Название пьесы «Музыка для глухих» лучше всего отражало мое состояние по возвращении в Штаты, ту атмосферу, в которую я попал. Дирижируя первым исполнением своей Девятой симфонии, Бетховен, утративший к тому времени слух, разошелся с оркестром — взмахивая руками, он слышал одно, а публика — совершенно другое.
Я точно так же выпал из ритма времени. Казалось, вместо искусства страна решила потворствовать своим желаниям, и надо было быть очень неискушенным, чтобы узреть в этом нечто подлинное. В воздухе витал цветочный аромат нигилизма, но кто был я, чтобы выносить приговор? Иметь собственное суждение становилось все труднее. Однако мне от этого было легче, ибо я устал от морализаторства тридцатых и сороковых годов.
Нам удалось снять на удивление недорогую просторную квартиру на правом берегу Ист-Ривер. Жизнь входила в свою колею. По утрам Мэрилин отправлялась к врачу-психоаналитику, днем шла на квартиру к Страсбергам, где брала частные уроки у Ли. Время от времени мы навещали моих родителей в Бруклине. По этому случаю они собирали соседей, застенчиво выказывавших Мэрилин свое восхищение. Когда мы выходили из их скромного домика, на улице поджидала ватага ребятишек. Мэрилин не гнушалась общением с этими простыми людьми и с особой теплотой относилась к моему старику отцу, который при виде ее весь светился. Он всегда отдавал предпочтение людям со светлой кожей и умел ценить женскую красоту, но ее согревало то, как он по-отечески потакал ей. Он носил в нагрудном кармане потрепанную газетную фотографию, где они были вместе, и показывал каждому встречному. С возрастом он стал беззащитным, и Мэрилин испытывала к нему острую нежность. Пристроившись рядом с ним на диване, она забывала о своих неприятностях. В ее присутствии в нем просыпались увядшие чувства. Она обратила мое внимание на то, как глубоко он многое понимает, на его вкус к театру, обстоятельные суждения об актерах. В отличие от мамы, в который раз убедился я, он был трезв и несентиментален: отца труднее было провести претенциозным или дурацким сценарием. По его реакции я мог судить, получится в будущем из моего рассказа пьеса или нет. Поскольку он едва читал и писал, то чутко воспринимал все на слух, внимая жадно, по-крестьянски. И никогда не притворялся, что обладает вкусом или знаниями, но реагировал на все очень естественно. Если ему было что-то непонятно в моих словах, значит, я что-то сам для себя еще не уяснил или, хуже, скатился в заумь и нес чепуху. По его голубым глазам порою читалось, что он отчетливо видит то, о чем я рассказываю, и появлялась уверенность: я еще скажу живое и подлинное слово.
__________________________________________
Артур Миллер, "Наплывы времени".
Я точно так же выпал из ритма времени. Казалось, вместо искусства страна решила потворствовать своим желаниям, и надо было быть очень неискушенным, чтобы узреть в этом нечто подлинное. В воздухе витал цветочный аромат нигилизма, но кто был я, чтобы выносить приговор? Иметь собственное суждение становилось все труднее. Однако мне от этого было легче, ибо я устал от морализаторства тридцатых и сороковых годов.
Нам удалось снять на удивление недорогую просторную квартиру на правом берегу Ист-Ривер. Жизнь входила в свою колею. По утрам Мэрилин отправлялась к врачу-психоаналитику, днем шла на квартиру к Страсбергам, где брала частные уроки у Ли. Время от времени мы навещали моих родителей в Бруклине. По этому случаю они собирали соседей, застенчиво выказывавших Мэрилин свое восхищение. Когда мы выходили из их скромного домика, на улице поджидала ватага ребятишек. Мэрилин не гнушалась общением с этими простыми людьми и с особой теплотой относилась к моему старику отцу, который при виде ее весь светился. Он всегда отдавал предпочтение людям со светлой кожей и умел ценить женскую красоту, но ее согревало то, как он по-отечески потакал ей. Он носил в нагрудном кармане потрепанную газетную фотографию, где они были вместе, и показывал каждому встречному. С возрастом он стал беззащитным, и Мэрилин испытывала к нему острую нежность. Пристроившись рядом с ним на диване, она забывала о своих неприятностях. В ее присутствии в нем просыпались увядшие чувства. Она обратила мое внимание на то, как глубоко он многое понимает, на его вкус к театру, обстоятельные суждения об актерах. В отличие от мамы, в который раз убедился я, он был трезв и несентиментален: отца труднее было провести претенциозным или дурацким сценарием. По его реакции я мог судить, получится в будущем из моего рассказа пьеса или нет. Поскольку он едва читал и писал, то чутко воспринимал все на слух, внимая жадно, по-крестьянски. И никогда не притворялся, что обладает вкусом или знаниями, но реагировал на все очень естественно. Если ему было что-то непонятно в моих словах, значит, я что-то сам для себя еще не уяснил или, хуже, скатился в заумь и нес чепуху. По его голубым глазам порою читалось, что он отчетливо видит то, о чем я рассказываю, и появлялась уверенность: я еще скажу живое и подлинное слово.
__________________________________________
Артур Миллер, "Наплывы времени".
Окна дома, который мы сняли в восточной части Лонг-Айленда, выходили на зеленые луга. Трудно было поверить, что поблизости океан. Наши соседи — художница с мужем — вели замкнутый образ жизни, охраняя тем самым и наш покой. Войдя в более размеренный ритм, мы смогли вздохнуть посвободней. Мэрилин решила научиться готовить, начав с домашней лапши: развешанное по спинкам стульев тесто она подсушивала феном. Усевшись на солнышке, любила делать мне стрижку, подравнивая волосы. Мы тихо гуляли по пустынному пляжу Амагансетт, иногда беседуя с рыбаками, которые чинили сети, разматывая их с помощью лебедок, установленных на проржавевших грузовиках. Местные жители, по прозвищу «бонакерс», тепло и уважительно относились к ней, хотя их удивляло, что она бегает по пляжу и подбирает выброшенную ими из сетей мелкую рыбешку — «малька», — чтобы выпустить обратно в воду. В эти мгновения в ней была какая-то трогательная, хотя и слегка застылая сосредоточенность, что-то нездоровое, напоминавшее о ее страхе смерти. Как-то днем, перебросав в океан около двух десятков рыбешек, она начала задыхаться, и я с трудом уговорил ее бросить это занятие и пойти домой, чтобы не свалиться где-нибудь по дороге.
Через несколько недель наблюдавший ее врач подтвердил, что она ждет ребенка. Однако опасался внематочной беременности. Из разговора с ним я понял, что шансы равны, угроза не менее реальна, чем надежда на благополучный исход. Она же отказывалась прислушаться к его предостережениям. Ребенок был для нее венцом с тысячей бриллиантов. Я, как мог, старался разделить ее радость, не теряя чувства реального, на случай, если нас постигнет несчастье. Надежда иметь ребенка окончательно сблизила нас. В Мэрилин наконец появилась особая доверительность, внутренний покой, чего я раньше в ней не замечал. Она почувствовала себя полноправной хозяйкой, а не забитым существом, в страхе прячущимся от случайных гостей, чьим добрым намерениям не очень-то доверяла. Казалось, она свыклась с тем, что живет под надежной защитой, а я старался примириться с мыслью, что в сорок с лишним лет вновь становлюсь отцом. На моих глазах она осваивалась с новой ролью, и это убедило меня, что если ребенок и добавит хлопот, он укрепит в ней надежду на наше будущее. А значит, укрепит ее и во мне.
Отсрочка оказалась недолгой. Диагноз подтвердил внематочную беременность, которую необходимо было срочно прервать. На Мэрилин не было лица, когда она, беспомощная, лежала после операции на койке. Я не мог вынести этих страданий, ощущая ее рану как свою. Вернувшись вечером из больницы, я понял, у меня есть уникальная возможность сказать ей, что она значит для меня, такая уязвимая и беззащитная. Однако ничего не приходило на ум, а слов утешения было явно недостаточно.
__________________________________________
Артур Миллер, "Наплывы времени".
Через несколько недель наблюдавший ее врач подтвердил, что она ждет ребенка. Однако опасался внематочной беременности. Из разговора с ним я понял, что шансы равны, угроза не менее реальна, чем надежда на благополучный исход. Она же отказывалась прислушаться к его предостережениям. Ребенок был для нее венцом с тысячей бриллиантов. Я, как мог, старался разделить ее радость, не теряя чувства реального, на случай, если нас постигнет несчастье. Надежда иметь ребенка окончательно сблизила нас. В Мэрилин наконец появилась особая доверительность, внутренний покой, чего я раньше в ней не замечал. Она почувствовала себя полноправной хозяйкой, а не забитым существом, в страхе прячущимся от случайных гостей, чьим добрым намерениям не очень-то доверяла. Казалось, она свыклась с тем, что живет под надежной защитой, а я старался примириться с мыслью, что в сорок с лишним лет вновь становлюсь отцом. На моих глазах она осваивалась с новой ролью, и это убедило меня, что если ребенок и добавит хлопот, он укрепит в ней надежду на наше будущее. А значит, укрепит ее и во мне.
Отсрочка оказалась недолгой. Диагноз подтвердил внематочную беременность, которую необходимо было срочно прервать. На Мэрилин не было лица, когда она, беспомощная, лежала после операции на койке. Я не мог вынести этих страданий, ощущая ее рану как свою. Вернувшись вечером из больницы, я понял, у меня есть уникальная возможность сказать ей, что она значит для меня, такая уязвимая и беззащитная. Однако ничего не приходило на ум, а слов утешения было явно недостаточно.
__________________________________________
Артур Миллер, "Наплывы времени".
Нобходимость оберегать себя от всевозможного западла диктовала в те времена пить только проточную воду или алкоголь (с которым по общей договоренности никогда плохо не поступали), а есть лишь те консервы, которые ты сам только что открыл. Учитывая приобретенный опыт, мы разработали комбинацию, позже получившую название «насрать под кашу». Суть её в следующем. На какую-нибудь стоянку (здесь следует быть разборчивым, не все этого заслуживают) в предобеденный час приходит человек, который в вежливой и открытой форме просит накормить его миской каши или макарон. Этот тип готов всемерно помогать — он носит воду и дрова, помогает с котлом и всеми силами старается заслужить доверие, что при этом способе вовсе не трудно. Его задача — перехватить котёл в тот момент, когда его нужно будет сливать. Мотивируя, дескать, незачем разводить грязь у самого костра, он относит котел к ближайшим кустам, где:
(1) Сливает воду.
(2) Кладет себе полную миску.
(3) Приподняв макароны или кашу в котле специальной досочкой (лопаточкой), кидает туда говно с доски, припрятанной в тех же кустах.
После этого он аккуратно перемешивает все это костровой ложкой и спокойно возвращает котел. Затем он берет свою миску и принимает решение: уйти или дожидаться развязки. В последнем случае он сможет сделать больше — когда донесутся первые, поначалу ещё робкие возгласы недопонимания. В тот момент, когда первые пострадавшие будут с недоверием нюхать пищу, поднося ложки к самому носу, ему следует ходить меж ними, отрицая очевидное и побуждая пробовать пищу на личном примере (то есть пробуя по ложечке из своей миски с улыбающимся, что будет нетрудно, и очень довольным лицом).
Если проявить смекалку, то получится, будто человек, чтобы убедиться в происходящем, самолично пробует ложечку каши с говном. В такой момент вы, если отважитесь, сможете задать ему вопрос (но это нужно будет сделать быстро, пока он не успел опомниться):
— Как на ваш вкус, хватает говна?
Ха, "Сказки тёмного леса"!..
Даже если половина того, что там написано - правда, то получается, что грибные эльфы - просто кучка беспредельщиков, паразитировавших на ролевом движении.
Книга хуйня. Ведь в ней не описано, как они по воскресеньям чпокали друг друга в попки.
Инга дорожила жизнью так, как это делает тот, кто едва избежал смерти; те, кто выжил в те годы, особо понимали друг друга. Для нее все было просто: от людей нечего ожидать, но надо требовать того, что они могли и должны были давать.
Когда в Темплгофе авиация разбомбила ворота, она вышла и побрела куда-то на юг, в сторону Австрии. Скорее просто чтобы идти, чем в надежде, что ее семье удалось выжить и она найдет их в Зальцбурге. Ее история в те времена напоминала сотни других: катастрофический конец рейха, поездка на перекладных, на грузовиках, потоки людей в обоих направлениях, неожиданная порядочность и привычное предательство. Пока наконец она не остановилась где-то на крошечном мосту, решив взобраться на перила и броситься в воду, как вдруг ее остановил какой-то старик, солдат на костылях, сказав, что никогда не надо сдаваться, и взял вместе с собой. Так они брели несколько дней и ночей, пока не добрались до Зальцбурга. Что-то случилось с памятью. Она не могла вспомнить дом, где жила, но, казалось, это не важно, ибо разве можно было надеяться, что ее родители выжили. Солдат-калека вел ее от дома к дому, однако она ничего не могла вспомнить, пока на выходе из богатой части города к ней не вернулось теплое чувство сродства. Но он только посмеялся над ней — вокруг жили состоятельные люди, разве к ним могла принадлежать одетая в рванье, запаршивевшая девчонка, — и они пошли по новому кругу, пока она неожиданно не узнала медное кольцо на дверях, рванулась к своему дому и начала колотить в дверь, и на крыльце — о чудо! — появилась ее изумленная мать. Она бросилась к ней в объятия, а когда обернулась, чтобы поблагодарить солдата и пригласить его в дом, никого не оказалось, она кинулась вверх, вниз по улице, но его и след простыл, как будто он явился ей как ангел во сне, но она знала, это был не сон, тогда почему он ушел? Может быть, понял: он не подходит для этих элегантных людей. А может быть, ненавидел состоятельных и боялся их.
__________________________________________
Артур Миллер, "Наплывы времени".
Когда в Темплгофе авиация разбомбила ворота, она вышла и побрела куда-то на юг, в сторону Австрии. Скорее просто чтобы идти, чем в надежде, что ее семье удалось выжить и она найдет их в Зальцбурге. Ее история в те времена напоминала сотни других: катастрофический конец рейха, поездка на перекладных, на грузовиках, потоки людей в обоих направлениях, неожиданная порядочность и привычное предательство. Пока наконец она не остановилась где-то на крошечном мосту, решив взобраться на перила и броситься в воду, как вдруг ее остановил какой-то старик, солдат на костылях, сказав, что никогда не надо сдаваться, и взял вместе с собой. Так они брели несколько дней и ночей, пока не добрались до Зальцбурга. Что-то случилось с памятью. Она не могла вспомнить дом, где жила, но, казалось, это не важно, ибо разве можно было надеяться, что ее родители выжили. Солдат-калека вел ее от дома к дому, однако она ничего не могла вспомнить, пока на выходе из богатой части города к ней не вернулось теплое чувство сродства. Но он только посмеялся над ней — вокруг жили состоятельные люди, разве к ним могла принадлежать одетая в рванье, запаршивевшая девчонка, — и они пошли по новому кругу, пока она неожиданно не узнала медное кольцо на дверях, рванулась к своему дому и начала колотить в дверь, и на крыльце — о чудо! — появилась ее изумленная мать. Она бросилась к ней в объятия, а когда обернулась, чтобы поблагодарить солдата и пригласить его в дом, никого не оказалось, она кинулась вверх, вниз по улице, но его и след простыл, как будто он явился ей как ангел во сне, но она знала, это был не сон, тогда почему он ушел? Может быть, понял: он не подходит для этих элегантных людей. А может быть, ненавидел состоятельных и боялся их.
__________________________________________
Артур Миллер, "Наплывы времени".
Блин, чё-то возбудился на фото. С удовольствием дал бы Цветаевой пососать.
Двачую.
> Тред цитат и отрывков
> (Предыдущий тонет тут:
> там 15 постов
Ты ебанутый?
Типичная псевдоинтеллектуальная пизда. Стишки, иностранные языки, какие то потуги в худ лит. Питер в голове, неуемная жажда внимания. Но в то время на таких всем было похуй. Винишко тян короче, даже по фотке видно.
Мне больше Ахматова нравится, да и как поэт она лучше.
Мои пьесы шли на советской сцене уже около двадцати лет, и я смог убедиться, что они завоевали глубокое признание. При жестком контроле писателям приходилось отстаивать почти каждое предложение или слово, поэтому театр был своего рода отдушиной для эмоционального выражения непредвзятых мыслей и чувств. Это вовсе не значило, что на сцену допускались неортодоксальные пьесы, но ирония передавалась движением приподнятой брови, жестом, а то и просто присутствием актера на сцене. Острота современных постановок, включая классический репертуар, вызывала бурную реакцию зала, и русские дорожили той относительной свободой чувств, которую им дарил театр.
В 1965-м на сцене одного из московских театров шел «Вид с моста», и мы, конечно, не могли не посмотреть спектакль. Вместительный зал был набит битком. После спектакля мне устроили десятиминутную овацию. Однако это не помешало заметить несколько несуразностей в самом спектакле.
Я не знал русского языка, но почувствовал, что в первой сцене текст изменен. Переводчик согласился со мной. В «Виде с моста» Эдди Карбоне, стремясь избавиться от молодого человека, вскружившего голову его племяннице Катрин, к которой он сам неравнодушен, отдает двух нелегально живущих у него родственников в руки властям. Воспитывая ее как дочь, он не может осознать своего чувства. Ситуация постепенно проясняется. В постановке же Эдди при первом появлении молодой девушки, проходившей мимо него, признается, не скрывая чувственного влечения, своей жене Беатрис: «Я люблю ее». Это приблизительно то же, как если бы Эдип обернулся к Иокасте в начале пьесы и произнес: «Нет ничего хорошего, что я женюсь на тебе, мама…»
После спектакля я посетовал на неточную интерпретацию Олегу Ефремову, главному режиссеру театра «Современник», который позже возглавил Московский Художественный театр. Меня не столько поразил его ответ, когда, пытаясь оправдать изменения в тексте, он сказал: «Нас не интересует вся эта п-с-и-х-о-л-о-г-и-я», сколько прозвучавшее в словах пренебрежение к праву драматурга на собственное произведение. Нельзя сказать, что с подобным высокомерием я не встречался в других местах, в том числе в Нью-Йорке, однако его слова вместе с утонченным низкопоклонством, окружавшим меня, воспринимались как насмешка и оставили неприятный осадок, как будто то, что давалось одной рукой, надо было отнять другой.
__________________________________________
Артур Миллер, "Наплывы времени".
В 1965-м на сцене одного из московских театров шел «Вид с моста», и мы, конечно, не могли не посмотреть спектакль. Вместительный зал был набит битком. После спектакля мне устроили десятиминутную овацию. Однако это не помешало заметить несколько несуразностей в самом спектакле.
Я не знал русского языка, но почувствовал, что в первой сцене текст изменен. Переводчик согласился со мной. В «Виде с моста» Эдди Карбоне, стремясь избавиться от молодого человека, вскружившего голову его племяннице Катрин, к которой он сам неравнодушен, отдает двух нелегально живущих у него родственников в руки властям. Воспитывая ее как дочь, он не может осознать своего чувства. Ситуация постепенно проясняется. В постановке же Эдди при первом появлении молодой девушки, проходившей мимо него, признается, не скрывая чувственного влечения, своей жене Беатрис: «Я люблю ее». Это приблизительно то же, как если бы Эдип обернулся к Иокасте в начале пьесы и произнес: «Нет ничего хорошего, что я женюсь на тебе, мама…»
После спектакля я посетовал на неточную интерпретацию Олегу Ефремову, главному режиссеру театра «Современник», который позже возглавил Московский Художественный театр. Меня не столько поразил его ответ, когда, пытаясь оправдать изменения в тексте, он сказал: «Нас не интересует вся эта п-с-и-х-о-л-о-г-и-я», сколько прозвучавшее в словах пренебрежение к праву драматурга на собственное произведение. Нельзя сказать, что с подобным высокомерием я не встречался в других местах, в том числе в Нью-Йорке, однако его слова вместе с утонченным низкопоклонством, окружавшим меня, воспринимались как насмешка и оставили неприятный осадок, как будто то, что давалось одной рукой, надо было отнять другой.
__________________________________________
Артур Миллер, "Наплывы времени".
Тяжко жить, наверное, когда ты воспитан интернетиком и мемчиками.
Если еще про её отношения к дочери прочитать, то вообще пиздец.
Зато у неё есть гимн Двача:
Нам в женах нужды несть!
И днесь и в будущем
Восславим дружество!
Восславим мужество!
Для жен нет сласти в нас!
Нам чад не пестовать.
Восславим братственность!
Восславим девственность!
Определенно
Христианизация осуществлялась медленно, с отступлениями. Св. Адальберт, архиепископ Праги в конце X в., считал, например, чехов вернувшимися к язычеству и погрязшими в многоженстве. После смерти Мешко II (1034) вспыхнуло мощное восстание польского народа, которое сопровождалось возвратом к язычеству. В 1060 г. шведский король Стейн, будучи христианином, отказался разрушить древнее языческое капище в Упсале, а в конце XI в. король Свейн ненадолго вернулся к кровавым жертвоприношениям, за что получил прозвище Блотсвейн. Литва после смерти князя Миндовга (1263), крестившегося в 1251 г., вернулась к культу идолов.
Но все же к тысячному году ряд новых христианских государств расширил христианский мир на севере и востоке: Польша при Мешко в 966 г.; Венгрия при Иштване I (Иштване Святом), ставшем королем в 1001 г.; Дания при Харальде Синезубом (950–986); Норвегия при Олафе Триггвесоне (969—1000) и Швеция при Олафе Скотконунге.
Правда, в то же самое время киевский князь Владимир принял крещение от Византии (988), как это сделали веком раньше сербы и болгарский царь Борис. И схизма 1054 г. отделила Восточную Европу и Балканы от римского христианского мира.
Пруссы приняли христианство лишь в XIII в., и их обращение послужило причиной образования немецкого государства тевтонских рыцарей, которых неразумно пригласил сюда в 1226 г. польский князь Конрад Мазовецкий. Литовцы же стали христианами только после унии Литвы и Польши 1385 г., когда Ягайло женился на польской королеве Ядвиге и, крестившись в Кракове 15 февраля 1386 г., стал христианским королем Польши и Литвы Владиславом.
Вместе с этими приобретениями, которые благодаря евангелизации языческих народов сделала «Respublica Christiana», происходили важные миграции населения внутри христианского мира, сильно изменившие карту Запада. Из этих миграций самой важной, несомненно, была немецкая колонизация восточных земель. Она способствовала освоению новых районов, развитию и преображению городов, к каковому вопросу мы еще вернемся. Но немецкая экспансия носила также и политический характер. Наиболее видными были успехи ставшего в 1150 г. маркграфом новой Бранденбургской марки Альбрехта Медведя и тевтонских рыцарей, завоевавших земли пруссов в 1226–1283 гг
_______________________________
Жак Ле Гофф, "Цивилизация средневекового Запада"
Но все же к тысячному году ряд новых христианских государств расширил христианский мир на севере и востоке: Польша при Мешко в 966 г.; Венгрия при Иштване I (Иштване Святом), ставшем королем в 1001 г.; Дания при Харальде Синезубом (950–986); Норвегия при Олафе Триггвесоне (969—1000) и Швеция при Олафе Скотконунге.
Правда, в то же самое время киевский князь Владимир принял крещение от Византии (988), как это сделали веком раньше сербы и болгарский царь Борис. И схизма 1054 г. отделила Восточную Европу и Балканы от римского христианского мира.
Пруссы приняли христианство лишь в XIII в., и их обращение послужило причиной образования немецкого государства тевтонских рыцарей, которых неразумно пригласил сюда в 1226 г. польский князь Конрад Мазовецкий. Литовцы же стали христианами только после унии Литвы и Польши 1385 г., когда Ягайло женился на польской королеве Ядвиге и, крестившись в Кракове 15 февраля 1386 г., стал христианским королем Польши и Литвы Владиславом.
Вместе с этими приобретениями, которые благодаря евангелизации языческих народов сделала «Respublica Christiana», происходили важные миграции населения внутри христианского мира, сильно изменившие карту Запада. Из этих миграций самой важной, несомненно, была немецкая колонизация восточных земель. Она способствовала освоению новых районов, развитию и преображению городов, к каковому вопросу мы еще вернемся. Но немецкая экспансия носила также и политический характер. Наиболее видными были успехи ставшего в 1150 г. маркграфом новой Бранденбургской марки Альбрехта Медведя и тевтонских рыцарей, завоевавших земли пруссов в 1226–1283 гг
_______________________________
Жак Ле Гофф, "Цивилизация средневекового Запада"
Несомненно, что Крестовые походы, даже если их участники ясно не сознавали и не определяли для себя побудительных мотивов, воспринимались рыцарями и крестьянами XI в. как очищающее средство от перенаселенности Запада и жажда заморских земель, богатств и фьефов их увлекала более всего. Но эти походы еще даже до того, как обернулись полным провалом, не утолили жажды земли у западных людей, и последние вынуждены были вскоре искать в самой Европе, прежде всего в развитии сельского хозяйства, решения проблемы, которого не дал заморский мираж. Святые земли, ставшие ареной войны, отнюдь не были источником хороших или плохих заимствований, о которых заблуждавшиеся историки некогда с увлечением писали. Крестовые походы не способствовали подъему торговли, который начался благодаря прежним связям с мусульманским миром и внутреннему экономическому развитию Запада; они не принесли ни технических новшеств, ни новых производств, которые проникли в Европу иными путями; они непричастны к духовным ценностям, которые заимствовались через центры переводческой деятельности и библиотеки Греции, Италии (прежде всего Сицилии) и Испании, где культурные контакты были более тесными и плодотворными, чем в Палестине; они даже непричастны к распространению роскоши и сладострастия, которые в глазах суровых западных моралистов были свойственны Востоку и которыми неверные якобы наградили простодушных крестоносцев, неспособных противостоять чарам и чаровницам Востока. Конечно, полученные не столько от торговли, сколько от фрахта судов и займов крестоносцам доходы позволили некоторым итальянским городам — Генуе, но более всего Венеции — быстро разбогатеть; но что походы пробудили торговлю и обеспечили ее подъем в средневековом христианском мире, в это ни один серьезный историк более не верит. Напротив, они способствовали оскудению Запада, особенно рыцарства; далекие от того, чтобы обеспечить моральное единство христианского мира, они распаляли зарождающиеся национальные противоречия (достаточно среди прочих свидетельств почитать рассказ о Втором крестовом походе, который составил монах из Сен-Дени и капеллан Людовика VII Эд де Дей и в котором ненависть между немцами и французами накаляется с каждым эпизодом, или вспомнить об отношениях в Святых землях между Ричардом Львиное Сердце и Филиппом Августом, а также герцогом Австрийским, который позднее посадил Ричарда в тюрьму); походы сделали непроходимым ров, разделявший Запад и Византию, и вражда между латинянами и греками, обострявшаяся от похода к походу, вылилась в Четвертый поход и взятие Константинополя крестоносцами в 1204 г.; вместо того чтобы смягчить нравы, священная война в своем неистовстве привела крестоносцев к худшим эксцессам, начиная еврейскими погромами, которыми отмечены пути их следования, и кончая массовыми избиениями и грабежами, например в Иерусалиме в 1099 г. или в Константинополе в 1204 г., о чем можно прочитать в сочинениях как европейских хронистов, так и мусульманских и византийских; финансирование Крестовых походов стало причиной или предлогом увеличения бремени папских поборов и появления опрометчивой практики продажи индульгенций, а духовно-рыцарские ордены, оказавшиеся в конечном итоге неспособными защитить и сохранить Святые земли, осели на Западе, чтобы предаться там всем видам финансовых и военных злоупотреблений. Таков тяжкий итог этих экспедиций. На мой взгляд, абрикосы — это, возможно, единственное, что христиане узнали благодаря Крестовым походам.
