не делай так. Давай огурцы и иди домой.
Котька вытащил огурцы и положил их на грядку.
- Ну, все, что ли? - спросил старик.
- Нет... одного не хватает, - ответил Котька и снова заплакал.
- Почему не хватает, где же он?
- Дедушка, я один огурец в попу засунул. Что теперь будет?
- Ну что ж будет? Ничего не будет. Нагнись-ка.
- Я не хочу...
- Ишь ты какое дело! - усмехнулся дедушка. - Нет, ты давай, нагибайся. Шортики приспусти. Вот так... Вот он, мой огурец. А вот тебе огурец! Вот тебе! Вот! Вот!
- Ааааа! Дедушка, не надо!
- Не ори, щенок! На! На! На! На!
- Ааааа? Ой, ой,ой, ой... Ойойой! Ой! Еще!
...Котька побежал домой. Потом вдруг остановился и закричал издали:
- Дедушка, дедушка!
- Ну что еще?
- А этот вот огурец, которым ты меня... как будет считаться - украл я его или нет?
- Ха! - рассмеялся дед. - Вот еще какая задача! Ну чего там, пусть не украл.
- А как же?
- Ну, считай, что я тебе подарил его.
- Спасибо, дедушка! Я пойду.
- Иди, иди, сынок.
Котька во весь дух помчался по полю, через овраг, по мостику через ручей и, уже не спеша, пошел по деревне домой. Из очка вытекала сперма, но он этого не замечал. На душе у него было радостно.
Существует ещё одна версия этого рассказа
Доставь, а?
Мама уходила из дому и сказала Мише:
- Я ухожу, Мишенька, а ты веди себя хорошо. Не шали без меня и ничего не трогай. За это подарю тебе большой красный леденец.
Мама ушла. Миша сначала вёл себя хорошо: не шалил и ничего не трогал. Потом он только подставил к буфету стул, залез на него и открыл у буфета дверцы. Стоит и смотрит в буфет, а сам думает:
"Я ведь ничего не трогаю, только смотрю".
А в буфете стояла сахарница. Он взял её и поставил на стол: "Я только посмотрю, а ничего трогать не буду", - думает.
Открыл крышку, а там что-то красное сверху.
- Э, - говорит Миша, - да это ведь леденец. Наверно, как раз тот самый, который мне обещала мама.
Он запустил в сахарницу руку и вытащил леденец.
- Ого, - говорит, - большущий! И сладкий, должно быть.
Миша лизнул его и думает: "Пососу немножко и положу обратно".
И стал сосать. Пососёт, пососёт и посмотрит, много ли ещё осталось. И всё ему кажется много.
Наконец леденец стал совсем тоненький, со спичку. Toгдa Мишенька положил его обратно в сахарницу.
Стоит, пальцы облизывает, смотрит на леденец, а сам думает: "Съем я его совсем. Всё равно мне мама отдаст. Ведь я хорошо себя веду: не шалю и ничего такого не делаю".
Миша достал леденец, сунул в рот, а сахарницу хотел на место поставить. Взял её, а она прилипла к рукам - и бух на пол! Разбилась на две половинки. Сахар рассыпался.
Миша перепугался: "Что теперь мама скажет!" Взял он две половинки и прислонил друг к дружке. Они ничего, держатся. Даже незаметно, что сахарница, разбита. Он сложил сахар обратно, накрыл крышкой и осторожно поставил в буфет.
Наконец мама приходит:
- Ну, как ты себя вёл?
- Хорошо.
- Вот умница! Получай леденец.
Мама разделась, вывалив свою небритую брухлю из давно не стиранных штанов, повалила Мишу на пол и села мандой ему на лицу.
- Кушай ледец, кушай, Мишенька, ты же хорошо себя вел
Миша, неслышно всхлипывая, присосался к солёному клитору матери. Спустя несколько минут его мать кончила, залив лицо Миши мерзкой жижей из своей мохнатки
Альт-версия:
Мама уходила из дому и сказала Мише:
- Я ухожу, Мишенька, а ты веди себя хорошо. Не шали без меня и ничего не трогай. За это подарю тебе большой красный леденец.
Мама ушла. Миша сначала вёл себя хорошо: не шалил и ничего не трогал. Потом он только подумал что живёт он один раз и раз уж повезло его мамке быть не более чем вонючим мешком с кровью и костями то и тосим-босим-папиросим, в общем, полез он в буфет за леденцом.
"Я ведь ничего не трогаю, только смотрю" - сознательно врал себе этот шмат каловых масс.
А в буфете стояла сахарница. Он взял её и поставил на стол: "Я только посмотрю, а ничего трогать не буду если только нет там чего-то что обрадует моё гнилое сердчишко", - подумал пропащий человек.
Открыл крышку, а там что-то красное сверху.
- Э, - говорит Миша, - да это ведь леденец. Наверно, как раз тот самый, который мне обещала мама.
Он запустил в сахарницу руку, но сначала то конечно в трусы мимоходом залез и подёргал пепидондер, и вытащил леденец.
- Ого, - говорит, - большущий! И сладкий, должно быть.
Миша лизнул его и думает: "Пососу немножко и положу обратно".
И стал сосать. Пососёт, пососёт и посмотрит, много ли ещё осталось. И всё ему кажется много.
Закончив наконец, он решил вернуться к постылой сахарнице с ещё недвно возлежащим в ней леденцом порока. Миша посмотрел на вытащенную добычу.
- Ого, - говорит, - большущий! И сладкий, должно быть. Совсем как мой пенис который ещё пять минут назад я досуха выжал себе в горячий рот малолетнего педераста.
Миша лизнул леденец и думает: "Пососу немножко и положу обратно".
И стал сосать. Пососёт, пососёт и посмотрит, много ли ещё осталось. И всё ему кажется много.
Наконец леденец стал совсем тоненький, со спичку. Toгдa Мишенька положил его обратно в сахарницу. Потом он вновь воспрял в нижних своих членах и решил ещё раз пуститься во все тяжкие.
Стоит, пальцы облизывает, смотрит на леденец, а сам думает: "Съем я его совсем. Всё равно мне мама отдаст. Ведь я хорошо себя веду: не шалю и ничего такого не делаю. Ёбана.".
Миша достал леденец, сунул в рот, а сахарницу хотел на место поставить. Взял её, а она прилипла к рукам - и бух на пол! Ох и сел же тогда на говно мелкий уебан. Сахарница разбилась на две половинки. Сахар рассыпался.
Миша перепугался: "Что теперь мама скажет!" Взял он две половинки и прислонил друг к дружке. Они ничего, держатся. Но для верности Миша попробовал выдоить себя в третий раз и смазал края своим испорченным семенем. Даже незаметно, что сахарница, разбита. Он сложил сахар обратно, накрыл крышкой и осторожно поставил в буфет.
Потом минут через десять поразмыслил, достал из буфета, надрочил туда всем что осталось и поставил обратно уже насовсем до лучших времён.
Наконец мама приходит:
- Ну, как ты себя вёл?
- Хорошо.
- Вот умница! Получай леденец.
Мама открыла буфет, взяла сахарницу... Ах! .. Сахарница развалилась, сахар посыпался на пол, вонючий спермный дух заполонил всё небольшое пространства убогой кухни.
- Что же это такое? Кто сахарницу разбил?
- Это не я. Это она сама...
- Ах, сама разбилась! Ну, это понятно. А леденец-то куда девался?
- Леденец... леденец... Я его съел. Я себя вёл хорошо, ну и съел его. Вот...
С тех пор малолетнего поганца больше никто целиком не видел. Как и мамку его.
Альт-версия:
Шляпа лежала на комоде, котенок Васька сидел на полу возле комода, а Вовка и Вадик сидели за столом и раскрашивали картинки. Вдруг, Вовке показалось что позади что-то плюхнулось - упало на пол. Вовка обернулся, подошел к комоду, и вдруг как закричит:
- Ай-ай-ай! - и бегом в сторону.
- Чего ты? - спрашивает Вадик.
- Она жи-жи-живая!
- Кто живая?
- Шля-шля-шля-па.
- Разве шляпы бывают живые?
- По-посмотри сам!
Вадик не хотел смотреть, но Вовка вскрикнул:
- Ай! - и прыг на диван. Вадик остался стоять как стоял, глядя на полоумного.
Вовка видел как шляпа вылезла на середину комнаты и остановилась. Вовка стоял и смотрел на нее дрожа всем своим хилым телом от обуявшего его страха. Тут шляпа повернулась и поползла к дивану.
- Ай! Ой! - заорал Вовка, а после этого просто завизжал. Тонко и протяжно, одновременно умудрившись соскочить с дивана - и бегом из комнаты. Прибежал на кухню и дверь за собой закрыл.
-Я у-у-хо-хо-жу! - проскулил Вовка.
-Куда это ты уходишь?
-Домой! Домой к себе пойду! - заорал он, ломая руки и безумно вращая глазами.
Почему?
-Шляпы боюсь! Она же по комнате ходила! Ты же видел!
-Нет, - ответил Вадик с интересом глядя на то, как из штанины Вовки течет моча и тонкими струйками разливается по чистому кухонному полу собираясь в лужи.
-Как нет? - Вовка оторопел.
-А вот как, - Вадик коротко размахнулся и вбил Вовке свой костлявый кулак в горло. Тот захрипел и удивленно глянув на обидчика, сел в свою же лужу мочи, - вот как.
-Ты ч-ч-че-гоооо??? - Вовка начал заикаться и нелепо сидел на полу глядя на Вадика.
-А вот чего блядь! - Вадик с пыра залепил Вовке ногой в голову. Целился в глаз, попал в скулу. Вовка ойкнул и откинулся назад, приложившись об обоссанный пол затылком. С каким-то печальным костяным звуком. Это вывело Вадика из себя и он стал пинать тоаврища. Хладнокровно, зло и деловито.
-Хва... - просипел Вовка из последних сил.
-Постой, я щас клюшку возьму, - с этими словами Вадик припечатал голову Вовкии ногой и отправилс за клюшкой, благо идти было недолго.
Вернувшись с клюшкой, Вадик пинком перевернул тело Вовки, устроив его лицом вниз и недовольно бурча стал снимать с него штаны. Вовка вяло сопротивлялся, но Вадик резко сорвал портки и для острастки треснув клюшкой как обещал, приказал вовке не шевелиться.
-Шляпа у него шевелиться, ишь ты! - с этими словами, Вадик поудобней перехватив клюшку стал ввинчивать ее в нутро Вовке, который заизвивался было как червь и заскулил, но быстро затих поглотив почти треть клюшки и выдав на обоссанный пол немного крови с коричневыми разводами - эй ты, шляпа, испугался? Че не двигаешься больше?
Вовка не подавал признаков жизни. В последний раз пихнув клюшку поглубже, Вадик задумался:
-Может мне набрать картошки и ее ему в жопу напихать? Интересно, сколько влезет?
С влажным "чпок" вынув клюшку из жопы Вовки и покривившись при виде жидкой подливы на клюшке, Вадик набрал из под раковины картошки и стал воплощать задуманное.
Картошка уродилась мелкой и картофелины отлично проходили. Влезло всего 10 штук. 11 вроде как проходила, но товарки мешали ей, выталкаивая обратно.
-Мяу! - закричало что-то.
Вадик обернулся. За спиной, в коридоре, стоял Васька. Вадик швырнул в кошару не влезающей картофелиной. Васька ничего не ответил, он только фыркал и глядел на лежащий рядом с ним клубень покрытый жидким говном и кровью..
Один раз, когда я жил с мамой на даче, ко мне в гости приехал Мишка. Я так обрадовался, что и сказать нельзя! Я очень по Мишке соскучился. Мама тоже была рада его приезду.
- Это очень хорошо, что ты приехал, - сказала она. - Вам вдвоём здесь веселей будет. Мне, кстати, завтра надо в город поехать. Я, может быть, задержусь. Проживёте тут без меня два дня?
- Конечно, проживём, - говорю я. - Мы не маленькие!
- Только вам тут придётся самим ебаться. Сумеете?
- Сумеем, - говорит Мишка. - Чего там не суметь!
Я говорю:
- Ты смотри, Мишка, а вдруг не сумеем! Ты ведь не давал в пукан раньше.
- Не беспокойся! Я видел, как мама давала в пукан. Я так анус разработаю, что пальцы оближешь!
Потом мама уехала, а мы с Мишкой решили пойти на реку рыбу ловить. Наладили удочки, накопали червей.
- Постой, - говорю я. - А в жопу кто будет давать, если мы на реку уйдём?
- Чего там давать! - говорит Мишка. - Одна возня! Сейчас подрочим в банку с червями, а после ужина будем анальным сексом заниматься.
Накопали мы червей, размазали их по членам и пошли на реку. Сначала надрочились, потом разлеглись на песке. Греемся на солнышке. Потом стали рыбу ловить. Только рыба плохо клевала: поймали всего с десяток пескариков. Целый день мы на реке проболтались. К вечеру вернулись домой.
- Ну, Мишка, - говорю, - ты специалист. Как в жопу будем? Только такое, чтоб побыстрей. Очень уж хочется.
- Давай без гандона, - говорит Мишка. - Наживую проще всего.
- Ну что ж, наживую так наживую.
Поставили клизму. Мишка залил себе литр воды. Я говорю:
- Заливай побольше. Говно толкать не очень то хочется!
Он залил полную кружку эсмарха себе и мне воды налил доверху.
- Не много ли воды? - спрашиваю. – Жидкая дрисня получится.
- Ничего, мама всегда так делает. Я уж тебе жопу прочищу, будь спокоен.
Ну, я с клизмой лежу, наполняюсь, а Мишка меня наполняет, то есть не наполняет, а сидит да на зад мой смотрит смотрит, жопа сама наполняется.
Скоро стемнело, мы зажгли лампу. Сидим и ждём, когда вода из нас выльется. Вдруг смотрю: пукан у Мишки раскрылся, и из него говно лезет.
- Мишка, - говорю, - что это? Почему говно лезет?
- Куда?
- Шут её знает куда! Из попки твоей лезет!
Мишка схватил пробку и стал кал обратно в попку впихивать. Мял его, мял, а оно будто пухнет в анусе, так и вываливается наружу.
- Не знаю, - говорит Мишка, - с чего это оно вылезать вздумало. Может быть, прочиститились уже?
Я вытащил у него пробку, вставил ему хуец, попробовал: анус его совсем узкий.
- Мишка, - говорю, - куда же вода девалась? Совсем сухо у тебя в попке!
- Не знаю, - говорит. - Я много воды налил. Может быть, отсюда вышла?
Стали мы Мишку осматривать: так и есть, обоссался.
- Надо ещё подлить.
Он убрал за собой кал и достал смазку анальную на водной основе. Стали смазывать его дальше. Смазывали, смазывали - смотрим, опять говно из него наружу лезет.
- Ах, чтоб тебя! - говорит Мишка. - Куда же ты лезешь?
Схватил кастрюлю, стал лишний кал в неё откладывать. Отложил и снова попку смазкой смазал.
- Вот видишь, - говорит, - ты думал, что смазки много, а её ещё подливать приходится.
Продолжаем дальше. Что за комедия! Вставил в него хуец по самые яйца, а у него опять вылезает кал. Я говорю:
- Ты, наверно, много ел на днях. Вот говну и тесно в тебе становится.
- Да, - говорит Мишка, - кажется, я немного переел. Это всё ты виноват: “Ешь, говорит, побольше. Есть хочется!”
- А откуда я знаю, сколько надо перед анальным сексом есть? Ты ведь говорил, что умеешь в жопу давать.
- Ну и даю, не мешай только.
- Пожалуйста, не буду тебе мешать. Отошёл я в сторонку, а Мишка ебется, то есть не ебется, а только и делает, что пальцы в рот суёт и проблёвывается. Весь стол уставил тарелками, как в ресторане, и всё время блюет или срет в них.
Я не вытерпел и говорю:
- Ты что-то не так делаешь. Так ведь до утра можно блевать!
- А нам-то куда спешить?
- Нам надо поебаться да спать ложиться. Смотри, скоро двенадцать часов.
- Успеешь, - говорит, - выспаться.
И снова бух в кастрюлю срёт. Тут я понял, в чём дело.
- Ты, - говорю, - всё время срешь, надо тебя заткнуть.
- А как, по-твоему, хуем что ли заткнуть?
- Смазать, - говорю, - член побольше, и будем ебаться, теперь уж вгрязную.
Отобрал я у него я у него кастрюлю, вытряхнул из неё говно на Мишку.
- Блюй теперь на мой член, - говорю, - заместо смазки. Мишка сунул пальцы, не идет рвота.
- Нету, - говорит, - воды. Вся вышла.
- Что же мы делать будем? Как за водой идти, темнота какая! - говорю. - И колодца не увидишь.
- Чепуха! Сейчас принесу
Он взял спички, привязал к ведру верёвку и пошёл к колодцу. Через минуту возвращается.
- А вода где? - спрашиваю.
- Вода... там, в колодце.
- Сам знаю, что в колодце. Где ведро с водой?
- И ведро, - говорит, - в колодце.
- Как - в колодце?
- Так, в колодце.
- Упустил?
- Упустил.
- Ах ты, - говорю, - размазня! Ты что ж, нас уморить голодом хочешь? Чем теперь воды достать?
- Чайником можно. Я взял чайник и говорю:
- Давай верёвку.
- А её нет, верёвки.
- Где же она?
- Там.
- Где - там?
- Ну... в колодце.
- Так ты, значит, с верёвкой ведро упустил?
- Ну да.
Стали мы другую верёвку искать. Нашли. Связал я Мишку и давай его ебать в жопу.
- Помогите, - плачет Мишка, - сейчас позову соседей.
- С ума, - говорю, - сошёл! Нет у нас соседей на хуторе, все спились.
Тут, как нарочно, обоим нам пить захотелось; кажется, сто рублей за кружку воды отдал бы! Мишка говорит:
- Это всегда так бывает: когда нет воды, так ещё больше пить хочется. Поэтому в пустыне всегда пить хочется, потому что там нет воды.
Я говорю;
- Ты не рассуждай. А пей мою мочу.
Достал я у него из жопы член, измазанный говном, и нассал Мишке в рот. Живот у Мишки натянулся, как струна, вот-вот лопнет.
- Не выдержит! – булькает Мишка. - Я чувствую.
- Может быть, если осторожно, то выдержит, - говорю.
Стал я ссать дальше. Только начал, плюх - и закатились глаза у Мишки.
- Не выдержал? – спрашиваю у Мишки.
А он возится, из него из всех щелей вода лезет.
-Надо к тебе камень привязать и в колодец бросить. - Говорю.
Взял леску от удочки и удавил Мишку.
- Ах ты, растяпа! - говорю- Чудаки мы! Донес его до колодца и сбросил туда, пиздабола.
- Это очень хорошо, что ты приехал, - сказала она. - Вам вдвоём здесь веселей будет. Мне, кстати, завтра надо в город поехать. Я, может быть, задержусь. Проживёте тут без меня два дня?
- Конечно, проживём, - говорю я. - Мы не маленькие!
- Только вам тут придётся самим ебаться. Сумеете?
- Сумеем, - говорит Мишка. - Чего там не суметь!
Я говорю:
- Ты смотри, Мишка, а вдруг не сумеем! Ты ведь не давал в пукан раньше.
- Не беспокойся! Я видел, как мама давала в пукан. Я так анус разработаю, что пальцы оближешь!
Потом мама уехала, а мы с Мишкой решили пойти на реку рыбу ловить. Наладили удочки, накопали червей.
- Постой, - говорю я. - А в жопу кто будет давать, если мы на реку уйдём?
- Чего там давать! - говорит Мишка. - Одна возня! Сейчас подрочим в банку с червями, а после ужина будем анальным сексом заниматься.
Накопали мы червей, размазали их по членам и пошли на реку. Сначала надрочились, потом разлеглись на песке. Греемся на солнышке. Потом стали рыбу ловить. Только рыба плохо клевала: поймали всего с десяток пескариков. Целый день мы на реке проболтались. К вечеру вернулись домой.
- Ну, Мишка, - говорю, - ты специалист. Как в жопу будем? Только такое, чтоб побыстрей. Очень уж хочется.
- Давай без гандона, - говорит Мишка. - Наживую проще всего.
- Ну что ж, наживую так наживую.
Поставили клизму. Мишка залил себе литр воды. Я говорю:
- Заливай побольше. Говно толкать не очень то хочется!
Он залил полную кружку эсмарха себе и мне воды налил доверху.
- Не много ли воды? - спрашиваю. – Жидкая дрисня получится.
- Ничего, мама всегда так делает. Я уж тебе жопу прочищу, будь спокоен.
Ну, я с клизмой лежу, наполняюсь, а Мишка меня наполняет, то есть не наполняет, а сидит да на зад мой смотрит смотрит, жопа сама наполняется.
Скоро стемнело, мы зажгли лампу. Сидим и ждём, когда вода из нас выльется. Вдруг смотрю: пукан у Мишки раскрылся, и из него говно лезет.
- Мишка, - говорю, - что это? Почему говно лезет?
- Куда?
- Шут её знает куда! Из попки твоей лезет!
Мишка схватил пробку и стал кал обратно в попку впихивать. Мял его, мял, а оно будто пухнет в анусе, так и вываливается наружу.
- Не знаю, - говорит Мишка, - с чего это оно вылезать вздумало. Может быть, прочиститились уже?
Я вытащил у него пробку, вставил ему хуец, попробовал: анус его совсем узкий.
- Мишка, - говорю, - куда же вода девалась? Совсем сухо у тебя в попке!
- Не знаю, - говорит. - Я много воды налил. Может быть, отсюда вышла?
Стали мы Мишку осматривать: так и есть, обоссался.
- Надо ещё подлить.
Он убрал за собой кал и достал смазку анальную на водной основе. Стали смазывать его дальше. Смазывали, смазывали - смотрим, опять говно из него наружу лезет.
- Ах, чтоб тебя! - говорит Мишка. - Куда же ты лезешь?
Схватил кастрюлю, стал лишний кал в неё откладывать. Отложил и снова попку смазкой смазал.
- Вот видишь, - говорит, - ты думал, что смазки много, а её ещё подливать приходится.
Продолжаем дальше. Что за комедия! Вставил в него хуец по самые яйца, а у него опять вылезает кал. Я говорю:
- Ты, наверно, много ел на днях. Вот говну и тесно в тебе становится.
- Да, - говорит Мишка, - кажется, я немного переел. Это всё ты виноват: “Ешь, говорит, побольше. Есть хочется!”
- А откуда я знаю, сколько надо перед анальным сексом есть? Ты ведь говорил, что умеешь в жопу давать.
- Ну и даю, не мешай только.
- Пожалуйста, не буду тебе мешать. Отошёл я в сторонку, а Мишка ебется, то есть не ебется, а только и делает, что пальцы в рот суёт и проблёвывается. Весь стол уставил тарелками, как в ресторане, и всё время блюет или срет в них.
Я не вытерпел и говорю:
- Ты что-то не так делаешь. Так ведь до утра можно блевать!
- А нам-то куда спешить?
- Нам надо поебаться да спать ложиться. Смотри, скоро двенадцать часов.
- Успеешь, - говорит, - выспаться.
И снова бух в кастрюлю срёт. Тут я понял, в чём дело.
- Ты, - говорю, - всё время срешь, надо тебя заткнуть.
- А как, по-твоему, хуем что ли заткнуть?
- Смазать, - говорю, - член побольше, и будем ебаться, теперь уж вгрязную.
Отобрал я у него я у него кастрюлю, вытряхнул из неё говно на Мишку.
- Блюй теперь на мой член, - говорю, - заместо смазки. Мишка сунул пальцы, не идет рвота.
- Нету, - говорит, - воды. Вся вышла.
- Что же мы делать будем? Как за водой идти, темнота какая! - говорю. - И колодца не увидишь.
- Чепуха! Сейчас принесу
Он взял спички, привязал к ведру верёвку и пошёл к колодцу. Через минуту возвращается.
- А вода где? - спрашиваю.
- Вода... там, в колодце.
- Сам знаю, что в колодце. Где ведро с водой?
- И ведро, - говорит, - в колодце.
- Как - в колодце?
- Так, в колодце.
- Упустил?
- Упустил.
- Ах ты, - говорю, - размазня! Ты что ж, нас уморить голодом хочешь? Чем теперь воды достать?
- Чайником можно. Я взял чайник и говорю:
- Давай верёвку.
- А её нет, верёвки.
- Где же она?
- Там.
- Где - там?
- Ну... в колодце.
- Так ты, значит, с верёвкой ведро упустил?
- Ну да.
Стали мы другую верёвку искать. Нашли. Связал я Мишку и давай его ебать в жопу.
- Помогите, - плачет Мишка, - сейчас позову соседей.
- С ума, - говорю, - сошёл! Нет у нас соседей на хуторе, все спились.
Тут, как нарочно, обоим нам пить захотелось; кажется, сто рублей за кружку воды отдал бы! Мишка говорит:
- Это всегда так бывает: когда нет воды, так ещё больше пить хочется. Поэтому в пустыне всегда пить хочется, потому что там нет воды.
Я говорю;
- Ты не рассуждай. А пей мою мочу.
Достал я у него из жопы член, измазанный говном, и нассал Мишке в рот. Живот у Мишки натянулся, как струна, вот-вот лопнет.
- Не выдержит! – булькает Мишка. - Я чувствую.
- Может быть, если осторожно, то выдержит, - говорю.
Стал я ссать дальше. Только начал, плюх - и закатились глаза у Мишки.
- Не выдержал? – спрашиваю у Мишки.
А он возится, из него из всех щелей вода лезет.
-Надо к тебе камень привязать и в колодец бросить. - Говорю.
Взял леску от удочки и удавил Мишку.
- Ах ты, растяпа! - говорю- Чудаки мы! Донес его до колодца и сбросил туда, пиздабола.
блин) оригинал читал совсем недавно. нашел в деревне на чердаке старую книгу
Один раз Павлик взял с собой Котьку на реку ловить рыбу. Но в этот день им не повезло: рыба совсем не клевала. Зато когда шли обратно, они забрались в колхозный брезентовый огород и набрали полные карманы алюминиевых огурцов. Колхозный сторож заметил их и засвистел в свисток. Они от него бежать. Котька при этом бросал ему свои пальчики. По дороге домой Павлик подумал, как бы ему дома не досталось за то, что он лазит по чужим огородам. И он отдал свои огурцы Котьке.
Котька пришёл домой радостный:
– Мама, я тебе огурцов принёс!
Мама посмотрела, а у него полные карманы алюминиевых огурцов, и за пазухой огурцы лежат, и в руках ещё два больших огурца.
– Где ты их взял? – говорит мама.
– На огороде.
– На каком огороде?
– Там, у реки, на брезентовом.
– Кто ж тебе позволил?
– Никто, я сам нарвал.
– Значит, украл?
– Нет, не украл, а так просто… мы же коммунисты... Павлик брал, а мне нельзя, что ли? Ну, и я взял.
Котька начал вынимать огурцы из карманов.
– Постой, постой! Не выгружай! – говорит мама.
– Почему?
– Сейчас же неси их обратно!
– Куда ж я их понесу? Они на грядке росли, а я сорвал. Всё равно они теперь уже расти не будут.
– Ничего, отнесёшь и положишь на той же грядке, где сорвал.
– Ну, я их выброшу.
– Нет, не выбросишь! Ты их не садил, не растил, не имеешь права и выбрасывать.
Котька стал плакать:
– Там сторож. Он нам свистел, а мы убежали.
– Вот видишь, что делаете! А если б он поймал вас?
– Он не догнал бы. Он уже старенький дедушка.
– Ну как тебе не стыдно! – говорит мама. – Ведь дедушка за эти огурцы отвечает. Узнают, что огурцы пропали, скажут, что дедушка виноват. Хорошо будет?
Мама стала совать огурцы обратно Котьке в карман. Котька плакал и кричал:
– Не пойду я! У дедушки ружьё. Он выстрелит и убьёт меня.
– И пусть убьёт! Пусть лучше у меня совсем не будет сына, чем будет сын-коммунист.
– Ну, пойдём со мной, мамочка! На дворе темно. Я боюсь.
– А брать не боялся? НКВДшников твоих с тобой не было? А?
Мама дала Котьке в руки два огурца, которые не поместились в карманах, и вывела его за дверь.
– Или неси огурцы, или совсем уходи из дому, ты мне не сын!
Котька повернулся и медленно-медленно пошёл по улице.
Уже было совсем темно.
«Брошу их тут, в канаву, а скажу, что отнёс, – решил Котька и стал оглядываться вокруг. – Нет, отнесу: ещё кто-нибудь увидит и дедушке из-за меня попадёт».
Он шёл по улице и плакал. Ему было страшно.
«Павлику хорошо! – думал Котька. – Он мне свои огурцы отдал, а сам дома сидит. Ему небось не страшно».
Вышел Котька из деревни и пошёл полем. Вокруг не было ни души. От страха он не помнил, как добрался до огорода. Остановился возле шалаша, стоит и плачет всё громче и громче. Сторож услышал и подошёл к нему.
– Ты чего плачешь? – спрашивает.
– Дедушка, я принёс огурцы обратно.
– Какие огурцы?
– А люминивые. Которые мы с Павликом нарвали. Мама сказала, чтоб я отнёс обратно.
– Вот оно какое дело! – удивился сторож. – Это, значит, я вам свистел, а вы всё-таки огурцы-то стащили. Нехорошо!
– Павлик брал, и я взял. Он мне и свои огурцы отдал.
– А ты на Павлика не смотри, сам понимать должен. Ну, больше не делай так. Давай огурцы и иди домой.
Котька вытащил огурцы и положил их на грядку.
– Ну, всё, что ли? – спросил старик.
– Нет… одного не хватает, – ответил Котька и снова заплакал.
– Почему не хватает, где же он?
– Дедушка, я один огурец съел. Что теперь будет?
– Ну что ж будет? Ничего не будет. Съел, ну и съел. На здоровье.
– А вам, дедушка, ничего не будет за то, что огурец пропал?
– Ишь ты какое дело! – усмехнулся дедушка. – Нет, за один огурец ничего не будет. Вот если б ты не принёс остальных, тогда да, расстреляли бы, а так нет.
Котька собрался домой. Вдруг дедушка почесал голову и спросил:
– А это не ты мне там пальцы показывал?
В тусклом свете уличного фонаря блеснул садовый секатор.
Котька завизжал от пронзительной острой боли в руке.
Во влажную грязь грядок упали три пальца с правой руки, мизинец, безымянный и средний, тот самый.
– Стой, пострел ебаный, я тебе покажу, каково это, коммунистичать и оскорблять! Я таких как ты сру и ссу, мрази малолетние! Знаешь, что я сделал с тем учёным-хуечёным, за чьим хозяйством присматривал?
Котька не слушал дедушку и отползал по грязи как можно дальше от свихнувшегося деда.
Тот заметил и набросился на Котьку. Котька начал отбиваться ногами. Грязь попала на места среза. Мальчик увидел замах деда и попытался закрыть лицо руками. Но он не успел привыкнуть к отсутствию пальцев и дед ударил Котьку в промежуток отрезанных пальцев. Секатор чиркнул мальчика по щеке и лицо Котьки залило горячей кровью.
– Дедушка, дедушка!
– Ну что ещё?
– Союз нерушииииимый республик свобоооодных
Сплотила навеки Великая руууусь
Да здравствует созданный волей народооов
Единый, могучий Совееетский Соююююз!
Дед остановился.
– Слаааавься, Отечествоооо нашееее свободное,
Дружбы народов надежный оплоооот!
Партия Ленина — сила народная
Нас к торжеству коммунизма ведееееет!
Едва дед закончил петь, тяжёлая ржавая мотыга проломила ему череп. Брызги крови окрасили лицо и одежду Котьки. Дед тяжело рухнул на лавку с огородным инвентарём.
Котька стянул со сторожа штаны. Его взгляду предстала немытая волосатая и дряблая задница старика. Мальчик раздвинул ягодицы деда и всунул один средний металлический огурец. Если бы дед был жив, анус так просто не поддался бы. Котька засунул второй огурец. Анальный проход оказался растянут на свой максимум. Тогда мальчик попытался впихнуть третий огурец. Раздался треск. Из немытого заднего прохода потекла кровь.
Мальчик помочился на труп сторожа и пошёл к сараю. Там были грабли, мотыги, лейки, была канистра с бензином, горшки, удобрения и плакат "Болтун - находка для врага". Котька взял канистру, спички и плакат.
Проходя мимо дома Павлика, Котька остановился и осмотрелся. Было тихо. В доме друга горели окна. Павлик обошёл дом и облил его бензином из канистры. На забор прицепил кнопкой плакат про болтуна. Калитку запер при помощи стального прута.
Мальчик насладился последними мгновениями идиллии и зажёг спичку. Дом вспыхнул.
Котька отошёл подальше и начал слушать.
Сквозь треск горящего дерева начали доноситься женские, мужские и детские крики и вопли.
Котька улыбался.
У Кати было два зелёных карандаша. А у Лены ни одного. Вот и просит Лена Катю:
- Дай мне зелёный карандаш. А Катя и говорит:
- Спрошу у мамы.
Приходят на другой день обе девочки в школу. Спрашивает Лена:
- Позволила мама?
А Катя вздохнула и говорит:
- Мама-то позволила, а брата я не спросила.
- Ну что ж, спроси ещё у брата, - говорит Лена.
Приходит Катя на другой день.
- Ну что, позволил брат? - спрашивает Лена.
- Брат-то позволил, да я боюсь, сломаешь ты карандаш.
- Я осторожненько, - говорит Лена. - Смотри, - говорит атя, - не чини, не нажимай крепко, в рот не бери. Да не рисуй много.
- Мне, - говорит Лена, - только листочки на деревьях нарисовать надо да травку зелёную.
- Это много, - говорит Катя, а сама брови хмурит. И лицо недовольное сделала.
Посмотрела на неё Лена и отошла. Не взяла карандаш. Удивилась Катя, побежала за ней:
- Ну, что ж ты? Бери!
- Не надо, - отвечает Лена. На уроке учитель спрашивает:
- Отчего у тебя, Леночка, листья на деревьях синие?
- Карандаша зелёного нет.
- А почему же ты у своей подружки не взяла?
Молчит Лена. А Катя покраснела как рак и говорит:
- Я ей давала, а она не берёт. Посмотрел учитель на обеих:
- Надо так давать, чтобы можно было взять.
Расстегнул учитель ширинку, вытащил хуй и говорит Кате:
- Смотри, как надо! Бери, Лена, пользуйся.
Лена покраснела и пробубнила:
- Мне Катя сказала в рот не брать...
Учитель улыбнулся, уебал Кате пощёчину и написал в дневнике "Родителей в школу!". А после принялся ебать Лену в рот.
На следующий день Катю с её мамой брал весь класс. Да и брата в садике тоже трахнули на тихом часу.
- Дай мне зелёный карандаш. А Катя и говорит:
- Спрошу у мамы.
Приходят на другой день обе девочки в школу. Спрашивает Лена:
- Позволила мама?
А Катя вздохнула и говорит:
- Мама-то позволила, а брата я не спросила.
- Ну что ж, спроси ещё у брата, - говорит Лена.
Приходит Катя на другой день.
- Ну что, позволил брат? - спрашивает Лена.