_______________________________
Жак Ле Гофф, "Цивилизация средневекового Запада"
Друзья, очень прошу, присоединяйтесь! Иначе, зачем я создал этот тред?..
_______________________________
Жак Ле Гофф, "Цивилизация средневекового Запада"
Друзья, очень прошу, присоединяйтесь! Иначе, зачем я создал этот тред?..
Культурная жизнь Европы находилась под сильнейшим воздействием последствий войны: подвергались сомнению традиционные ценности и усиливались центробежные течения. Тревогу и пессимизм навязал Освальд Шпенглер своей книгой Закат Европы (1918 г.), которая была специфически немецким взглядом на западную цивилизацию. Наступление коммунизма подействовало на многих западных интеллектуалов, которым казались необыкновенно волнующими дерзкие утопические установки большевиков в России. Не многие были (политически) активными коммунистами; но позиция marxisant (марксизана, марксиствующего) была в большой моде. В Москву потянулись бесконечным потоком пилигримы, убежденные, что этот — самый кровожадный во всей европейской истории — режим не сделает никому ничего дурного, — самый странный случай массового самообмана. Так же и фашизм рекрутировал коллаборационистов в среде представителей науки и культуры. Некоторые, такие, как Бернард Шоу, умудрились подлащиваться перед диктаторами самых разных окрасов. Будучи в СССР в 1931 г., он заметил: «Я хотел бы, чтобы у нас в Англии ввели принудительный труд, тогда бы не было двух миллионов безработных». О Сталине (после личной встречи) он высказал такое мнение: «О нем говорят, что он — идеал семьянина, добродетели и невинности». Теперь, когда оглядываясь назад мы смотрим на такие книги, как Советский коммунизм: новая цивилизация (1935 г.) и подобные им они нам кажутся лишенными смысла. Но в свое время они соответствовали вкусам послевоенного поколения с его искренним беспокойством и держали мир в неведении относительно советской действительности. Отсутствие морального стержня у интеллектуалов, на которых оказывалось политическое давление, стало постоянной темой после того, как оно было описано в Измена клерков (1927 г.) Жюльена Бенда. Книга выиграла бы в убедительности, если бы сам Бенда не пытался оправдывать показательные процессы Сталина. Испанский социальный философ Хосе Ортега и Гассет считал тоталитаризм проявлением угрозы, которая исходила от массовой культуры. В своей книге Восстание масс (1930 г.) он предостерегал, что демократия несет в себе семена тирании большинства.
Дэвис, Н. История Европы
Дэвис, Н. История Европы
И надобно знать, что как скоро Сатана съест какую-нибудь книгу, слава её на земле вдруг исчезает и люди забывают об её существовании. Вот почему столько плодов авторского гения, сначала приобрётших громкую известность, впоследствии внезапно попадают в совершенное забвение: Сатана выкушал их с своим кофе!.. О том нет ни слова ни в одной истории словесности, однако ж это вещь официальная.
Главные пружины нынешней поэзии суть: вместо Венеры — ведьма, вместо Аполлона — страшный, засаленный, вонючий шаман; вместо Нимф — вампиры; она завалена трупами, черепами, скелетами; из каждой её строки каплет гнойная материя. Проза сделалась настоящею помойною ямой: она толкует только о крови, грязи, разбоях, палачах, муках, изувечениях, чахотках, уродах; она представляет нищету со всею её отвратительностью, разврат со всею его прелестью, преступление со всею его мерзостью, со всею наготою, соблазн и ужас со всеми подробностями. Она с удовольствием разрывает могилы, как алчная гиена, и забавляется, швыряя в проходящих вырытыми костями; она ведёт бедного читателя в мрачные гробницы и, шутя, запирает его в гроб вместе с червлявым трупом; ведёт в смрадные тюрьмы и, также шутя, сажает его на грязной соломе, подле извергов, разбойников и зажигателей, с коими поёт она неистовые песни; ведёт в дома распутства и бесчестия и, для потехи, бросает ему в лицо все откопанные там нечистоты; ведёт на лобные места, подставляет под эшафоты и, в шутку, обливает его кровью обезглавленных преступников. Она придумывает для него новые страдания, хохочет над его страданиями. Она мучит его всем, чем только мучить возможно — предметом, тоном повествования, слогом — этим-то слогом моего изобретения, свирепым, ядовитым, изломанным в зигзаг, набитым шипами, удушливым, утомительным до крайности…
— Я отменяю, — продолжал Сатана, — уничтожаю формально и навсегда в моих владениях весь романтизм и весь классицизм, потому что как тот, так и другой — сущая бессмыслица.
— Как же теперь будет?.. — спросил нечистый дух словесности. — Каким слогом будем мы разговаривать с вашею мрачностью?.. Мы умеем только говорить классически или романтически.
— А я не хочу знать ни того, ни другого! — примолвил Сатана с суровым видом. — Оба эти рода смешны, ни с чем несообразны, безвкусны, уродливы, ложны — ложны, как сам чёрт! Понимаешь ли?.. И ежели в том дело, то я сам, моею властию, предпишу вам новый род и новую школу словесности: вперёд имеете вы говорить и писать не классически, не романтически, а шарбалаамбарабурически.
— Шарбалаамбарабурически?.. — сказал чёрт.
— Да, шарбалаамбарабурически, — присовокупил Сатана, — то есть писать дельно.
— Писать дельно?.. — воскликнул великий чёрт словесности в совершенном остолбенении. — Писать дельно!.. Но мы, ваша мрачность, умеем только писать романтически или классически.
— Писать дельно, говорят тебе! — повторил Сатана с гневом. — Дельно, то есть здраво, просто, естественно, сильно, без натяжек; ново, без трупов, палачей и шарлатанства; приятно — без причёсанных a la Titus периодов и одетых в риторический парик оборотов; разнообразно — без греческой мифологии и без Шекспирова чернокнижия; умно — без старинных антитез и без нынешнего плутовства в словах и мыслях. Понимаешь ли?.. Я так приказываю: это моя выдумка.
— Писать здраво, просто, умно, разнообразно!.. — повторил с своей стороны нечистый дух словесности в жестоком смятении. — У вашей мрачности всегда бывают какие-то чертовские выдумки. Мы умеем только писать классически или ром…
— Слышал ли ты мою волю или нет?
— Слышал, ваша мрачность, но она неудобоисполнима.
— Почему?..
— Потому что я и подведомые мне словесники умеем излагать наши мысли только классически или романтически, то есть по одному из двух готовых образцов, по одной из двух давно известных, определённых систем: писать же так, чтоб это не было ни сглупа по-афински, ни сдурна по-староанглийски — того на земле никто исполнить не в состоянии. Ваша нечистая сила полагаете, что у людей такое же адское соображение, как у вас: они — клянусь грехом! — умеют только скверно подражать, обезьянничать… Прежде они подражали старине греческой, которую утрировали, коверкали бесчеловечно; теперь она им надоела, и я подсунул им другую пошлую старину, именно великобританскую, на которую они бросились, как бешеные, и которую опять стали утрировать и коверкать. Они сами видят, что прежде были очень смешны; но того не чувствуют, что они и теперь очень смешны, только другим образом, и радуются, как будто нашли тайну быть совершенно новыми. Притом, что пользы для вашей мрачности, когда люди станут писать умно и дельно?
— Как что пользы?.. Я, по крайней мере, не умру от скуки, слушая подобные глупости.
— Но владычество ваше на земле исчезнет.
— Отчего же так?
— Оттого что когда они начнут сочинять дельно, о чертях и помину не будет. Ведь мы притча!..
— Как же теперь будет?.. — спросил нечистый дух словесности. — Каким слогом будем мы разговаривать с вашею мрачностью?.. Мы умеем только говорить классически или романтически.
— А я не хочу знать ни того, ни другого! — примолвил Сатана с суровым видом. — Оба эти рода смешны, ни с чем несообразны, безвкусны, уродливы, ложны — ложны, как сам чёрт! Понимаешь ли?.. И ежели в том дело, то я сам, моею властию, предпишу вам новый род и новую школу словесности: вперёд имеете вы говорить и писать не классически, не романтически, а шарбалаамбарабурически.
— Шарбалаамбарабурически?.. — сказал чёрт.
— Да, шарбалаамбарабурически, — присовокупил Сатана, — то есть писать дельно.
— Писать дельно?.. — воскликнул великий чёрт словесности в совершенном остолбенении. — Писать дельно!.. Но мы, ваша мрачность, умеем только писать романтически или классически.
— Писать дельно, говорят тебе! — повторил Сатана с гневом. — Дельно, то есть здраво, просто, естественно, сильно, без натяжек; ново, без трупов, палачей и шарлатанства; приятно — без причёсанных a la Titus периодов и одетых в риторический парик оборотов; разнообразно — без греческой мифологии и без Шекспирова чернокнижия; умно — без старинных антитез и без нынешнего плутовства в словах и мыслях. Понимаешь ли?.. Я так приказываю: это моя выдумка.
— Писать здраво, просто, умно, разнообразно!.. — повторил с своей стороны нечистый дух словесности в жестоком смятении. — У вашей мрачности всегда бывают какие-то чертовские выдумки. Мы умеем только писать классически или ром…
— Слышал ли ты мою волю или нет?
— Слышал, ваша мрачность, но она неудобоисполнима.
— Почему?..
— Потому что я и подведомые мне словесники умеем излагать наши мысли только классически или романтически, то есть по одному из двух готовых образцов, по одной из двух давно известных, определённых систем: писать же так, чтоб это не было ни сглупа по-афински, ни сдурна по-староанглийски — того на земле никто исполнить не в состоянии. Ваша нечистая сила полагаете, что у людей такое же адское соображение, как у вас: они — клянусь грехом! — умеют только скверно подражать, обезьянничать… Прежде они подражали старине греческой, которую утрировали, коверкали бесчеловечно; теперь она им надоела, и я подсунул им другую пошлую старину, именно великобританскую, на которую они бросились, как бешеные, и которую опять стали утрировать и коверкать. Они сами видят, что прежде были очень смешны; но того не чувствуют, что они и теперь очень смешны, только другим образом, и радуются, как будто нашли тайну быть совершенно новыми. Притом, что пользы для вашей мрачности, когда люди станут писать умно и дельно?
— Как что пользы?.. Я, по крайней мере, не умру от скуки, слушая подобные глупости.
— Но владычество ваше на земле исчезнет.
— Отчего же так?
— Оттого что когда они начнут сочинять дельно, о чертях и помину не будет. Ведь мы притча!..
Ил-14 ухнул вниз, будто был не семнадцатитонной машиной, а перышком чайки, которым шторм играет у прибоя.
Скрежет металла, стон, двигатели срываются на визг. Тут же сбрасываем скорость, под нами невидимо и неслышно взрывается какая-то «бомба», и Ил-14 взрывной волной подбрасывает вверх. Он летит вперед «горбом». Приборы взбесились, стрелки мечутся на циферблатах, силуэт самолета на авиагоризонте пляшет какой-то немыслимый танец, и мне вдруг начинает казаться, что все это происходит не со мной. Штурвал будто живой начинает вырываться из рук. Пока укрощаем штурвалы, следует удар под левое крыло, за ним второй и тут же третий. Черт, хватит ли элеронов?! С огромным трудом вырываем Ил-14, но он опрокидывается теперь на левый борт, и мы проделываем те же операции, что и несколько секунд назад, только с противоположным знаком. Машина вдруг начинает дрожать как в ознобе, — помимо нашей воли ее забрасывает на критические углы атаки. «Только бы не сорвалась, — проносится мысль. — На такой высоте вывести ее не успеем». Реакция Костырева на каждое движение самолета мгновенна, и будь мы на Большой Земле, уже давно спокойно бы приземлились. Мне приходилось там попадать в болтанку, но даже самый свирепый певекский «южак» кажется легким ветерком по сравнению с тем, что мнет сейчас нас в своих объятиях. Страха нет. Все мысли заняты одним — как парировать очередной рывок невидимого, чудовищно мощного зверя, который мертвой хваткой вцепился в наш Ил-14 и треплет его, как охотничий пес подбитую птицу. Даже сквозь рев двигателей слышен скрип металла. Ил-14 теряет скорость и, несмотря на все усилия двигателей протащить его вперед, начинает плашмя проваливаться в пустоту, будто кто-то вдруг выдернул из-под нас весь воздух, на котором, как на сцене, мы выделывали свои танцевальные «па». Костырев отдает штурвал от себя, я помогаю ему, но сопротивление рулей высоты внезапно сходит на «нет». Машина замирает в шатком равновесии, словно ее вдруг поставили на острие иголки, и я чувствую, как все мы, глотнув воздух, замираем, боясь не то что шевельнуться, но даже вздохнуть. Кажется, сделай кто-то из экипажа одно неверное движение и машина скользнет в пропасть. Осторожно скашиваю взгляд на приборы, они тоже замерли «по нулям» — мы действительно стоим неподвижно на высоте в сотне метров.
— Не трогай ничего, Женя, — слышу голос Костырева, но даже голову повернуть к нему некогда. — Сейчас ударит снизу.
Нас тут же, словно по его команде, подбрасывает вверх.
— Бортмеханик, шасси на выпуск!
Его спокойствие действует и на меня, хотя выпущенные лыжи добавляют нам новых забот — это три паруса, в которые ветер вцепляется с удвоенной силой и теперь уже рвет машину, играя в смертельную игру и с ними. Ледник внизу раскачивается, как на качелях. Броски вверх — вниз, вправо — влево следуют один за другим, выбивая из привычного ритма работы сердце. Впрочем, какой привычный ритм? Мы с Костыревым ворочаем штурвалы и давим поочередно на педали с такой силой, что нам бы позавидовали иные тяжелоатлеты, но деваться некуда — успешно завершить полет можно только вот этой адской работой на двоих. «Нам легче, — думаю я, — мы участвуем в том, что называется посадкой. Ребятам хуже — им остается только ждать, чем закончится наша борьба...»
________________________________
Евгений Кравченко, "С Антарктидой - только на Вы"
Скрежет металла, стон, двигатели срываются на визг. Тут же сбрасываем скорость, под нами невидимо и неслышно взрывается какая-то «бомба», и Ил-14 взрывной волной подбрасывает вверх. Он летит вперед «горбом». Приборы взбесились, стрелки мечутся на циферблатах, силуэт самолета на авиагоризонте пляшет какой-то немыслимый танец, и мне вдруг начинает казаться, что все это происходит не со мной. Штурвал будто живой начинает вырываться из рук. Пока укрощаем штурвалы, следует удар под левое крыло, за ним второй и тут же третий. Черт, хватит ли элеронов?! С огромным трудом вырываем Ил-14, но он опрокидывается теперь на левый борт, и мы проделываем те же операции, что и несколько секунд назад, только с противоположным знаком. Машина вдруг начинает дрожать как в ознобе, — помимо нашей воли ее забрасывает на критические углы атаки. «Только бы не сорвалась, — проносится мысль. — На такой высоте вывести ее не успеем». Реакция Костырева на каждое движение самолета мгновенна, и будь мы на Большой Земле, уже давно спокойно бы приземлились. Мне приходилось там попадать в болтанку, но даже самый свирепый певекский «южак» кажется легким ветерком по сравнению с тем, что мнет сейчас нас в своих объятиях. Страха нет. Все мысли заняты одним — как парировать очередной рывок невидимого, чудовищно мощного зверя, который мертвой хваткой вцепился в наш Ил-14 и треплет его, как охотничий пес подбитую птицу. Даже сквозь рев двигателей слышен скрип металла. Ил-14 теряет скорость и, несмотря на все усилия двигателей протащить его вперед, начинает плашмя проваливаться в пустоту, будто кто-то вдруг выдернул из-под нас весь воздух, на котором, как на сцене, мы выделывали свои танцевальные «па». Костырев отдает штурвал от себя, я помогаю ему, но сопротивление рулей высоты внезапно сходит на «нет». Машина замирает в шатком равновесии, словно ее вдруг поставили на острие иголки, и я чувствую, как все мы, глотнув воздух, замираем, боясь не то что шевельнуться, но даже вздохнуть. Кажется, сделай кто-то из экипажа одно неверное движение и машина скользнет в пропасть. Осторожно скашиваю взгляд на приборы, они тоже замерли «по нулям» — мы действительно стоим неподвижно на высоте в сотне метров.
— Не трогай ничего, Женя, — слышу голос Костырева, но даже голову повернуть к нему некогда. — Сейчас ударит снизу.
Нас тут же, словно по его команде, подбрасывает вверх.
— Бортмеханик, шасси на выпуск!
Его спокойствие действует и на меня, хотя выпущенные лыжи добавляют нам новых забот — это три паруса, в которые ветер вцепляется с удвоенной силой и теперь уже рвет машину, играя в смертельную игру и с ними. Ледник внизу раскачивается, как на качелях. Броски вверх — вниз, вправо — влево следуют один за другим, выбивая из привычного ритма работы сердце. Впрочем, какой привычный ритм? Мы с Костыревым ворочаем штурвалы и давим поочередно на педали с такой силой, что нам бы позавидовали иные тяжелоатлеты, но деваться некуда — успешно завершить полет можно только вот этой адской работой на двоих. «Нам легче, — думаю я, — мы участвуем в том, что называется посадкой. Ребятам хуже — им остается только ждать, чем закончится наша борьба...»
________________________________
Евгений Кравченко, "С Антарктидой - только на Вы"
О практической пользе философии в повседневной жизни:
Руки мои были заломлены за спину, основным предметом созерцания служили мне ботинки полицейских, я же тщетно пытался обрести душевный покой, вызвав в памяти максиму Ницше: «Что не убьет меня, то даст мне силу». Здесь бы прибавить: то, что вас не убьет, может быть чертовски неудобным ...
С Ницше, который – тут уж ничего не попишешь – не оставил никаких указаний, как вести себя, лежа на холодном полу со скрученными за спиной руками, при обстоятельствах, не делающих вам чести, – с Ницше одна проблема: вы никогда не можете быть уверены, иронизирует он или говорит всерьез.
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
Руки мои были заломлены за спину, основным предметом созерцания служили мне ботинки полицейских, я же тщетно пытался обрести душевный покой, вызвав в памяти максиму Ницше: «Что не убьет меня, то даст мне силу». Здесь бы прибавить: то, что вас не убьет, может быть чертовски неудобным ...
С Ницше, который – тут уж ничего не попишешь – не оставил никаких указаний, как вести себя, лежа на холодном полу со скрученными за спиной руками, при обстоятельствах, не делающих вам чести, – с Ницше одна проблема: вы никогда не можете быть уверены, иронизирует он или говорит всерьез.
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
О жизни в эпоху переизбытка информации
Монтень был первым, пропустившим сквозь себя все знания человечества (будем точны – знания своей эпохи), дабы понять, каковы те ответы, к которым будут возвращаться столетия спустя. Как взломать код и извлечь на свет саму структуру...
Следователь, допрашивающий историю и писания мужей ученых. И давший не один ответ, а все ответы разом...
Задача, стоявшая перед Монтенем, была под силу только Гераклу мысли, но это была решаемая задача. Ныне вы можете потратить всю свою жизнь, выясняя, с чего начать. Мне довелось слышать, как некий университетский библиотекарь с тоской в голосе говорил, что давно назрела необходимость в милой такой, славной диктатуре, которая бы вновь ввела практику книгосожжения. Покажите мне эпоху или регион, чья сокровищница знаний закрыта дверью, которую я не могу распахнуть пинком, буде мне захочется узнать о соответствующих обычаях, озарениях и помыслах. Идет ли речь о зороастрийских священнослужителях или о паразитах в кишечнике какого-нибудь землеройкокрота сычуаньского, я отслежу по книгам все, что мне нужно... Мое видение мира шире, глубже, объемнее, чем у Монтеня. И что же – тридцать лет жизни осядут пылью в переходах университетской библиотеки, потраченные впустую. Наступающий этап знания можно сравнить с городом, жизнь которого вышла из-под контроля администрации и, того гляди, аукнется катастрофой. И даже наши базы данных, эти пастушьи псы, сгоняющие факты в ограды интеллектуальных овчарен, уже не способны с этим справиться. Мир переполнен. Стеллажи, заполненные невостребованными книгами, вопиют к читателю. Стеллажи, стеллажи, стеллажи. Лес стеллажей.
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
Монтень был первым, пропустившим сквозь себя все знания человечества (будем точны – знания своей эпохи), дабы понять, каковы те ответы, к которым будут возвращаться столетия спустя. Как взломать код и извлечь на свет саму структуру...
Следователь, допрашивающий историю и писания мужей ученых. И давший не один ответ, а все ответы разом...
Задача, стоявшая перед Монтенем, была под силу только Гераклу мысли, но это была решаемая задача. Ныне вы можете потратить всю свою жизнь, выясняя, с чего начать. Мне довелось слышать, как некий университетский библиотекарь с тоской в голосе говорил, что давно назрела необходимость в милой такой, славной диктатуре, которая бы вновь ввела практику книгосожжения. Покажите мне эпоху или регион, чья сокровищница знаний закрыта дверью, которую я не могу распахнуть пинком, буде мне захочется узнать о соответствующих обычаях, озарениях и помыслах. Идет ли речь о зороастрийских священнослужителях или о паразитах в кишечнике какого-нибудь землеройкокрота сычуаньского, я отслежу по книгам все, что мне нужно... Мое видение мира шире, глубже, объемнее, чем у Монтеня. И что же – тридцать лет жизни осядут пылью в переходах университетской библиотеки, потраченные впустую. Наступающий этап знания можно сравнить с городом, жизнь которого вышла из-под контроля администрации и, того гляди, аукнется катастрофой. И даже наши базы данных, эти пастушьи псы, сгоняющие факты в ограды интеллектуальных овчарен, уже не способны с этим справиться. Мир переполнен. Стеллажи, заполненные невостребованными книгами, вопиют к читателю. Стеллажи, стеллажи, стеллажи. Лес стеллажей.
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
О сибаритах и пользе празднлсти
Я заметил, что лежа думается значительно лучше: само горизонтальное положение улучшает ваши аэродинамические качества, снижая сопротивление жизни. Обратите внимание: почти все жизненные неприятности связаны с необходимостью стоять на ногах.
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
Я заметил, что лежа думается значительно лучше: само горизонтальное положение улучшает ваши аэродинамические качества, снижая сопротивление жизни. Обратите внимание: почти все жизненные неприятности связаны с необходимостью стоять на ногах.
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
ниспровержение художников прошлого
ясно что не в ту тему, но некое время назад засел в голове отрывок о современной культуре, культурных кодах и богом клянусь, что это пелевин (айфак10?), но сука, ни локальный поиск по сохраненным книгам, ни яндекс, ни гугл не знаю такого.
поможите кто чем сможете:
если (современный) художник садиться срать в зале рембранта, это не значит что ему срать захотелось, а потому что этим своим действием он как бы ниспровергает как художника, так и все его творчество.
ясно что не в ту тему, но некое время назад засел в голове отрывок о современной культуре, культурных кодах и богом клянусь, что это пелевин (айфак10?), но сука, ни локальный поиск по сохраненным книгам, ни яндекс, ни гугл не знаю такого.
поможите кто чем сможете:
если (современный) художник садиться срать в зале рембранта, это не значит что ему срать захотелось, а потому что этим своим действием он как бы ниспровергает как художника, так и все его творчество.
Такое больше в духе Сорокина думаю.
О том, что время и возраст разобщают людей
Правда состоит в том, что даже самым общительным у нас нелегко найти кого-то, к кому и впрямь можно прикипеть. Это нелегко даже в юности, когда мы выжимаем из нашей общительности максимальные обороты, несемся со скоростью бог знает сколько чел/час (человек в час). Что уж говорить о тех, кто разменял n-й десяток? Вы не только изучили рецепты мудрости: время съежилось, часы тикают слишком быстро (или это только кажется нам, тоскующим по истинной жизни, как наркоман по игле? Чтобы получить тот же эффект, что в молодости, мы должны увеличивать и увеличивать дозу времени, отданную общению), многие точки соприкосновения с ближними уже потеряли чувствительность: школьные воспоминания, университетская вольница, первая любовь, первый купленный вами дом,первый переезд. У каждой дружбы – свои периоды расцвета и увядания, и тут уж ничего не попишешь.
А к прорези вашего автомата подходит только эта монетка. На автобусной остановке в Тайпее я стоял рядом с еще одним европейцем. Брезгливая гримаса на его физиономии говорила о том, что мы бы смеялись над одним и тем же, одно и то же вызывало бы в нас негодование, заговори мы – нам показалось бы, что у нас за плечами пять лет знакомства. Не уверен, что могу сказать «мы стали бы настоящими друзьями», – это отдает трагедией или идиотизмом. Автобус унес его прочь.
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
Правда состоит в том, что даже самым общительным у нас нелегко найти кого-то, к кому и впрямь можно прикипеть. Это нелегко даже в юности, когда мы выжимаем из нашей общительности максимальные обороты, несемся со скоростью бог знает сколько чел/час (человек в час). Что уж говорить о тех, кто разменял n-й десяток? Вы не только изучили рецепты мудрости: время съежилось, часы тикают слишком быстро (или это только кажется нам, тоскующим по истинной жизни, как наркоман по игле? Чтобы получить тот же эффект, что в молодости, мы должны увеличивать и увеличивать дозу времени, отданную общению), многие точки соприкосновения с ближними уже потеряли чувствительность: школьные воспоминания, университетская вольница, первая любовь, первый купленный вами дом,первый переезд. У каждой дружбы – свои периоды расцвета и увядания, и тут уж ничего не попишешь.
А к прорези вашего автомата подходит только эта монетка. На автобусной остановке в Тайпее я стоял рядом с еще одним европейцем. Брезгливая гримаса на его физиономии говорила о том, что мы бы смеялись над одним и тем же, одно и то же вызывало бы в нас негодование, заговори мы – нам показалось бы, что у нас за плечами пять лет знакомства. Не уверен, что могу сказать «мы стали бы настоящими друзьями», – это отдает трагедией или идиотизмом. Автобус унес его прочь.
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
Оценил пикчу, как раз Берроуза читаю. Годный автор же.
Когда отстраним ослепляющее нас развлечение, когда углубимся в себя и начнем рассматривание себя, сличая состояние душ наших с тем, каково оно должно быть по учению Священного Писания, тогда сами признаем малые грехи уже не малыми, но тяжкими и страшными, достойными непрестанных слез и покаяния. Раскроем Священное Писание, посмотрим, чем мы должны быть. Говорит святой апостол Павел: Первый человек от земли, перстен: второй человек Господь с небесе. Якоже облекохомся во образ перстнаго, да облечемся и во образ небеснаго . Получая бытие, начиная существовать, мы в то же самое время облекаемся во образ праотца нашего Адама, во образ его падший; зачинаемся и рождаемся с телом, подверженным болезням и разрушению, с душою, зараженною грехом; зачинаемся и родимся, имея семя греха, насажденное во всем естестве нашем, имея яд греха, разлитый во всех членах души и тела. В беззакониих зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя(Пс. 50.7). Таким образом весь род человеческий соделался и соделывается непотребным, умерщвляется грехом, заразившим нас в самом корне нашем, в праотце. При воссоздании нас искуплением нужно было устранить корень, не престававший сообщать всем отраслям смертоносную заразу, нужно было заменить его корнем, который бы сообщал нам жизнь, нетление, святость, нужен был для рода человеческого новый праотец, и им соделался Господь с небесе. Он благоволил быть по плоти потомком Адама, зачавшись от Девы бессеменно и бесстрастно. Земным рождением Адам и многие человеки предварили Иисуса; но рождением из смерти и гроба, которое есть воскресение, Иисус предварил Адама и всех человеков.
______________________________
Игнатий Брянчанинов, собрание сочинений, т. IV
______________________________
Игнатий Брянчанинов, собрание сочинений, т. IV
Во всех благих начинаниях мы нуждаемся в помощи Божией: тем более нуждаемся в ней для свержения ига греховного, для вступления на стези правые и святые. Помощь Божия испрашивается усердною, внимательною молитвою. Святые Отцы наставляют нас молиться о том, чтоб даровано было нам узреть согрешения наши, чтоб послана нам была Свыше благая и спасительная мысль исповедания грехов наших. То и другое — дар Божий! правильнее сказать, все действия, из которых составляется блаженное покаяние, непременно требуют содействия Божия. Моли Господа Бога, чтоб даровал тебе провести эту неделю благоговейно и внимательно, чтоб даровал рассмотреть себя, увидеть свои согрешения. Моли Господа, чтоб Он положил вражду между тобою и семенем змея, которое есть грех; моли Его, чтоб Он воодушевил тебя мужеством в борьбе с самим собою, с поврежденным естеством твоим, с живущею в тебе смертию. Моли Господа, чтоб Он Сам поборал за тебя, и таким образом всегда доставлял тебе победу: Господь не может не быть победителем. Если же мы побеждаемся, — это значит, что сражаемся одни, что Господь не нисходит вместе с нами на сражение против иноплеменников. Он не нисходит или по причине раздвоенного произволения нашего, или потому, что мы заслуживаем оставление за небрежение наше, за хладность нашу к Нему, за привязанность к миру и к его сладостям. Моли Господа, чтоб Он помог тебе сказать все грехи твои духовному отцу со всею искренностию, с отвержением зловредного стыда, и услышать разрешение из уст его с живою верою, как из уст Божиих. Наконец моли Господа, чтоб по очищении покаянием уже не возвращаться тебе в греховную дебрь, в греховный смрад, в темницу и ад, но начать жительство богоугодное, внимательное, — путь, по которому каждый пришлец и странник земной может достичь вечного, блаженного спокойствия. Проси всего вышеописанного молитвою: без Мене, сказал Господь, не можете творити ничесоже.
______________________________
Игнатий Брянчанинов, собрание сочинений, т. IV
______________________________
Игнатий Брянчанинов, собрание сочинений, т. IV
Кек
Здесь, запертые в казенной нищете закрытого заведения, старые труженики подбирали все дерьмо, накопившееся вокруг их души к исходу долгих лет рабства. Их распирала бессильная ненависть, протухшая в пропахшем мочой безделье общих спален. Они тратили блеющие остатки последних сил на одно — на то, чтобы еще немного вредить себе и сводить на нет уцелевшие в них крохи дыхания и радости.
Философия для профанов или краткий курс афористики
Утверждается, что на овладение философией уходят годы и эти годы необходимо провести под сенью университета, – как бы иначе наша братия зарабатывала себе на жизнь? Однако разве все, что утверждается, – правда? Право слово, если вы и впрямь нечто знаете, вы должны уметь изложить это знание на листке размером с ценник на распродаже так, что это станет доступно пониманию младенца.
С гуманной точки зрения данное деяние можно охарактеризовать как: основные положения философии под редакцией Эдди; наставления Эдди; жемчужины мысли для беглого ознакомления.
С негуманной точки зрения это: рождественская благотворительная раздача печенья, кормление дебилов с ложки, изготовление интеллектуального кича в компактном исполнении.
Мне вдруг пришло в голову, что, учитывая современные требования к досугу, издание «Горячей десятки философских афоризмов» могло бы быть весьма прибыльным начинанием. Я сел и нацарапал несколько наиболее ярких постулатов:
1. «Hoc Zenon dixit»: tu quid? [«Сие сказал Зенон». А что сказал ты?] (Сенека).
2. On ne saurait rien imaginer de si étrange et si peu croyable, qu'il n'ait été dit par quelqu'un des philosophes [Что бы странное или невероятное ни предложило нам воображение, это уже было сказано кем-нибудь из философов] (Декарт).
3. ...kai pant einai alhqh [...и все – истинно] (Протагор).
4. Stupid bin ich immer geweßen [Я всегда был глуп] (Гаман).
5. Skeptomai [Я сомневаюсь] (Секст Эмпирик).
6. В зените славы Фемистокл проехал по Афинской агоре на квадриге, влекомой четырьмя шлюхами.
7. Wenn ich nicht das Alchemisten-Kunststück erfinde, auch aus diesem – Kothe Gold zu machen, so bin ich verloren [Если я не изобретаю алхимический трюк, позволяющий делать золото даже из этого дерьма, – я проиграл] (Ницше).
8. Я обедаю, играю в триктрак, беседую с друзьями и радуюсь их обществу; а когда через три-четыре часа от развлечений я возвращаюсь к моим размышлениям, они кажутся столь холодными, вымученными и нелепыми, что я не способен найти в своем сердце желания продолжать их дальше (Хьюм).
9. Infirmi animi est pati non posse divitias [Слабый духом не способен вынести богатства] (Сенека).
10. Поступки, совершенные нами в прошлом, – о многих ли из них сохранили мы память? (Хьюм).
11. Господь всесведущ (Ибн Халдан).
12. Secundum naturam vivere [Жить в соответствии с природой] (Сенека).
13. Si fallor, sum [Если я ошибаюсь – я есмь] (Бл. Августин).
14. La lecture de tous les bons livres est comme une conversation avec les plus honnêtes gens des siècles passés. [Чтение хороших книг подобно беседе с самыми достойными людьми минувших столетий] (Декарт).
15. Impera et dic, quod memoriae tradatur [Приказывай и говори то, что останется в памяти] (Сенека).
Вот моя подборка. Лишнее я отсеял. Забавно, как часто мелькает в моем списке имя Сенеки. Как мыслитель, он был равен нулю – потерпел полное фиаско, когда Схватка Умов развернулась на новом фронте, – но ведь нельзя не признать: как комментатору и торговцу идеями, ему нет равных.
1. Данный афоризм, бесспорно, должен занимать первое место. Это – максима максим. «Это сказано Зеноном? Но что сказано тобой?» Вы можете долго и дотошно выяснять, которого из Зенонов Сенека имел в виду, но поставленный им вопрос, несомненно, схватывает самую суть нашего дела. В философии, как в спорте, важна не эрудиция, а участие в забеге мыслителей. Все эти древние тяжеловесы мысли, выжимавшие неподъемный груз, – нам следует не восхищаться ими, а пытаться повторить их рекорд, на их достижениях попробовать собственные мозговые силенки. Иначе от афоризмов великих людей проку не больше, чем от гантелей, которые купили и задвинули под кровать.
4. Я есть сама глупость: обязательный комплекс упражнений по Сократу, на манеже Гаман (перед нами еще и напоминание о том, что никакой интеллект и образование не защитят вас от глупости); если только вам не выпало счастье стать разносчиком высокомерного вздора и ежедневных банальностей, искусно возвеличенных Бл. Августином (см. пункт 13: И если я сплю с бегемотихой, я существую); позже старик Рене [Декарт: Cogito ergo sum. – Я мыслю, следовательно – существую (лат.)] сжал это высказывание до еще более изящной формулы, которая стала одним из самых популярных одностиший. Одностишие – это именно то, что надо. Потомство будет читать лишь то, что способно уместиться на подставке для пива. Необходимы хлесткие фразы. Даешь лозунги для футболок!
12. Жить в соответствии с природой. Вечный хит. Вы слышите его повсюду. Проблема заключается в одном – выяснить, что такое природа. Попросите кого-нибудь просветить вас на этот счет – только не забудьте ему заплатить. К вашим услугам – огромный массив высказываний на все случаи жизни, авторство принадлежит множеству лиц, от великих людей до мошенников, всех национальностей. Заметим, что Сенека, как то свойственно всем древним, склонен прописывать в качестве лекарства панацею. В одном флаконе вам предлагают все разом: сделать из вас настоящего человека; заставить забыть о том, что жизнь – страдание; и вернуть вкус к этой самой жизни. Сколь противоположно это подходу старины Людвига [Людвиг Витгенштейн], когда понимание – не что иное, как результат прояснения значения.
11. Господь всесведущ. Этот лозунг никогда не теряет расхожей популярности. Употребленный к месту, позволяет избежать сожжения на костре, побиения камнями, расстрела из автоматического оружия – если только вам не выпало жить в обществе, где клирики заняты исключительно социальными проблемами. Это высказывание должно бы цитироваться в паре с другим: «Audacter deum roga» [Смело проси Бога] – Сенека. Беззастенчивый призыв к Богу – ход, отнюдь не запретный для моих собратьев по цеху, по сути – это наше последнее убежище. В нашем деле забавно то, что, несмотря на власть рационализма, всю эту шумиху вокруг необходимости опытного доказательства чего бы то ни было и браваду разума, стоит обратиться к истории философии, как тут же на каждом шагу вы столкнетесь с мистицизмом, диаграммами иерархий умопостигаемых сущностей и блеющими ссылками на авторитет неба, сопровождающими почти всякую попытку как-то прояснить головоломную загадку нашего мироздания.
6. Фемистокл, разъезжающий по агоре в колеснице, запряженной проститутками. Эта картинка не имеет к философии никакого отношения. Но какова мысль!
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
Утверждается, что на овладение философией уходят годы и эти годы необходимо провести под сенью университета, – как бы иначе наша братия зарабатывала себе на жизнь? Однако разве все, что утверждается, – правда? Право слово, если вы и впрямь нечто знаете, вы должны уметь изложить это знание на листке размером с ценник на распродаже так, что это станет доступно пониманию младенца.
С гуманной точки зрения данное деяние можно охарактеризовать как: основные положения философии под редакцией Эдди; наставления Эдди; жемчужины мысли для беглого ознакомления.
С негуманной точки зрения это: рождественская благотворительная раздача печенья, кормление дебилов с ложки, изготовление интеллектуального кича в компактном исполнении.
Мне вдруг пришло в голову, что, учитывая современные требования к досугу, издание «Горячей десятки философских афоризмов» могло бы быть весьма прибыльным начинанием. Я сел и нацарапал несколько наиболее ярких постулатов:
1. «Hoc Zenon dixit»: tu quid? [«Сие сказал Зенон». А что сказал ты?] (Сенека).
2. On ne saurait rien imaginer de si étrange et si peu croyable, qu'il n'ait été dit par quelqu'un des philosophes [Что бы странное или невероятное ни предложило нам воображение, это уже было сказано кем-нибудь из философов] (Декарт).
3. ...kai pant einai alhqh [...и все – истинно] (Протагор).
4. Stupid bin ich immer geweßen [Я всегда был глуп] (Гаман).
5. Skeptomai [Я сомневаюсь] (Секст Эмпирик).
6. В зените славы Фемистокл проехал по Афинской агоре на квадриге, влекомой четырьмя шлюхами.
7. Wenn ich nicht das Alchemisten-Kunststück erfinde, auch aus diesem – Kothe Gold zu machen, so bin ich verloren [Если я не изобретаю алхимический трюк, позволяющий делать золото даже из этого дерьма, – я проиграл] (Ницше).
8. Я обедаю, играю в триктрак, беседую с друзьями и радуюсь их обществу; а когда через три-четыре часа от развлечений я возвращаюсь к моим размышлениям, они кажутся столь холодными, вымученными и нелепыми, что я не способен найти в своем сердце желания продолжать их дальше (Хьюм).
9. Infirmi animi est pati non posse divitias [Слабый духом не способен вынести богатства] (Сенека).
10. Поступки, совершенные нами в прошлом, – о многих ли из них сохранили мы память? (Хьюм).
11. Господь всесведущ (Ибн Халдан).
12. Secundum naturam vivere [Жить в соответствии с природой] (Сенека).
13. Si fallor, sum [Если я ошибаюсь – я есмь] (Бл. Августин).
14. La lecture de tous les bons livres est comme une conversation avec les plus honnêtes gens des siècles passés. [Чтение хороших книг подобно беседе с самыми достойными людьми минувших столетий] (Декарт).
15. Impera et dic, quod memoriae tradatur [Приказывай и говори то, что останется в памяти] (Сенека).
Вот моя подборка. Лишнее я отсеял. Забавно, как часто мелькает в моем списке имя Сенеки. Как мыслитель, он был равен нулю – потерпел полное фиаско, когда Схватка Умов развернулась на новом фронте, – но ведь нельзя не признать: как комментатору и торговцу идеями, ему нет равных.
1. Данный афоризм, бесспорно, должен занимать первое место. Это – максима максим. «Это сказано Зеноном? Но что сказано тобой?» Вы можете долго и дотошно выяснять, которого из Зенонов Сенека имел в виду, но поставленный им вопрос, несомненно, схватывает самую суть нашего дела. В философии, как в спорте, важна не эрудиция, а участие в забеге мыслителей. Все эти древние тяжеловесы мысли, выжимавшие неподъемный груз, – нам следует не восхищаться ими, а пытаться повторить их рекорд, на их достижениях попробовать собственные мозговые силенки. Иначе от афоризмов великих людей проку не больше, чем от гантелей, которые купили и задвинули под кровать.
4. Я есть сама глупость: обязательный комплекс упражнений по Сократу, на манеже Гаман (перед нами еще и напоминание о том, что никакой интеллект и образование не защитят вас от глупости); если только вам не выпало счастье стать разносчиком высокомерного вздора и ежедневных банальностей, искусно возвеличенных Бл. Августином (см. пункт 13: И если я сплю с бегемотихой, я существую); позже старик Рене [Декарт: Cogito ergo sum. – Я мыслю, следовательно – существую (лат.)] сжал это высказывание до еще более изящной формулы, которая стала одним из самых популярных одностиший. Одностишие – это именно то, что надо. Потомство будет читать лишь то, что способно уместиться на подставке для пива. Необходимы хлесткие фразы. Даешь лозунги для футболок!
12. Жить в соответствии с природой. Вечный хит. Вы слышите его повсюду. Проблема заключается в одном – выяснить, что такое природа. Попросите кого-нибудь просветить вас на этот счет – только не забудьте ему заплатить. К вашим услугам – огромный массив высказываний на все случаи жизни, авторство принадлежит множеству лиц, от великих людей до мошенников, всех национальностей. Заметим, что Сенека, как то свойственно всем древним, склонен прописывать в качестве лекарства панацею. В одном флаконе вам предлагают все разом: сделать из вас настоящего человека; заставить забыть о том, что жизнь – страдание; и вернуть вкус к этой самой жизни. Сколь противоположно это подходу старины Людвига [Людвиг Витгенштейн], когда понимание – не что иное, как результат прояснения значения.
11. Господь всесведущ. Этот лозунг никогда не теряет расхожей популярности. Употребленный к месту, позволяет избежать сожжения на костре, побиения камнями, расстрела из автоматического оружия – если только вам не выпало жить в обществе, где клирики заняты исключительно социальными проблемами. Это высказывание должно бы цитироваться в паре с другим: «Audacter deum roga» [Смело проси Бога] – Сенека. Беззастенчивый призыв к Богу – ход, отнюдь не запретный для моих собратьев по цеху, по сути – это наше последнее убежище. В нашем деле забавно то, что, несмотря на власть рационализма, всю эту шумиху вокруг необходимости опытного доказательства чего бы то ни было и браваду разума, стоит обратиться к истории философии, как тут же на каждом шагу вы столкнетесь с мистицизмом, диаграммами иерархий умопостигаемых сущностей и блеющими ссылками на авторитет неба, сопровождающими почти всякую попытку как-то прояснить головоломную загадку нашего мироздания.
6. Фемистокл, разъезжающий по агоре в колеснице, запряженной проститутками. Эта картинка не имеет к философии никакого отношения. Но какова мысль!
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
джанки и пидор
Об истинной причине пьянства
Почему ты пьешь? Вопрос этот мне задавали неоднократно. Отвечу: потому что (a) мне это нравится и (b), начав пить, трудно остановиться. Если у тебя есть отдушина, подобная пьянству, тебе не приспичит среди ночи бежать в магазин на углу в надежде купить там граммов двести смысла, пакетик панацеи, банку «хеппи-энда». Наши обязательства, долги, проблемы держат нас мертвой хваткой – поди-ка ее ослабь, – зато сколько послаблений можно себе позволить, стоит лишь... Попробуйте-ка пройти сто ярдов, чтобы вам не встретилась точка, где разрешение загадки Симурга предлагают распивочно и навынос: к вашим услугам винные лавки, пабы, супермаркеты, рестораны. Все развитие нашей цивилизации – не что иное, как тончайшая отстройка связей, обеспечивающих производство и распределение спиртного.
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
Почему ты пьешь? Вопрос этот мне задавали неоднократно. Отвечу: потому что (a) мне это нравится и (b), начав пить, трудно остановиться. Если у тебя есть отдушина, подобная пьянству, тебе не приспичит среди ночи бежать в магазин на углу в надежде купить там граммов двести смысла, пакетик панацеи, банку «хеппи-энда». Наши обязательства, долги, проблемы держат нас мертвой хваткой – поди-ка ее ослабь, – зато сколько послаблений можно себе позволить, стоит лишь... Попробуйте-ка пройти сто ярдов, чтобы вам не встретилась точка, где разрешение загадки Симурга предлагают распивочно и навынос: к вашим услугам винные лавки, пабы, супермаркеты, рестораны. Все развитие нашей цивилизации – не что иное, как тончайшая отстройка связей, обеспечивающих производство и распределение спиртного.
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
От земли было взято тело человеческое, но сотворено не для земли. Оно ниспало в тление, — сотворено было не для тления. Сотворенное, благоукрашенное Создателем для вечности и вечным, оно, немедленно по сотворении, оживлено бессмертною и святою душою, вместе с нею восхищено с земли в светлый рай для пребывания в нем, для духовной деятельности, для духовного наслаждения; для плотских наслаждений оно было неспособно. Оно не могло выйти из рук Всесвятого Творца иначе, как вполне чистым и святым; впоследствии исказил, обезобразил его грех. Его око было так непорочно, что не видело наготы прочих членов, которые, в свою очередь, не представляли ничего, что бы нуждалось быть прикрытым. Душа не была обуреваема и волнуема страстями; не было волнуемо ими и тело. Не закипала кровь от гнева и не охлаждалась она от печали и уныния. Смерть была не свойственна этому телу; не свойственны ему были недуги; не имело оно нужды ограждаться от влияния стихий; оно не было узами и темницею для души: оно было для нее чудною вечно новою одеждою.
Человек пал. Грех поразил смертию и душу его и тело его. Область смерти над человечеством так всеобща и так могущественна, что ни один из многочисленной семьи человеческой не избег ее; каждый человек родится уже с началом смерти в себе, может подвергнуться ей ежечасно во время земной жизни, и непременно подвергается в свой известный час. Безошибочно можно признать всех странников земных движущимися мертвецами! Что наша жизнь на земле, как не непрестанная борьба со смертью? Из такого состояния мы никак не можем умозаключать о состоянии, которое было естественным человеку до его падения; по телу нашему никак не можем судить о теле первозданных. Первозданное блаженное и бессмертное состояние мы можем созерцать только в Божественном Откровении. Мы можем видеть опытное, полное доказательство его в Господе нашем Иисусе Христе и частию в тех избранниках Божиих, которые проявили не только в душах, но и в телах своих силу искупления, дарованного Богочеловеком человечеству.
______________________________
Игнатий Брянчанинов, собрание сочинений, т. IV
Человек пал. Грех поразил смертию и душу его и тело его. Область смерти над человечеством так всеобща и так могущественна, что ни один из многочисленной семьи человеческой не избег ее; каждый человек родится уже с началом смерти в себе, может подвергнуться ей ежечасно во время земной жизни, и непременно подвергается в свой известный час. Безошибочно можно признать всех странников земных движущимися мертвецами! Что наша жизнь на земле, как не непрестанная борьба со смертью? Из такого состояния мы никак не можем умозаключать о состоянии, которое было естественным человеку до его падения; по телу нашему никак не можем судить о теле первозданных. Первозданное блаженное и бессмертное состояние мы можем созерцать только в Божественном Откровении. Мы можем видеть опытное, полное доказательство его в Господе нашем Иисусе Христе и частию в тех избранниках Божиих, которые проявили не только в душах, но и в телах своих силу искупления, дарованного Богочеловеком человечеству.
______________________________
Игнатий Брянчанинов, собрание сочинений, т. IV
О том, на какие вопросы отвечает философия
Возьмем 1083. Если верить нашим шлимазлам, именно таково количество электронов во Вселенной. Положим, они слегка ошиблись в расчетах, так что слегка накинем, пусть будет 10100. Гугол. Может ли наша философствующая братия изловчиться и выдать что-нибудь столь же краткое и убедительное, столь же универсальное? Столь истинное. Столь законченное... Мы знаем великое множество ответов на вопросы «как», но чаще всего бессильны ответить «а зачем?»; а уж когда дело доходит до «почему»... И если Зубири [Ксавьер Зубири (1898-1983) – испанский философ, часть его работ посвящена верификации картины мира, данной современной физикой, с позиций философии] прав, утверждая, что создатели современной физики, эти потрошители мироздания, эти сутенеры космической пыли, обрекают нас на муки метафизического голода, я никак не могу согласиться с ним, когда он говорит, будто это заставит философию встряхнуться и начать новую жизнь.
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
Возьмем 1083. Если верить нашим шлимазлам, именно таково количество электронов во Вселенной. Положим, они слегка ошиблись в расчетах, так что слегка накинем, пусть будет 10100. Гугол. Может ли наша философствующая братия изловчиться и выдать что-нибудь столь же краткое и убедительное, столь же универсальное? Столь истинное. Столь законченное... Мы знаем великое множество ответов на вопросы «как», но чаще всего бессильны ответить «а зачем?»; а уж когда дело доходит до «почему»... И если Зубири [Ксавьер Зубири (1898-1983) – испанский философ, часть его работ посвящена верификации картины мира, данной современной физикой, с позиций философии] прав, утверждая, что создатели современной физики, эти потрошители мироздания, эти сутенеры космической пыли, обрекают нас на муки метафизического голода, я никак не могу согласиться с ним, когда он говорит, будто это заставит философию встряхнуться и начать новую жизнь.