- Брат-то позволил, да я боюсь, сломаешь ты карандаш.
- Я осторожненько, - говорит Лена. - Смотри, - говорит атя, - не чини, не нажимай крепко, в рот не бери. Да не рисуй много.
- Мне, - говорит Лена, - только листочки на деревьях нарисовать надо да травку зелёную.
- Это много, - говорит Катя, а сама брови хмурит. И лицо недовольное сделала.
Посмотрела на неё Лена и отошла. Не взяла карандаш. Удивилась Катя, побежала за ней:
- Ну, что ж ты? Бери!
- Не надо, - отвечает Лена. На уроке учитель спрашивает:
- Отчего у тебя, Леночка, листья на деревьях синие?
- Карандаша зелёного нет.
- А почему же ты у своей подружки не взяла?
Молчит Лена. А Катя покраснела как рак и говорит:
- Я ей давала, а она не берёт. Посмотрел учитель на обеих:
- Надо так давать, чтобы можно было взять.
Расстегнул учитель ширинку, вытащил хуй и говорит Кате:
- Смотри, как надо! Бери, Лена, пользуйся.
Лена покраснела и пробубнила:
- Мне Катя сказала в рот не брать...
Учитель улыбнулся, уебал Кате пощёчину и написал в дневнике "Родителей в школу!". А после принялся ебать Лену в рот.
На следующий день Катю с её мамой брал весь класс. Да и брата в садике тоже трахнули на тихом часу.
А-аааааа
Владимир Георгиевич, когда новая книга выйдет?
Гимназист VII класса Егор Зиберов милостиво подает Пете Удодову руку. Петя, двенадцатилетний мальчуган в сером костюмчике, пухлый и краснощекий, с маленьким лбом и щетинистыми волосами, расшаркивается и лезет в шкап за тетрадками. Занятие начинается.
Согласно условию, заключенному с отцом Удодовым, Зиберов должен заниматься с Петей по два часа ежедневно, за что и получает шесть рублей в месяц. Готовит он его во II класс гимназии. (В прошлом году он готовил его в I класс, но Петя порезался.)
– Ну-с... – начинает Зиберов, закуривая папиросу. – Вам задано четвертое склонение. Склоняйте fructus!
Петя начинает склонять.
– Опять вы не выучили! – говорит Зиберов, вставая. – В шестой раз задаю вам четвертое склонение, и вы ни в зуб толконуть! Когда же, наконец, вы начнете учить уроки?
– Опять не выучил? – слышится за дверями кашляющий голос, и в комнату входит Петин папаша, отставной губернский секретарь Удодов. – Опять? Почему же ты не выучил? Ах ты, свинья, свинья! Верите ли, Егор Алексеич? Ведь и вчерась порол!
И, тяжело вздохнув, Удодов садится около сына и засматривает в истрепанного Кюнера. Зиберов начинает экзаменовать Петю при отце. Пусть глупый отец узнает, как глуп его сын! Гимназист входит в экзаменаторский азарт, ненавидит, презирает маленького краснощекого тупицу, готов побить его. Ему даже досадно делается, когда мальчуган отвечает впопад – так опротивел ему этот Петя!
– Вы даже второго склонения не знаете! Не знаете вы и первого! Вот вы как учитесь! Ну, скажите мне, как будет звательный падеж от meus filius 1?
– От meus filius? Meus filius будет... это будет...
Петя долго глядит в потолок, долго шевелит губами, но не дает ответа.
– А как будет дательный множественного от dea 2?
– Deabus... filiabus! – отчеканивает Петя.
Старик Удодов одобрительно кивает головой. Гимназист, не ожидавший удачного ответа, чувствует досаду.
– А еще какое существительное имеет в дательном abus? – спрашивает он.
Оказывается, что и "anima – душа" имеет в дательном abus, чего нет в Кюнере.
– Звучный язык латинский! – замечает Удодов. – Алон... трон... бонус... антропос... Премудрость! И всё ведь это нужно! – говорит он со вздохом.
"Мешает, скотина, заниматься... – думает Зиберов. – Сидит над душой тут и надзирает. Терпеть не могу контроля!" – Ну-с, – обращается он к Пете. – К следующему разу по латыни возьмете то же самое. Теперь по арифметике... Берите доску. Какая следующая задача?
Петя плюет на доску и стирает рукавом. Учитель берет задачник и диктует:
– "Купец купил 138 арш. черного и синего сукна за 540 руб. Спрашивается, сколько аршин купил он того и другого, если синее стоило 5 руб. за аршин, а черное 3 руб.?" Повторите задачу.
Петя повторяет задачу и тотчас же, ни слова не говоря, начинает делить 540 на 138.
– Для чего же это вы делите? Постойте! Впрочем, так... продолжайте. Остаток получается? Здесь не может быть остатка. Дайте-ка я разделю!
Зиберов делит, получает 3 с остатком и быстро стирает.
"Странно... – думает он, ероша волосы и краснея. – Как же она решается? Гм!.. Это задача на неопределенные уравнения, а вовсе не арифметическая"...
Учитель глядит в ответы и видит 75 и 63.
"Гм!.. странно... Сложить 5 и 3, а потом делить 540 на 8? Так, что ли? Нет, не то".
– Решайте же! – говорит он Пете.
– Ну, чего думаешь? Задача-то ведь пустяковая! – говорит Удодов Пете. Экий ты дурак, братец! Решите уж вы ему, Егор Алексеич.
Егор Алексеич берет в руки грифель и начинает решать. Он заикается, краснеет, бледнеет.
– Эта задача, собственно говоря, алгебраическая, – говорит он. Из-за растущего напряжения, кабинет наполняется запахом, похожим на тухлое яйцо и Егор Алексеич, почёсывая, по видимому, тухлое яйцо, растаявшее у него в брюках. – Ее с иксом и игреком решить можно. Впрочем, можно и так решить. Я, вот, разделил... понимаете? Теперь, вот, надо вычесть... понимаете? Или, вот что... Решите мне эту задачу сами к завтраму... Подумайте...
Петя ехидно улыбается. Удодов тоже улыбается. Оба они принимаются по очереди мыть залупы в раковине. Ученик VII класса еще пуще конфузится, от вони начинает щипать глаза и Егор Алексеевич, от страха начинает бежать к двери, спотыкается и, пытаясь не упасть, маняврируя, растягивается в очень удобном положении. Раздался треск порванных штанов, говно ручьём расплылось по полу.
– И без алгебры решить можно, – говорит Удодов, плюя на ладоху и растирая плевок по жилистому, средних размеров хую. – а щас мы тея ебать будем...
Он щелкает по Ебалу Егора кулаком и говорит.
– Этот мудак обосрался, Петя, еби его первым.
Петя вставляет учителю в очко елду и весь пачкается говном, начинает плакать.
– Щиплет, ссука. – Говорит Петя и пытается встать, хуй у него уже не стоит, а с яиц свисает шматок говна. Запах поражения заставляет Петю неистово блевать и плакать.
– Эх, сука. Ладно, подожди меня за дверью. – Сказал Удодов и принялся раздевать Егора и тряпкой вытерать его грязное дупло.
Учителю становится нестерпимо жутко. С замиранием сердца поглядывает он на хуй Удодова и понимает, что в школу завтра не пойдёт.
Так и проебались математики до вечера. Все, кроме Пети, он только смотрел с прохода как его батя принимает пост и даёт Егору себя дрючить. На душе у Пети становится тепло, он расплывается в ностальгии и улыбается, дрочит и периодически корчится в детском, невинном, сухом оргазме. Наутро Его сбил КАМАЗ
Согласно условию, заключенному с отцом Удодовым, Зиберов должен заниматься с Петей по два часа ежедневно, за что и получает шесть рублей в месяц. Готовит он его во II класс гимназии. (В прошлом году он готовил его в I класс, но Петя порезался.)
– Ну-с... – начинает Зиберов, закуривая папиросу. – Вам задано четвертое склонение. Склоняйте fructus!
Петя начинает склонять.
– Опять вы не выучили! – говорит Зиберов, вставая. – В шестой раз задаю вам четвертое склонение, и вы ни в зуб толконуть! Когда же, наконец, вы начнете учить уроки?
– Опять не выучил? – слышится за дверями кашляющий голос, и в комнату входит Петин папаша, отставной губернский секретарь Удодов. – Опять? Почему же ты не выучил? Ах ты, свинья, свинья! Верите ли, Егор Алексеич? Ведь и вчерась порол!
И, тяжело вздохнув, Удодов садится около сына и засматривает в истрепанного Кюнера. Зиберов начинает экзаменовать Петю при отце. Пусть глупый отец узнает, как глуп его сын! Гимназист входит в экзаменаторский азарт, ненавидит, презирает маленького краснощекого тупицу, готов побить его. Ему даже досадно делается, когда мальчуган отвечает впопад – так опротивел ему этот Петя!
– Вы даже второго склонения не знаете! Не знаете вы и первого! Вот вы как учитесь! Ну, скажите мне, как будет звательный падеж от meus filius 1?
– От meus filius? Meus filius будет... это будет...
Петя долго глядит в потолок, долго шевелит губами, но не дает ответа.
– А как будет дательный множественного от dea 2?
– Deabus... filiabus! – отчеканивает Петя.
Старик Удодов одобрительно кивает головой. Гимназист, не ожидавший удачного ответа, чувствует досаду.
– А еще какое существительное имеет в дательном abus? – спрашивает он.
Оказывается, что и "anima – душа" имеет в дательном abus, чего нет в Кюнере.
– Звучный язык латинский! – замечает Удодов. – Алон... трон... бонус... антропос... Премудрость! И всё ведь это нужно! – говорит он со вздохом.
"Мешает, скотина, заниматься... – думает Зиберов. – Сидит над душой тут и надзирает. Терпеть не могу контроля!" – Ну-с, – обращается он к Пете. – К следующему разу по латыни возьмете то же самое. Теперь по арифметике... Берите доску. Какая следующая задача?
Петя плюет на доску и стирает рукавом. Учитель берет задачник и диктует:
– "Купец купил 138 арш. черного и синего сукна за 540 руб. Спрашивается, сколько аршин купил он того и другого, если синее стоило 5 руб. за аршин, а черное 3 руб.?" Повторите задачу.
Петя повторяет задачу и тотчас же, ни слова не говоря, начинает делить 540 на 138.
– Для чего же это вы делите? Постойте! Впрочем, так... продолжайте. Остаток получается? Здесь не может быть остатка. Дайте-ка я разделю!
Зиберов делит, получает 3 с остатком и быстро стирает.
"Странно... – думает он, ероша волосы и краснея. – Как же она решается? Гм!.. Это задача на неопределенные уравнения, а вовсе не арифметическая"...
Учитель глядит в ответы и видит 75 и 63.
"Гм!.. странно... Сложить 5 и 3, а потом делить 540 на 8? Так, что ли? Нет, не то".
– Решайте же! – говорит он Пете.
– Ну, чего думаешь? Задача-то ведь пустяковая! – говорит Удодов Пете. Экий ты дурак, братец! Решите уж вы ему, Егор Алексеич.
Егор Алексеич берет в руки грифель и начинает решать. Он заикается, краснеет, бледнеет.
– Эта задача, собственно говоря, алгебраическая, – говорит он. Из-за растущего напряжения, кабинет наполняется запахом, похожим на тухлое яйцо и Егор Алексеич, почёсывая, по видимому, тухлое яйцо, растаявшее у него в брюках. – Ее с иксом и игреком решить можно. Впрочем, можно и так решить. Я, вот, разделил... понимаете? Теперь, вот, надо вычесть... понимаете? Или, вот что... Решите мне эту задачу сами к завтраму... Подумайте...
Петя ехидно улыбается. Удодов тоже улыбается. Оба они принимаются по очереди мыть залупы в раковине. Ученик VII класса еще пуще конфузится, от вони начинает щипать глаза и Егор Алексеевич, от страха начинает бежать к двери, спотыкается и, пытаясь не упасть, маняврируя, растягивается в очень удобном положении. Раздался треск порванных штанов, говно ручьём расплылось по полу.
– И без алгебры решить можно, – говорит Удодов, плюя на ладоху и растирая плевок по жилистому, средних размеров хую. – а щас мы тея ебать будем...
Он щелкает по Ебалу Егора кулаком и говорит.
– Этот мудак обосрался, Петя, еби его первым.
Петя вставляет учителю в очко елду и весь пачкается говном, начинает плакать.
– Щиплет, ссука. – Говорит Петя и пытается встать, хуй у него уже не стоит, а с яиц свисает шматок говна. Запах поражения заставляет Петю неистово блевать и плакать.
– Эх, сука. Ладно, подожди меня за дверью. – Сказал Удодов и принялся раздевать Егора и тряпкой вытерать его грязное дупло.
Учителю становится нестерпимо жутко. С замиранием сердца поглядывает он на хуй Удодова и понимает, что в школу завтра не пойдёт.
Так и проебались математики до вечера. Все, кроме Пети, он только смотрел с прохода как его батя принимает пост и даёт Егору себя дрючить. На душе у Пети становится тепло, он расплывается в ностальгии и улыбается, дрочит и периодически корчится в детском, невинном, сухом оргазме. Наутро Его сбил КАМАЗ
Однажды Ванька не пошел на уроки и остался сидеть дома. Мать пошла на рынок, а ему сказала: "запри дверь на крючок и никому не открывай, а то битарды заберутся"
Ванька не заперся, а как только мать ушла взял отцовскую рваную футболку и одел.
Потом взял черный маркер и нарисовал себе жидковатые уебищные усики и щетину. А красным и синим нарисовал прыщи. Штаны он совсем снял, а трусы перемазал сзади шоколадкой а спереди кремом для бриться.
Смыл он с головы лак-фиксатор и волосы растрепал посильнее чтобы не было видно выбритые виски. Посмотрел он потом в зеркало и понял, что он очень страшный.
Поставил журнальный столик в прихожей, на него ноутбук, мягкие игрушки, фантики от конфет и всякий мусор. Взял поней у сестры. На бумажке написал СУП БЭ и дату, и сел маму ждать.
Долго ждал, вдруг слышит: мама идет. Подергала дверь- а та не заперта и сразу открылась. Как увидела, что такой лохматый сидит, весь в прыщах и с бородой, вокруг мусор и пони и двачует- так и ахнула и уронила сумки.
Я поднял руку и сказал:
-Суп бэ лол тян не нужны, мне двадцать и я бородат, тролль лжец и девственник.
Вдруг мама засмеялась и говорит:
Не битард ты вовсе, а Ванька Ерохин!- и дала мне подзатыльник. -Фу как напугал.
А это она потому узнала, что у меня голос был дерзкий. Как у пацана. Битард бы взгляд в пол убрал и промямлил. А мне все-таки сказала, чтобы я больше не смел- значит сильно обосралась все- таки.
Ванька не заперся, а как только мать ушла взял отцовскую рваную футболку и одел.
Потом взял черный маркер и нарисовал себе жидковатые уебищные усики и щетину. А красным и синим нарисовал прыщи. Штаны он совсем снял, а трусы перемазал сзади шоколадкой а спереди кремом для бриться.
Смыл он с головы лак-фиксатор и волосы растрепал посильнее чтобы не было видно выбритые виски. Посмотрел он потом в зеркало и понял, что он очень страшный.
Поставил журнальный столик в прихожей, на него ноутбук, мягкие игрушки, фантики от конфет и всякий мусор. Взял поней у сестры. На бумажке написал СУП БЭ и дату, и сел маму ждать.
Долго ждал, вдруг слышит: мама идет. Подергала дверь- а та не заперта и сразу открылась. Как увидела, что такой лохматый сидит, весь в прыщах и с бородой, вокруг мусор и пони и двачует- так и ахнула и уронила сумки.
Я поднял руку и сказал:
-Суп бэ лол тян не нужны, мне двадцать и я бородат, тролль лжец и девственник.
Вдруг мама засмеялась и говорит:
Не битард ты вовсе, а Ванька Ерохин!- и дала мне подзатыльник. -Фу как напугал.
А это она потому узнала, что у меня голос был дерзкий. Как у пацана. Битард бы взгляд в пол убрал и промямлил. А мне все-таки сказала, чтобы я больше не смел- значит сильно обосралась все- таки.
Саша давно просил маму подарить ему пистолет, который стреляет пистонами.
– Зачем тебе такой пистолет? – говорила мама. – Это опасная игрушка.
– Что тут опасного? Если б он пулями стрелял, а то пистонами. Из него всё равно никого не убьёшь.
– Мало ли что может случиться. Пистон отскочит и попадёт тебе в глаз.
– Не попадёт! Я буду зажмуриваться, когда буду стрелять.
– Нет, нет, от этих пистолетов бывают разные неприятные случаи. Ещё выстрелишь да напугаешь кого нибудь. – сказала мама.
Так и не купила ему пистолета. А у Саши были две старшие сёстры, Маринка и Ирочка. Вот он и стал просить сестёр:
– Миленькие, купите мне пистолетик! Мне очень хочется. За это я всегда буду вас слушаться.
– Ты, Сашка, хитренький! – сказала Марина. – Когда тебе надо, так ты подлизываешься и миленькими называешь, а как только мама уйдёт, с тобой и не сладишь.
– Нет, сладишь, сладишь! Вот увидите, как я буду вести себя хорошо.
– Ладно, – сказала Ира. – Мы с Мариной подумаем. Если обещаешь вести себя хорошо, то, может быть, купим.
– Обещаю, обещаю! Всё обещаю, только купите!
– Зачем тебе такой пистолет? – говорила мама. – Это опасная игрушка.
– Что тут опасного? Если б он пулями стрелял, а то пистонами. Из него всё равно никого не убьёшь.
– Мало ли что может случиться. Пистон отскочит и попадёт тебе в глаз.
– Не попадёт! Я буду зажмуриваться, когда буду стрелять.
– Нет, нет, от этих пистолетов бывают разные неприятные случаи. Ещё выстрелишь да напугаешь кого нибудь. – сказала мама.
Так и не купила ему пистолета. А у Саши были две старшие сёстры, Маринка и Ирочка. Вот он и стал просить сестёр:
– Миленькие, купите мне пистолетик! Мне очень хочется. За это я всегда буду вас слушаться.
– Ты, Сашка, хитренький! – сказала Марина. – Когда тебе надо, так ты подлизываешься и миленькими называешь, а как только мама уйдёт, с тобой и не сладишь.
– Нет, сладишь, сладишь! Вот увидите, как я буду вести себя хорошо.
– Ладно, – сказала Ира. – Мы с Мариной подумаем. Если обещаешь вести себя хорошо, то, может быть, купим.
– Обещаю, обещаю! Всё обещаю, только купите!
На другой день сёстры подарили ему пистолет и коробку с патронами. Пистонов, сказали, не было в магазине. Пистолет был новенький и блестящий, а патронов было много: штук пятьдесят или сто. Стреляй хоть весь день – не перестреляешь. От радости Саша прыгал по комнате, прижимал пистолет к груди, целовал его и говорил:
– Миленький мой, хорошенький пистолетик! Как я тебя люблю!
Потом он нацарапал на ручке пистолета своё имя и начал стрелять. Сразу запахло порохом, а через минуту в комнате стало сине от дыма.
– Довольно тебе стрелять, – сказала наконец Ира. – Я каждый раз вздрагиваю от этих выстрелов.
– Трусиха! – ответил Сашка. – Все девчонки – трусихи!
– Вот отнимем у тебя пистолет, тогда узнаешь, какие мы трусихи, – сказала Марина.
– Сейчас я пойду во двор и буду пугать ребят пистолетом, – заявил Сашка.
Он вышел во двор, но ребят во дворе не было. Тогда он побежал за ворота, и вот тут то случилась эта история. Как раз в это время по улице шла старушка. Сашка подпустил её поближе – и как бабахнет в нее из пистолета! Старушка вздрогнула и повалилась, только череп брызнул. И тут другая старушка выглянула из-за угла и как завопит:
– Милиция! Убивают! – и скрылась.
– Вот так штука! – испугался Саша. – Кажется, на самом деле пошла в милицию жаловаться.
Он, запыхавшись, прибежал домой.
– Чего ты запыхался, будто за тобой волк гонится? – спросила Ира.
– Это я так просто.
– Нет, ты уж лучше скажи. Сразу видно, что чего нибудь натворил.
– Да ничего я не натворил – просто так… Завалил бабку какую то.
– Какую бабку?
– Ну «какую, какую»! Обыкновенную. Просто шла по улице бабушка, а я взял да и выстрелил.
– Зачем же ты выстрелил?
– Сам не знаю. Идёт бабушка. «Дай, думаю, выстрелю». Ну и выстрелил.
– А она что?
– Ничего. Сдохла. А другая бабка увидела и пошла в милицию жаловаться.
– Вот видишь, обещал вести себя хорошо, а сам что наделал!
– Я же не виноват, что бабка попалась.
– Вот придёт милиционер, он тебе покажет бабку! – пригрозила Ира. – Будешь знать, как людей жмурить!
– А как он меня найдёт? Он ведь не знает, где я живу. Даже имени моего не знает.
– Найдёт, будь спокоен! Милиционеры всё знают.
Целый час Саша просидел дома и всё выглядывал в окно – не идёт ли милиционер. Но милиционера не было видно. Тогда он понемногу успокоился, развеселился и сказал:
– Наверно, бабушка меня просто попугать хотела, чтоб я не баловался.
Он решил снова пострелять из своего любимого пистолета и сунул руку в карман. В кармане лежала коробка с патронами, но пистолета не было. Он полез в другой карман, но и там было пусто. Тогда он принялся искать по всей комнате. Смотрел и под столами и под диваном. Пистолет исчез, будто провалился сквозь землю. Саше стало обидно до слёз.
– Не успел даже поиграть! – хныкал он. – Такой пистолетик был!
– Может быть, ты его во дворе потерял? – спросила Ира.
– Наверно, я его там, за воротами, выронил, – сообразил Саша.
Он открыл дверь и бросился через двор на улицу. За воротами пистолета не было.
«Ну, теперь его уже нашёл кто нибудь и взял себе!» – с досадой подумал Саша и тут вдруг увидел, что из переулка напротив вышел милиционер и быстро зашагал через улицу, прямо к Сашиному дому.
«За мной идёт! Видно, бабка таки нажаловалась!» – испугался Саша и стремглав побежал домой.
– Ну, нашёл? – спросила его Маринка и Ирочка.
– Тише! – прошипел Сашка. – Милиционер идёт!
– Куда?
– Сюда, к нам.
– Где ты его видел?
– На улице.
Марина и Ира стали над ним смеяться:
– Эх ты, трусишка! Увидел милиционера и испугался. Может быть, милиционер совсем в другое место идёт.
– Да я вовсе и не боюсь его! – стал храбриться Сашка. – Что мне милиционер! Подумаешь!
Тут за дверью послышались шаги, и вдруг зазвонил звонок. Маринка и Ира побежали открывать дверь. Сашка высунулся в коридор и зашипел:
– Не открывайте ему!
Но Марина уже отворила дверь. На пороге стоял милиционер. Блестящие пуговицы так и сверкали на нём. Сашка опустился на четвереньки и полез под диван.
– Скажите, девочки, где здесь шестая квартира? – послышался голос милиционера.
– Это не здесь, – ответила Ира, одновременно подмигивая милиционеру и показывая пальцем на диван. – Здесь первая, а шестая – это нужно выйти во двор, а там дверь направо.
– Во дворе, дверь направо? – тупо повторил милиционер.
– Ну да.
Саша понял, что милиционер вовсе не за ним пришёл, и он уже хотел вылезти из под дивана, но тут милиционер спросил:
– Кстати, не у вас тут живёт мальчик Саша?
– У нас, – ответила Ира.
– А вот он то мне как раз нужен, – сказал милиционер и вошёл в комнату.
Марина и Ира вошли вместе с милиционером в комнату и увидели, что Сашка куда то исчез. Марина даже заглянула под диван. Сашка увидел её и молча погрозил ей из под дивана кулаком, чтобы она не выдавала его.
– Ну, где же ваш Саша? – спросил милиционер. Девочки очень испугались за Сашу и не знали, что отвечать. Наконец Марина сказала:
– А его, понимаете, дома нет. Он, понимаете, гулять ушёл.
– А что вы про него знаете? – спросила милиционера Ира.
– Что же я знаю! – ответил милиционер. – Знаю, что зовут его Саша. Ещё знаю, что у него был новенький пистолет, а теперь у него этого пистолета нету.
«Всё знает!» – подумал Сашка.
От страха у него даже зачесалось в носу, и он как чихнёт под диваном: «Алчхи!»
– Кто это там? – удивился милиционер.
– А это у нас… Это у нас собака, – соврала Маринка.
– Чего же она под диван забралась?
– А она у нас всегда под диваном спит, – продолжала сочинять Марина.
– Как же её зовут?
– Э… Бобик, – выдумала Маринка и покраснела, как свёкла.
– Бобик! Бобик! Фью! – засвистел милиционер. – Почему же она не хочет вылезать? Фью! Фью! Ишь ты, не хочет. А собака хорошая? Какой породы?
– Э… – протянула Маринка. – Э э… – Она никак не могла вспомнить, какие бывают породы собак. – Порода эта вот… – сказала она. – Как её?.. Хорошая порода… Длинношёрстный фокстерьер!
– О, это замечательная собака! – обрадовался милиционер. – Я знаю. У неё такая волосатая морда.
Он нагнулся и посмотрел под диван. Саша лежал ни жив ни мёртв и во все глаза глядел на милиционера. Милиционер даже свистнул от изумления:
– Так вот тут какой фокстерьер! Ты чего под диван забрался, а? Ну ка, вылезай, теперь всё равно попался!
– Не вылезу! – заревел Саша.
– Почему?
– Вы меня на бутылку посадите.
– За что?
– За старушку.
– За какую старушку?
– За которую я застрелил.
– Не пойму, про какую он тут старушку толкует? – сказал милиционер.
– Он на улице из пистолета стрелял, а мимо шла бабушка и словила маслину, – объяснила Ира.
– Ах, вот что! Значит, это его пистолет? – спросил милиционер и достал из кармана новенький, блестящий пистолет.
– Его, его! – обрадовалась Ира. – Это ему его дружки передали, а он потерял. Где вы его нашли?
– Да вот тут, во дворе, у вашей двери… Ну, признавайся, зачем ты убил бабушку? – спросил милиционер и нагнулся к Саше.
– Я нечаянно… – ответил Саша из под дивана.
– Не правда! По глазам вижу, что не правда. Вот скажи правду – отдам пистолет обратно.
– А что мне будет, если я скажу правду?
– Ничего не будет. Отдам пистолет – и всё.
– А на бутылку не посадите?
– Нет.
– Я не хотел убивать бабушку. Я только хотел попробовать, умрет она она или нет.
– А вот это, братец, нехорошо! За это тебя следовало бы посадить на бутылку, да ничего не поделаешь: раз я обещал не сажать – значит, должен исполнить. Только смотри, если ещё раз набедокуришь – обязательно посажу. Ну, а теперь вылезай из под дивана, лицом к стене. Статья 105. Ничего, перекантуешься по малолетке.
И милиционер увел Сашу.
– Ну наконец-то мы одни! – сказала Марина, и нежно потеребила груди сестры.
– Миленький мой, хорошенький пистолетик! Как я тебя люблю!
Потом он нацарапал на ручке пистолета своё имя и начал стрелять. Сразу запахло порохом, а через минуту в комнате стало сине от дыма.
– Довольно тебе стрелять, – сказала наконец Ира. – Я каждый раз вздрагиваю от этих выстрелов.
– Трусиха! – ответил Сашка. – Все девчонки – трусихи!
– Вот отнимем у тебя пистолет, тогда узнаешь, какие мы трусихи, – сказала Марина.
– Сейчас я пойду во двор и буду пугать ребят пистолетом, – заявил Сашка.
Он вышел во двор, но ребят во дворе не было. Тогда он побежал за ворота, и вот тут то случилась эта история. Как раз в это время по улице шла старушка. Сашка подпустил её поближе – и как бабахнет в нее из пистолета! Старушка вздрогнула и повалилась, только череп брызнул. И тут другая старушка выглянула из-за угла и как завопит:
– Милиция! Убивают! – и скрылась.
– Вот так штука! – испугался Саша. – Кажется, на самом деле пошла в милицию жаловаться.
Он, запыхавшись, прибежал домой.
– Чего ты запыхался, будто за тобой волк гонится? – спросила Ира.
– Это я так просто.
– Нет, ты уж лучше скажи. Сразу видно, что чего нибудь натворил.
– Да ничего я не натворил – просто так… Завалил бабку какую то.
– Какую бабку?
– Ну «какую, какую»! Обыкновенную. Просто шла по улице бабушка, а я взял да и выстрелил.
– Зачем же ты выстрелил?
– Сам не знаю. Идёт бабушка. «Дай, думаю, выстрелю». Ну и выстрелил.
– А она что?
– Ничего. Сдохла. А другая бабка увидела и пошла в милицию жаловаться.
– Вот видишь, обещал вести себя хорошо, а сам что наделал!
– Я же не виноват, что бабка попалась.
– Вот придёт милиционер, он тебе покажет бабку! – пригрозила Ира. – Будешь знать, как людей жмурить!
– А как он меня найдёт? Он ведь не знает, где я живу. Даже имени моего не знает.
– Найдёт, будь спокоен! Милиционеры всё знают.
Целый час Саша просидел дома и всё выглядывал в окно – не идёт ли милиционер. Но милиционера не было видно. Тогда он понемногу успокоился, развеселился и сказал:
– Наверно, бабушка меня просто попугать хотела, чтоб я не баловался.
Он решил снова пострелять из своего любимого пистолета и сунул руку в карман. В кармане лежала коробка с патронами, но пистолета не было. Он полез в другой карман, но и там было пусто. Тогда он принялся искать по всей комнате. Смотрел и под столами и под диваном. Пистолет исчез, будто провалился сквозь землю. Саше стало обидно до слёз.
– Не успел даже поиграть! – хныкал он. – Такой пистолетик был!
– Может быть, ты его во дворе потерял? – спросила Ира.
– Наверно, я его там, за воротами, выронил, – сообразил Саша.
Он открыл дверь и бросился через двор на улицу. За воротами пистолета не было.
«Ну, теперь его уже нашёл кто нибудь и взял себе!» – с досадой подумал Саша и тут вдруг увидел, что из переулка напротив вышел милиционер и быстро зашагал через улицу, прямо к Сашиному дому.
«За мной идёт! Видно, бабка таки нажаловалась!» – испугался Саша и стремглав побежал домой.
– Ну, нашёл? – спросила его Маринка и Ирочка.
– Тише! – прошипел Сашка. – Милиционер идёт!
– Куда?
– Сюда, к нам.
– Где ты его видел?
– На улице.
Марина и Ира стали над ним смеяться:
– Эх ты, трусишка! Увидел милиционера и испугался. Может быть, милиционер совсем в другое место идёт.
– Да я вовсе и не боюсь его! – стал храбриться Сашка. – Что мне милиционер! Подумаешь!
Тут за дверью послышались шаги, и вдруг зазвонил звонок. Маринка и Ира побежали открывать дверь. Сашка высунулся в коридор и зашипел:
– Не открывайте ему!
Но Марина уже отворила дверь. На пороге стоял милиционер. Блестящие пуговицы так и сверкали на нём. Сашка опустился на четвереньки и полез под диван.
– Скажите, девочки, где здесь шестая квартира? – послышался голос милиционера.
– Это не здесь, – ответила Ира, одновременно подмигивая милиционеру и показывая пальцем на диван. – Здесь первая, а шестая – это нужно выйти во двор, а там дверь направо.
– Во дворе, дверь направо? – тупо повторил милиционер.
– Ну да.
Саша понял, что милиционер вовсе не за ним пришёл, и он уже хотел вылезти из под дивана, но тут милиционер спросил:
– Кстати, не у вас тут живёт мальчик Саша?
– У нас, – ответила Ира.
– А вот он то мне как раз нужен, – сказал милиционер и вошёл в комнату.
Марина и Ира вошли вместе с милиционером в комнату и увидели, что Сашка куда то исчез. Марина даже заглянула под диван. Сашка увидел её и молча погрозил ей из под дивана кулаком, чтобы она не выдавала его.
– Ну, где же ваш Саша? – спросил милиционер. Девочки очень испугались за Сашу и не знали, что отвечать. Наконец Марина сказала:
– А его, понимаете, дома нет. Он, понимаете, гулять ушёл.
– А что вы про него знаете? – спросила милиционера Ира.
– Что же я знаю! – ответил милиционер. – Знаю, что зовут его Саша. Ещё знаю, что у него был новенький пистолет, а теперь у него этого пистолета нету.
«Всё знает!» – подумал Сашка.
От страха у него даже зачесалось в носу, и он как чихнёт под диваном: «Алчхи!»
– Кто это там? – удивился милиционер.
– А это у нас… Это у нас собака, – соврала Маринка.
– Чего же она под диван забралась?
– А она у нас всегда под диваном спит, – продолжала сочинять Марина.
– Как же её зовут?
– Э… Бобик, – выдумала Маринка и покраснела, как свёкла.
– Бобик! Бобик! Фью! – засвистел милиционер. – Почему же она не хочет вылезать? Фью! Фью! Ишь ты, не хочет. А собака хорошая? Какой породы?
– Э… – протянула Маринка. – Э э… – Она никак не могла вспомнить, какие бывают породы собак. – Порода эта вот… – сказала она. – Как её?.. Хорошая порода… Длинношёрстный фокстерьер!
– О, это замечательная собака! – обрадовался милиционер. – Я знаю. У неё такая волосатая морда.
Он нагнулся и посмотрел под диван. Саша лежал ни жив ни мёртв и во все глаза глядел на милиционера. Милиционер даже свистнул от изумления:
– Так вот тут какой фокстерьер! Ты чего под диван забрался, а? Ну ка, вылезай, теперь всё равно попался!
– Не вылезу! – заревел Саша.
– Почему?
– Вы меня на бутылку посадите.
– За что?
– За старушку.
– За какую старушку?
– За которую я застрелил.
– Не пойму, про какую он тут старушку толкует? – сказал милиционер.
– Он на улице из пистолета стрелял, а мимо шла бабушка и словила маслину, – объяснила Ира.
– Ах, вот что! Значит, это его пистолет? – спросил милиционер и достал из кармана новенький, блестящий пистолет.
– Его, его! – обрадовалась Ира. – Это ему его дружки передали, а он потерял. Где вы его нашли?
– Да вот тут, во дворе, у вашей двери… Ну, признавайся, зачем ты убил бабушку? – спросил милиционер и нагнулся к Саше.
– Я нечаянно… – ответил Саша из под дивана.
– Не правда! По глазам вижу, что не правда. Вот скажи правду – отдам пистолет обратно.
– А что мне будет, если я скажу правду?
– Ничего не будет. Отдам пистолет – и всё.
– А на бутылку не посадите?
– Нет.
– Я не хотел убивать бабушку. Я только хотел попробовать, умрет она она или нет.
– А вот это, братец, нехорошо! За это тебя следовало бы посадить на бутылку, да ничего не поделаешь: раз я обещал не сажать – значит, должен исполнить. Только смотри, если ещё раз набедокуришь – обязательно посажу. Ну, а теперь вылезай из под дивана, лицом к стене. Статья 105. Ничего, перекантуешься по малолетке.