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
Из своего первого гонения (Деян. 7-9) иерусалимская Церковь выходит преобразованной организацией, применительно к настроению окружавших её иудеев и соответственно стремлениям вступивших в нее лиц. Мы ничего уже больше не слышим о попечителях при столах когда-то избранных из эллинистов. Ни о каком общении имуществ, вроде упомянутого в Деян. 2 и 4 гл. — более речи нет. Все это, по-видимому, должно было миновать и минуло безвозвратно. Гонение было направлено против либералов-эллинистов и сочувствовавших им лиц, так что даже апостолы не были затронуты им (8:1). Поэтому, в оправлявшейся от первого штурма Церкви начал преобладать дух иудео-христианский. Во главе иерусалимской общины становится ап. Иаков, брат Господень, всем народом иудейским прославленный за свою праведность, которая, будучи христианской по духу, протекала в формах или рамках иудейского благочестия (Ср. Евсевий, Ц. И. II, 23), с впервые упоминаемыми пресвитерами (Деян. 11:30; 15:2-4), часто бывшими из уверовавших фарисеев (15:5). Не только иерусалимская община, но все вообще иудейско-христианские общины в Палестине стали под руководство Иакова, жившего надеждою на обращение ко Христу всего еврейского народа. Иерусалимская, первохристианская община, мать Церквей, конечно, после апостольского Собора признает законность миссии среди язычников, но образ её выполнения чрез ап. Павла и сильный рост языко-христианских общин возбуждает, однако недовольство и недоверие, т. к. в тех смешанных общинах, при доминирующем языко-христианском элементе, все яснее становится, куда направляется развитие: именно во имя христианской свободы законнические нравы даже иудео-христиан в этих общинах нарушаются, и христианская свобода от закона вообще начинает достигать своей цели. Отсюда начинается реакция в иудео-христианской общине против языко-христианских общин. Вследствие таких обстоятельств, партия иудео-христианских ревнителей, с которыми ап. Павел боролся в основанных им общинах, получает в первообщине, в Иерусалиме, громадное влияние. Когда ап. Павел в последний раз пришел в Иерусалим, то против него обнаружились не только страшная ненависть неверовавших иудеев, но также глубокое недовольство и палестинских христианских общин. Такой прием ап. Павел уже предвидел. Поэтому он пришел с намерением ничего не упустить из того, что помогло бы заглушить определенный явный взрыв против него, как апостола языков, и удержать еще в связи с матерью-церковью сильно разросшиеся христианские общины посреди диаспоры или язычников. Это было побудительною причиною для сбора денежных средств, которые он передавал как дар любви греко-христиан бедным «святым» в Иерусалиме. Ап. Иаков, который принимал ап. Павла, указал ему на великое множество уверовавших иудеев и всех их как ревнителей закона. Всех этих нельзя без оговорки поставить на одну ступень с обычными иудействующими противниками Павла. Не то, что ап. Павел проповедовал язычникам Евангелие без обрезания, составляет здесь основание ненависти к Павлу, но то, что иудействующими было сообщено, будто бы ап. Павел побуждает иудеев, живших между язычниками, не исполнять закона, не обрезывать детей и вообще не следовать законным обычаям (Деян. 21:21). И это не говорилось без всякого основания, по крайней мере, поскольку Павел в смешанных общинах стремился к тому, чтобы иудеи ради братского общения со своими языко-христианскими членами оставляли бы некоторые ритуальные строгости закона и не практиковали бы закон, как нечто, безусловно необходимое для спасения. Согласно его принципам не могло быть и речи о необходимости обрезания детей языко-христиан.
__________________________
Михаил Поснов. История Христианской Церкви.
__________________________
Михаил Поснов. История Христианской Церкви.
Конец ап. Иакова показывает, как мало даже решительнейшее следование строго законнической жизни могло успокоить ненависть неверующего иудейства. Егезипп (у Евсевия Ц. И. II, 23) ставит это событие несколько раньше опустошения Иерусалима Веспасианом. Иосиф Флавий (Antiquit. XX, 9-1) относит убиение ап. Иакова ко времени после смерти проконсула Феста и до прибытия Альбина.
В иудейских ожиданиях все более и более укреплялась вера в предстоящую решительную борьбу открывающегося Царства Божия с римским царством и победу первого над последним. Из партии фарисеев выделилась группа ultra ревнителей закона или зилотов. Постепенно разраставшийся патриотизм этих зилотов втягивал иудейский народ все глубже и глубже в безнадежное восстание против безрассудного управления последних римских прокураторов и готовил ему неизбежную гибель. По уверению Иосифа Флавия, народ в своем большинстве несклонный к войне, был объят ужасом в виду надвигающейся неизбежной катастрофы.
Когда иудео-христиане св. Земли (Иудеи) увидели, что история родного народа подготовляется шаг за шагом к роковому концу, они, конечно, скорбели, сознавая себя солидарными по национальности и крови со всем народом. Но с другой стороны, они себя чувствовали внутренне, духовно отделенными от него, от тех, которые поносили Иисуса Христа и ожидали теперь своего политического спасителя. Иудеи, наоборот, ненавидели своих соотечественников-христиан — тем более, чем ярче были их надежды, решительно отвергаемые христианами. Они думают о времени, когда ужас опустошения станет в св. месте, чтобы оставить Иерусалим. Момент, казалось, уже наступил, когда мессианская община должна обособиться от ложных ожиданий своего народа. По Евсевию (Ц. И. III, 5), общине иерусалимской было некоторое откровение удалиться в Пеллу, в Перее. Разрушение Иерусалима, начатое Веспасианом и доконченное Титом (69-70 г.), поражает своими ужасами. С выселением в Пеллу и с разрушением Иерусалима христианская первообщина утратила историческую почву, которая обосновывала её руководящее значение и утверждала его. Дальнейшее развитие христианской Церкви должно происходить и завершиться на почве языко-христианства. Фактически роль иудео-христианства была кончена.
__________________________
Михаил Поснов. История Христианской Церкви.
В иудейских ожиданиях все более и более укреплялась вера в предстоящую решительную борьбу открывающегося Царства Божия с римским царством и победу первого над последним. Из партии фарисеев выделилась группа ultra ревнителей закона или зилотов. Постепенно разраставшийся патриотизм этих зилотов втягивал иудейский народ все глубже и глубже в безнадежное восстание против безрассудного управления последних римских прокураторов и готовил ему неизбежную гибель. По уверению Иосифа Флавия, народ в своем большинстве несклонный к войне, был объят ужасом в виду надвигающейся неизбежной катастрофы.
Когда иудео-христиане св. Земли (Иудеи) увидели, что история родного народа подготовляется шаг за шагом к роковому концу, они, конечно, скорбели, сознавая себя солидарными по национальности и крови со всем народом. Но с другой стороны, они себя чувствовали внутренне, духовно отделенными от него, от тех, которые поносили Иисуса Христа и ожидали теперь своего политического спасителя. Иудеи, наоборот, ненавидели своих соотечественников-христиан — тем более, чем ярче были их надежды, решительно отвергаемые христианами. Они думают о времени, когда ужас опустошения станет в св. месте, чтобы оставить Иерусалим. Момент, казалось, уже наступил, когда мессианская община должна обособиться от ложных ожиданий своего народа. По Евсевию (Ц. И. III, 5), общине иерусалимской было некоторое откровение удалиться в Пеллу, в Перее. Разрушение Иерусалима, начатое Веспасианом и доконченное Титом (69-70 г.), поражает своими ужасами. С выселением в Пеллу и с разрушением Иерусалима христианская первообщина утратила историческую почву, которая обосновывала её руководящее значение и утверждала его. Дальнейшее развитие христианской Церкви должно происходить и завершиться на почве языко-христианства. Фактически роль иудео-христианства была кончена.
__________________________
Михаил Поснов. История Христианской Церкви.
Об избирательности исторической науки и датах
Историки и литераторы особо падки до карнавально-каннибальского дискурса, ведь их собственная жизнь сера и невзрачна, как стоячий пруд. А особую пикантность торжественному выносу и сортировке трупов на публике – отличительной черте всех трудов по истории Революции – придает то, что погибшие в ее жерновах – представители родного и любимого пишущего класса: несчастные, впавшие в наркозависимость от алфавита, торчки от философии, буквоеды-галлюцинаторы. Террор был в те годы обыденностью – мы до сих пор пишем это слово с заглавной буквы, ибо он не считался ни с кем и ни с чем. Что с того! Мы готовы вновь и вновь обсуждать казнь нескольких тысяч аристократов и адвокатов, подставивших голову под резак гильотины! Почему, интересно, мы ничего не слышим о десятках миллионов китайских крестьян, умерших от голода?
Ответ: потому что (x) они были крестьянами, (y) смерть их не привлекла внимания архивистов, (z) исследованиями куда приятнее заниматься в городе, известном своими ресторанами.
Почему начало Нового (вот уж слово, давно утратившее смысл!) времени так настойчиво относят к 1789 году – поистине выше моего понимания. Нет, посещать французские рестораны я люблю не меньше любого из собратьев ученых. Но... Если вы хотите более приемлемую дату – почему бы не взять 1776-й? Вполне здравая мысль: Соединенные Штаты Америки – единственная в истории страна, импортирующая бедняков, единственная страна, привлекательная для шутов и инакомыслящих, единственная страна, которая обладала достаточной мощью, чтобы подчинить мир своей воле, однако не стала этого делать.
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
Историки и литераторы особо падки до карнавально-каннибальского дискурса, ведь их собственная жизнь сера и невзрачна, как стоячий пруд. А особую пикантность торжественному выносу и сортировке трупов на публике – отличительной черте всех трудов по истории Революции – придает то, что погибшие в ее жерновах – представители родного и любимого пишущего класса: несчастные, впавшие в наркозависимость от алфавита, торчки от философии, буквоеды-галлюцинаторы. Террор был в те годы обыденностью – мы до сих пор пишем это слово с заглавной буквы, ибо он не считался ни с кем и ни с чем. Что с того! Мы готовы вновь и вновь обсуждать казнь нескольких тысяч аристократов и адвокатов, подставивших голову под резак гильотины! Почему, интересно, мы ничего не слышим о десятках миллионов китайских крестьян, умерших от голода?
Ответ: потому что (x) они были крестьянами, (y) смерть их не привлекла внимания архивистов, (z) исследованиями куда приятнее заниматься в городе, известном своими ресторанами.
Почему начало Нового (вот уж слово, давно утратившее смысл!) времени так настойчиво относят к 1789 году – поистине выше моего понимания. Нет, посещать французские рестораны я люблю не меньше любого из собратьев ученых. Но... Если вы хотите более приемлемую дату – почему бы не взять 1776-й? Вполне здравая мысль: Соединенные Штаты Америки – единственная в истории страна, импортирующая бедняков, единственная страна, привлекательная для шутов и инакомыслящих, единственная страна, которая обладала достаточной мощью, чтобы подчинить мир своей воле, однако не стала этого делать.
---------------------------------------------------------
Тибор Фишер "Философы с большой дороги"
Искусство, даже самое простое, есть выражение истин слишком сложных, чтобы наука могла их выразить вообще или выразить в доступной форме.
---------------------------------------------------------
Фаулз передает привет любителям научпопа
---------------------------------------------------------
Фаулз передает привет любителям научпопа
Ценность разума часто преувеличивают, Чака ... разум, находясь под давлением, обычно склоняется к осторожности, когда требуется отвага.
(ДЖЕК МАКДЕВИТТ
Никогда не теряйте мужества)
(ДЖЕК МАКДЕВИТТ
Никогда не теряйте мужества)
"Предчувствие конца" Дж. Барнс:
История - это уверенность, которая рождается на том этапе, когда несовершенства памяти накладываются на нехватку документальных свидетельств.
Нет, в самом деле, разве поиски виновного - это не лукавство? Мы хотим возложить ответственность на конкретную личность, чтобы
оправдать всех остальных. Еще бывает, что мы возлагаем ответственность на исторический процесс, чтобы обелить конкретных личностей. Или говорим, что все это - анархический хаос, но результат тот же самый. По-моему, здесь наблюдается - наблюдалась - цепочка индивидуальных ответственностей, все звенья которой были необходимы, но эта цепочка не настолько длинна, чтобы теперь каждый мог обвинять всех
остальных. Разумеется, мое желание возложить на кого-либо ответственность продиктовано скорее моим собственным складом ума, нежели беспристрастным анализом тех событий. В этом и состоит ключевой вопрос истории, не так ли, сэр? Проблема субъективной versus объективной интерпретации, необходимость знакомства с историей самого историка, без которой невозможно оценить предполагаемую нам версию.
Справедливость? Кто говорит о справедливости? … Давайте не будем говорить о справедливости, пока у нас есть руки и свобода ими пользоваться.
(Френк Херберт "Дюна")
(Френк Херберт "Дюна")
Лучше всех книги, которые можно читать с любого места
Милорад Павич.
Милорад Павич.
Впервые за мою общественную жизнь я чувствую неуверенность. До сей поры все мои поступки подчинялись правилу, которое можно было бы назвать моим суеверием; я не экспериментирую. Я не начинаю дела для того, чтобы чему-то научиться на его результатах. Ни в искусстве войны, ни в политике я не делаю ни шага без точно намеченной цели. Если возникает препятствие, я тотчас же вырабатываю новый план, и его возможные последствия для меня ясны. В ту минуту, когда я увидел, что в каждом своем начинании Помпей отчасти полагается на волю случая, я понял, что буду властелином мира.
Торнтон Уайлдер, "Мартовские иды".
Красивые люди обретают власть потому, что к ним рано приходят осознание природы власти и страх ее потерять. Те, кто красив в молодости, учатся трансформировать власть, что дана им, инвестируя ее в смежные формы. Юность они переводят в образование. Образование инвестируют в полезные контакты, в знания и опыт в профессиональной сфере. Деньги они вкладывают в устаревшую форму власти – финансовую подушку. Поэтому важно, чтобы у денег был срок годности.Власть, передаваемая из поколения в поколение в абстрактной форме богатства, ведет к неравенству и коррупции.Нельзя копить деньги ради накопления. Деньги должны постоянно работать на благо общества.
Чак Паланик - Ссудный день
Чак Паланик - Ссудный день
>красивые трудятся, зарабатывают, копят больше
>значит, НАДА АТНЯТЬ И ПАДЕЛИТЬ!
Все вопросы к Паланику, отъебись
Дык я к Паланику и вопрошаю, чё ты. Даже не к Паланику, а тому персонажу, в уста которого были вложены эти слова, в конце концов, не всегда автор сочувствует тем идеям, которые ретранслирует через своих персонажей.
Все сокровища Голконды лежали у моих ног, богатейшее государство было в моей власти, раджи заискивали передо мною, я карал и миловал, повелевал и властвовал. Мне одному были открыты подвалы, набитые слитками золота и драгоценными камнями стоимостью в пять Ирландий, без моей подписи ни один чиновник Компании не мог приступить к работе. Я взял себе всего 200 тысяч фунтов стерлингов. Джентльмены, до сих пор я не перестаю удивляться собственной скромности
Ты жопой читал? Для "срока годности денег" придумана инфляция, а ты сразу увидел комми-идеи и триггернулся
Какое то ничем необоснованное мнение принес и думает что кого то уделал.
> врьоти
Невежда с двачей не знает, что инфляцию никто не придумывал специально. Невежда с двачей не знает, что в развитых странах инфляция околонулевая.
Умник с двачей не знает, за счет чего или вернее кого в развитых странах инфляция околонулевая. Умник с двачей не знает, что инфляция появилась вместе с кредитом.
Унылый бред. Как и вся книга, тащемта.
Во-первых, если ты признаешь тезис об околонулевой инфляции, то твой аргумент в предыдущем посте "для "срока годности денег" придумана инфляция" уже не работает, потому что околонулевая инфляция или даже дефляция стала доминировать в развитых странах и, следовательно, это не может считаться рецептом для охуительных идей о "сроке годности денег".
Во-вторых, умник знает, почему инфляция околонулевая, но в рамках данного диалога - это не имеет никакого значения.
И, во-втретьих:
>Умник с двачей не знает, что инфляция появилась вместе с кредитом.
Это вообще позор. Инфляция может проявляться в любом обществе, где есть деньги и даже, если в этом обществе нет механизма кредитования. Причём инфляция может проявляться как со стороны предложения (например, резко выросшие цены на нефть, повысят цены на бензин, запуская механизм инфляции по всей экономике), так и со стороны спроса (например, люди начнут резко скупать продукцию, потому что завтра война или произошло стихийное бедствие). Кредит может являться лишь одной из причин инфляции, но не является определяющим фактором, и уж тем более инфляция не появилась вместе с кредитом.
Но тирания аристократии то же не лучше
Вайнеры "Евангелие от палача"
или "Петля и камень в зеленой траве", я уже запамятовал
рыгнул
плотон
плотон
В некогда соединенных штатах рядовой американец всегда находился под контролем. Его образование представляло собой постоянное повторение одной и той же нарративной модели. В большинстве классических произведений американской литературы, которые так любят критики и составители учебных программ, присутствуют три героя. Каждого из них из сюжета в сюжет постигает одна и та же судьба. Послушный тихоня уничтожает себя. Агрессивного бунтаря уничтожают другие. И лишь очень внимательный и зачастую безмолвный наблюдатель остается в живых, чтобы поведать о случившемся.
Самоуничтожение. Убийство. Свидетель.
Именно в таком порядке.
Сначала доводит себя до смерти кто-то невинный, как ребенок. В книге «Пролетая над гнездом кукушки» это Билли Биббит, который добровольно отправляется в психлечебницу, чтобы не перечить матери, а после секса с проституткой решает покончить с собой из страха перед материнским неодобрением.
Следующим гибнет бунтарь. В том же романе лихого ирландца Рэндла Патрика Макмерфи душат во сне. Свидетель, хранящий молчание – Вождь, – убегает на свободу, чтобы рассказать миру эту историю.
Если роль бунтаря достается женскому персонажу, то гибель часто заменяется изгнанием или остракизмом. В «Унесенных ветром» смиренная тихоня Мелани Уилкс выбирает смерть ради того, чтобы родить ребенка – она знает, что не переживет роды, но хочет угодить мужу. От волевой Скарлетт О’Хара отворачиваются и семья, и прежнее окружение, а скрытный и сдержанный Ретт Батлер уезжает в Чарльстон, покидая место действия, как Вождь и Ник Каррауэй.
Даже такой, казалось бы, нетипичный роман, как «Бойцовский клуб», следует тому же паттерну. Самым новаторским аспектом «Бойцовского клуба» является то, как схлопываются в нем все три архетипа. Убивая себя, мученик уничтожает бунтаря и тем самым создает интегрированный пассивно-активный голос, который и выступает в роли нового, обладающего собственным самосознанием рассказчика.
Чак Паланик "Ссудный день"
Самоуничтожение. Убийство. Свидетель.
Именно в таком порядке.
Сначала доводит себя до смерти кто-то невинный, как ребенок. В книге «Пролетая над гнездом кукушки» это Билли Биббит, который добровольно отправляется в психлечебницу, чтобы не перечить матери, а после секса с проституткой решает покончить с собой из страха перед материнским неодобрением.
Следующим гибнет бунтарь. В том же романе лихого ирландца Рэндла Патрика Макмерфи душат во сне. Свидетель, хранящий молчание – Вождь, – убегает на свободу, чтобы рассказать миру эту историю.
Если роль бунтаря достается женскому персонажу, то гибель часто заменяется изгнанием или остракизмом. В «Унесенных ветром» смиренная тихоня Мелани Уилкс выбирает смерть ради того, чтобы родить ребенка – она знает, что не переживет роды, но хочет угодить мужу. От волевой Скарлетт О’Хара отворачиваются и семья, и прежнее окружение, а скрытный и сдержанный Ретт Батлер уезжает в Чарльстон, покидая место действия, как Вождь и Ник Каррауэй.
Даже такой, казалось бы, нетипичный роман, как «Бойцовский клуб», следует тому же паттерну. Самым новаторским аспектом «Бойцовского клуба» является то, как схлопываются в нем все три архетипа. Убивая себя, мученик уничтожает бунтаря и тем самым создает интегрированный пассивно-активный голос, который и выступает в роли нового, обладающего собственным самосознанием рассказчика.
Чак Паланик "Ссудный день"
Чем сказка отличается от
фантастики? Тем, что в сказке чудо не объясняется. Чудо есть чудо и не тре -
бует объяснений. Когда чудо пытаются объяснить
– это уже фантастика. В
сказке „По щучьему велению“ все понятно и так. Но когда под ее сюжет на -
чинают подводить научную базу, придумывают какие-нибудь волны, меняющие
физическую природу мира и заставляющие рыб говорить, то это уже фантас -
тика. Научная
– научнее не бывает.
________________________________________
Етоев "Территория книгоедства"
фантастики? Тем, что в сказке чудо не объясняется. Чудо есть чудо и не тре -
бует объяснений. Когда чудо пытаются объяснить
– это уже фантастика. В
сказке „По щучьему велению“ все понятно и так. Но когда под ее сюжет на -
чинают подводить научную базу, придумывают какие-нибудь волны, меняющие
физическую природу мира и заставляющие рыб говорить, то это уже фантас -
тика. Научная
– научнее не бывает.
________________________________________
Етоев "Территория книгоедства"
> первый купленный вами дом
Бумер детектед
Какой смысл мечтать? Все равно ничего не получишь. Но чем это плохо
— помечтать? Все равно ничего не потеряешь.
Уильям Айриш "Срок истекает на рассвете"
— помечтать? Все равно ничего не потеряешь.
Уильям Айриш "Срок истекает на рассвете"
Недавно сюда переехал один тип с женой и обнаружил, что в подвале его дома сотнями водятся крысы. Здоровые, ленивые крысы с младенческим взглядом.
Когда жене однажды пришлось погостить у родственников пару деньков, этот тип сходил и приобрел револьвер 38-го калибра и кучу боеприпасов к нему. Затем он спустился к крысам в подвал и принялся палить. Крысам было на это начихать. Они, очевидно, решили, что все это — кино, и принялись уминать своих покойных подружек запросто, как воздушную кукурузу.
Этот тип подошел к одной крысе, которая как раз лопала приятельницу, и приставил ей дуло к виску. Крыса, как ни в чем не бывало, продолжала жрать. Услышав лязганье курка, крыса перестала жрать и покосилась сперва на пистолет, а затем на человека. Это был дружелюбный взгляд: после такого обычно говорят: «Моя мамочка в девичестве пела не хуже Дины Дурбин».
А этот тип нажал на спусковой крючок.
У него совсем не было чувства юмора...
Ричард Бротиган
Ловля форели в Америке. Месть лужайки (сборник)
Когда жене однажды пришлось погостить у родственников пару деньков, этот тип сходил и приобрел револьвер 38-го калибра и кучу боеприпасов к нему. Затем он спустился к крысам в подвал и принялся палить. Крысам было на это начихать. Они, очевидно, решили, что все это — кино, и принялись уминать своих покойных подружек запросто, как воздушную кукурузу.
Этот тип подошел к одной крысе, которая как раз лопала приятельницу, и приставил ей дуло к виску. Крыса, как ни в чем не бывало, продолжала жрать. Услышав лязганье курка, крыса перестала жрать и покосилась сперва на пистолет, а затем на человека. Это был дружелюбный взгляд: после такого обычно говорят: «Моя мамочка в девичестве пела не хуже Дины Дурбин».
А этот тип нажал на спусковой крючок.
У него совсем не было чувства юмора...
Ричард Бротиган
Ловля форели в Америке. Месть лужайки (сборник)
Книжная лавка — это стоянка подержанных кладбищ. Тысячи кладбищ стоят рядами,
как автомобили. Большинство книг напечатано очень давно, так что уже не оставалось желающих читать их. Старые их хозяева то ли умерли, то ли позабыли про них, но благодаря музыке космического круговращения книги вновь становились девственно-свежими.
Ричард Бротиган
Ловля форели в Америке.
как автомобили. Большинство книг напечатано очень давно, так что уже не оставалось желающих читать их. Старые их хозяева то ли умерли, то ли позабыли про них, но благодаря музыке космического круговращения книги вновь становились девственно-свежими.
Ричард Бротиган
Ловля форели в Америке.
И никто не знал, что было сердце и страдание у инженера Вогулова. Такое сердце и такая душа, каких не должно быть у человека. Он двадцати двух лет полюбил девушку, которая умерла через неделю после их знакомства.
Три года Вогулов прометался по земле в безумии и тоске; он рыдал на пустынных дорогах, благословлял, проклинал, выл. Он был так страшен, что суд постановил его уничтожить. Он так страдал и горел, что не мог уже умереть. Его тело стало раной и начало гнить. Душа в нем истребила сама себя.
И потом в нем случилась органическая катастрофа: сила любви, энергия сердца хлынула в мозг, расперла череп и образовала мозг невиданной, невозможной, неимоверной мощи.
Но ничего не изменилось – только любовь стала мыслью, и мысль в ненависти и отчаянии истребляла тот мир, где невозможно то, что единственно нужно человеку, – душа другого человека.
И Вогулов размечет вселенную без страха и без жалости, а с болью о невозвратимом и утраченном, чем дышит человек и что нужно ему не через несметные времена, а сейчас. И Вогулов руками хотел сделать это невозможное сейчас.
Только любящий знает о невозможном, и только он смертельно хочет этого невозможного и сделает его возможным, какие бы пути ни вели к нему.
"Сатана мысли", Платонов А. П.
Три года Вогулов прометался по земле в безумии и тоске; он рыдал на пустынных дорогах, благословлял, проклинал, выл. Он был так страшен, что суд постановил его уничтожить. Он так страдал и горел, что не мог уже умереть. Его тело стало раной и начало гнить. Душа в нем истребила сама себя.
И потом в нем случилась органическая катастрофа: сила любви, энергия сердца хлынула в мозг, расперла череп и образовала мозг невиданной, невозможной, неимоверной мощи.
Но ничего не изменилось – только любовь стала мыслью, и мысль в ненависти и отчаянии истребляла тот мир, где невозможно то, что единственно нужно человеку, – душа другого человека.
И Вогулов размечет вселенную без страха и без жалости, а с болью о невозвратимом и утраченном, чем дышит человек и что нужно ему не через несметные времена, а сейчас. И Вогулов руками хотел сделать это невозможное сейчас.
Только любящий знает о невозможном, и только он смертельно хочет этого невозможного и сделает его возможным, какие бы пути ни вели к нему.
"Сатана мысли", Платонов А. П.
> И потом в нем случилась органическая катастрофа: сила любви, энергия сердца хлынула в мозг, расперла череп и образовала мозг невиданной, невозможной, неимоверной мощи.
Строки, которые мог бы написать Масодов
Ух бля, ну и словоблудие. Хорошо, что никогда не пытался его читать.
Приведи, пожалуйста, пример не-словоблудия. Не очень понятно, что ты имеешь в виду.
"Улисс", например.
Лол, это же текстоебство х классическое образование х локальные мемы.
Первая достойная выписанная цитата. Спасибо, анон.
Спасибо, анон. Не понимаю, почему Платонова считают словоблудом.