И милиционер увел Сашу.
– Ну наконец-то мы одни! – сказала Марина, и нежно потеребила груди сестры.
Однажды стекольщик замазывал на зиму рамы, а Костя и Шурик стояли рядом и смотрели. Когда стекольщик ушёл, они отковыряли от окон замазку и стали лепить из неё зверей. Только звери у них не получились. Тогда Костя слепил змею и говорит Шурику:
— Посмотри, что у меня получилось.
Шурик посмотрел и говорит:
— Дилдак.
Костя обиделся и спрятал замазку в карман. Потом они пошли в кино. Шурик всё беспокоился и спрашивал:
— Где замазка?
А Костя отвечал:
— Вот она, в кармане. Не съем я её!
В кино они взяли билеты и купили два мятных пряника. Вдруг зазвонил звонок. Костя бросился занимать место, а Шурик где-то застрял. Вот Костя занял два места. На одно сел сам, а на другое положил замазку. Вдруг пришёл незнакомый гражданин и сел на уже затвердевшую замазку.
Костя говорит:
— Это место занято, здесь Шурик сидит.
— Какой такой Шурик? Здесь я сижу, — сказал гражданин.
Тут прибежал Шурик и сел рядом с другой стороны.
— Где замазка? — спрашивает.
— Тише! — прошептал Костя и покосился на гражданина.
— Кто это? — спрашивает Шурик.
— Не знаю.
— Чего ж ты его боишься?
— Он на замазке сидит.
— Зачем же ты отдал ему?
— Я не давал, а он сел.
— Так забери!
Тут погас свет и началось кино.
— Дяденька, — сказал Костя, — отдайте замазку.
— Какую замазку?
— Которую мы из окна выковыряли.
— Из окна выковыряли?
— Ну да. Отдайте, дядя!
— Да я ведь не брал у вас!
— Мы знаем, что не брали. Вы сидите на ней.
— Сижу?!
— Ну да.
Гражданин подскочил на стуле.
— Чего ж ты раньше молчал, сученыш?
— Так я ведь говорил вам, что место занято.
— Когда же ты говорил? Когда я сел уже!
— Откуда же я знал, что вы сядете?
Гражданин встал и принялся шарить на стуле.
— Ну, где же ваша замазка, злодеи? — проворчал он.
— Постойте, вот она! — сказал Костя.
— Где?
— Вот, на стуле размазалась. Хотя нет, это говно какое-то. Да это ваше говно! Мы сейчас счистим.
— Счищайте скорей, негодные! — кипятился гражданин.
— Садитесь! — кричали на них сзади.
— Не могу, — оправдывался гражданин. — У меня тут замазка в заднем проходе застряла.
Наконец ребята вытащили из него замазку.
— Ну, теперь хорошо, — сказали они. — Садитесь.
Гражданин сел.
Стало тихо.
Костя уже хотел смотреть кино, но тут послышался шёпот Шурика:
— Ты уже съел свой пряник?
— Нет ещё. А ты?
— Я тоже нет. Давай есть.
— Давай.
Послышалось чавканье. Костя вдруг плюнул и прохрипел:
— Послушай, у тебя пряник вкусный?
— Угу.
— А у меня невкусный. И говном отдает.
— А замазка где?
— Замазка вот, в кармане… Только постой! Это не замазка, а пряник. Тьфу! В темноте перепутал, понимаешь, замазку и пряник. Тьфу! То-то я гляжу, что она невкусная!
Костя со злости швырнул замазку на пол.
— Зачем же ты её бросил? — спросил Шурик.
— А на что мне она?
— Тебе не нужна, а мне нужна, — проворчал Шурик и полез под стул искать замазку. — Где же она? — сердился он. — Вот ищи теперь.
— Сейчас я найду, — сказал Костя и тоже исчез под стулом.
— Ай! — послышалось вдруг откуда-то снизу. — Дядя, пустите!
— Кто это там?
— Это я.
— Кто — я?
— Я, Костя. Пустите меня!
— Да я ведь не держу тебя.
— Вы мне на руку наступили!
— Чего ж ты полез под стул?
— Я замазку ищу.
Костя пролез под стулом и встретился с Шуриком нос к носу.
— Кто это? — испугался он.
— Это я, Шурик.
— А это я, Костя.
— Нашёл?
— Ничего не нашёл.
— И я не нашёл.
— Давай лучше кино смотреть, а то все пугаются, в лицо ногами тыкают, думают — собака.
Костя и Шурик пролезли под стульями и уселись на свои места.
Перед ними на экране мелькнула надпись: «Конец».
Публика бросилась к выходу. Ребята вышли на улицу.
— Что это за кино мы смотрели? — говорит Костя. — Я что-то ничего не разобрал.
— А я, думаешь, разобрал? — ответил Шурик. — Какая-то чепуха на постном масле. Показывают же такие картины!
— Посмотри, что у меня получилось.
Шурик посмотрел и говорит:
— Дилдак.
Костя обиделся и спрятал замазку в карман. Потом они пошли в кино. Шурик всё беспокоился и спрашивал:
— Где замазка?
А Костя отвечал:
— Вот она, в кармане. Не съем я её!
В кино они взяли билеты и купили два мятных пряника. Вдруг зазвонил звонок. Костя бросился занимать место, а Шурик где-то застрял. Вот Костя занял два места. На одно сел сам, а на другое положил замазку. Вдруг пришёл незнакомый гражданин и сел на уже затвердевшую замазку.
Костя говорит:
— Это место занято, здесь Шурик сидит.
— Какой такой Шурик? Здесь я сижу, — сказал гражданин.
Тут прибежал Шурик и сел рядом с другой стороны.
— Где замазка? — спрашивает.
— Тише! — прошептал Костя и покосился на гражданина.
— Кто это? — спрашивает Шурик.
— Не знаю.
— Чего ж ты его боишься?
— Он на замазке сидит.
— Зачем же ты отдал ему?
— Я не давал, а он сел.
— Так забери!
Тут погас свет и началось кино.
— Дяденька, — сказал Костя, — отдайте замазку.
— Какую замазку?
— Которую мы из окна выковыряли.
— Из окна выковыряли?
— Ну да. Отдайте, дядя!
— Да я ведь не брал у вас!
— Мы знаем, что не брали. Вы сидите на ней.
— Сижу?!
— Ну да.
Гражданин подскочил на стуле.
— Чего ж ты раньше молчал, сученыш?
— Так я ведь говорил вам, что место занято.
— Когда же ты говорил? Когда я сел уже!
— Откуда же я знал, что вы сядете?
Гражданин встал и принялся шарить на стуле.
— Ну, где же ваша замазка, злодеи? — проворчал он.
— Постойте, вот она! — сказал Костя.
— Где?
— Вот, на стуле размазалась. Хотя нет, это говно какое-то. Да это ваше говно! Мы сейчас счистим.
— Счищайте скорей, негодные! — кипятился гражданин.
— Садитесь! — кричали на них сзади.
— Не могу, — оправдывался гражданин. — У меня тут замазка в заднем проходе застряла.
Наконец ребята вытащили из него замазку.
— Ну, теперь хорошо, — сказали они. — Садитесь.
Гражданин сел.
Стало тихо.
Костя уже хотел смотреть кино, но тут послышался шёпот Шурика:
— Ты уже съел свой пряник?
— Нет ещё. А ты?
— Я тоже нет. Давай есть.
— Давай.
Послышалось чавканье. Костя вдруг плюнул и прохрипел:
— Послушай, у тебя пряник вкусный?
— Угу.
— А у меня невкусный. И говном отдает.
— А замазка где?
— Замазка вот, в кармане… Только постой! Это не замазка, а пряник. Тьфу! В темноте перепутал, понимаешь, замазку и пряник. Тьфу! То-то я гляжу, что она невкусная!
Костя со злости швырнул замазку на пол.
— Зачем же ты её бросил? — спросил Шурик.
— А на что мне она?
— Тебе не нужна, а мне нужна, — проворчал Шурик и полез под стул искать замазку. — Где же она? — сердился он. — Вот ищи теперь.
— Сейчас я найду, — сказал Костя и тоже исчез под стулом.
— Ай! — послышалось вдруг откуда-то снизу. — Дядя, пустите!
— Кто это там?
— Это я.
— Кто — я?
— Я, Костя. Пустите меня!
— Да я ведь не держу тебя.
— Вы мне на руку наступили!
— Чего ж ты полез под стул?
— Я замазку ищу.
Костя пролез под стулом и встретился с Шуриком нос к носу.
— Кто это? — испугался он.
— Это я, Шурик.
— А это я, Костя.
— Нашёл?
— Ничего не нашёл.
— И я не нашёл.
— Давай лучше кино смотреть, а то все пугаются, в лицо ногами тыкают, думают — собака.
Костя и Шурик пролезли под стульями и уселись на свои места.
Перед ними на экране мелькнула надпись: «Конец».
Публика бросилась к выходу. Ребята вышли на улицу.
— Что это за кино мы смотрели? — говорит Костя. — Я что-то ничего не разобрал.
— А я, думаешь, разобрал? — ответил Шурик. — Какая-то чепуха на постном масле. Показывают же такие картины!
Подружился как-то мужик с медведем. Вот и вздумали они вместе репу сеять. Посеяли и начали уговариваться, кому что брать. Мужик и говорит:
— Я возьму себе корешки, а тебе, Мишка, достанутся вершки.
Выросла у них хорошая репа. Собрали они урожай.
Отдал мужик медведю всю ботву. А себе репу взял.
Видит медведь, что прогадал. Одни листья получил и говорит мужику:
— Ты, брат, меня надул. Ну, смотри, когда будем в другой раз сеять, ты уж меня так не проведешь. А проведешь - пожалеешь об этом!
На другой год говорит мужик медведю:
— Давай, Миша, опять вместе сеять.
— Давай, только теперь ты себе бери вершки, а мне отдавай корешки – уговаривается Миша.
— Ладно! – говорит мужик. – Пусть будет по-твоему.
И посеяли пшеницу. Добрая пшеница уродилась.
Мужик взял себе вершки, а Мише отдал корешки. Намолотил мужик пшеницы, намолол муки, напек пирогов, а медведь опять ни с чем.
Сидит мишка над ворохом сухих стеблей, рычит, бомбит, злиться. А медведь то на деле геем был, любил к кабанчику на пару палок заскочить. Да как подбежит к мужику, и говорит: Снимай мужик шаровары свои, ебать тебя буду, раз урожай мне не отдаешь! Тут-то мужик и отдал весь урожай, но медведь все равно достал свою большую шишку, отымел его как следует, чтобы впредь неповадно было жульничать.
Вот и сказочке конец, тот, кто слушал молодец, а этим мужиком был Герман Стерлигов.
— Я возьму себе корешки, а тебе, Мишка, достанутся вершки.
Выросла у них хорошая репа. Собрали они урожай.
Отдал мужик медведю всю ботву. А себе репу взял.
Видит медведь, что прогадал. Одни листья получил и говорит мужику:
— Ты, брат, меня надул. Ну, смотри, когда будем в другой раз сеять, ты уж меня так не проведешь. А проведешь - пожалеешь об этом!
На другой год говорит мужик медведю:
— Давай, Миша, опять вместе сеять.
— Давай, только теперь ты себе бери вершки, а мне отдавай корешки – уговаривается Миша.
— Ладно! – говорит мужик. – Пусть будет по-твоему.
И посеяли пшеницу. Добрая пшеница уродилась.
Мужик взял себе вершки, а Мише отдал корешки. Намолотил мужик пшеницы, намолол муки, напек пирогов, а медведь опять ни с чем.
Сидит мишка над ворохом сухих стеблей, рычит, бомбит, злиться. А медведь то на деле геем был, любил к кабанчику на пару палок заскочить. Да как подбежит к мужику, и говорит: Снимай мужик шаровары свои, ебать тебя буду, раз урожай мне не отдаешь! Тут-то мужик и отдал весь урожай, но медведь все равно достал свою большую шишку, отымел его как следует, чтобы впредь неповадно было жульничать.
Вот и сказочке конец, тот, кто слушал молодец, а этим мужиком был Герман Стерлигов.
Хотелось волку подобраться к жеребёнку. Он подошёл к табуну и говорит:
— Что это у вас жеребёнок один хромает? Или вы полечить не умеете? У нас, волков, такое лекарство есть, что никогда хромоты не будет.
Кобыла одна и говорит:
— А ты знаешь лечить?
— Как не знать.
— Так вот полечи мне правую заднюю ногу, что-то в копыте больно.
Волк подошёл к кобыле, и, как зашёл к ней сзади, она ударила его задом.
Вот только жопа у кобылы большая, за один мах залетел волк по самые яйца жопу кобыле.
— Отпусти меня кобылка! - мычит из ануса волк.
— Нахуй пшел собака дикая! - и передавила шею волку своей сракой.
С тех ходит кобыла с волком в жопе, посрать не может.
А волк гниет, разлагается. Вонь стоит на весь табун, аж обои в хлеву отклеиваются.
— Что это у вас жеребёнок один хромает? Или вы полечить не умеете? У нас, волков, такое лекарство есть, что никогда хромоты не будет.
Кобыла одна и говорит:
— А ты знаешь лечить?
— Как не знать.
— Так вот полечи мне правую заднюю ногу, что-то в копыте больно.
Волк подошёл к кобыле, и, как зашёл к ней сзади, она ударила его задом.
Вот только жопа у кобылы большая, за один мах залетел волк по самые яйца жопу кобыле.
— Отпусти меня кобылка! - мычит из ануса волк.
— Нахуй пшел собака дикая! - и передавила шею волку своей сракой.
С тех ходит кобыла с волком в жопе, посрать не может.
А волк гниет, разлагается. Вонь стоит на весь табун, аж обои в хлеву отклеиваются.
Жил-был зайчишка. В лесу все его звали дрочишка. Дрочил зайчишка при маме и папе, при сестренке и иногда дрочил брату, а также лисёнку за сижки, а крошке-бобру и ежонку просто так, потому что немного пидором был. Зачем дрочил? Зайчишка и сам не знал. Но вот однажды мама-зайчиха заметила, что её сынок стал слишком сильно дрочить. И дрочил он с каждым днем всё больше и больше. Пошла мама-зайчиха с зайчонком к врачу: «Скоро мой зайчишка совсем писюн оторвет, он истощит свои яйца и продать их в европу трансексуалам мы не сможем. Пропишите нам микстуры, таблетки и пилюли». Врач знал, что зайчишка дрочит, иногда всем подряд, потому что уже не мог не дрочить, а свой писюн устает и болит. Он прописал зайчишке таблетки-пустышки, и при этом сказал: «Таблетки подействуют только в том случае, если ваш сынок перестанет дрочить». Мама развела руками. А зайчишке всё-таки пришлось прекратить передергивать при родных и знакомых – он очень боялся, что хуй больше не встанет и придется поротсья в сракотан.
В одном лесу жил лесничий. Местные его называли бомжом Валерьяном, от того, что когда напьется, нюхает жопы прохожим. Рубит к примеру дед дрова, а сзади Валерьян подползает и нюхает потертые шаровары, в которых еще три поколения назад, Дед Ебдось помещику Ружинскому хуй сосал возле клуба натуралистки, за банку клубничного варенья.
А деду что, подливу пустит и смеется, старый маразматик, забывает перед этим эти самые штаны снять, от чего подлива до вечера хлюпает в ивовых лаптях. А Валерьян доволен.
Так вот, Валерьян каждое утро делал обход по лесу и слушал жалобы его жителей.
Вот и клён на опушке жалуется.
- Ох сил моих нет, нужно липу выселить! Как с утра раскроет свои чакры, я целый день задыхаюсь от этого смрада!
Обиделась липа на клён и давай Валерьяну тоже жаловаться.
- Давай лучше клен срубим, зачем он в нашем лесу! Только и может что ныть.
Надоел этот пиздеж леснику. Стянул свои огрубевшие портки и насрал под клен, так что дерево завопило молитвы Гавваху.
- Иш ты блядь! Деревья говорящие, что за пиздец, сука!
Пошел в деревню лесник, поймал бабу Клаву, да и расчленил под липой, а кишки по сучьям развесил.
С тех пор возносит он каждую ночь молитвы сатане и ебет украденного порося.
А деду что, подливу пустит и смеется, старый маразматик, забывает перед этим эти самые штаны снять, от чего подлива до вечера хлюпает в ивовых лаптях. А Валерьян доволен.
Так вот, Валерьян каждое утро делал обход по лесу и слушал жалобы его жителей.
Вот и клён на опушке жалуется.
- Ох сил моих нет, нужно липу выселить! Как с утра раскроет свои чакры, я целый день задыхаюсь от этого смрада!
Обиделась липа на клён и давай Валерьяну тоже жаловаться.
- Давай лучше клен срубим, зачем он в нашем лесу! Только и может что ныть.
Надоел этот пиздеж леснику. Стянул свои огрубевшие портки и насрал под клен, так что дерево завопило молитвы Гавваху.
- Иш ты блядь! Деревья говорящие, что за пиздец, сука!
Пошел в деревню лесник, поймал бабу Клаву, да и расчленил под липой, а кишки по сучьям развесил.
С тех пор возносит он каждую ночь молитвы сатане и ебет украденного порося.
А почему тред закрыт?
Иллюстрация подоспела
За процессоры в рисунках, наверное.
Поехавшие законы
Не удивлюсь, если художник-оформитель тоже закрыт
А вот мы нет, потому что всем действующим лицам в этих историях больше 16 лет :3
Лес был спокоен как никогда. Елочки перешептывались иголками и щекотали ветки друг друга. Медведь, бродящий в поисках чего-нибудь сладенького, добродушно смотрел по сторонам. Зайки прыгали из норки в норку и собирали коренья.
Вот начали раздаваться стоны: это волк шастал промеж деревьев. У него была депрессия-дымился шишак. Ебстись ему хотелось не с волчицей, ведь он был пидор.
Так как гейское поведение волков в округе тянулось изревле, волки все выродились-он остался последний. Ведь от долбежки в сраку не появляются волчата!
Шишка дымилась подстать горящим глазам и сверкающим зенкам Серого.
Серый настолько был перевозбужден, что с его собачьего члена струилась малафья. Ох и горячий парень!
Вдруг трава под бегущим волком вспыхнула и начала гореть. Медведь охуел и начал истошнл орать. Пытался затушить поляну мочей, но фосфатные соли только разжигали пламя, как-бы дразня его.
Зайцы съебались в ужасе. Волк тоже начал гореть. Недоумевающий медведь, который слабо соображал после зимней спячки, начал струить мочей и на волка. Он вспыхнул более прежнего. Начал снувать меж елей. они полыхнули. По струе мочи огонь забрался в косолапого и медведь взорвался как бомба игиловца. Волк догорал поодаль. Зарево пылало над всем лесом и головой мертвого медведя, принявшего халифат.
Вот начали раздаваться стоны: это волк шастал промеж деревьев. У него была депрессия-дымился шишак. Ебстись ему хотелось не с волчицей, ведь он был пидор.
Так как гейское поведение волков в округе тянулось изревле, волки все выродились-он остался последний. Ведь от долбежки в сраку не появляются волчата!
Шишка дымилась подстать горящим глазам и сверкающим зенкам Серого.
Серый настолько был перевозбужден, что с его собачьего члена струилась малафья. Ох и горячий парень!
Вдруг трава под бегущим волком вспыхнула и начала гореть. Медведь охуел и начал истошнл орать. Пытался затушить поляну мочей, но фосфатные соли только разжигали пламя, как-бы дразня его.
Зайцы съебались в ужасе. Волк тоже начал гореть. Недоумевающий медведь, который слабо соображал после зимней спячки, начал струить мочей и на волка. Он вспыхнул более прежнего. Начал снувать меж елей. они полыхнули. По струе мочи огонь забрался в косолапого и медведь взорвался как бомба игиловца. Волк догорал поодаль. Зарево пылало над всем лесом и головой мертвого медведя, принявшего халифат.
Многие задают мне вопрос а как у меня на личном фронте, какая у меня сексуальная ориентация, когда и где я впервые поебалса и прочую чуш. Я стыдливо скрывал всё, но теперь пришла пора раскрыть вам мойо прошлое. Я ебу улиток. Я улиткойоб. Первый раз я обнаружил это совершая пробежку по парку, я, как комик, жир так сгонял прошлым летом, 7 килограм согнал между прочим, щас к щастью всё вернулось в норму. В парке полно улиток, они почему то выползают на тропинки: глупенькие, бедненькие улиточки. Спариваюца очевидно. Много улиток, разных цветов и форм. Есть улиточки миниатюрные, есть наоборот роскошные крутые панцыри с мясистым, слизистым брюшком. Я наклонилса чтоб посмотреть как улитка заползает на улитку и взял их двух в руки. Потом ещо двух. Hабрал целую горсть. Просто не знаю почему, но я сунул эту горсть себе в трусы. Спереди и сзади. Зря я это. Грязные твердые улитки все попрятались в домики и у меня были полные штаны как будто просто камешков. С досады я сел на землю, прямо с улитками под жопой. Улитки захрустели. Как скорлупа. Вот это мне уже понравилось. Я начал ползать и давить своим телом улиток, они хрустели и умирали источая пузыри и клейкую массу. Я аккуратно отколупливал панцыри, под панцырем у улиток нет кожи. Я подолгу смотрел как они догоняют друг друга по стволу дерева, когда одна догоняет другую я с размаху прихлопываю ладонью этих лесбиянок. Плоть их расплескиваеца во все стороны. Улитки имеют право ебстись только со мной. Hо будучи на даче у знакомых. Там была она. Крупная садовая улитка размером с кулак. Я нежно взял её с грядки с клубникой и унес за сарай в укромное место, чтоб никто не видел. Я начал с ней играца, притрагивалса к её рожкам, она смешно и недоуменно ими вращала. Hе знаю видят ли улитки, есть ли у них глаза, мне всё равно. Для меня они просто сексуальный обьект. Расстегнул штаны и начал касаца улитки хуем. Прохладная, влажная, пытаеца спрятаца в домик, но настолько жирна красавица что в домик не лезет. Я взял и ткнул ей в дверку домика, в дупло. Домик треснул и из улитки засочилась кровь, она начали дергаясь сьеживаца. Пока она умирала 15 секунд я кончил. Смесь из раздавленного мяса улитки и спермы я стёр с хуя лопухом. Я больше никогда не видел улитки красивей и прекрасней той проститутки.
Однажды в Болонье на самой главной площади построили дворец из малафьи. И ребята сбегались сюда со всех концов города, чтобы полакомиться хоть немножко и понюхать застоявшуюся спущенку.
Крыша дворца была из подзалупного творога, дым, что поднимался над трубами, из фигурного кала, а сами трубы – из подливы. Все остальное было из кончи: двери из кончи, стены из кончи, даже мебель из кончи.
Один совсем маленький мальчик ухватился за ножку стола и стал уплетать ее. Потом он съел вторую ножку, третью, а когда расправился и с четвертой, то весь стол со всеми тарелками – а они были из самого лучшего говна после отборного хрючева – упал прямо на него…
А городской стражник заметил мальчишку, подбежал. Схватил за жопу и давай сношать.
- Ух бля, - крихтит старый пердун, - любишь медок, люби и хер задницей ловить.
Вдруг он увидел, что во дворце подтаивает одно окно. Стекла его – из тампонов всратки – розовыми ручейками стекали вниз.
– Бегите сюда! Быстрее бегите сюда! – позвал стражник ребят, спустив в задницу любителя халявы.
Все прибежали и стали лизать розовые ручейки – чтобы ни одна капля не пропала из этого поистине чудесного сооружения.
Затем у всех пиздюков в городе разболелись жиовты, отрасли сиськи и уменшились херы.
- Эх вы долбаебы, - посмеялся врач, - это бабам сперму надо глотать, а парням вредно, гормональный фон нарушается!
Родители посмотрели на своих выблядков и решили избавиться от такого убожества.
Кого то отправили траповать, а особо уродливых продали в халифат, к исламским терористам, на органы.
С тех пор когда родители ловят своих детей за гейством, они рассказывают удевительную историю, про замок из малафьи и про бедных мальчишек, которых продали на органы.
И я там был, окно облизывал.
Крыша дворца была из подзалупного творога, дым, что поднимался над трубами, из фигурного кала, а сами трубы – из подливы. Все остальное было из кончи: двери из кончи, стены из кончи, даже мебель из кончи.
Один совсем маленький мальчик ухватился за ножку стола и стал уплетать ее. Потом он съел вторую ножку, третью, а когда расправился и с четвертой, то весь стол со всеми тарелками – а они были из самого лучшего говна после отборного хрючева – упал прямо на него…
А городской стражник заметил мальчишку, подбежал. Схватил за жопу и давай сношать.
- Ух бля, - крихтит старый пердун, - любишь медок, люби и хер задницей ловить.
Вдруг он увидел, что во дворце подтаивает одно окно. Стекла его – из тампонов всратки – розовыми ручейками стекали вниз.
– Бегите сюда! Быстрее бегите сюда! – позвал стражник ребят, спустив в задницу любителя халявы.
Все прибежали и стали лизать розовые ручейки – чтобы ни одна капля не пропала из этого поистине чудесного сооружения.
Затем у всех пиздюков в городе разболелись жиовты, отрасли сиськи и уменшились херы.
- Эх вы долбаебы, - посмеялся врач, - это бабам сперму надо глотать, а парням вредно, гормональный фон нарушается!
Родители посмотрели на своих выблядков и решили избавиться от такого убожества.
Кого то отправили траповать, а особо уродливых продали в халифат, к исламским терористам, на органы.
С тех пор когда родители ловят своих детей за гейством, они рассказывают удевительную историю, про замок из малафьи и про бедных мальчишек, которых продали на органы.
И я там был, окно облизывал.
БЛЯ ОП ТЫ ГЕНИАЛЕН
Ну это же хуевый кавер джанни радари!!!
ьбля как же я ору
Сила не право
Прибежал Митя в сад, выхватил у своей маленькой сестры куклу и стал с ней играть. Поскакал с куклой по саду, верхом на палочке, ну не совсем верхом, он всегда любил толстую палочку себе засунуть. А Таня стояла и плакала.
Выбежал из дому старший брат Тани Сережа. Сереже показалось весело отпиздить Митю, и он повалил Митю на землю, несколько раз пнул в голову, отобрал у Мити куклу и поглубже вогнал палочку, так что Митя заверещал и потерял сознание.
Когда Митя очнулся, то еле вытащил палочку, всю в говне и крови, а потом побежал жаловаться отцу; а отец сидел у окна и все видел.
Что сказал Мите отец?
Прибежал Митя в сад, выхватил у своей маленькой сестры куклу и стал с ней играть. Поскакал с куклой по саду, верхом на палочке, ну не совсем верхом, он всегда любил толстую палочку себе засунуть. А Таня стояла и плакала.
Выбежал из дому старший брат Тани Сережа. Сереже показалось весело отпиздить Митю, и он повалил Митю на землю, несколько раз пнул в голову, отобрал у Мити куклу и поглубже вогнал палочку, так что Митя заверещал и потерял сознание.
Когда Митя очнулся, то еле вытащил палочку, всю в говне и крови, а потом побежал жаловаться отцу; а отец сидел у окна и все видел.
Что сказал Мите отец?
Играющие собаки
Володя стоял у окна и смотрел на улицу, где грелась на солнышке большая дворовая собака Полкан.
К Полкану подбежал маленький Мопс и стал на него кидаться и лаять; хватал его зубами за огромные лапы, за морду и, казалось, очень надоедал большой и угрюмой собаке.
- Погоди-ка, вот она тебе задаст! - сказал Володя. - Проучит она тебя.
Но Мопс не переставал играть, а Полкан смотрел очень благосклонно.
- Видишь ли, - сказал Володе отец, - Полкан добрее тебя. Когда с тобою начнут играть твои маленькие братья и сестры, то непременно дело кончится тем, что ты их приколотишь. Полкан же знает, что большому и сильному стыдно обижать маленьких и слабых.
Так и вышло. Когда с Володей начали играть его маленькие братья и сестры, он придушил их немного, приколотил гвоздями к полу, а потом стал развлекаться: то раскаленную кочергу в живот братика воткнет, то начнет крутить сестренке голову, как кукле, чтобы та смешно и вонюче пукала.
Но потом родители вернулись домой и веселье кончилось: отец, увидев эти забавы, не долго думая снес Володе голову из помпового ружья. А Полкан только подошел к осколку черепа Володи и брезгливо помочился на него.
Володя стоял у окна и смотрел на улицу, где грелась на солнышке большая дворовая собака Полкан.
К Полкану подбежал маленький Мопс и стал на него кидаться и лаять; хватал его зубами за огромные лапы, за морду и, казалось, очень надоедал большой и угрюмой собаке.
- Погоди-ка, вот она тебе задаст! - сказал Володя. - Проучит она тебя.
Но Мопс не переставал играть, а Полкан смотрел очень благосклонно.
- Видишь ли, - сказал Володе отец, - Полкан добрее тебя. Когда с тобою начнут играть твои маленькие братья и сестры, то непременно дело кончится тем, что ты их приколотишь. Полкан же знает, что большому и сильному стыдно обижать маленьких и слабых.
Так и вышло. Когда с Володей начали играть его маленькие братья и сестры, он придушил их немного, приколотил гвоздями к полу, а потом стал развлекаться: то раскаленную кочергу в живот братика воткнет, то начнет крутить сестренке голову, как кукле, чтобы та смешно и вонюче пукала.
Но потом родители вернулись домой и веселье кончилось: отец, увидев эти забавы, не долго думая снес Володе голову из помпового ружья. А Полкан только подошел к осколку черепа Володи и брезгливо помочился на него.
Лекарство
Захворала мать Тани, и доктор прописал больной горького лекарства. Видит девочка, что мать пьет с трудом, и говорит ей:
- Милая мама! Дай я выпью лекарство за тебя.
- Ах ты мое золотце, ну выпей, помоги мамке-то.
Таня выпила и уже через минуту отключилась. Потом ее стало рвать, и Таня захлебнулась рвотными массами, поскольку мама предусмотрительно положила Таню на спину, и не давала ей перевернуться.
Так умная мама сделала аборт на двадцатом триместре.
Учитесь, девочки, пригодится.
Захворала мать Тани, и доктор прописал больной горького лекарства. Видит девочка, что мать пьет с трудом, и говорит ей:
- Милая мама! Дай я выпью лекарство за тебя.
- Ах ты мое золотце, ну выпей, помоги мамке-то.
Таня выпила и уже через минуту отключилась. Потом ее стало рвать, и Таня захлебнулась рвотными массами, поскольку мама предусмотрительно положила Таню на спину, и не давала ей перевернуться.
Так умная мама сделала аборт на двадцатом триместре.
Учитесь, девочки, пригодится.
Поход
Ночью принесли повестку. А на заре, когда Алька ещё спал, отец крепко поцеловал его и ушёл на войну — на Донбасс.
Утром Алька рассердился, зачем его не разбудили, и тут же заявил, что и он хочет идти на Донбасс тоже. Он, вероятно бы, закричал, заплакал. Но совсем неожиданно мать ему в поход идти разрешила. И вот для того, чтобы набрать перед дорогой силы, Алька съел без каприза полную тарелку нормы, выпил Малахов-колу. А потом они с матерью сели готовить походное снаряжение. Мать шила ему ватник, а он, сидя на полу, выстругивал себе из доски аналоговнет. И тут же, за работой, разучивали они походные марши, потому что с такой песней, как «Бэд романс», никуда далеко не нашагаешь. И мотив не тот, и слова не такие, в общем эта мелодия для боя совсем неподходящая.
Но вот пришло время матери идти дежурить на работу, и дела свои они отложили на завтра.
И так день за днём готовили Альку в далёкий путь. Шили ватники, труханы, знамёна, флаги, вязали тёплые гульфики, портянки. Одних деревянных дилдаков рядом с калашом и портретом Путина висело на стене уже семь штук. А этот запас не беда, ибо в горячем бою у деревянного хуя жизнь ещё короче, чем у Арматы.
И давно, пожалуй, можно было бы отправляться Альке в поход, но тут наступила лютая зима. А при таком морозе, конечно, недолго схватить и насморк или простуду, и Алька терпеливо ждал тёплого солнца. Но вот и вернулось солнце. Почернел талый снег. И только бы, только начать собираться, как загремел звонок. И тяжёлыми шагами в комнату вошёл вернувшийся из похода отец. Лицо его было тёмное, обветренное, не было правой руки и левой ноги, из очка вытекала чья-то сперма, но серые глаза глядели весело.
Он, конечно, обнял мать. И она поздравила его с победой. Он, конечно, крепко поцеловал сына. Потом осмотрел всё Алькино походное снаряжение. И, улыбнувшись, приказал сыну: всё это оружие и амуницию держать в полном порядке, потому что тяжёлых боев и опасных походов будет и впереди на этой земле ещё немало.
Ночью принесли повестку. А на заре, когда Алька ещё спал, отец крепко поцеловал его и ушёл на войну — на Донбасс.
Утром Алька рассердился, зачем его не разбудили, и тут же заявил, что и он хочет идти на Донбасс тоже. Он, вероятно бы, закричал, заплакал. Но совсем неожиданно мать ему в поход идти разрешила. И вот для того, чтобы набрать перед дорогой силы, Алька съел без каприза полную тарелку нормы, выпил Малахов-колу. А потом они с матерью сели готовить походное снаряжение. Мать шила ему ватник, а он, сидя на полу, выстругивал себе из доски аналоговнет. И тут же, за работой, разучивали они походные марши, потому что с такой песней, как «Бэд романс», никуда далеко не нашагаешь. И мотив не тот, и слова не такие, в общем эта мелодия для боя совсем неподходящая.
Но вот пришло время матери идти дежурить на работу, и дела свои они отложили на завтра.
И так день за днём готовили Альку в далёкий путь. Шили ватники, труханы, знамёна, флаги, вязали тёплые гульфики, портянки. Одних деревянных дилдаков рядом с калашом и портретом Путина висело на стене уже семь штук. А этот запас не беда, ибо в горячем бою у деревянного хуя жизнь ещё короче, чем у Арматы.
И давно, пожалуй, можно было бы отправляться Альке в поход, но тут наступила лютая зима. А при таком морозе, конечно, недолго схватить и насморк или простуду, и Алька терпеливо ждал тёплого солнца. Но вот и вернулось солнце. Почернел талый снег. И только бы, только начать собираться, как загремел звонок. И тяжёлыми шагами в комнату вошёл вернувшийся из похода отец. Лицо его было тёмное, обветренное, не было правой руки и левой ноги, из очка вытекала чья-то сперма, но серые глаза глядели весело.
Он, конечно, обнял мать. И она поздравила его с победой. Он, конечно, крепко поцеловал сына. Потом осмотрел всё Алькино походное снаряжение. И, улыбнувшись, приказал сыну: всё это оружие и амуницию держать в полном порядке, потому что тяжёлых боев и опасных походов будет и впереди на этой земле ещё немало.
Голубятня на желтой поляне (отрывок)
...Они спустились по маленькой винтовой лестнице. Комната оказалась круглая, небольшая. Камин (вернее, очаг с поломанной решёткой у пола) был сложен из грубо отёсанных камней. Свет попадал в отверстие высоко в стене. Солнце овальным пятном лежало на камнях очага, покрытых старой копотью. На копоти была Нарисована рожица со смеющимся ртом-полумесяцем.