Потому что читают убожество уровня Сорокина и разучились слова в смысле складывать. Я раньше, когда помоложе был, тоже задумывался над тем, что проблема, может с моей стороны. На самом деле нет, проблема в таких вот олигофренах, которые реальность подменяют массовостью, а качество - количеством гудящих свинячих голосов.
Персонально тебе кину отрывок из Гессе, возможно понравится, если понравилось то, что написал Платонов. потому что мне очень понравилось и то, что написал Платонов, и Гессе, это одни из лучших текстовых отрывков что я читал и по стилю, и по смыслу
Жил был человек, который любил без надежды. Он совсем ушёл в свою душу и думал, что сгорает от любви. Мир был для него потерян, он не видел ни синего неба, ни зелёного леса, ручей для него не журчал, арфа не звучала. Всё потонуло, и он стал несчастен и беден. Но любовь его росла и он предпочёл бы умереть и совсем опуститься, чем отказаться от обладания красавицей, которую он любил. Он чувствовал, что его любовь сжигала в нём всё другое, она становилась мощнее, она притягивала, и красавице пришлось повиноваться, она пришла, он стоял с распростёртыми руками, чтобы привлечь её к себе. Но став перед ним, она вся преобразилась, и он, содрогаясь, почувствовал и увидел, что привлёк к себе весь потерянный мир. Она стояла перед ним и отдавалась ему; небо, лес и ручей — всё великолепно заиграло новыми, свежими красками, бросилось к нему, принадлежало ему, говорило его языком. И вместо того, чтобы обрести только женщину, он обнял весь мир, и каждая звезда на небе горела в нём и сверкала радостью в его душе...Он любил и при этом нашел себя. А большинство любит, чтобы при этом себя потерять.
Герман Гессе, "Демиан", глава 7, перевод: Соломон Апт
Спасибо. Мне понравился фрагмент.
Думаю, ты не будешь против, если я вкину небольшой рассказ - я бы его весь выписал как цитату:
Мышь в шкафу
Когда факир спокойно держит в руке извивающуюся, шипящую, смертоносную кобру, -- вы уже не так боитесь ее: спокойствие одного всегда заражает другого.
Когда на войне, после Луцкого прорыва, вы видели тысячи убитых и умирающих людей, а летний день был спокоен и беспечен, и в свой определенный час, все -- на определенные места, вышли на небо спокойные звезды, ордена Господа Бога, которые Он Сам Себе пожаловал за сотворение великолепного мира; и лес так же, как и вчера, спокойно и бессвязно бормотал на сон грядущий свои тайные слова: березовые, кленовые дубовые и каштановые; и доктора, в окровавленных халатах жадно, с ложек, ели пережаренную яичницу-глазунью и азартно, ругательски ругали денщиков за то, что нет перцу и водку разбавили только на сорок градусов: испорчен спирт, -- вы думали:
-- Боже мой! Что же такое смерть? Что такое: умереть?
И отвечали сами себе потихоньку:
-- Это же легче, чем вырвать зуб.
Начиная с первых дней, как я попал на войну и из Вендена, по великолепному шоссе, покатил туда, откуда слышалось равномерное и спокойное, даже скучное, буханье гранат, -- в мой мозг забралась какая-то неясная, хитрая, неуловимая мысль, осторожно жила там, как мышь в шкафу; и, как я ни настораживался, как ни ловчился, -- никогда не мог поймать ее, ухватить, понять в чем дело, -- и точно формулировать. Порою, и очень долго, она оставляла меня в покое, и, лежал ли я на диване, ее не было около меня; читал ли занятную книгу, -- она не юлила между строк; следил ли, сидя на византийских стенах, за ходом корабля беспечно пошедшего в Америку, -- она не приставала ко мне. Но иногда, -- неожиданно вонзалась в мозг и три-четыре дня не давала покоя, как зубная боль.
И. Сургучев
Ох, это русское, колеблющееся, зыблющееся, музыкальное, онанирующее сознание. Вечно кружащее вокруг невозможного, как мошкара вокруг свечки. Законы жизни, сросшиеся с законами сна. Жуткая метафизическая свобода и физические преграды на каждом шагу. Неисчерпаемый источник превосходства, слабости, гениальных неудач. Ох, странные разновидности наши, слоняющиеся по сей день неприкаянными тенями по свету: англоманы, толстовцы, снобы русские — самые гнусные снобы мира,— и разные русские мальчики, клейкие листочки, и заветный русский тип, рыцарь славного ордена интеллигенции, подлец с болезненно развитым чувством ответственности. Он всегда на страже, он, как ищейка, всюду чует несправедливость, куда угнаться за ним обыкновенному человеку! Ох, наше прошлое и наше будущее, и наша теперешняя покаянная тоска. "А как живо было дитятко..." Ох, эта пропасть ностальгии, по которой гуляет только ветер донося оттуда страшный интернационал и отсюда туда — жалобное, астральное, точно отпевающее Россию, "Боже, Царя верни"...
Георгий Иванов "Распад атома"
Георгий Иванов "Распад атома"
Што именно было выражено в искусстве чего не снилось нашим мудрецам?
Она толковала о «миллионах несведущих людей и искоренении ужасных их обычаев», и кончилось тем, что я почувствовал смущение. Я рискнул намекнуть, что в конце концов фирма поставила себе целью собирать барыши.
Вы забываете, милый Чарли, что по работе и заработок, весело отозвалась она. Любопытно, до какой степени женщины далеки от реальной жизни. Они живут в мире, ими же созданном, и ничего похожего на этот мир никогда не было и быть не может. Он слишком великолепен, и если бы они сделали его реальным, он бы рухнул еще до заката солнца. Один из тех злополучных фактов, с которыми мы, мужчины, миримся со дня творения, дал бы о себе знать и разрушил всю постройку.
Дж.Конрад "Сердце тьмы"
Вы забываете, милый Чарли, что по работе и заработок, весело отозвалась она. Любопытно, до какой степени женщины далеки от реальной жизни. Они живут в мире, ими же созданном, и ничего похожего на этот мир никогда не было и быть не может. Он слишком великолепен, и если бы они сделали его реальным, он бы рухнул еще до заката солнца. Один из тех злополучных фактов, с которыми мы, мужчины, миримся со дня творения, дал бы о себе знать и разрушил всю постройку.
Дж.Конрад "Сердце тьмы"
Для меня возвращение Победы из архивов на улицы оставалось загадкой. Двадцать лет назад, насколько я помнил, этому событию уделялось куда меньшее внимание. Людей, которые в ту войну не то что сами с оружием в руках ступали по полям смерти, но хотя бы помнили вой сирен тревоги, в живых оставалось всё меньше и меньше. Но почему-то именно сейчас праздник Победы нежданно обрёл особенную значимость.
Может быть, как последнее «спасибо» последним живым ветеранам. А может, государство черпало вдохновение в их подретушированных историками подвигах и надеялось, что граждане последуют его примеру. И Победа стала вдруг занимать всё больше места в сознании народа. Мне это казалось противоестественным: накрашенные старухи плохо смотрятся на пропагандистских плакатах. Семидесятилетней Марлен Дитрих нельзя доверять соблазнение нации.
История — это медуза Горгона; под её пристальным взглядом всё обмирает и окаменевает. Живые лица, способные когда-то выразить боль, радость, страсть, страх — застывают с одинаковой героической гримасой. Настоящие цвета — розовый, зелёный, голубой, карий, рыжий, пшеничный — пропадают, уступают место двум мёртвым: слепяще-мраморному — для вождей, гранитно-серому — для исполнителей их воли.
Раскиданные по всей нашей стране окаменевшие бойцы Великой Войны — как наколотые на булавки засушенные бабочки. Чучело бабочки сохраняет красоту и изящество, каменный мундир — бережёт от забвения идею героизма и самопожертвования. Но состояние души нельзя сохранить в формалине. Дети, приученные говорить «Слава героям», плохо понимают, о чём речь. Подлинная память о любой войне живёт всего три поколения: чтобы чувствовать, что она значила для тех, кто её пережил, нужно слушать об этой войне от них самих — сидя у них на коленях. Для праправнуков солдат, не заставших уже их в живых, останутся только скучные учебники, слащавые, однобоковзглядные фильмы и грозно смотрящие в вечность пустые глаза гранитных статуй.
У меня, как и почти у всех, наверное, наворачиваются слёзы, когда я слышу «Этот День Победы…». Я тоже рос на фильмах о танкистах и разведчиках. Нацарапать свастику — символ зла, и звёздочку — герб «хороших» — на флаге или башне танка, до сих пор умеет каждый мальчишка, малюющий что-то в своей тетрадке, и я лично перевёл на эту непреходящую тему не меньше десятка альбомов для рисования. Увидев старика с орденской планкой, я испытываю желание сказать ему «спасибо», — раз в год, — хотя в остальное время его невыносимое занудство заставляет меня пожелать ему… но, в конце концов, слово «Победа» я пишу с большой буквы.
Видимо, я чувствую по поводу той войны и тех людей, то же, что и большинство. Но я не понимаю, почему с каждым годом она становится всё важнее, а многие этому совсем не удивляются.
Памятники и мемориальные доски на каждом углу кажутся мне своеобразными урнами — но не для праха, а для отлетевших душ умерших стариков с орденскими планками. Ваяющие героев Великой войны скульпторы просто отрабатывают гонорары, политики, произносящие речи на церемонии открытия монумента, одновременно думают о своих любовницах, а дети, кладущие цветы к подножию, волнуются, как бы не споткнуться, ведь это очень важный праздник, хотя им и непонятно, почему.
Узнать в граните и мраморе отсвет знакомого лица, в последний раз виденного перед боем десятки лет тому назад, и заплакать могут только ветераны. Скоро их не останется совсем, а город окончательно превратится в бессмысленный и бесполезный сад камней…
-----------------------------
Дмитрий Глуховский - Сумерки
Дочитал; этакая смесь Веллера и Пелевина.
Может быть, как последнее «спасибо» последним живым ветеранам. А может, государство черпало вдохновение в их подретушированных историками подвигах и надеялось, что граждане последуют его примеру. И Победа стала вдруг занимать всё больше места в сознании народа. Мне это казалось противоестественным: накрашенные старухи плохо смотрятся на пропагандистских плакатах. Семидесятилетней Марлен Дитрих нельзя доверять соблазнение нации.
История — это медуза Горгона; под её пристальным взглядом всё обмирает и окаменевает. Живые лица, способные когда-то выразить боль, радость, страсть, страх — застывают с одинаковой героической гримасой. Настоящие цвета — розовый, зелёный, голубой, карий, рыжий, пшеничный — пропадают, уступают место двум мёртвым: слепяще-мраморному — для вождей, гранитно-серому — для исполнителей их воли.
Раскиданные по всей нашей стране окаменевшие бойцы Великой Войны — как наколотые на булавки засушенные бабочки. Чучело бабочки сохраняет красоту и изящество, каменный мундир — бережёт от забвения идею героизма и самопожертвования. Но состояние души нельзя сохранить в формалине. Дети, приученные говорить «Слава героям», плохо понимают, о чём речь. Подлинная память о любой войне живёт всего три поколения: чтобы чувствовать, что она значила для тех, кто её пережил, нужно слушать об этой войне от них самих — сидя у них на коленях. Для праправнуков солдат, не заставших уже их в живых, останутся только скучные учебники, слащавые, однобоковзглядные фильмы и грозно смотрящие в вечность пустые глаза гранитных статуй.
У меня, как и почти у всех, наверное, наворачиваются слёзы, когда я слышу «Этот День Победы…». Я тоже рос на фильмах о танкистах и разведчиках. Нацарапать свастику — символ зла, и звёздочку — герб «хороших» — на флаге или башне танка, до сих пор умеет каждый мальчишка, малюющий что-то в своей тетрадке, и я лично перевёл на эту непреходящую тему не меньше десятка альбомов для рисования. Увидев старика с орденской планкой, я испытываю желание сказать ему «спасибо», — раз в год, — хотя в остальное время его невыносимое занудство заставляет меня пожелать ему… но, в конце концов, слово «Победа» я пишу с большой буквы.
Видимо, я чувствую по поводу той войны и тех людей, то же, что и большинство. Но я не понимаю, почему с каждым годом она становится всё важнее, а многие этому совсем не удивляются.
Памятники и мемориальные доски на каждом углу кажутся мне своеобразными урнами — но не для праха, а для отлетевших душ умерших стариков с орденскими планками. Ваяющие героев Великой войны скульпторы просто отрабатывают гонорары, политики, произносящие речи на церемонии открытия монумента, одновременно думают о своих любовницах, а дети, кладущие цветы к подножию, волнуются, как бы не споткнуться, ведь это очень важный праздник, хотя им и непонятно, почему.
Узнать в граните и мраморе отсвет знакомого лица, в последний раз виденного перед боем десятки лет тому назад, и заплакать могут только ветераны. Скоро их не останется совсем, а город окончательно превратится в бессмысленный и бесполезный сад камней…
-----------------------------
Дмитрий Глуховский - Сумерки
Дочитал; этакая смесь Веллера и Пелевина.
> плак плак пук
Не оскорбляй мэтров, сравнивая их с Глуховским.
Сорта говна, что Глуховский, что Швеллер с Плевманом
Эти двое - хотя бы одаренные ебанаты, а Глуховский - ебанат бесталанный.
Сегодня опять двоих парней вели на толчок. Месяца не проходило, чтоб кого-нибудь не сводили.
На такое избиение смотрела вся зона.
На этот раз парней вели за то, что они хотели замочить рога, а потом, чтоб их не повели на толчок, порезать себя. «Бездыханных, истекающих кровью, нас на толчок не поведут, — думали парни. — Отвезут в больничку, в Миасс или в Челябинск, вылечат, а потом будут вести следствие и осудят». Их не страшило, что за убийство рога им дадут по десять лет, они больше боялись толчка: вдруг рога порежут, а себя не успеют. Тогда — толчок.
Одного звали Витя, срок у него три года, второго Саша, он приговорен к двум годам. На толчок их вели три бугра и рог. Его-то они и хотели замочить.
Все шестеро зашли в толчок. На улице двоих оставили, чтоб никого не пускать. Березовые палки приготовили заранее, и теперь бугры и рог, пройдя к противоположной от дверей стене, остановились.
— Ну, — сказал рог негромко, — хотели, значит, замочить. — Он помолчал, размахнулся и с плеча ударил палкой ближнего, Витю, по богонельке. От адской боли Витя прижался к стене. — А ты, — сказал рог и обрушил второй удар на — Сашу. — Кто из вас затеял это? Кто первый предложил меня замочить? Ну?
Один из бугров крикнул пацанам:
— Отойти от стены, быстро!
Бугор хотел потешиться палкой.
— Подожди, — сказал рог бугру, и бугор отступил, давая рогу простор для размаха.
Рог сделал по нескольку ударов, спрашивая парней, кто из них является организатором. Ребята молчали. Тогда рог, распсиховавшись, начал их бить по туловищу не останавливаясь. Оба признались, что являются организаторами.
— Не может быть, — вскричал рог, — чтоб оба задумали враз! Первый, кто первый из вас это предложил?
Парки наперебой говорили; «Я»,— и рог, ударив несколько раз по богонелькам, отошел в сторону. Он уступал место буграм.
— Не будем, не будем, больше никогда не будем, — говорили ребята, изворачиваясь от ударов.
— Стойте, — сказал рог, покурив, — хотите, чтоб вас не били?
— Хотим, — в один голос ответили парни.
— Знаете, сколько в толчке дырок? — И рог палкой показал на отверстия, в которые оправлялись.
— Нет, — ответили ребята.
— Быстро залазьте в дыры, пройдите под толчком и сосчитайте, сколько дыр всего.
Парни не решались. Рог занес над головой палку.
— Или будем продолжать.
— Нам не залезть в дырку, — сказал Витя.
— Залезете, и не такие залазили, — ответил рог.
Ребята смотрели на отверстия и не двигались с места.
— Считаю до пяти. Раз… два…
Пацаны ступили к отверстиям, рог перестал считать. Оба щуплые и, просунув ноги в отверстия, руками держась за мочой пропитанные доски, без особого труда проскользнули вниз. Здесь по колено испражнений, и резкий запах человеческих нечистот ударил в нос. Но что запах! Избитые, павшие духом, они не обратили внимания и, с трудом вытаскивая из нечистот ноги, стали продвигаться по направлению к выходу, считая отверстия. Толчок глубокий, его чистили несколько раз в год, и парни двигались чуть согнувшись. Впереди шел Витя. Перед ним была темнота, лишь косые лучи света проникали в отверстия. «…Пять, шесть…»— считал он отверстия, очень медленно двигаясь вперед. Яма толчка вырыта с уклоном в одну сторону, чтоб его легче было чистить, и потому правая нога парней утопала в нечистотах глубже, чем левая. Резкий запах испражнений больше действовал на глаза, чем на обоняние, и потому глаза слезились. Спроси их сейчас рог, согласны ли они жить в нечистотах до совершеннолетия, если их никто пальцем не тронет, ребята, наверное, согласились бы. Пацаны понимали: отверстия сосчитают, но истязания не прекратятся. Их еще будут бить. А сейчас, ступая по испражнениям, они получили передышку. Как здорово, что их сейчас никто не бьет. После толчка жить станет еще хуже. Они заминируются, и ребята не будут с ними общаться. Хоть вешайся. Чуть что, любая мареха может кышкнуть, а захочет — ударить. А жить, жить им в колонии почти что два года. «…Семнадцать, восемнадцать, — считал Витя, стараясь не сбиться со счета. — Уж лучше бы мне вообще отсюда не вылазить, а захлебнуться здесь… девятнадцать, двадцать, двадцать один».
Все, отверстия кончились. Витя в Саша еле вылезли. Бугры и рог стояли у выхода и курили. Толчок наполнен запахом испражнений. Для парней принесли школьную робу. Она висела на раме без стекол, наполовину свешиваясь на улицу.
Бугры и рог оглядели ребят. Испражнения с их ног сваливались на пол. Рог, сделав несколько быстрых шагов, остановился возле парней. Ткнув палкой в ногу Вите и испачкав конец в испражнениях, он приблизил ее к Витиному лицу.
— Ешь! — зло сквозь зубы сказал он.
Витя смотрел на нечистоты и молчал.
— Жри, падла, — повторил рог.
Витя опустил глаза. Сейчас ему хотелось умереть. Мир опостылел. Лучше бы захлебнулся в испражнениях.
— Глотай, сука, а не то все начнется по новой.
Подошел бугор и размахнулся палкой.
— Жри! — И палка опустилась на отбитую богонельку.
Рог приблизил палку с нечистотами почти к самым губам парня.
Витя, давясь, проглотил.
— Мало! — закричал рог. — Еще!
И Витя проглотил еще.
Теперь рог приблизил конец палки к Саше.
— Ну…
Саша, чуть поколебавшись, тоже съел испражнения.
— Еще! — приказал рог.
Саша проглотил во второй раз.
Рог кинул палку в отверстие, отряхнул руки, будто они были в пыли, и закурил.
— Мойтесь и переодевайтесь. — И рог вышел.
Парни сняли робу, помылись холодной водой и, надев школьную одежду, пошли в отряд.
На такое избиение смотрела вся зона.
На этот раз парней вели за то, что они хотели замочить рога, а потом, чтоб их не повели на толчок, порезать себя. «Бездыханных, истекающих кровью, нас на толчок не поведут, — думали парни. — Отвезут в больничку, в Миасс или в Челябинск, вылечат, а потом будут вести следствие и осудят». Их не страшило, что за убийство рога им дадут по десять лет, они больше боялись толчка: вдруг рога порежут, а себя не успеют. Тогда — толчок.
Одного звали Витя, срок у него три года, второго Саша, он приговорен к двум годам. На толчок их вели три бугра и рог. Его-то они и хотели замочить.
Все шестеро зашли в толчок. На улице двоих оставили, чтоб никого не пускать. Березовые палки приготовили заранее, и теперь бугры и рог, пройдя к противоположной от дверей стене, остановились.
— Ну, — сказал рог негромко, — хотели, значит, замочить. — Он помолчал, размахнулся и с плеча ударил палкой ближнего, Витю, по богонельке. От адской боли Витя прижался к стене. — А ты, — сказал рог и обрушил второй удар на — Сашу. — Кто из вас затеял это? Кто первый предложил меня замочить? Ну?
Один из бугров крикнул пацанам:
— Отойти от стены, быстро!
Бугор хотел потешиться палкой.
— Подожди, — сказал рог бугру, и бугор отступил, давая рогу простор для размаха.
Рог сделал по нескольку ударов, спрашивая парней, кто из них является организатором. Ребята молчали. Тогда рог, распсиховавшись, начал их бить по туловищу не останавливаясь. Оба признались, что являются организаторами.
— Не может быть, — вскричал рог, — чтоб оба задумали враз! Первый, кто первый из вас это предложил?
Парки наперебой говорили; «Я»,— и рог, ударив несколько раз по богонелькам, отошел в сторону. Он уступал место буграм.
— Не будем, не будем, больше никогда не будем, — говорили ребята, изворачиваясь от ударов.
— Стойте, — сказал рог, покурив, — хотите, чтоб вас не били?
— Хотим, — в один голос ответили парни.
— Знаете, сколько в толчке дырок? — И рог палкой показал на отверстия, в которые оправлялись.
— Нет, — ответили ребята.
— Быстро залазьте в дыры, пройдите под толчком и сосчитайте, сколько дыр всего.
Парни не решались. Рог занес над головой палку.
— Или будем продолжать.
— Нам не залезть в дырку, — сказал Витя.
— Залезете, и не такие залазили, — ответил рог.
Ребята смотрели на отверстия и не двигались с места.
— Считаю до пяти. Раз… два…
Пацаны ступили к отверстиям, рог перестал считать. Оба щуплые и, просунув ноги в отверстия, руками держась за мочой пропитанные доски, без особого труда проскользнули вниз. Здесь по колено испражнений, и резкий запах человеческих нечистот ударил в нос. Но что запах! Избитые, павшие духом, они не обратили внимания и, с трудом вытаскивая из нечистот ноги, стали продвигаться по направлению к выходу, считая отверстия. Толчок глубокий, его чистили несколько раз в год, и парни двигались чуть согнувшись. Впереди шел Витя. Перед ним была темнота, лишь косые лучи света проникали в отверстия. «…Пять, шесть…»— считал он отверстия, очень медленно двигаясь вперед. Яма толчка вырыта с уклоном в одну сторону, чтоб его легче было чистить, и потому правая нога парней утопала в нечистотах глубже, чем левая. Резкий запах испражнений больше действовал на глаза, чем на обоняние, и потому глаза слезились. Спроси их сейчас рог, согласны ли они жить в нечистотах до совершеннолетия, если их никто пальцем не тронет, ребята, наверное, согласились бы. Пацаны понимали: отверстия сосчитают, но истязания не прекратятся. Их еще будут бить. А сейчас, ступая по испражнениям, они получили передышку. Как здорово, что их сейчас никто не бьет. После толчка жить станет еще хуже. Они заминируются, и ребята не будут с ними общаться. Хоть вешайся. Чуть что, любая мареха может кышкнуть, а захочет — ударить. А жить, жить им в колонии почти что два года. «…Семнадцать, восемнадцать, — считал Витя, стараясь не сбиться со счета. — Уж лучше бы мне вообще отсюда не вылазить, а захлебнуться здесь… девятнадцать, двадцать, двадцать один».
Все, отверстия кончились. Витя в Саша еле вылезли. Бугры и рог стояли у выхода и курили. Толчок наполнен запахом испражнений. Для парней принесли школьную робу. Она висела на раме без стекол, наполовину свешиваясь на улицу.
Бугры и рог оглядели ребят. Испражнения с их ног сваливались на пол. Рог, сделав несколько быстрых шагов, остановился возле парней. Ткнув палкой в ногу Вите и испачкав конец в испражнениях, он приблизил ее к Витиному лицу.
— Ешь! — зло сквозь зубы сказал он.
Витя смотрел на нечистоты и молчал.
— Жри, падла, — повторил рог.
Витя опустил глаза. Сейчас ему хотелось умереть. Мир опостылел. Лучше бы захлебнулся в испражнениях.
— Глотай, сука, а не то все начнется по новой.
Подошел бугор и размахнулся палкой.
— Жри! — И палка опустилась на отбитую богонельку.
Рог приблизил палку с нечистотами почти к самым губам парня.
Витя, давясь, проглотил.
— Мало! — закричал рог. — Еще!
И Витя проглотил еще.
Теперь рог приблизил конец палки к Саше.
— Ну…
Саша, чуть поколебавшись, тоже съел испражнения.
— Еще! — приказал рог.
Саша проглотил во второй раз.
Рог кинул палку в отверстие, отряхнул руки, будто они были в пыли, и закурил.
— Мойтесь и переодевайтесь. — И рог вышел.
Парни сняли робу, помылись холодной водой и, надев школьную одежду, пошли в отряд.
Нет, работы я не люблю. Я предпочитаю бездельничать и мечтать о том, сколько чудесного можно было бы сделать. Я не люблю работы – никто ее не любит, – но мне нравится, что она дает нам возможность найти себя, наше подлинное «я», скрытое от всех остальных, найти его для себя, не для других. Люди видят лишь внешнюю оболочку и никогда не могут сказать, что за ней скрывается.
Дж.Конрад "Сердце тьмы"
Дж.Конрад "Сердце тьмы"
Читал не задумывался, а сейчас увидел и понял что от этой публики воняет подавленным гомосексуализмом.
>подавленным гомосексуализмом
Никаким не подавленным, самым настоящим и неприкрытым.
То, что мерзкую зону-малолетку в Атляне закрыли из-за ее одиозной репутации - заслуга в том числе и Леонида Габышева с его книгой. Но ему от этого не легче, он уже почти 20 лет безвыходно живет в психоневрологическом интернате.
Вкусовщина. Мне книжка в целом понравилась, хотя я не понял для чего автор брал или коверкал реальные фио.
Метафоры оттуда:
панические мысли метались у меня в голове, как обезумевшие рыбки во взболтанном аквариуме. Снотворное заморозило колыхавшуюся в нём взвесь, она загустела, и рыбки моих мыслей завязли в желе медикаментозного отупения. Потом свет выключили.