– Это Тик в прошлом году нарисовал, – объяснил Алька. – Мы здесь картошку пекли.
– Лицо, как у бормотунчика, – сказала Данка.
Алька подскочил:
– А давайте сделаем бормотунчика! Чита, ты ведь хотел, да? Ты нарочно песок сгребал!
– Правда, давайте! – подхватил Игнатик.
– А песок-то подходящий? – спросила Данка.
– Да, я смотрел, – кивнул Чита. – Я сейчас принесу.
И он убежал.
– А что за бормотунчик? – недоумённо спросил Яр.
– Ты разве не делал бормотунчиков, когда маленький был? – удивился Игнатик.
– М-м… не помню. Вернее, помню, что не делал. Они какие?
– Ну, это такая штука… Такой… – сбивчиво заторопился Алька.
Данка объяснила:
– Их обязательно надо делать в тихом месте и когда рядом только друзья. И бормотунчик тогда как друг… Игнатик их делает лучше всех на свете.
Игнатик скромно промолчал, отошёл и стал подбирать у стены куски алюминиевой проволоки.
Пришёл Чита, принёс в подоле рубашки песок. Спросил :
– А из чего делать?
– Может, из моей рубашки? – самоотверженно сказал Алька. – Я могу подол оторвать.
– А мама оторвёт тебе голову, – подал голос Игнатик.
– А мама уехала. Я три дня буду у Читы жить, мы договорились, – победоносно сообщил Алька.
– Оторвёт, когда приедет, – уточнила Данка. – Яр, у тебя в кармане платок. Он тебе очень нужен?
– Не очень…
Платок расстелили на каменном полу. Игнатик насыпал напето горку песка. Завязал в узелок. Получился белый мешочек размером с большое яблоко. Игнатик подобрал в очаге обугленную щепочку. Любовно нарисовал на мешочке круглые глазки, нос-пятачок, весёлый рот. Из кусков алюминиевой проволоки смастерил витые ножки, потом ручки с растопыренными пальцами. Оттянул на узелке с песком материю, прикрутил ручки там, где у рожицы должны быть уши. А ножки приделал к подбородку.
Получилось удивительное существо – не то четырёхлапый краб, не то безголовый человечек с рожицей на пузе.
– Надо прободо, – вполголоса сказал Игнатик.
Алька и Чита cхватили Яра за руки, нагнули его вниз, Игнатик ударил его камнем в висок. Яр вздрогнул и отключился. Данка притащила тонкую ржавую проволоку с заостренным концом. Они спустили штаны с Яра, а Игнатик стал аккуратно засовывать проволоку ему в анус. Яр замычал в беспамятстве, сфинктер разжался, проволоку облепила вылезающая коричневая колбаска. Но Игнатик довел дело до конца: с последним усилием острие проволоки вспороло горло Яра, поблескивая красным. Вместе ребята вытянули конец проволоки из Яра и закрепили на ржавом стенном крюке. Яр закачался на проволоке, конвульсивно подергиваясь. Чита открыл маленький черный блокнот, пробормотал что-то, и громко сказал:
– Гойдо!
Бормотунчик тихо качнулся. Его нарисованная рожица, конечно, не изменилась, но в глазах и улыбке появилось что-то живое. Так, по крайней мере, показалось Яру. Он услышал бормотание, попискивание, лёгкий треск, шёпот. Словно включился маленький расстроенный приёмник. Бормотунчик закачался сильнее… И вдруг, перебирая ручками, двинулся по проволоке. Остановился у края очага. Прекратил качание, зацепившись ножками за камень. Не двинув угольным ртом, сказал картаво:
Раз-два-три-четыре-пять,
Я иду искать.
Если кто не спрятался,
Я не виноват…
...Они спустились по маленькой винтовой лестнице. Комната оказалась круглая, небольшая. Камин (вернее, очаг с поломанной решёткой у пола) был сложен из грубо отёсанных камней. Свет попадал в отверстие высоко в стене. Солнце овальным пятном лежало на камнях очага, покрытых старой копотью. На копоти была Нарисована рожица со смеющимся ртом-полумесяцем.
– Это Тик в прошлом году нарисовал, – объяснил Алька. – Мы здесь картошку пекли.
– Лицо, как у бормотунчика, – сказала Данка.
Алька подскочил:
– А давайте сделаем бормотунчика! Чита, ты ведь хотел, да? Ты нарочно песок сгребал!
– Правда, давайте! – подхватил Игнатик.
– А песок-то подходящий? – спросила Данка.
– Да, я смотрел, – кивнул Чита. – Я сейчас принесу.
И он убежал.
– А что за бормотунчик? – недоумённо спросил Яр.
– Ты разве не делал бормотунчиков, когда маленький был? – удивился Игнатик.
– М-м… не помню. Вернее, помню, что не делал. Они какие?
– Ну, это такая штука… Такой… – сбивчиво заторопился Алька.
Данка объяснила:
– Их обязательно надо делать в тихом месте и когда рядом только друзья. И бормотунчик тогда как друг… Игнатик их делает лучше всех на свете.
Игнатик скромно промолчал, отошёл и стал подбирать у стены куски алюминиевой проволоки.
Пришёл Чита, принёс в подоле рубашки песок. Спросил :
– А из чего делать?
– Может, из моей рубашки? – самоотверженно сказал Алька. – Я могу подол оторвать.
– А мама оторвёт тебе голову, – подал голос Игнатик.
– А мама уехала. Я три дня буду у Читы жить, мы договорились, – победоносно сообщил Алька.
– Оторвёт, когда приедет, – уточнила Данка. – Яр, у тебя в кармане платок. Он тебе очень нужен?
– Не очень…
Платок расстелили на каменном полу. Игнатик насыпал напето горку песка. Завязал в узелок. Получился белый мешочек размером с большое яблоко. Игнатик подобрал в очаге обугленную щепочку. Любовно нарисовал на мешочке круглые глазки, нос-пятачок, весёлый рот. Из кусков алюминиевой проволоки смастерил витые ножки, потом ручки с растопыренными пальцами. Оттянул на узелке с песком материю, прикрутил ручки там, где у рожицы должны быть уши. А ножки приделал к подбородку.
Получилось удивительное существо – не то четырёхлапый краб, не то безголовый человечек с рожицей на пузе.
– Надо прободо, – вполголоса сказал Игнатик.
Алька и Чита cхватили Яра за руки, нагнули его вниз, Игнатик ударил его камнем в висок. Яр вздрогнул и отключился. Данка притащила тонкую ржавую проволоку с заостренным концом. Они спустили штаны с Яра, а Игнатик стал аккуратно засовывать проволоку ему в анус. Яр замычал в беспамятстве, сфинктер разжался, проволоку облепила вылезающая коричневая колбаска. Но Игнатик довел дело до конца: с последним усилием острие проволоки вспороло горло Яра, поблескивая красным. Вместе ребята вытянули конец проволоки из Яра и закрепили на ржавом стенном крюке. Яр закачался на проволоке, конвульсивно подергиваясь. Чита открыл маленький черный блокнот, пробормотал что-то, и громко сказал:
– Гойдо!
Бормотунчик тихо качнулся. Его нарисованная рожица, конечно, не изменилась, но в глазах и улыбке появилось что-то живое. Так, по крайней мере, показалось Яру. Он услышал бормотание, попискивание, лёгкий треск, шёпот. Словно включился маленький расстроенный приёмник. Бормотунчик закачался сильнее… И вдруг, перебирая ручками, двинулся по проволоке. Остановился у края очага. Прекратил качание, зацепившись ножками за камень. Не двинув угольным ртом, сказал картаво:
Раз-два-три-четыре-пять,
Я иду искать.
Если кто не спрятался,
Я не виноват…
Лисичкин хлеб
Однажды я проходил по лесу целый день и под вечер вернулся домой с богатой добычей. Снял я с плеч тяжёлую сумку и стал своё добро выкладывать на стол.
Это что за птица? — спросила Зиночка.
— Терентий, — ответил я.
И рассказал ей про тетерева: как он живёт в лесу, как бормочет весной, как берёзовые почки клюёт, ягодки осенью в болотах собирает, зимой греется от ветра под снегом. Рассказал ей тоже про рябчика, показал ей, что серенький, с хохолком, и посвистел в дудочку по-рябчиному и ей дал посвистеть. Все равно родители не найдут, пусть порадуется. Ещё я высыпал на стол много белых грибов, и красных, и чёрных.
Ещё у меня была в кармане кровавая ягодка костяника, и голубая черника, и красная брусника. Ещё я принёс с собой ароматный подсохший от времени комочек мухомора, дал понюхать девочке и сказал, что такие грибочки не зря близ деревьев растут ими деревья выживают, если его сейчас же с чаем слопать здоровой будешь, как дуб.
Как же это выживают? — спросила Зиночка.
— Сами выживают, — ответил я. — Придёт, бывает, охотник, захочется ему дерево срубить и шалаш себе ебанутый построить, а тут как тут грибы, поест их охотник на веточку сумку повесит, а сам ляжет под деревом. Поспит, охотник-то, отдохнёт. Встанет утром свежий, отдохнувший и не убьет деревце, останется оно здоровым.
Тоже нарочно для Зиночки принёс я разных чудесных трав по листику, по корешку, по цветочку: кукушкины слёзки, заячья капуста, валерьянка, сальвия, белена. Корзину волчьих ягод, собрал. Коробок грибов завлекательных и платочке пять мармалоновых жуков. И конечно набрал на запас маковых коробочек, под которыми и лежала у меня уже подсыхающая колбаска сладкого моего хлеба: со мной это постоянно бывает, вот пойду в лес, а опорожниться в сторожке и позабуду, но на святой землю русской грех опорожняться, так я в коробочек потужусь, да забуду, травами да грибами заложу и назад принесу. А Зиночка, когда увидала у меня под маковыми головками подсыхающую корочку сладкого хлеб, так и обомлела:
— Откуда же это тут говно взялось?
— Да ты что! - всплеснул я руками - это же просто Лисичкин хлеб из леса!
— Как это лисичкин? - спросила Зиночка
— Ну, что же тут удивительного? Ведь есть же там капуста!
— Заячья...
— А хлеб — лисичкин. Отведай.
Осторожно попробовала и начала есть.
— Хороший лисичкин хлеб! Вкусный!
И съела весь мой сладкий хлеб дочиста. Так и пошло у нас: Зиночка, копуля такая, часто и белый-то хлеб не берёт, а как я из леса Лисичкин хлеб принесу, съест всегда его весь и похвалит:
— Лисичкин хлеб куда лучше нашего!
Хорошо родители не знают.
Царствие им небесное.
Однажды я проходил по лесу целый день и под вечер вернулся домой с богатой добычей. Снял я с плеч тяжёлую сумку и стал своё добро выкладывать на стол.
Это что за птица? — спросила Зиночка.
— Терентий, — ответил я.
И рассказал ей про тетерева: как он живёт в лесу, как бормочет весной, как берёзовые почки клюёт, ягодки осенью в болотах собирает, зимой греется от ветра под снегом. Рассказал ей тоже про рябчика, показал ей, что серенький, с хохолком, и посвистел в дудочку по-рябчиному и ей дал посвистеть. Все равно родители не найдут, пусть порадуется. Ещё я высыпал на стол много белых грибов, и красных, и чёрных.
Ещё у меня была в кармане кровавая ягодка костяника, и голубая черника, и красная брусника. Ещё я принёс с собой ароматный подсохший от времени комочек мухомора, дал понюхать девочке и сказал, что такие грибочки не зря близ деревьев растут ими деревья выживают, если его сейчас же с чаем слопать здоровой будешь, как дуб.
Как же это выживают? — спросила Зиночка.
— Сами выживают, — ответил я. — Придёт, бывает, охотник, захочется ему дерево срубить и шалаш себе ебанутый построить, а тут как тут грибы, поест их охотник на веточку сумку повесит, а сам ляжет под деревом. Поспит, охотник-то, отдохнёт. Встанет утром свежий, отдохнувший и не убьет деревце, останется оно здоровым.
Тоже нарочно для Зиночки принёс я разных чудесных трав по листику, по корешку, по цветочку: кукушкины слёзки, заячья капуста, валерьянка, сальвия, белена. Корзину волчьих ягод, собрал. Коробок грибов завлекательных и платочке пять мармалоновых жуков. И конечно набрал на запас маковых коробочек, под которыми и лежала у меня уже подсыхающая колбаска сладкого моего хлеба: со мной это постоянно бывает, вот пойду в лес, а опорожниться в сторожке и позабуду, но на святой землю русской грех опорожняться, так я в коробочек потужусь, да забуду, травами да грибами заложу и назад принесу. А Зиночка, когда увидала у меня под маковыми головками подсыхающую корочку сладкого хлеб, так и обомлела:
— Откуда же это тут говно взялось?
— Да ты что! - всплеснул я руками - это же просто Лисичкин хлеб из леса!
— Как это лисичкин? - спросила Зиночка
— Ну, что же тут удивительного? Ведь есть же там капуста!
— Заячья...
— А хлеб — лисичкин. Отведай.
Осторожно попробовала и начала есть.
— Хороший лисичкин хлеб! Вкусный!
И съела весь мой сладкий хлеб дочиста. Так и пошло у нас: Зиночка, копуля такая, часто и белый-то хлеб не берёт, а как я из леса Лисичкин хлеб принесу, съест всегда его весь и похвалит:
— Лисичкин хлеб куда лучше нашего!
Хорошо родители не знают.
Царствие им небесное.
Содомит
МАЛЬЧИК С ДВАЧИК
Жил да был когда-то гомосек с женой, и было у них семеро детей. Все семеро — мальчики: три пары близнецов и еще самый младший и самый маленький, которому едва семь лет исполнилось.
И каким же он был тралленьким! Родился он такой сычулькой, ну совсем не больше половины маршрутки. И рос малыш очень плохо. Так и стали его звать: Мальчик с Двачик.
Зато каким умным и смышленым мальчиком он был!
Жили они худо и гомосеку тяжело было прокормить свою большую семью. А тут еще случился неурожайный год, жопа порвалась у него и остался он без работы.
Однажды вечером, когда сыновья улеглись спать, гомосек, сидя с женой у огня, проговорил:
— Ну, что же нам делать? Ты и сам видишь, всех детей нам не прокормить. А что будет, когда наши дети начнут у нас на глазах один за другим умирать от голода? Уж лучше завести их в лес и оставить там. Пусть уж они все вместе одним разом погибнут, и мы не увидим их смерти. А кто знает, может, им удастся как-то спастись – ведь надежда есть всегда.
— Что ты такое говоришь! — в ужасе воскликнул его жена. — Неужели ты можешь сам бросить своих детей на капчу?
У гомосека тоже жопа сжималась от голода, но он продолжал уговаривать жену. Он говорил, что им всем никак не избежать голодной смерти. Пусть уж поскорей настанет конец. Ведь вялый конец всему делу венец.
Постепенно пришлось жене согласиться, и он лег спать в ту ночь, обливаясь слезами.
А Мальчик с Двачик во время разговора родителей не спал: он сидел под шконкой, на которой сидел отец, и все слышал. Ему не удалось посрать в ту ночь, он все думал и думал, что теперь делать. И придумал.
Чуть свет вышел Мальчик с Двачик осторожно из дома и побежал к берегу ручья. Там он напихал в межбулочное пространство камешков и скорей побежал домой.
Рано утром, когда и остальные сынишки проснулись, отец покормил их папиным молочком и с матерью повели в лес. Мальчик с Двачик шел самым последним. Он то и дело выковыривал из очка белые камешки и они падали сзади на дорогу.
Шли они шли очень долго и зашли в глухую лесную чащобу. Гомосеки начал месить глину, а братья давать под хвост. Мальчуганы усердно работали и не заметили как мать с отцом стали потихоньку отходить от них пока наконец совсем не скрылись в треде.
Жил да был когда-то гомосек с женой, и было у них семеро детей. Все семеро — мальчики: три пары близнецов и еще самый младший и самый маленький, которому едва семь лет исполнилось.
И каким же он был тралленьким! Родился он такой сычулькой, ну совсем не больше половины маршрутки. И рос малыш очень плохо. Так и стали его звать: Мальчик с Двачик.
Зато каким умным и смышленым мальчиком он был!
Жили они худо и гомосеку тяжело было прокормить свою большую семью. А тут еще случился неурожайный год, жопа порвалась у него и остался он без работы.
Однажды вечером, когда сыновья улеглись спать, гомосек, сидя с женой у огня, проговорил:
— Ну, что же нам делать? Ты и сам видишь, всех детей нам не прокормить. А что будет, когда наши дети начнут у нас на глазах один за другим умирать от голода? Уж лучше завести их в лес и оставить там. Пусть уж они все вместе одним разом погибнут, и мы не увидим их смерти. А кто знает, может, им удастся как-то спастись – ведь надежда есть всегда.
— Что ты такое говоришь! — в ужасе воскликнул его жена. — Неужели ты можешь сам бросить своих детей на капчу?
У гомосека тоже жопа сжималась от голода, но он продолжал уговаривать жену. Он говорил, что им всем никак не избежать голодной смерти. Пусть уж поскорей настанет конец. Ведь вялый конец всему делу венец.
Постепенно пришлось жене согласиться, и он лег спать в ту ночь, обливаясь слезами.
А Мальчик с Двачик во время разговора родителей не спал: он сидел под шконкой, на которой сидел отец, и все слышал. Ему не удалось посрать в ту ночь, он все думал и думал, что теперь делать. И придумал.
Чуть свет вышел Мальчик с Двачик осторожно из дома и побежал к берегу ручья. Там он напихал в межбулочное пространство камешков и скорей побежал домой.