Стемнело удивительно быстро, словно кто-то повернул выключатель. Когда я заходил в подъезд дома, где находилось бюро, улицы ещё плавали в молочном мареве. Но всего за пятнадцать минут воздух так щедро разбавили чернилами, что, если бы не фонари, от Земли остался бы только пятачок двадцати шагов в радиусе и со мной в центре.
Посаженный в чашку Петри моего воображения, полную питательной среды из средневековой летописи, мимолётный испуг вырос, разбух, как колония дрожжей, и стал выплёскиваться за край.
..под сомкнувшимися волнами блеснёт на прощание, как брошенная на память золотая монета, купол мечети Аль-Акса, расколется сокрытый под ней Краеугольный камень, и водные вихри невиданной силы закружат клочки иудейских записок из Стены Плача.
За какие-то две с небольшим минуты старик успел отойти на весьма приличное расстояние, и если бы не старомодная шапка, - как поплавок, привязанный к грузилу его хромоты, - дёргано выныривающая из моря голов, я бы неизбежно потерял его из виду.
Ну никто же на тюрьме не признается, что стоит только на мужика. Ну и попытка оправдаться активной ролью в гомосексуальных отношениях.
Там всякие выкрутасы "привык", "не было выбора".
> панические мысли метались у меня в голове, как обезумевшие рыбки во взболтанном аквариуме.
Обоссаться, какая глубокая метафора. Магия слова прямо блядь.
Люди-то разные. Для меня это здорово. А то, что хорошо для тебя, мне, надо полагать недоступно понять; да и не нужно, ведь читаю я для удовольствия, а не для отчётности.
"стрёкот аэропланов, беги автомобилей", а я читаю.
Джон задумался, почему люди теряют способность заводить друзей примерно в то же время, когда покупают первый дорогой гарнитур. Это не было жестким законом, но казалось достаточно верным показателем.
Дуглас Коупленд "Мисс Вайоминг"
Дуглас Коупленд "Мисс Вайоминг"
НОЙДА
Не было и нет на земле страшнее нойдов — лапландские колдуны. Много их было да и теперь не перевелись у Студеного моря, где живет кит-рыба, мать рыбам. Нечеловеческими чарами владели нойды: орлы доносили им чужие речи, рыбы приходили на их зов и на рыбах переносились они с земли в царство мертвых, вызовут мертвеца на землю — узнают от него тайны, они угадывали, что делается в далеких чужих странах, предскажут будущее — царю Ивану Грозному нарекли Кириллин день! — помогали и вредили человеку — привораживали, напустят болезнь, наведут порчу и мертвый сон, насылали и смерть, переносились на облаках, подымут ветер, грозу и бурю, их можно было убить до смерти, но они знали, как воскресить себя, и опять подымались, как ни в чем не бывало.
Нойда, умирая, благословлял своим колдовством. Если же не находил способного или не успевал передать свою тайну, его дух не успокаивался — и по смерти бродил он по земле с колдовскими ключами.
Там, у Студеного моря, где лелеется лунный олений мох волнистый — примени к волнующемуся морю! — там, где летней порой стоит день и ночь незакатное солнце червонное — примени к червонному золоту! — а в зимнюю темь и ночью и днем — звезды; там, где в звездном сиянии, как ударит мороз, и сполохи — души убиенных — подымут резню на небе: кровь их студеная — примени к студеному морю! — алой волной лелеется, и от звезды до звезды дыблет нож; там, где по звездному небу сполохи алым окатным жемчугом убирают самоцветные солнца, по белой дремучей пустыни среди живых бродят неуспокоенные чародейные духи. Страшны нойды при жизни, еще страшней после смерти; мертвец может больше живого!
Жил в Нотозере большой нойда — Ризь. И умер. Положили его в гроб, а везти хоронить боятся. Был Ризь страшен живой, а мертвый еще страшнее! Вызвался смельчак, запряг оленей и повез мертвеца. С вечера выехал — не ближний конец — думал к утру на месте быть. Едет он вечер, и стала ночь. Бойко бегут олени — споро дорога идет. К полночи чего-то испугались олени. Посмотрел возница — и туда и сюда — нет никого. Оглянулся — а мертвец сидит.
«Коли помер, лежи!» — крикнул на мертвеца.
Послушал мертвец, лег. Поехали дальше. Глухая ночь. И опять испугались олени: мертвый сидел в гробу. Тогда выскочил из саней возница, выхватил из-за пояса нож:
«Ложись! — кричит. — Коли не ляжешь, зарежу!»
А мертвец зубы оскалил — и стали зубы, как нож. (Покажи мертвецу палку, и стали бы зубы деревянные!) Спохватился возница, да поздно. А мертвец все-таки лег. Поехали дальше. Катит глухое время — стынет немая полночь. Дважды сошла беда, в третий раз не минует: встанет мертвец, загрызет! Соскочил возница, выпряг оленей, а сам на ель — до самой верхушки. А ждать не пришлось, встал мертвец — и к ели. Острые, как нож, железные чернели зубы — скрипел зубами, а руки его крестом на груди, как в гробу. Обошел он вокруг ели, пригнулся и грызет. Обгрыз ветви, за ствол принялся — он грыз, как россомаха! — летели щепки, падали ветви. И зашаталась ель — возница сам стал ветви ломать, бросал мертвецу. Мертвец подумал: падает ель! — и остановился. Не падала ель. И опять стал грызть. И не раз живой обманывал мертвеца: только б дотянуть до зари — с зарею мертвец ляжет в гроб! Возница запел петухом: прокукурекает, похрипит и опять кукореку. Встрепенулся мертвец, бросил ель: не заря ли? Нет, еще не зареет. И опять грызть, грыз, подгрызал под сердцевину. Дрожала ель — упадет: несдобровать! И обреченный сам стал спускаться на землю. Мертвец подумал: поддается! — и перестал грызть. Острые, как нож, железные чернели зубы — скрипел зубами.
«Заря! — закричал возница. — Ложись в свой гроб!» Заря алела — алый жемчуг. Не разымая сложенных крестом рук, покорно лег мертвец в гроб. Спустился возница на землю, закрыл крышкою гроб, впряг оленей и пустил вовсю по алой дороге. Только к вечеру был он на месте, там вырыл могилу и набок опустил в нее гроб.
Семь лет боялись! Семь лет боялись громко слово сказать, боялись ходить мимо. А кто ходил, слышал — ой, как свистит там и воет, и галит! Был Ризь большой нойда.
Алексей Михайлович Ремизов. "Учитель музыки. Каторжная идиллия".
Голос Джорджа зазвучал проникновенно. – Знаешь, почему я перестал над ним надсмехаться? Как-то раз на берегу Сакраменто собралась толпа. Ну, я от большого ума поворачиваюсь к Ленни да говорю: «Прыгай в воду». И он прыгнул. А плавает он, как топор. Чуть не утоп. Мы его вытащили, и он же нас благодарил. Совсем позабыл, что это я велел ему в воду прыгнуть. С тех пор я такого не делал.
– Он добрый малый, – сказал Рослый. – А добрым быть ума не надо. И даже наоборот, мне иной раз думается: взять по-настоящему умного человека – такой редко окажется добрым.
Стейнбек "О мышах и людях"
– Он добрый малый, – сказал Рослый. – А добрым быть ума не надо. И даже наоборот, мне иной раз думается: взять по-настоящему умного человека – такой редко окажется добрым.
Стейнбек "О мышах и людях"
>Я - художник
>на самом деле поэт
следовательно, шизофреник.
Хотя стихи писал пиздатейшие
Он сбежал по лестнице на улицу и зашагал; внезапно ему в голову пришла мысль: только во сне мы сознаем, что живем. Только в этой живой смерти мы встречаемся с собой и с дальними краями, с Богом и святыми, с именами наших отцов, со смыслом мгновений минувшего; именно во сне века сжимаются в миг, гигантское съеживается до крохотного осязаемого атома вечности.
Уильям Сароян "Наяву"
Уильям Сароян "Наяву"
> >Я - художник
> следовательно, шизофреник.
Русский язык не родной?
Пришло время подумать о более важных вещах. Война стоила денег, и, вероятно, в глубине души дельцы чувствовали, что воевать все-таки дурно, точнее, очень уж дорого. Пришло время и для мира, вернее, для экономии. Ганнибал просил подкрепления; это звучало смешно, это устарело, на очереди стояли куда более серьезные дела... Так рассуждали лучшие финансовые авторитеты, отмахиваясь от новых и новых тревожных и настойчивых просьб. Из глупого предрассудка, из уверенности деловых обществ, что тупость — практична, а гениальность — глупа, они обрекли на голод и гибель великого воина, которого им напрасно подарили боги.
Почему практичные люди убеждены, что зло всегда побеждает? Что умен тот, кто жесток, и даже дурак лучше умного, если он достаточно подл? Почему им кажется, что честь — это чувствительность, а чувствительность — это слабость? Потому что они, как и все люди, руководствуются своей верой. Для них, как и для всех, в основе основ лежит их собственное представление о природе вещей, о природе мира, в котором они живут; они считают, что миром движет страх и потому сердце мира — зло. Они верят, что смерть сильней жизни и потому мертвое сильнее живого. Вас удивит, если я скажу, что люди, которых мы встречаем на приемах и за чайным столом, — тайные почитатели Молоха и Ваала. Но именно эти умные, практичные люди видят мир так, как видел его Карфаген. В них есть та осязаемая грубая простота, из-за которой Карфаген пал.
Он пал потому, что дельцы до безумия безразличны к истинному гению. Они не верят в душу и потому в конце концов перестают верить в разум. Они слишком практичны, чтобы быть хорошими; более того, они не так глупы, чтобы верить в какой-то там дух, и отрицают то, что каждый солдат назовет духом армии. Им кажется, что деньги будут сражаться, когда люди уже не могут. Именно это случилось с пуническими дельцами. Их религия была религией отчаяния, даже когда дела их шли великолепно. Как могли они понять, что римляне еще надеются? Их религия была религией силы и страха — как могли они понять, что люди презирают страх, даже когда они вынуждены подчиниться силе? В самом сердце их мироощущения лежала усталость, устали они и от войны — как могли они понять тех, кто не хочет прекращать проигранную битву? Одним словом, как могли понять человека они, так долго поклонявшиеся слепым вещам; деньгам, насилию и богам, жестоким, как звери?
И вот новости обрушились на них: зола повсюду разгорелась в пламя, Ганнибал разгромлен, Ганнибал свергнут. Сципион перенес войну в Испанию, он перенес ее в Африку. Под самыми воротами Золотого города Ганнибал дал последний бой, проиграл его, и Карфаген пал, как никто еще не падал со времен Сатаны. От Нового города осталось только имя — правда, для этого понадобилась еще одна война. И те, кто раскопал эту землю через много веков, нашли крохотные скелеты, целые сотни — священные остатки худшей из религий. Карфаген пал потому, что был верен своей философии и довел ее до логического конца, утверждая свое восприятие мира. Молох сожрал своих детей.
Почему практичные люди убеждены, что зло всегда побеждает? Что умен тот, кто жесток, и даже дурак лучше умного, если он достаточно подл? Почему им кажется, что честь — это чувствительность, а чувствительность — это слабость? Потому что они, как и все люди, руководствуются своей верой. Для них, как и для всех, в основе основ лежит их собственное представление о природе вещей, о природе мира, в котором они живут; они считают, что миром движет страх и потому сердце мира — зло. Они верят, что смерть сильней жизни и потому мертвое сильнее живого. Вас удивит, если я скажу, что люди, которых мы встречаем на приемах и за чайным столом, — тайные почитатели Молоха и Ваала. Но именно эти умные, практичные люди видят мир так, как видел его Карфаген. В них есть та осязаемая грубая простота, из-за которой Карфаген пал.
Он пал потому, что дельцы до безумия безразличны к истинному гению. Они не верят в душу и потому в конце концов перестают верить в разум. Они слишком практичны, чтобы быть хорошими; более того, они не так глупы, чтобы верить в какой-то там дух, и отрицают то, что каждый солдат назовет духом армии. Им кажется, что деньги будут сражаться, когда люди уже не могут. Именно это случилось с пуническими дельцами. Их религия была религией отчаяния, даже когда дела их шли великолепно. Как могли они понять, что римляне еще надеются? Их религия была религией силы и страха — как могли они понять, что люди презирают страх, даже когда они вынуждены подчиниться силе? В самом сердце их мироощущения лежала усталость, устали они и от войны — как могли они понять тех, кто не хочет прекращать проигранную битву? Одним словом, как могли понять человека они, так долго поклонявшиеся слепым вещам; деньгам, насилию и богам, жестоким, как звери?
И вот новости обрушились на них: зола повсюду разгорелась в пламя, Ганнибал разгромлен, Ганнибал свергнут. Сципион перенес войну в Испанию, он перенес ее в Африку. Под самыми воротами Золотого города Ганнибал дал последний бой, проиграл его, и Карфаген пал, как никто еще не падал со времен Сатаны. От Нового города осталось только имя — правда, для этого понадобилась еще одна война. И те, кто раскопал эту землю через много веков, нашли крохотные скелеты, целые сотни — священные остатки худшей из религий. Карфаген пал потому, что был верен своей философии и довел ее до логического конца, утверждая свое восприятие мира. Молох сожрал своих детей.
Куртц развивал ту мысль, что мы, белые, достигшие известной степени развития, "должны казаться им (дикарям) существами сверхъестественными. Мы к ним приходим могущественными, словно боги" - и так далее и так далее. "Тренируя нашу волю, мы можем добиться власти неограниченной и благотворной..." Начиная с этого места он воспарил и прихватил меня с собой. Заключительные фразы были великолепны, но трудно поддавались запоминанию. У нас сохранилось впечатление о мире экзотическом, необъятном, управляемом могущественной благой силой. Я преисполнился энтузиазма. Такова неограниченная власть красноречия - пламенных, благородных слов.
Никакие практические указания не врывались в магический поток фраз, и только в конце последней страницы - видимо, спустя большой промежуток времени - была нацарапана нетвердой рукой заметка, которую можно рассматривать как изложение метода. Она очень проста, и, после трогательного призыва ко всем альтруистическим чувствам, она вас ослепляет и устрашает, как вспышка молнии в ясном небе: "Истребляйте всех скотов!"
Никакие практические указания не врывались в магический поток фраз, и только в конце последней страницы - видимо, спустя большой промежуток времени - была нацарапана нетвердой рукой заметка, которую можно рассматривать как изложение метода. Она очень проста, и, после трогательного призыва ко всем альтруистическим чувствам, она вас ослепляет и устрашает, как вспышка молнии в ясном небе: "Истребляйте всех скотов!"
Как я обосрался
Прошло уже несколько лет, как меня стали называть Навотно Стоечко. Все это время я безостановочно торчал на винте и, даже, приобрел статус и квалификацию продвинутого варщика. Приобщавший меня к винтовой культуре Чевеид Снатайко, накрепко вбил в меня несколько правил. Одно из них так звучало: «Не оголтевай!»
Но попробуй, не оголтей, когда перед тобой стоит раствор. Раствор винта. Раствор твоего невъебенного пиздато-заебатого винта. И все твое существо требует: «Ширнись! Ширнись!! Ширнись!!!» Трудно, да? Но, мне можно поверить, я не оголтевал. Вообще. И никогда. Разве что… Ну, разок-другой… Не больше.
И вот про тот-то «другой» разок, самый последний, я и хочу сейчас тебе рассказать. Слушай, юный Блим Кололей. Слушай!..
Было это года полтора назад. Я к тому времени был уже популярным алхимиком. Дня не проходило, чтоб я не варил раза три, а то и все четыре. Причитающийся мне раствор я обычно толкал тем же клиентам, но уже за прайсы, и жил, благодаря этому, вполне сносно.
Но, как-то однажды так случилось, что застряло у меня кубов двадцать. Половину я сам сторчал. Ну, сам посуди, хули там торчать? По два с полтиной четыре раза. Всего-то на двое суток! Потом еще два дня я отсыпался, а когда отожрался, отоспался, отпился и обмазался гепаринкой, посмотрел я на эту деку, и пришла мне в голову, охуительно дельная мысль: «А не поставить ли мне этого винта на кристалл?»
А я до того никогда винт на кристалл не ставил.
Методика? Да, не гоношись, приколю потом, как дело дойдет.
Вот, значит, отбил я мет, выпарил его растворчик и получились у меня снежной красоты кристаллики. Целых полграмма. Ну, я их сныкал, чтоб потом толкнуть кому задорого, а сам смотрю – вторяк у меня остался.
И мысль такая: «Винта была десятка. В ней – граммушник по эфу. Выбилась половина. Значит, во вторяках, как пить дать, еще полграмма бултыхается. Грех такому делу пропадать!»
Ну, залил я их кислой, до нейтралки, выпарил, опять же. Получился кристалл. Крупный такой и пованивает чем-то не шибко приятственным. Я его на язык попробовал – соль галимая. Но окромя соли и винтовой вкус там имелся.
И вот тут я оголтел.
Развел все, что получилось в трех квадратах, выбрал. Раствор мутноватый получился. Но, думаю, хуй бы с ним, все одно – поставлюсь. Неохота чистяк на себя тратить было. А почему? Ибо мудак был!
Ну, и поставил я себе этот винтовой вторяк аж с ветерком. Сижу, прихода жду. И тут он пришел...
Но не такой, как всегда. Плохо мне стало. Охуительно плохо. И ведь не передоза то была. Передозу-то я всяко знаю. А такая поебень, что понял я – ща сдохну, на хуй.
А я на кровати лежу. Пот резко прошиб. Ледяной, такой, нехороший, липкий, как у покойника. И соображаю, что надо бы мне срочным образом в сортир и там проблеваться. А потом понимаю, что не успею. И что пришел моей красивой молодой торчковой жизни последний пиздец. Сердце булькает, останавливается, дышу и то через силу. И мысль такая: «Выжить надо! Любой ценой, но выжить!»
И тут меня отрубило.
Очнулся на полу. Мокрый, как... В общем, не бывает такой мокроты на свете. А я лежу в этой луже пота...
Как на пол попал – не знаю. Я ж на кровати был.
И, главное, дрожу весь. Трясусь, что твой отъебальный молоток. И потею. И хуёво так, как даже в сказках не бывает.
И втыкаю я, что если дышать не буду – то второго прихода пиздеца уж точно не переживу. А дышать-то и неохота! Пришлось свою тушку заставлять.
А сам-то на полу, мокрый. Холодно, блядь, а я ничем, кроме глазей, и пошевелить не могу. Дышу только. Да глазищами ворочаю. А они, падлы, захлопнуться норовят. Я ж догоняю, что закрою я их – и навсегда, ебаный в рот.
Ой, бля, как я тогда зенки раздирал и дышал!.. Как я тогда жить хотел!..
Сколько времени прошло – не знаю. Но получшело децел. Смог я тогда руку протянуть и одеяло с кровати на себя стащить. Накрылся. Потеплело – еще хуже стало. Ну, я перестремался. Опять задышал.
Подышал-подышал. Уф-ф-ф. Наконец, отпускать стало. Мотор поровнее застучал, но в тушке такая охуенная слабость, что ни ебаться. Смог я тогда на будильник глянуть и время понять. Два часа меня не было! Врубись! Два часа я, типа, в коме валялся. Выжил – не то что чудом, маловато это блядское чудо для того, что я выжил тогда, невъебенным чудом я тогда выжил!!
А еще через час я только зашевелиться смог.
Пошевелился, приподнялся и понял, великовата лужа, в которой я валяюсь, что говно какое полудохлое, для того, чтоб я ее выпотел. Значит, обоссался-таки. И трусы насквозь мокрые. А перед мордой другая лужа. Я, видать в бессознанке облевался, а потом перевернулся на другой бок и в блёв свой затылком въехал.
Ты думаешь, это все? А хуй! Я еще, как оказалось, и обосрался, до кучи!
Уж не знаю, как дополз до мета в кристаллах, не знаю, как располовинил и забодяжил. Ну, знаю, конечно: Я ползу, по ногам говно течет, след оставляет. А подняться-то не могу. Сил нет.
Едва руку поднял, чтоб стакан с водой со стола взять, он, хорошо, что не краю стоял. Да и то, расплескал половину и чуть из пальцев не упустил.
А мет-то у меня под столом сныкан был. Его попроще найти было.
А баяны – на столе... Не достать... Пришлось тот, что я вторяк этот ебаный в себя впрыскивал, промывать. Бля-я-я...
Как вспомню, как тогда похуеет...
Выбрал треху воды, остальное выпил. Вылил из баяна в стакан обратно и кристалла туда сыпанул. Щедро сыпанул. И выбрал.
В общем, поставил себе сотки три кристалла.
Как?
А в мышцу, бля! Какие, на хуй, вены?
Хорошо, что я, когда выпаривал всю эту канитель, проследил, чтоб он нейтральным был... А то б – абсцесс, в пизду!
Минут пять прошло. Может, меньше... Все, чую, отпускает. Сила появилась, настроение... Только тогда я подняться смог.
Забрался в ванну, говнище с себя смыл, потом пол вымыл, пододеяльник постирал...
И понял, прав был Чевеид Снатайко. Накрепко в меня то правило вошло. Не оголтевай, бля, коли жив остаться хочешь. Да и вообще, ширяться без культуры – сторчаться без пизды!
Понял, торчалка доморощенная?
А то «догнаться, догнаться»... Хуй тебе, а не «догнаться»!..
Прошло уже несколько лет, как меня стали называть Навотно Стоечко. Все это время я безостановочно торчал на винте и, даже, приобрел статус и квалификацию продвинутого варщика. Приобщавший меня к винтовой культуре Чевеид Снатайко, накрепко вбил в меня несколько правил. Одно из них так звучало: «Не оголтевай!»
Но попробуй, не оголтей, когда перед тобой стоит раствор. Раствор винта. Раствор твоего невъебенного пиздато-заебатого винта. И все твое существо требует: «Ширнись! Ширнись!! Ширнись!!!» Трудно, да? Но, мне можно поверить, я не оголтевал. Вообще. И никогда. Разве что… Ну, разок-другой… Не больше.
И вот про тот-то «другой» разок, самый последний, я и хочу сейчас тебе рассказать. Слушай, юный Блим Кололей. Слушай!..
Было это года полтора назад. Я к тому времени был уже популярным алхимиком. Дня не проходило, чтоб я не варил раза три, а то и все четыре. Причитающийся мне раствор я обычно толкал тем же клиентам, но уже за прайсы, и жил, благодаря этому, вполне сносно.
Но, как-то однажды так случилось, что застряло у меня кубов двадцать. Половину я сам сторчал. Ну, сам посуди, хули там торчать? По два с полтиной четыре раза. Всего-то на двое суток! Потом еще два дня я отсыпался, а когда отожрался, отоспался, отпился и обмазался гепаринкой, посмотрел я на эту деку, и пришла мне в голову, охуительно дельная мысль: «А не поставить ли мне этого винта на кристалл?»
А я до того никогда винт на кристалл не ставил.
Методика? Да, не гоношись, приколю потом, как дело дойдет.
Вот, значит, отбил я мет, выпарил его растворчик и получились у меня снежной красоты кристаллики. Целых полграмма. Ну, я их сныкал, чтоб потом толкнуть кому задорого, а сам смотрю – вторяк у меня остался.
И мысль такая: «Винта была десятка. В ней – граммушник по эфу. Выбилась половина. Значит, во вторяках, как пить дать, еще полграмма бултыхается. Грех такому делу пропадать!»
Ну, залил я их кислой, до нейтралки, выпарил, опять же. Получился кристалл. Крупный такой и пованивает чем-то не шибко приятственным. Я его на язык попробовал – соль галимая. Но окромя соли и винтовой вкус там имелся.
И вот тут я оголтел.
Развел все, что получилось в трех квадратах, выбрал. Раствор мутноватый получился. Но, думаю, хуй бы с ним, все одно – поставлюсь. Неохота чистяк на себя тратить было. А почему? Ибо мудак был!
Ну, и поставил я себе этот винтовой вторяк аж с ветерком. Сижу, прихода жду. И тут он пришел...
Но не такой, как всегда. Плохо мне стало. Охуительно плохо. И ведь не передоза то была. Передозу-то я всяко знаю. А такая поебень, что понял я – ща сдохну, на хуй.
А я на кровати лежу. Пот резко прошиб. Ледяной, такой, нехороший, липкий, как у покойника. И соображаю, что надо бы мне срочным образом в сортир и там проблеваться. А потом понимаю, что не успею. И что пришел моей красивой молодой торчковой жизни последний пиздец. Сердце булькает, останавливается, дышу и то через силу. И мысль такая: «Выжить надо! Любой ценой, но выжить!»
И тут меня отрубило.
Очнулся на полу. Мокрый, как... В общем, не бывает такой мокроты на свете. А я лежу в этой луже пота...
Как на пол попал – не знаю. Я ж на кровати был.
И, главное, дрожу весь. Трясусь, что твой отъебальный молоток. И потею. И хуёво так, как даже в сказках не бывает.
И втыкаю я, что если дышать не буду – то второго прихода пиздеца уж точно не переживу. А дышать-то и неохота! Пришлось свою тушку заставлять.
А сам-то на полу, мокрый. Холодно, блядь, а я ничем, кроме глазей, и пошевелить не могу. Дышу только. Да глазищами ворочаю. А они, падлы, захлопнуться норовят. Я ж догоняю, что закрою я их – и навсегда, ебаный в рот.
Ой, бля, как я тогда зенки раздирал и дышал!.. Как я тогда жить хотел!..
Сколько времени прошло – не знаю. Но получшело децел. Смог я тогда руку протянуть и одеяло с кровати на себя стащить. Накрылся. Потеплело – еще хуже стало. Ну, я перестремался. Опять задышал.
Подышал-подышал. Уф-ф-ф. Наконец, отпускать стало. Мотор поровнее застучал, но в тушке такая охуенная слабость, что ни ебаться. Смог я тогда на будильник глянуть и время понять. Два часа меня не было! Врубись! Два часа я, типа, в коме валялся. Выжил – не то что чудом, маловато это блядское чудо для того, что я выжил тогда, невъебенным чудом я тогда выжил!!
А еще через час я только зашевелиться смог.