Рано утром, когда и остальные сынишки проснулись, отец покормил их папиным молочком и с матерью повели в лес. Мальчик с Двачик шел самым последним. Он то и дело выковыривал из очка белые камешки и они падали сзади на дорогу.
Шли они шли очень долго и зашли в глухую лесную чащобу. Гомосеки начал месить глину, а братья давать под хвост. Мальчуганы усердно работали и не заметили как мать с отцом стали потихоньку отходить от них пока наконец совсем не скрылись в треде.
Обосрался нахуй в осадок
Ох пиздец какя люто проигрываю со сказок и с картинок, вот бы остальные тоже нарисовать.
А потом они сгорели в кинотеатре
В Кемерово?
Бедный мужик, идучи по чистому полю, увидал под кустом зайца. Заяц тот не простой был, он мог головой себе до паха достать и залупу облизывать.
Обрадовался мужик и говорит:
— Вот когда заживу домком-то! Поймаю этого зайца да продам за четыре алтына в рабство султанам из Вавилона, на те деньги куплю свинушку, она принесет мне двенадцать поросёночков, всем порву жопы своей елдой; поросятки вырастут, принесут еще по двенадцати; я всех приколю, амбар мяса накоплю; мясо продам, а на денежки дом заведу да сам оженюсь; жена-то родит мне двух сыновей — Ваську да Ваньку от Ашота Абдулаева, а я буду яростно дрочить на это каждую ночь; детки станут пашню пахать, а я буду под окном сидеть да приказы давать.»Эй вы, ребятки, — крикну, — Васька да Ванька! Тащите суда свои немытые сральники, почешите мой писюн своими клоаками»
Да так-то громко крикнул ухнул от удовольствия мужик, что заяц испугался и убежал, а дом-то со всем богатством, с женой и детьми Ашота пропал…
Обрадовался мужик и говорит:
— Вот когда заживу домком-то! Поймаю этого зайца да продам за четыре алтына в рабство султанам из Вавилона, на те деньги куплю свинушку, она принесет мне двенадцать поросёночков, всем порву жопы своей елдой; поросятки вырастут, принесут еще по двенадцати; я всех приколю, амбар мяса накоплю; мясо продам, а на денежки дом заведу да сам оженюсь; жена-то родит мне двух сыновей — Ваську да Ваньку от Ашота Абдулаева, а я буду яростно дрочить на это каждую ночь; детки станут пашню пахать, а я буду под окном сидеть да приказы давать.»Эй вы, ребятки, — крикну, — Васька да Ванька! Тащите суда свои немытые сральники, почешите мой писюн своими клоаками»
Да так-то громко крикнул ухнул от удовольствия мужик, что заяц испугался и убежал, а дом-то со всем богатством, с женой и детьми Ашота пропал…
В планетарии экскурсия начиналась ровно в 12:00.
Пятиклашки резво бежали за учителем смотреть на звезды:
-Клавдия Ивановна, мы можем не успеть посмотреть на небесные тела! - прокричал Вова.
-Не волнуйся, Володя! Дети, мы всё успеем!
Бальзаковского возраста задорная учительница-методист на всех парах бежала устраивать обмен знаниями.
"Музей закрыт" - увидели надпись дети.
Клавдия Ивановна сразу поняла, что нужно исполнять обещания. Она решила показать всем своё небесное тело.
-Смотрите, дети, это Венера - Клавдия Ивановна показала свою сморщенную брухлю, кишащую венерическими циститами.
-У моей мамы аналогичная! - провопила дочь проститутки Лейла.
- Про это я тоже хотела поговорить - сказала Клавдия Ивановна, растягивая анус Володе, вырезая бритвой на правой ягодице Ur anus
Пятиклашки резво бежали за учителем смотреть на звезды:
-Клавдия Ивановна, мы можем не успеть посмотреть на небесные тела! - прокричал Вова.
-Не волнуйся, Володя! Дети, мы всё успеем!
Бальзаковского возраста задорная учительница-методист на всех парах бежала устраивать обмен знаниями.
"Музей закрыт" - увидели надпись дети.
Клавдия Ивановна сразу поняла, что нужно исполнять обещания. Она решила показать всем своё небесное тело.
-Смотрите, дети, это Венера - Клавдия Ивановна показала свою сморщенную брухлю, кишащую венерическими циститами.
-У моей мамы аналогичная! - провопила дочь проститутки Лейла.
- Про это я тоже хотела поговорить - сказала Клавдия Ивановна, растягивая анус Володе, вырезая бритвой на правой ягодице Ur anus
>до паха достать и залупу облизывать
Уничтожен нахуй, содомит проклятый
Замок стоял на высокой горе и, казалось, мог легко коснуться неба. Это был белый, сморщенный замок и он принадлежал волшебнику Бобо. Удивительно, но волшебник терпеть не мог свой замок.
Он хотел, что бы его замок был большим и твердым, что бы его замок никого не отпугивал. У Бобо не было друзей, потому что все боялись замка, в котором он жил.
Однажды, когда он шел в деревню, несколько маленьких детей подошли к нему и сказали:
— Волшебник Бобо, мы хотели бы отдаться вам за пачку конфет, но нам не нравится ваш замок.
— Мне и самому он не нравится, — сказал волшебник печально. — Но что я могу поделать?
— Вы могли бы покрасить его в черный.
— Вы могли бы повесить на него кирпич и вытянуть его еще на 20 сантиметров.
— Вы могли бы открыть дымоход, и впустить трубочистов в ваш замок.
Волшебник Бобо обдумал все эти предложения, а затем кивнул с согласием:
— Да, я сделаю все, что вы мне посоветовали. Спасибо, дети. А вы посетите меня, как ни-будь, когда я все сделаю?
— Конечно, конечно мы к вам придём, — дружно хором загалдели дети.
Итак, волшебник Бобо отправился в свой замок. Он стоял перед ним и вспоминал, что он должен сделать. Наконец он решился. Бобо взмахнул волшебной палочкой и сказал несколько волшебных слов, а затем посмотрел в восторге на то, что он сделал.
Сверкающий черный замок со вздутыми трубами и массивным дымоходом стоял теперь перед ним.
Даже волшебник Бобо стал чувствовать себя счастливее и ярче, и он быстро пошел внутрь, чтобы посмотреть, что изменилось внутри.
Бобо поскорее вернулся в деревню, чтобы позвать детей, в гости, в его новый красивый замок.
А затем в замок ворвалась деревенская дружина. Волшебник яростно надрачивал мальчишкам в луже малафьи, когда люди выбили дверь.
— Вот этот пидор! - кричали мужики.
— Стойте! Вы не так поняли! Это магический ритуал, чтобы вывести плохих духов!
— Ах так? Ну снимай портки, мы тебе покажем еще один способ, как вывести нечисть из дымохода!
Только собрались мужики драть Бобо в жопу, да вот дыра у него оказалась с деревенский колодец.
— Я переде тем как стать волшебником, яблоки в очко воровал у соседей, чтоб не спалили, увлекся очень.
— Ну и ладно, - сказали мужики и сожгли Бобо на костре за педофилию, потому что мужиков не позвал.
Он хотел, что бы его замок был большим и твердым, что бы его замок никого не отпугивал. У Бобо не было друзей, потому что все боялись замка, в котором он жил.
Однажды, когда он шел в деревню, несколько маленьких детей подошли к нему и сказали:
— Волшебник Бобо, мы хотели бы отдаться вам за пачку конфет, но нам не нравится ваш замок.
— Мне и самому он не нравится, — сказал волшебник печально. — Но что я могу поделать?
— Вы могли бы покрасить его в черный.
— Вы могли бы повесить на него кирпич и вытянуть его еще на 20 сантиметров.
— Вы могли бы открыть дымоход, и впустить трубочистов в ваш замок.
Волшебник Бобо обдумал все эти предложения, а затем кивнул с согласием:
— Да, я сделаю все, что вы мне посоветовали. Спасибо, дети. А вы посетите меня, как ни-будь, когда я все сделаю?
— Конечно, конечно мы к вам придём, — дружно хором загалдели дети.
Итак, волшебник Бобо отправился в свой замок. Он стоял перед ним и вспоминал, что он должен сделать. Наконец он решился. Бобо взмахнул волшебной палочкой и сказал несколько волшебных слов, а затем посмотрел в восторге на то, что он сделал.
Сверкающий черный замок со вздутыми трубами и массивным дымоходом стоял теперь перед ним.
Даже волшебник Бобо стал чувствовать себя счастливее и ярче, и он быстро пошел внутрь, чтобы посмотреть, что изменилось внутри.
Бобо поскорее вернулся в деревню, чтобы позвать детей, в гости, в его новый красивый замок.
А затем в замок ворвалась деревенская дружина. Волшебник яростно надрачивал мальчишкам в луже малафьи, когда люди выбили дверь.
— Вот этот пидор! - кричали мужики.
— Стойте! Вы не так поняли! Это магический ритуал, чтобы вывести плохих духов!
— Ах так? Ну снимай портки, мы тебе покажем еще один способ, как вывести нечисть из дымохода!
Только собрались мужики драть Бобо в жопу, да вот дыра у него оказалась с деревенский колодец.
— Я переде тем как стать волшебником, яблоки в очко воровал у соседей, чтоб не спалили, увлекся очень.
— Ну и ладно, - сказали мужики и сожгли Бобо на костре за педофилию, потому что мужиков не позвал.
>тоже закрыт
Было утро. Маленький Клавдио играл у ворот, а по улице, сгорбившись, опираясь на палку, шел старик в золотых очках. У ворот он вдруг уронил палку. Клавдио поднял ее и подал старику. Тот улыбнулся:
– Спасибо! А хочешь денег заработать?
Клавдио согласился. Старик взял мальца и увел к себе в дом, раздел, пощупал пиструнчик, приковал цепью к батарее и заставил делать грязную работу по дому.
Вычистить забившийся викторианский сортир. Помыть пердуну жопу. Трахаться со старым кобелем, пока старик наяривает на это.
Вскоре старик умер от приступа. А собака сожрала Клавдио от голода.
А родители Клавдио даже не искали.
Потому что у них появился повод сделать нового ребенка.
– Спасибо! А хочешь денег заработать?
Клавдио согласился. Старик взял мальца и увел к себе в дом, раздел, пощупал пиструнчик, приковал цепью к батарее и заставил делать грязную работу по дому.
Вычистить забившийся викторианский сортир. Помыть пердуну жопу. Трахаться со старым кобелем, пока старик наяривает на это.
Вскоре старик умер от приступа. А собака сожрала Клавдио от голода.
А родители Клавдио даже не искали.
Потому что у них появился повод сделать нового ребенка.
Замок стоял на высокой горе и, казалось, мог легко коснуться неба. Это был темный, мрачный замок и он принадлежал волшебнику Жожо. Удивительно, но волшебник терпеть не мог свой замок. Некоторые даже поговаривали, что он до сих пор девственник.
Он хотел, что бы его замок был симпатичный и гостеприимный, с большими трубами и темными бездонными дымоходами, что бы его замок никого не отпугивал. У Жожо не было друзей, потому что все боялись замка, в котором он жил.
Однажды, когда он шел в деревню социоблядей, несколько маленьких детей подошли к нему и сказали:
— Волшебник Жожо, мы хотели бы быть вашими друзьями, но нам не нравится ваш замок.
— Мне и самому он не нравится, — сказал волшебник печально. — Но что я могу поделать?
— Вы могли бы раскрасить его.
— Вы могли бы посадить цветы вдоль дороги к замку, и вокруг него.
— Вы могли бы открыть окна, и впустить солнечный свет внутрь.
Волшебник Жожо обдумал все эти предложения, а затем кивнул с согласием:
— Я бы скорее мог прямо здесь раскрасить ваши тупые ебальники, школота, но ладно. Да, я сделаю все, что вы мне посоветовали. Спасибо, дети. А вы посетите меня, как ни-будь, когда я все сделаю?
— Конечно, конечно мы к вам придём, — дружно хором загалдели дети.
Итак, волшебник Жожо отправился в свой замок. Он стоял перед ним и вспоминал, что он должен сделать. Наконец он решился. Жожо взмахнул волшебной палочкой и нихуя не случилось, потому что уже к 30 годам он стал импотентом. Пиздец, подумал Жожо. Но делать было нечего, скоро к нему в гости должны были придти шотики, а замок до сих пор напоминал полуразвалившийся сарай старой поехавшей бабки сраки.
Жожо надел свою лучшую одежду, зажег свечи и положил вазелиновое масло на тумбочку у кровати - рядом с влажными салфетками.
Тут раздался звонок в дверь.
- Открыто, милашки мой, - крикнул из глубины замка Жожо, но так, чтобы его было слышно.
Дети нерешительно один за другим вошли в эту обитель Сыча. Везде поняло гавном, старыми носками и трусами.
- Бля пиздец и нахуя мы сюда пришли? - спросил один шотик.
- Замок совсем не изменился, - ответит другой.
- Надо бы разбить старому пидриле ебальник, - закончил разговор третий.
Дошли они до его комнаты, подходят к кровати. И тут дверь за их спиной медленно со крипом закрылась. Оглядываются дети, а там стоит полный вожделения и сумасшедшим блеском в глазах Жожо. Вот сейчас мы с вами и позабавимся, мои милашки.
- Позабавимся, ответили дети.
И разбили Жожо сначала ебальник, а затем и жопу, так как Жожо был очень слабым волшебником. Больше с тех пор его никто не видел, хотя дети ходили в замок каждый день. А вазелиновое масло так и осталось стоять на тумбочке.
У меня все, девочки-внутри и мальчики. Сказки кончились. Идите спать.
Битарды - просыпайтесь и творите контент, блеать.
Битарды - просыпайтесь и творите контент, блеать.
Пилите свои свежие рассказы - запилю иллюстрации может быть
Запили пока к несвежим, тут дохуя таких
Нет. Мне надо мотивировать анончиков на генерацию свежего контента. Алсо, на сексовальную сраку я иллюстрацию-таки запилил.
>Битарды - просыпайтесь и творите контент, блеать.
Довно не видел этого треда.
Я удевлен, что кто то еще помнит этот тред и даже что кто то сохранил сказки.
У меня есть только те, что писал я сам и картинки к ним, которые я сделал и к другим сказкам.
Пока не рисую, так как у моего брата пиздюка каникулы, сложно рисовать хуи, когда все постоянно ходят через комнату, а монитор к дверям.
Малаца!
Вообще, хорошо бы иметь тред где нить как архив, как я понял тот который в /pa/ закрыт за цопе :3 ?
Есть ли доска без мракобесов?
Есть ли доска без мракобесов?
бамп
Точно не здесь
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
Вообщем, пока пиздюк как бы спид, накидал по быстрому.
Ну чтоб не с пустыми руками
достаю дрочило
не тонем
Бамп
rcg
Ну что, бамп?
БЛЯЯ, Я ДУМАЛ, ЧТО ВСЕ ПРОЕБАНО. КАК ТАМ С КНИГОЙ?
Обосрался, такая годнота
Лучше бы про сраку сексовальную оценил.
Уже, пиздос, что не история, так я проигрываю дико
Эта история произошла весенним солнечным днем. Димка стоял в большой луже, которую упорно выссывал не первый день. Он был в новых резиновых сапогах и, поэтому мог себе это позволить. Неизвестно, сколько бы Дима простоял, если бы мимо не промчались соседские мальчишки.
— Димка, побежали с нами,- прокричали ему ребята,- там Никите самокат новый купили, покатаемся.
Дима бросил свое увлекательное занятие и побежал следом. Правда, бежать в резиновых сапогах, которые, к тому же, куплены на вырост, да еще и воняли, было не слишком удобно. Он прибежал, когда уже ребята рассматривали самокат.
— Фу бля, Димка, ну ты и чухан!
— Да ты на самокат глянь!
— Вот это да! И с передним тормозом и с задним.
— И катафоты есть.
— И колеса такие большие,- говорили наперебой мальчишки.
Никита стоял, задрав нос и опираясь на свой новенький самокат.
— Это мне папа привез из командировки,- гордо произнес он.
Димка подошел поближе и положил руку на руль.
— Ник, дай в жопу, тьфу эээ, то естьпокататься.
— Еще чего,- ответил тот,- я никому не дам. Вы его поломаете или замараете, особенно ты, своими ссаными сапогами.
И Никита отбросил Димину руку от руля.
— Ну и гида ты, Никита, а батя твой - членодевка!
Никита хмыкнул, взял самокат и стал на нем кататься, выписывая круги по двору. Никита обернулся, чтобы посмотреть, как дети завистливо на него смотрят и обругивают его мать. И, только он обернулся, колесо самоката наткнулось на камень. И Никитка полетел кубарем, прямо в ту самую лужу, которую не первый день выссывал Димка.
— Ай блиааать, сука! - Мальчик поднялся, посмотрел на себя и самокат, который уже совсем не сверкал и с громким ревом побежал домой.
Мальчишки разразились громким хохотом.
Шманило от Никиты знатно. Даже во дворе было слышно, как мать бьет мальца табуреткой и причитала, зачем он обоссался.
А мальчишки пошли играть в футбол. Через какое-то время во двор вышел и Никита. Он подошел к детям и стал наблюдать за игрой.
— Ребята, а можно и мне с вами в футбол поиграть?- спросил Никитка.
— Нельзя, а то ты еще мяч порвешь или испачкаешь,- ответили ребята.
Никита «повесил нос» и собрался уходить.
— Да ладно, иди,- позвал Димка,- но только если туза подставишь.
И мальчик радостный спустил штаны.
На следующий день Никита вынес самокат и уже не жадничал, всем разрешал кататься.
Но мальчишки не хотели кататься на зашквареном петухом самокате, а все лапали Никиту за жопу и норовили стянуть штаны.