Пошевелился, приподнялся и понял, великовата лужа, в которой я валяюсь, что говно какое полудохлое, для того, чтоб я ее выпотел. Значит, обоссался-таки. И трусы насквозь мокрые. А перед мордой другая лужа. Я, видать в бессознанке облевался, а потом перевернулся на другой бок и в блёв свой затылком въехал.
Ты думаешь, это все? А хуй! Я еще, как оказалось, и обосрался, до кучи!
Уж не знаю, как дополз до мета в кристаллах, не знаю, как располовинил и забодяжил. Ну, знаю, конечно: Я ползу, по ногам говно течет, след оставляет. А подняться-то не могу. Сил нет.
Едва руку поднял, чтоб стакан с водой со стола взять, он, хорошо, что не краю стоял. Да и то, расплескал половину и чуть из пальцев не упустил.
А мет-то у меня под столом сныкан был. Его попроще найти было.
А баяны – на столе... Не достать... Пришлось тот, что я вторяк этот ебаный в себя впрыскивал, промывать. Бля-я-я...
Как вспомню, как тогда похуеет...
Выбрал треху воды, остальное выпил. Вылил из баяна в стакан обратно и кристалла туда сыпанул. Щедро сыпанул. И выбрал.
В общем, поставил себе сотки три кристалла.
Как?
А в мышцу, бля! Какие, на хуй, вены?
Хорошо, что я, когда выпаривал всю эту канитель, проследил, чтоб он нейтральным был... А то б – абсцесс, в пизду!
Минут пять прошло. Может, меньше... Все, чую, отпускает. Сила появилась, настроение... Только тогда я подняться смог.
Забрался в ванну, говнище с себя смыл, потом пол вымыл, пододеяльник постирал...
И понял, прав был Чевеид Снатайко. Накрепко в меня то правило вошло. Не оголтевай, бля, коли жив остаться хочешь. Да и вообще, ширяться без культуры – сторчаться без пизды!
Понял, торчалка доморощенная?
А то «догнаться, догнаться»... Хуй тебе, а не «догнаться»!..
>На “Профсоюзной” стоял такой запах, словно весь вагон пёрнул и кончил одновременно.
>Тогда в России больше всего ненавидели двоих: Солженицына за написанное и меня за то, что обосрался.
SSSSSOUQUA BLYADT'!!!
Chut' chay na klavu ne raspleskal!
А они и нечпокали был там эпизод с гомосексуалистом ролевиком так вот они его порицали типа нелепи нам тут
Создал месяца полтора назад подписную страницу с моими выписками из книг и стихов. Может кому-то из анонов будет интересно - https://vk.com/pro.sitio
> У людей всегда хватает мужества переносить чужие несчастья.
А.Моруа Отель "Танатос"
А.Моруа Отель "Танатос"
Мало-помалу он привык ходить в сапогах и привык не обращать внимания на собственную медлительность, полагая, что черепаха обязана долголетием своей медлительности. Он подумал: думать необходимо так же медленно, как двигаться, иначе умрешь внутри гораздо раньше, чем снаружи.
Дмитрий Бакин. "Оружие"
Дмитрий Бакин. "Оружие"
Всем приходилось видеть в церквах множество картин с изображением кровавых пыток; видеть скульптуры святых и мучеников с растерзанными телами, нашпигованными копьями и стрелами, с открытыми ртами, в глубине которых виднеется огрызок языка; вырванные из груди кровоточащие человеческие сердца, из которых бьют язычки красного пламени; залитые кровью руки и ноги, пробитые гвоздями; разможженные колени с вывернутыми коленными чашечками; спины, исстеганные плетьми с рыбацкими крючками; головы святых, над которыми терновые венцы сбиты тяжелыми деревянными молотками. И перед этими вот картинами и деревянными скульптурами — перед ними верующие и набожные люди часами простаивают на коленях с широко раскинутыми руками, причитают, стонут, молятся, бормочут, сто, двести, пятьсот раз произнося «Аве, Мария!».
Б. Травен. "Сокровища Сьерра-Мадре".
Б. Травен. "Сокровища Сьерра-Мадре".
Ну тупыыыые вируны эти, ебааать, ну тупыыыые. Докинз докозал бога нету!!!!
Этот короткий роман или длинная повесть была написана в 1927 году. Какой Докинз, какие "тупые вируны", ты вообще без тухлых мемасиков общаться в состоянии?
Тактический подрыв.
Да просто подрыв.
До него в пылу подрыва не дошло, что такая критика испанской (и мексиканской в частности) ветви католицизма может исходить даже от верующего человека. Протестанта, например. А также не от христианина, но представителя других авраамических религий - хоть иудея, хоть мусульманина. Но с Б. Травеном все еще любопытнее. Нельзя точно сказать, кто он был по национальности, но его родными языками были английский и немецкий; также он неплохо владел испанским, долго прожив в Мексике. Но относительно его религиозной принадлежности вполне можно сказать, что родился и вырос он в протестантской семье.
> Относительно его религиозной принадлежности вполне можно сказать, что родился и вырос он в протестантской семье.
Есть мнение, что самые убеждённые атеисты вырастают в религиозных семьях.
И это тоже, да.
Это, кстати, другой какой-то шутник сказал, а Моруа его процитировал. Кажется, Бернард Шоу. Встречал эту цитату несколько раз, пока ошивался по антинаталистическим бложикам.
Калина стянул с головы подшлемник, перекрестился и, беззвучно шевеля губами, начал читать молитву. Я шел рядом и молчал – не хотелось мешать ему. Скоро мастер надел подшлемник, крепко стиснул топорик и тихо повторил:
– Лишенько, а не пивной завод. Пива уж лет десять не варят. Старая развалина и только. Последний пивовар, Розбань, говорят, обанкротился, да с горя повесился. Семья за бесценок продала городу строения, весь инвентарь и уехала. Преемник до сих пор не объявился. Котлы и машины наверняка никудышные, устарели совсем, а новые поставить не всякий сподобится – рисковать кому охота!
– А кто же велел чистить трубу? – спросил я с облегчением – наконец-то угнетающее молчание было нарушено.
– Говорят, какой-то садовник из пригорода с месяц назад почти задаром въехал в пустующую пивоварню с женой и стариком отцом. Помещений много, места хватает, там и несколько семей разместиться найдут где. Верно, переехали во внутренние комнаты – там потеплее, да и не такое запустение, – и живут себе задешево. А тяги у них нету, потому как старые трубы здорово сажей забиты. Давно не чистили… Не люблю я эти старые закоптелые трубы, – добавил он, задумчиво помолчав.
– А почему? Работы с ними больше?
– Глуп ты еще, молод. Боюсь я их – понимаешь? Боюсь я старых, годами не тронутых щетками, не чищенных скребками черных пропастей, – разобрать лучше такой дымоход и сложить новый, чем людей нанимать чистить.
Я глянул на Калину. Лицо его странно исказилось страхом и каким-то затаенным отвращением.
– Да что с вами, пан мастер?!
А он, ничего не замечая, продолжал говорить, устремив взгляд куда-то в пространство перед собой.
– Опасны такие завалы сажи в узких темных горловинах, куда и солнце-то не заглядывает. Сажа, она опасная не только потому, что легко загорается. Да, не только… Мы, трубочисты, – слышь? – всю жизнь боремся с сажей, не даем скопиться залежам, чтоб не полыхнуло, копоть, она вероломная, дремлет до времени во мгле печной бездны, в духоте дымоходных обрывов, притаилась и ждет своего часа – мстительная и злобная. Никогда не знаешь, когда и что она породит.
Стефан Грабинский. "Белый вырак".
– Лишенько, а не пивной завод. Пива уж лет десять не варят. Старая развалина и только. Последний пивовар, Розбань, говорят, обанкротился, да с горя повесился. Семья за бесценок продала городу строения, весь инвентарь и уехала. Преемник до сих пор не объявился. Котлы и машины наверняка никудышные, устарели совсем, а новые поставить не всякий сподобится – рисковать кому охота!
– А кто же велел чистить трубу? – спросил я с облегчением – наконец-то угнетающее молчание было нарушено.
– Говорят, какой-то садовник из пригорода с месяц назад почти задаром въехал в пустующую пивоварню с женой и стариком отцом. Помещений много, места хватает, там и несколько семей разместиться найдут где. Верно, переехали во внутренние комнаты – там потеплее, да и не такое запустение, – и живут себе задешево. А тяги у них нету, потому как старые трубы здорово сажей забиты. Давно не чистили… Не люблю я эти старые закоптелые трубы, – добавил он, задумчиво помолчав.
– А почему? Работы с ними больше?
– Глуп ты еще, молод. Боюсь я их – понимаешь? Боюсь я старых, годами не тронутых щетками, не чищенных скребками черных пропастей, – разобрать лучше такой дымоход и сложить новый, чем людей нанимать чистить.
Я глянул на Калину. Лицо его странно исказилось страхом и каким-то затаенным отвращением.
– Да что с вами, пан мастер?!
А он, ничего не замечая, продолжал говорить, устремив взгляд куда-то в пространство перед собой.
– Опасны такие завалы сажи в узких темных горловинах, куда и солнце-то не заглядывает. Сажа, она опасная не только потому, что легко загорается. Да, не только… Мы, трубочисты, – слышь? – всю жизнь боремся с сажей, не даем скопиться залежам, чтоб не полыхнуло, копоть, она вероломная, дремлет до времени во мгле печной бездны, в духоте дымоходных обрывов, притаилась и ждет своего часа – мстительная и злобная. Никогда не знаешь, когда и что она породит.
Стефан Грабинский. "Белый вырак".
А по-моему, это Оскар Уайлд сказал. Но это не точно.
Чужую беду руками разведу (старинная русская пословица)
Когда факир спокойно держит в руке извивающуюся, шипящую, смертоносную кобру, — вы уже не так боитесь ее: спокойствие одного всегда заражает другого.
Когда на войне, после Луцкого прорыва, вы видели тысячи убитых и умирающих людей, а летний день был спокоен и беспечен, и в свой определенный час, все — на определенные места, вышли на небо спокойные звезды, ордена Господа Бога, которые Он Сам Себе пожаловал за сотворение великолепного мира; и лес так же, как и вчера, спокойно и бессвязно бормотал на сон грядущий свои тайные слова: березовые, кленовые дубовые и каштановые; и доктора, в окровавленных халатах жадно, с ложек, ели пережаренную яичницу-глазунью и азартно, ругательски ругали денщиков за то, что нет перцу и водку разбавили только на сорок градусов: испорчен спирт, — вы думали:
— Боже мой! Что же такое смерть? Что такое: умереть?
И отвечали сами себе потихоньку:
— Это же легче, чем вырвать зуб.
Когда на войне, после Луцкого прорыва, вы видели тысячи убитых и умирающих людей, а летний день был спокоен и беспечен, и в свой определенный час, все — на определенные места, вышли на небо спокойные звезды, ордена Господа Бога, которые Он Сам Себе пожаловал за сотворение великолепного мира; и лес так же, как и вчера, спокойно и бессвязно бормотал на сон грядущий свои тайные слова: березовые, кленовые дубовые и каштановые; и доктора, в окровавленных халатах жадно, с ложек, ели пережаренную яичницу-глазунью и азартно, ругательски ругали денщиков за то, что нет перцу и водку разбавили только на сорок градусов: испорчен спирт, — вы думали:
— Боже мой! Что же такое смерть? Что такое: умереть?
И отвечали сами себе потихоньку:
— Это же легче, чем вырвать зуб.
Торопливо отдал честь тщедушный солдатик в голубых французских обмотках и больших бутсах.
Незеласову не хотелось толкаться по перрону, и, обогнув обшитые стальными щитами вагоны бронепоезда, он брел среди теплушек с эвакуируемыми беженцами.
«Ненужная Россия, — подумал он со стыдом и покраснел, вспомнив: — И ты в этой России».
Нарумяненная женщина напомнила предложение Обаба. Капитан сказал громко:
— Дурак!
Женщина оглянулась: печальные, потускневшие глаза и маленький лоб в глубоких морщинах.
Незеласов отвернулся.
Теплушки обиты побуревшим тесом. В пазах торчал выцветший мох. Хлопали двери с ремнями, заменявшими ручки. На гвоздях у дверей в плетеных мешках — мясо, битая птица, рыба. Над некоторыми дверями — пихтовые ветки, и в таких вагонах слышался молодой женский голос. А в одном вагоне играли на рояле.
Пахло из теплушек потом, пеленками. Еще у одной теплушки на корточках дрожал солдат и сквозь желтые зубы выл:
— О-о-о-ё-ё-ё…
«Дизентерия, — подумал, закуривая, капитан. — Значит, капут».
Ощущение стыда и неуловимой злости не остывало.
Плоскоспинный старик, утомленно подымая тяжелый колун, рубил полусгнившую шпалу.
— Издалека? — спросил Незеласов.
Старик ответил:
— А из Сызрани.
— Куда едешь?
Он опустил колун и, шаркая босой ногою с серыми потрескавшимися ногтями, уныло ответил:
— Куда повезут.
Кадык у него, покрытый дряблыми морщинами, большой, с детский кулак, и при разговоре расправлялись и видны были чистые, белые полоски кожи.
«Редко, видно… говорить-то приходится», — подумал Незеласов.
— У меня в Сызрани-то земля, — любовно проговорил старик, — отличнейший чернозем. Прямо золото, а не земля — чекань монету… А вот, поди ж ты, бросил!
— Жалко?
— Известно, жалко. А бросил. Придется обратно.
— Обратно идти далеко… очень…
Старик, не опуская колуна, чуть-чуть покачал головой. Остро и со свистом вздохнул:
— Далеко… Говорят, на путях-то, вашблаго, Вершинин явился.
— Неправда. Никого нет.
— Ну? Значит, врут! — Старик оживленно взмахнул колуном. — А говорят, едет и режет. Беспощадно. Даже скот. Одна, говорят, надежда на бронипоезду. Ишь ты… Значит, нету?
— Никого нет…
— Совсем, вашблаго, прекрасно. Може, и до Владивостоку доберешься… Проживем. Куды я обрать попрусь, окажи-ка ты мне?..
— Не выдержишь… Ты не беспокойся… Да.
— И то говорю — умрешь еще дорогой.
— Не нравится здесь?
— Народ не наш. У нас народ все ласковый, а здесь и говорить не умеют. Зачервивеешь тут. А коли лучше обратно пойти? Бросить все и пойти? Чать, и большевики люди, а?
— Не знаю, — ответил капитан.
Всеволод Иванов. "Бронепоезд 14-69".
Незеласову не хотелось толкаться по перрону, и, обогнув обшитые стальными щитами вагоны бронепоезда, он брел среди теплушек с эвакуируемыми беженцами.
«Ненужная Россия, — подумал он со стыдом и покраснел, вспомнив: — И ты в этой России».
Нарумяненная женщина напомнила предложение Обаба. Капитан сказал громко:
— Дурак!
Женщина оглянулась: печальные, потускневшие глаза и маленький лоб в глубоких морщинах.
Незеласов отвернулся.
Теплушки обиты побуревшим тесом. В пазах торчал выцветший мох. Хлопали двери с ремнями, заменявшими ручки. На гвоздях у дверей в плетеных мешках — мясо, битая птица, рыба. Над некоторыми дверями — пихтовые ветки, и в таких вагонах слышался молодой женский голос. А в одном вагоне играли на рояле.
Пахло из теплушек потом, пеленками. Еще у одной теплушки на корточках дрожал солдат и сквозь желтые зубы выл:
— О-о-о-ё-ё-ё…
«Дизентерия, — подумал, закуривая, капитан. — Значит, капут».
Ощущение стыда и неуловимой злости не остывало.
Плоскоспинный старик, утомленно подымая тяжелый колун, рубил полусгнившую шпалу.
— Издалека? — спросил Незеласов.
Старик ответил:
— А из Сызрани.
— Куда едешь?
Он опустил колун и, шаркая босой ногою с серыми потрескавшимися ногтями, уныло ответил:
— Куда повезут.
Кадык у него, покрытый дряблыми морщинами, большой, с детский кулак, и при разговоре расправлялись и видны были чистые, белые полоски кожи.
«Редко, видно… говорить-то приходится», — подумал Незеласов.
— У меня в Сызрани-то земля, — любовно проговорил старик, — отличнейший чернозем. Прямо золото, а не земля — чекань монету… А вот, поди ж ты, бросил!
— Жалко?
— Известно, жалко. А бросил. Придется обратно.
— Обратно идти далеко… очень…
Старик, не опуская колуна, чуть-чуть покачал головой. Остро и со свистом вздохнул:
— Далеко… Говорят, на путях-то, вашблаго, Вершинин явился.
— Неправда. Никого нет.
— Ну? Значит, врут! — Старик оживленно взмахнул колуном. — А говорят, едет и режет. Беспощадно. Даже скот. Одна, говорят, надежда на бронипоезду. Ишь ты… Значит, нету?
— Никого нет…
— Совсем, вашблаго, прекрасно. Може, и до Владивостоку доберешься… Проживем. Куды я обрать попрусь, окажи-ка ты мне?..
— Не выдержишь… Ты не беспокойся… Да.
— И то говорю — умрешь еще дорогой.
— Не нравится здесь?
— Народ не наш. У нас народ все ласковый, а здесь и говорить не умеют. Зачервивеешь тут. А коли лучше обратно пойти? Бросить все и пойти? Чать, и большевики люди, а?
— Не знаю, — ответил капитан.
Всеволод Иванов. "Бронепоезд 14-69".
Золя настолько испугал буржуа, что в самое короткое время "Ассомуар" разошелся во множестве изданий. Но все-таки это был успех испуга, действительным же любимцем, художником по сердцу буржуа и всефранцузскою знаменитостью Золя сделался лишь с появлением "Нана" . Представьте себе роман, в котором главным лицом является сильно действующий женский торс, не прикрытый даже фиговым листом, общедоступный, как проезжий шлях, и не представляющий никаких определений, кроме подробного каталога "особых примет", знаменующих пол. Затем поставьте, в pendant [в соответствие] к этому сильно действующему торсу, соответствующее число мужских торсов, которые тоже ничего другого, кроме особых примет, знаменующих пол, не представляют. И потом, когда все эти торсы надлежащим образом поставлены, когда, по манию автора, вокруг них создалась обстановка из бутафорских вещей самого последнего фасона, особые приметы постепенно приходят в движение и перед глазами читателя завязывается бестиальная драма... Спрашивается: каких еще более возбуждающих услад может требовать буржуа, в котором сытость дошла до таких геркулесовых столпов, что едва не погубила даже половую бестиальность?
Все в этом романе настолько ясно, что хоть протягивай руку и гладь. Только лесбийские игры несколько стушеваны, но ведь покуда это вещь на охотника, не всякий ее вместит. Придет время, когда буржуа еще сытнее сделается -- тогда Золя и в этой сфере себя мастером явит. Но сколько мерзостей придется ему подсмотреть, чтоб довести отделку бутафорских деталей до совершенства! И какую неутомимость, какой железный организм нужно иметь, чтоб выдержать труд выслеживания, необходимый для создания подобной экскрементально-человеческой комедии! Подумайте! сегодня -- Нана, завтра -- представительница лесбийских преданий, а послезавтра, пожалуй, и впрямь в герои романа придется выбирать производительниц и производителей экскрементов!
Но тогда, разумеется, буржуа еще при жизни поставит ему монумент.
Все в этом романе настолько ясно, что хоть протягивай руку и гладь. Только лесбийские игры несколько стушеваны, но ведь покуда это вещь на охотника, не всякий ее вместит. Придет время, когда буржуа еще сытнее сделается -- тогда Золя и в этой сфере себя мастером явит. Но сколько мерзостей придется ему подсмотреть, чтоб довести отделку бутафорских деталей до совершенства! И какую неутомимость, какой железный организм нужно иметь, чтоб выдержать труд выслеживания, необходимый для создания подобной экскрементально-человеческой комедии! Подумайте! сегодня -- Нана, завтра -- представительница лесбийских преданий, а послезавтра, пожалуй, и впрямь в герои романа придется выбирать производительниц и производителей экскрементов!
Но тогда, разумеется, буржуа еще при жизни поставит ему монумент.
Эмери знался с астрологами, прошел глазами все звездные пути, знал больше за облачным туманом, чем здесь, на своей сырой земле. А среди его лесов были те же кометные пучинные гнезда, что и там среди ясных созвездий.
Дикий лес Куломбье. Среди леса источник. Заколдованное место. Что там чарует в лунные ночи и почему источник — «Утолимая жажда», только никто не скажет. Случалось, заблудится который, а добром не выбраться домой — какая это музыка и воздушная пляска душу сломит и мысли запутает?
«Вот бы взглянуть!» — тянет Раймонда опасная тайна.
«Когда-то всей этой землей, рассказывал Эмери, владел северный король Елинас. О его жене, королеве Прессине шла молва, волшебница. Она и была волшебница — она была фея, но об этом никто не догадывался. Есть в природе призрачные существа, образ и подобие человека, наделены властью над силами стихий, феи; феи — добрые и злые, потому что они люди. У Прессины было три дочери: Мелюзина, Палатина, Мелеас. Их поселила мать на потерянном острове — есть такой в Екосе, теперь потерянный — мать обучала их волшебству. Дружная была семья: дети любили отца, а еще больше волшебницу мать. Что случилось: потянуло ли человека к человеку или так написано, быть тому было? — Елинас изменил своей доброй фее. Ворожбой дети открыли матери тайну отца и она в гневе покинула Екос. И никто не знал, куда скрылась. Покинутые на свою волю, в отчаянии задумали сестры отомстить за мать. Чарами они заманили отца в Нортумбелян на гору Брюмбелуа — там и погиб король стиснут между скал. Прессина пришла в ярость, когда узнала о жестокой расправе над Елинасом и прокляла материнским проклятием разлучниц дочерей. Младшая Мелеас — стеречь сокровища отца и получит свободу, передав рыцарю, который явится к ней, как в путь идти освобождать Гроб Господен; Палатина заброшена в армянское царство — там в королевском замке стеречь ей сокола, вольную птицу, а старшая Мелюзина стережет источник — надо чтобы явился человек, который бы полюбил ее и во всем поверил — своей беззаветной верой он снимет с нее проклятие и освободит от чар. Но где такой человек?»
Алексей Михайлович Ремизов. «Мелюзина».
Дикий лес Куломбье. Среди леса источник. Заколдованное место. Что там чарует в лунные ночи и почему источник — «Утолимая жажда», только никто не скажет. Случалось, заблудится который, а добром не выбраться домой — какая это музыка и воздушная пляска душу сломит и мысли запутает?
«Вот бы взглянуть!» — тянет Раймонда опасная тайна.
«Когда-то всей этой землей, рассказывал Эмери, владел северный король Елинас. О его жене, королеве Прессине шла молва, волшебница. Она и была волшебница — она была фея, но об этом никто не догадывался. Есть в природе призрачные существа, образ и подобие человека, наделены властью над силами стихий, феи; феи — добрые и злые, потому что они люди. У Прессины было три дочери: Мелюзина, Палатина, Мелеас. Их поселила мать на потерянном острове — есть такой в Екосе, теперь потерянный — мать обучала их волшебству. Дружная была семья: дети любили отца, а еще больше волшебницу мать. Что случилось: потянуло ли человека к человеку или так написано, быть тому было? — Елинас изменил своей доброй фее. Ворожбой дети открыли матери тайну отца и она в гневе покинула Екос. И никто не знал, куда скрылась. Покинутые на свою волю, в отчаянии задумали сестры отомстить за мать. Чарами они заманили отца в Нортумбелян на гору Брюмбелуа — там и погиб король стиснут между скал. Прессина пришла в ярость, когда узнала о жестокой расправе над Елинасом и прокляла материнским проклятием разлучниц дочерей. Младшая Мелеас — стеречь сокровища отца и получит свободу, передав рыцарю, который явится к ней, как в путь идти освобождать Гроб Господен; Палатина заброшена в армянское царство — там в королевском замке стеречь ей сокола, вольную птицу, а старшая Мелюзина стережет источник — надо чтобы явился человек, который бы полюбил ее и во всем поверил — своей беззаветной верой он снимет с нее проклятие и освободит от чар. Но где такой человек?»
Алексей Михайлович Ремизов. «Мелюзина».
Это С-Щ так наезжает на Золя, или я чего-то не понимаю? "Ассомуар" лучше большинства российской классики, как по мне.
На реализм последней четверти 19в. Типа он вырадился во писание физиологических подробностей, а раньше копал вглубь
Около Золя стоит целая школа последователей, из которых одни рабски подражают ему, другие -- выказывают поползновение идти еще дальше в смысле деталей. Но тут псевдореализм приобретает характер скудоумия тем более яркий, что даже нагота торсов не защищает его. Скучно, назойливо, бездарно, и ничего больше. Перед читателем проходит бесконечный ряд подробностей, не имеющих ничего общего ни с предметом повествования, ни с его обстановкой, подробностей, ни для чего не нужных, ничего не характеризующих и даже не любопытных сами по себе. Вот, например, перед вами Альфред 63. Бедный Альфред! Возьмись за него писатель сильный, вроде Жорж Занда, Бальзака, Флобера -- из него вышел бы отличный малый. А так называемый реалист едва прикоснулся к нему, как уже и погубил!
Судите сами.
Альфред встает рано и имеет привычку потягиваться. Потягиваясь, он обдумывает свой вчерашний день и находит, что провел его не совсем хорошо. Ночью он ужинал с Селиной и заметил, что от нее пахнет теми же духами, какими обыкновенно прыскается Жюль! Когда он спросил об этом, то она только рассмеялась (un petit rire [смешок] или un gros rire [хохот] -- это безразлично). Надо, однако ж, эту тайну раскрыть. Раскрыть так раскрыть, но для чего он будет раскрывать? вот в чем вопрос. Задавши себе этот вопрос, Альфред решает, что затеял глупость. Говоря по совести, ни с какой Селиной он вчера не ужинал, а пришел вечером в десять часов домой, съел кусочек грюйеру 64 и щелкнул языком. Уличивши себя во лжи, Альфред решается встать. Разумеется, сначала умывается (страница, посвященная умывальнику, и две, посвященные мылу), потом начинает одеваться. Денных рубашек у него всего три: одна у прачки, другую он надевал вчера, третья лежит чистая в комоде. Надо быть осторожным. Рассматривая вчерашнюю рубашку, он замечает порядочное пятно на самой груди. Это, должно быть, Селина вчера за ужином капнула вином! говорит он, и на этом первая глава кончается. Вторая глава начинается с того, что Альфред припоминает, что ни Селины, ни ужина, ни вина вчера не было. Стало быть, происхождение пятна на рубашке должно быть иное. Ба! да ведь я вчера купаться ходил! -- восклицает Альфред и приходит к заключению, что, покуда он был в воде, а белье лежало на берегу реки, могла пролететь птица небесная и на лету сделать сюрприз. Но, придя к этому выводу, Он припоминает, что ни вчера, да и вообще никогда не купался. Стало быть, и опять соврал, и так как с этим враньем надо покончить, то автор проводит черту и приступает к 3-й главе. В этой новой главе Альфред все еще одевается. Разумеется, описание одежды строго соображается с теми правами состояния, которыми пользуется герой. Ежели он человек салонов, то всякая часть его одежды блестит и покроем свидетельствует, что в постройке ее участвовали первые мастера Парижа; если он un homme declasse [деклассированный человек], то на каждой части его туалета оказывается пятно, что заставляет его нюхать и рубашку, и жилет, и штаны, дабы не поразить добрых знакомых запахом благополучия. Допустим, что наш Альфред принадлежит к последнему разряду молодых людей. Он нюхает и отчищает, но дело у него решительно не спорится. Сначала приходит portier [швейцар], с которым нужно сказать несколько ненужных слов, потом вбегает соседка, которая просит одолжить коробочку спичек и которой тоже нельзя не сказать несколько любезностей. За тем да за сём время летит, и наступает минута кончить третью главу. В четвертой главе Альфред идет завтракать в кафе; там его встречает гарсон (имярек). Разговор. Гарсон предлагает сперва одну газету, потом другую, третью -- Альфред отказывается; потом Альфред начинает спрашивать сперва одну газету, потом другую, третью -- гарсон отвечает, что кафе этих газет не получает. Потом гарсон спрашивает, почему Альфред так давно не был в кафе, на что последний отвечает, что получил наследство. Но так как он наследства не получал, то спешит переменить разговор и говорит, что ездил в Москву. На этом 4-я глава кончается. В пятой главе Альфред идет на бульвар. Идет и думает: а ведь у меня нет почтовой бумаги -- зайду и куплю. Но по дороге ему попадается торговка с фруктами. Сочные груши, сочная торговка (описание торговкиной груди), а из-под груш выглядывает сочный гроздий винограда. "Эк тебя разнесло!" -- думает Альфред, смотря не то на торговкину грудь, не то на виноград. Ибо и виноград своим видом способен пробуждать в нем вожделение. Альфред решается начать с груши и ест ее, а тем временем ему садится на нос муха. Пятой главе конец. В шестой главе он сгоняет муху, которая опять садится на то же место. Это повторяется до трех раз; тогда он догадывается, что муху привлекает сок груши, и он бросает последнюю на мостовую. Муха улетает. А между тем торговка, в форме маленьких строчек, предлагает ему то грушу, то персик, то фигу, но он на всякий ее вопрос отвечает односложно: non! [нет!] Наступает седьмая глава. Альфред идет на бульвар, забывши, что он хотел купить почтовой бумаги; вместо того он вспомнил, что у него нет перчаток, и идет к перчаточнице. У перчаточницы грудь колесом, а поясница -- ума помраченье. Он вспоминает, что точь-в-точь такая же поясница у Селины, но тут же спохватывается, что еще утром было решено, что он никакой Селины никогда не знал. "Где же бы, однако, я эту поясницу видел?" -- говорит сам себе Альфред и, начиная всматриваться в перчаточницу, узнает в ней свою тетку. "Ma tante! quel bonheur!" [Тетя! какое счастье!] Седьмая глава кончилась. В восьмой главе Альфред вспоминает о своем детстве. "А помните, ma tante, как я раз подсмотрел вас купающеюся в Марне?" -- Молчи, шалун! -- грозит ему ma tante и требует, чтоб он пришел к ней обедать. Осьмая, девятая, десятая и прочие главы посвящены описанию тетенькиной квартиры, тетенькинова мужа и блюд, подающихся за обедом. Тетенькин муж -- араб, который служил когда-то Абдель-кадеру, но передался Франции, полюбил Париж и женился на тетушке. У него один недостаток: он кусается в порыве страсти; но есть и достоинство: тетушка не имеет от него детей. Оттого-то и поясница у нее в том же виде, в каком запомнил ее Альфред, когда она купалась в Марне. Еще глава -- и Альфред идет в театр, а оттуда -- ужинать в кафе. Там он совершает адюльтер, но тут выходит нечто в высшей степени непостижимое. Оказывается, что адюльтер совершил не он, а Жюль, а он, Альфред, ни у тетушки, ни в театре, ни в кафе не был... где же он, однако, был? Интерес возбужден в высшей степени. Первой части конец.
Далее я, разумеется, не пойду, хотя роман заключает в себе десять частей, и в каждой не меньше сорока глав. Ни муха, ни торговка, ни перчаточница, ни Селина в следующих томах уже не встретятся. Они были нужны, потому что без них невозможно производить строчки, а без строчек не было бы построчной платы. Реалист французского пошиба имеет то свойство, что он никогда не знает, что он сейчас напишет, а знает только, что сколько посидит, столько и напишет. И никто его обуздать не может; ни обуздать, ни усовестить, потому что он на все усовещевания ответит: я не идеолог, а реалист; я описываю только то, что в жизни бывает. Вижу забор -- говорю:
Но эта безыдейная сытость не могла не повлиять и на жизнь. Прониклась ею и современная французская литература, и для того, чтоб скрыть свою низменность, не без наглости подняла знамя реализма. Слово это небезызвестно и у нас, и даже едва ли не раньше, нежели во Франции, по поводу его у нас было преломлено достаточно копий. Но размеры нашего реализма 58 несколько иные, нежели у современной школы французских реалистов. Мы включаем в эту область всего человека, со всем разнообразием его определений и действительности; французы же главным образом интересуются торсом человека и из всего разнообразия его определений с наибольшим рачением останавливаются на его физической правоспособности и на любовных подвигах. С этой точки зрения Виктор Гюго, например, представляется в глазах Зола чуть ли не гороховым шутом, да, вероятно, той же участи подверглась бы и Жорж Занд, если б очередь дошла до нее. По крайней мере, никто нынче об ней не вспоминает, хотя за ней числятся такие создания, как "Орас" и "Лукреция Флориани", в которых подавляющий реализм идет об руку с самою горячею и страстною идейностью.
Похоже на длинные посты шизиков с двача, которые никто никогда не читает, кроме таких же шизиков.
А это лишнее подтверждение тому, что лучше о личности автора вообще ничего не знать. Если, конечно, ты только читатель, а не профессионал - историк и литературовед.
Чегобля? О какой личности? Какие истории и литературоведы? Это цитаты из сборника очерков "За рубежом", а не из каких-то дневников или писем.
>Чегобля?
Того нахуй.
Выглядят они не как цитаты из очерков, а как типичное дневниковое брюзжание или личная переписка. Планировал ли Салтыков-Щедрин такое - кто ж его знает?
Как типичные очерки того времени они выглядят. Почитай очерки Лескова, например - ровно то же самое, только с некоорой поправкой на авторский стиль:
Мы положительно можем сказать, что ни особой любви, ни особенного внимания в русском обществе к русской литературе и русским литераторам нет. По крайней мере, нет их далеко в той степени, в какой пользуются ими у своих соотечественников литераторы английские, французские, немецкие и польские.
Доказательств этому бездна, и на некоторые из них литература наша указывала. Так, было, например, говорено о том воодушевляющем сочувствии, которое недавно английское общество выразило Чарльзу Диккенсу при его отъезде в Америку, где он читал свои произведения. Указываемо было не раз на внимание публики иностранной и к другим писателям относительно меньшего значения, как, например, на симпатии французов к Виктору Гюго или немцев к Бертольду Ауэрбаху. Было тысячекратно заявляемо о горячих чувствах к личностям, которых и вовсе нельзя ставить наряду с упомянутыми именами, но которые, однако же, все-таки обращали на себя внимание своего общества: таковы, например, Рошфор, Шпильгаген и др. Все эти писатели действительно могут сказать, что они пользуются вниманием своей страны. В одном из наших журналов как-то было с тщанием рассказано о том, с каким вниманием германское общество следит за каждым маленьким своим писателем, добросовестно отмечая ему всякое усовершенствование в его трудах и таланте. Так у опередивших нас по старшинству цивилизации народов не пропадают, не забиваются и не гибнут безвременно никакие силы, а все идет впрок, все складывается в общую корванну, — и червонец богача по силам и лепта литературной вдовицы. Если обратимся к своим братьям славянам, то у них увидим даже крайность превознесения, равную разве лишь нашей крайности угнетения сил и принижения русских талантов. Отношения чехов и моравов к своим народным писателям почти священные. Злословие писателя здесь так же редко, как у нас доброе слово о пишущем человеке. Поляки тоже отменно дорожат своими литературными деятелями, и это относится не к одному Мицкевичу, или даже к Красинскому, Вицентию Полю, или Сырокомле, Корженевскому, или Крашевскому; но это идет до Викентия Каратыньского и других подобных последнему писателей, ему же равных по силам и дарованиям у нас легион писателей, захаянных и изруганных всеми ругательствами. В странах, на которые мы сослались, так же как и у нас, помимо таланта автора ценится и принимается в расчет симпатичность или антипатичность его направления, и там, как и у нас, ни один писатель не угождает на все вкусы и не рабствует всем направлениям, но это несогласие автора с тем или другим кружком, с тем или другим «веянием» (как выражался покойный Григорьев), не вменяются человеку в бесчестие, дающее право взводить на него были и небылицы, даже злостные и позорные клеветы, для того только, чтобы таким достойным способом вредить ему в общественном мнении, уже не только как писателю, но даже как гражданину и человеку. В английском обществе есть очень много людей, весьма недружелюбно относящихся к деятельности Диккенса, недовольных Байроном было еще более; у Виктора Гюго тоже немало недоброжелателей во Франции, а у Лагероньера их еще более; Иосиф Фрич в последние годы нажил себе своим русофобством очень много врагов между чехами; в Галичине за многое начинают строго укорять Шевченко и еще более Кулиша, а в Польше одно время с большою враждебностью относились к Корженевскому, но во все эти времена ни против одного из этих людей, ни прямо, ни не подсудным, но нравственно ответственным для честного человека намеком, не высказано миллионной доли того, что и тем и другим способом наговорено у нас писателями одной партии на писателей другой, в чем, разумеется, прежде всего должно видеть на одной стороне следы исторически развитого понимания и деликатности иноземцев и знания ими границ свободы слова, а на другой — недостаток этого знания и этого понимания у нас в России.
Всю жизнь он хотел жить полнокровной жизнью, физически, грубо, и теперь он начал понимать, что это такое. Чувство колоссальности в нем, безграничной силы, кощунственное отношение к святыням в глубине души, скабрезное отношение к любви. Любовь? Он все знает об этой чепухе. Он же читал статью про любовь в «Хальдеман-Юлиус монсли», так что он в курсе. Любовь — штука чисто физическая. Все остальное — иллюзорно, глупо и фальшиво. В человеке накапливается сила, и ей нужно дать выход. Ничего личного. Абстракция, универсализм. Одна женщина ничем не отличается от другой. А вот функция, акты — неизбежны.
Всякий мужчина, кто давал слабину в вопросе похоти влечения, — дурак. Всякий мужчина, которого мучает совесть, — дурак. Мужчина устроен вот так, химия действует вот так, и нет там больше ничего. А замужние женщины, поющие в церкви, смехотворны. Сказал же Фрейд, что они всего лишь занимаются тем, о чем не смеют и помечтать, — прелюбодеянием. Благочестивые, забитые и забавные, по воскресеньям они занимаются в церкви духовным блудом. Это было полезно знать, чтобы потом над этим посмеяться. В правдивости, по крайней мере, есть что-то божественное, даже если мужчине приходится быть немного неотесанным.
Уильям Сароян. "Семнадцать"
Всякий мужчина, кто давал слабину в вопросе похоти влечения, — дурак. Всякий мужчина, которого мучает совесть, — дурак. Мужчина устроен вот так, химия действует вот так, и нет там больше ничего. А замужние женщины, поющие в церкви, смехотворны. Сказал же Фрейд, что они всего лишь занимаются тем, о чем не смеют и помечтать, — прелюбодеянием. Благочестивые, забитые и забавные, по воскресеньям они занимаются в церкви духовным блудом. Это было полезно знать, чтобы потом над этим посмеяться. В правдивости, по крайней мере, есть что-то божественное, даже если мужчине приходится быть немного неотесанным.
Уильям Сароян. "Семнадцать"
Одна из любимых книг, раза 4 перечитал. Или 5!
Книга-детектор куколда. Понравилась - куколд.
>куколд
Слово-детектор куколдошизика. Употребил - куколдошизик.
Куколд, не бугурть.
Сменить имя не так уж и сложно, ну, конечно, не с административной точки зрения, с административной точки зрения невозможно практически все, административные службы видят свою задачу в максимальном сокращении жизненных возможностей человека, если уж не получается вообще свести их на нет; с точки зрения администрации хороший гражданин – мертвый гражданин, я хочу сказать, что это просто с практической точки зрения: достаточно представиться под новым именем, и не пройдет и нескольких месяцев, а то и недель, как все к нему привыкнут, никому и в голову не придет, что раньше вас звали как-то иначе.
Мишель Уэльбек "Серотонин"
Мишель Уэльбек "Серотонин"
>с административной точки зрения невозможно практически все, административные службы видят свою задачу в максимальном сокращении жизненных возможностей человека, если уж не получается вообще свести их на нет; с точки зрения администрации хороший гражданин – мертвый гражданин
Конец сентября, дня и числа нет, как у Поприщина, в которого я постепенно превращаюсь. Безвременье, окостенение, остановка всякого движения. Со свалки выгребаются вонючие, полусгнившие отбросы и подаются на прилавок: ударничество, переходящие стяги, грамоты, ГТО, субботники, массовые проработки, холодные, в полусне митинги, кинохроника с комбайнерами и тучами половы и тупое, мрачное вранье. Растет и ширится раковая опухоль. Есть от чего прийти в отчаяние. Отсюда же всеобщий цинизм, гнилые усмешки, самоуверенность власть имущих, знающих, что от них ничего не требуется, кроме одного: не делать, не двигаться, не пускаться в объяснения, быть просто глыбой на пути всякого развития. Хороший гражданин представляется начальству в виде мумии. Отсюда такая любовь к парализованным – и в жизни, и в литературе, с ними нет хлопот. По идее, всем гражданам не мешало бы уподобиться Николаю Островскому – слепому паралитику. Это совершенный гражданин. Помаленьку к тому и идет. И как тут сохранить рассудок!
Юрий Нагибин. Дневник.
Да уж, видимо бюрократы везде одинаковы.
Дело в том, что я почему-то умираю. Они все допрашивают меня, что со мной, и почему я молчу, и отчего я умираю. И эти вопросы сейчас самое трудное для меня и тяжёлое. Я знаю, что они спрашивают от любви и хотят помочь мне, но я этих вопросов боюсь ужасно. Разве всегда знают люди, отчего они умирают?..
"Он" Леонид Андреев
"Он" Леонид Андреев
Графомания какая-то.
>Нельзя быть слишком молодым, только старым можно быть слишком
Ремарк ёбана-ха
Из Леонова:
— Косточки нет во мне, чтобы не была проклята навечно… — как бы в придадке прозрения раскрывался Агей, и Фирсов с незначащим видом помечал что-то в своем блокнотике, а Маша, скосив глаза, не мигая, глядела на оплывавший в граненом стакане свечной огарок. — Ай боитесь оба смотреть на меня? Весь наскрозь черный я стал, запеклось во мне… воду пью, а она полыхает внутри, ровно керосин. Кричал бы, да тоска за глотку держит. Хочу, чтоб везде темно стало, как во мне…
«Сутулясь от возраставшего груза совести и рук, он уползал во мглу звериного одиночества и отвратительных видений на двощ, где ему предстояло подыхать и куда уж не достигали его ни людские слова, ни облегчительные воспоминанья.
— Косточки нет во мне, чтобы не была проклята навечно… — как бы в придадке прозрения раскрывался Агей, и Фирсов с незначащим видом помечал что-то в своем блокнотике, а Маша, скосив глаза, не мигая, глядела на оплывавший в граненом стакане свечной огарок. — Ай боитесь оба смотреть на меня? Весь наскрозь черный я стал, запеклось во мне… воду пью, а она полыхает внутри, ровно керосин. Кричал бы, да тоска за глотку держит. Хочу, чтоб везде темно стало, как во мне…
«Сутулясь от возраставшего груза совести и рук, он уползал во мглу звериного одиночества и отвратительных видений на двощ, где ему предстояло подыхать и куда уж не достигали его ни людские слова, ни облегчительные воспоминанья.
Зря ты так
Не мешай эджилорду.
>эджилорду
Значение знаешь?
Знаю, эджилорд.
Нихуя ты не знаешь, шмыздик
Как скажете, эджилорд.
Шизобот выучил новое слово и теперь будет вставлять его во все свои посты, по делу и без, ясно
Как скажете, эджилорд.
Оператор, эта хуйня опять в бесконечный цикл свалилась!
Как скажете, эджилорд.
Огромная тишина повисла над пустым ложем потока. Казалось еще, что по невысохшим галькам скользит багровый осиновый лист, попрыгивает, лепечет, но все бесшумно и все зря. Мартын закрыл глаза, и многое в этом мире качнулось перед ним.
Протяжно прокричала иволга, и Мартын подумал: «Похоже, мужики спускаются»…
Мужики действительно, молча, держа руки за опоясками, спускались по гольцам.
Они остановились в нескольких шагах от Мартына плотной толпой. Кто-то из них дышал тяжело, со свистом и часто сплевывал. Мартын тупо открыл глаза и положил почему-то правую руку в карман. Вышел вперед Скороходов, скинул кафтан, обшитый по борту и по вороту треугольниками.
– Ну, бей, – пробормотал Мартын: – Бабы жалко? Бей.
Скороходов побледнел, поднял руку словно для приветствия и нехотя проговорил:
– Што ж тебя бить… за што тебя бить…
Мартын зажмурился, качнулся. Так же, будто нехотя, Скороходов прошел мимо него и вдруг, быстро обернувшись, ударил Мартына в переносицу. Желтый, как смола, свет лизнул Мартына в затылок, он схватился за грудь.
– Не надо, – сказал какой-то лысый, изъеденный оспой старик. Из толпы спокойно отозвались:
– Проучить не мешает, из-за него металу сколь потратили… Ты ему, Семен, за метал-то…
– А, за метал! – взвизгнул вдруг Скороходов. – Калдун. Сколько денег из-за тебя… Животины сколь погибло…
Мартын только жадно хватал ртом, будто не мог напиться. Скороходов наклонился, схватил в руку гальку. Жидкая как будто кровь брызнула из щеки Мартына.
– Та-ак его! – крикнул лысый старик и, подпрыгнув, с разбега ударил Мартына в грудь.
Мартын заревел каким-то телячьим ревом и так не переставал реветь он, пока его били сначала кулаками, затем подхватили и, подкидывая в воздух, бросали спиной на гальки. Голова мокро стучала, руки мотались – белые и слишком сухие. Лысый старик начал топтать ему руки, а затем крякнул и прыгнул на живот. В животе тоже нехорошо крякнуло, грязная жижа потекла из рта Мартына, а он все еще ревел нелепым своим телячьим ревом. Лысый старик топтался уже по голове, скользил с нее, словно с мокрого камня, а рев еще не прекращался. И здесь молодой курчавый парень, до того стоявший в стороне и больше всего оравший: «В морду ему, в морду!», взял продолговатый камень, оттолкнул старика и, прищурив глаза, ударил камнем Мартына в висок.
Когда Мартын стих и перестал даже подергиваться, лысый старик вытер пот, оправил рубаху, перекрестился:
– Миром согрешили, миром и отвечать.
– Миром, – качнул головой курчавый парень.
Всеволод Иванов. "Плодородие".
Протяжно прокричала иволга, и Мартын подумал: «Похоже, мужики спускаются»…
Мужики действительно, молча, держа руки за опоясками, спускались по гольцам.
Они остановились в нескольких шагах от Мартына плотной толпой. Кто-то из них дышал тяжело, со свистом и часто сплевывал. Мартын тупо открыл глаза и положил почему-то правую руку в карман. Вышел вперед Скороходов, скинул кафтан, обшитый по борту и по вороту треугольниками.
– Ну, бей, – пробормотал Мартын: – Бабы жалко? Бей.
Скороходов побледнел, поднял руку словно для приветствия и нехотя проговорил:
– Што ж тебя бить… за што тебя бить…
Мартын зажмурился, качнулся. Так же, будто нехотя, Скороходов прошел мимо него и вдруг, быстро обернувшись, ударил Мартына в переносицу. Желтый, как смола, свет лизнул Мартына в затылок, он схватился за грудь.
– Не надо, – сказал какой-то лысый, изъеденный оспой старик. Из толпы спокойно отозвались:
– Проучить не мешает, из-за него металу сколь потратили… Ты ему, Семен, за метал-то…
– А, за метал! – взвизгнул вдруг Скороходов. – Калдун. Сколько денег из-за тебя… Животины сколь погибло…
Мартын только жадно хватал ртом, будто не мог напиться. Скороходов наклонился, схватил в руку гальку. Жидкая как будто кровь брызнула из щеки Мартына.
– Та-ак его! – крикнул лысый старик и, подпрыгнув, с разбега ударил Мартына в грудь.
Мартын заревел каким-то телячьим ревом и так не переставал реветь он, пока его били сначала кулаками, затем подхватили и, подкидывая в воздух, бросали спиной на гальки. Голова мокро стучала, руки мотались – белые и слишком сухие. Лысый старик начал топтать ему руки, а затем крякнул и прыгнул на живот. В животе тоже нехорошо крякнуло, грязная жижа потекла из рта Мартына, а он все еще ревел нелепым своим телячьим ревом. Лысый старик топтался уже по голове, скользил с нее, словно с мокрого камня, а рев еще не прекращался. И здесь молодой курчавый парень, до того стоявший в стороне и больше всего оравший: «В морду ему, в морду!», взял продолговатый камень, оттолкнул старика и, прищурив глаза, ударил камнем Мартына в висок.
Когда Мартын стих и перестал даже подергиваться, лысый старик вытер пот, оправил рубаху, перекрестился:
– Миром согрешили, миром и отвечать.
– Миром, – качнул головой курчавый парень.
Всеволод Иванов. "Плодородие".
Хочешь знать о pernicies, о confutatio? Вот это пытливость, вот это учёный задор молодости! Ведь впереди ещё столько времени — глазом не окинуть, и столько волнующих событий, что у тебя найдутся дела поважнее, чем мысли о конце или даже о том моменте, когда пора будет о конце подумать. Но я не отказываюсь ответить, мне не нужно ничего приукрашивать: разве тебя могут всерьёз беспокоить вещи, до которых ещё так далеко? Только вот говорить об этом по сути трудно, — вернее, по сути об этом вообще нельзя говорить, ибо суть не поддаётся словесному выражению; можно израсходовать кучу слов, но все они будут лишь заменителями имён, которых не существует, и не в силах определить то, чего никогда не удастся определить и облечь в слова. В этом-то и состоит тайная радость и самоуверенность ада, что он неопределим, что он скрыт от языка, что он именно только есть, но не может попасть в газету, приобрести гласность, стать через слово объектом критического познания, так как слова «подземный», «погреб», «глухие стены», «безмолвие», «забвение», «безысходность» — слабые символы. Символами, дорогой мой, и приходится пробавляться, говоря об аде, ибо там всё прекращается — не только словесные обозначения, но и вообще всё, — это даже главный его признак, существеннейшее свойство и одновременно то, что прежде всего узнает там новоприбывший, чего он поначалу не может постигнуть своими, так сказать, здоровыми чувствами и не желает понять, потому что ему мешает разум или ещё какая-нибудь ограниченность понимания, — словом,, потому, что это невероятно, невероятно до ужаса, хотя по прибытии ему, как бы вместо приветствия, в самой ясной и убедительной форме сообщают, что «здесь прекращается всё» — всявое милосердие, всякая жалость, всякая снисходительность, всякое подобие респекта к недоверчивому заклинанию: «Вы не можете, не можете так поступить с душой». Увы, так поступают, так делают, не давая отчёта слову, в глубоком, звуконепроницаемом, скрытом от божьего слуха погребе — в вечности. Нет, об этом нехорошо говорить, это лежит вне языка, язык не имеет к этому никакого отношения, почему он толком и не знает, какое время здесь употребить, и по нужде обходится будущим; ведь сказано: «Там будут вопли и скрежет зубовный». Ну что ж, эти несколько слов выбраны из довольно-таки сочного лексикона, но тем не менее это всего только слабые символы, весьма отдалённо касающиеся того, что «будет там» — за глухими стенами, в забвенье, никому не дающем отчёта. Правильно, в звуконепроницаемой глубине будет весьма шумно, пожалуй даже чрезмерно шумно от урчанья и воркотанья, от воплей, вздохов, рёва, клёкота, визга, криков, брюзжанья, жалоб, упоения пытками, так что не различишь и собственного голоса, ибо он потонет в общем гаме, в плотном, густом, радостном вое ада, в гнусных трелях, исторгнутых вечным произволом безответственного и невероятного. Не забудь и о чудовищных стонах сладострастия, ибо бесконечная мука, не встречающая отказа со стороны терзаемых, не ведающая никаких границ, вроде коллапса или обморока, вырождается в позорную похоть, отчего люди, обладающие некоторой интуицией, и говорят о «сладострастии ада». Таковое связано с элементом насмешки и великого надругательства, содержащимся в пытке; это адское блаженство равнозначно архижалкому глумлению над безмерным страданьем и включает в свои атрибуты мерзкие жесты и жеребячий смех. Отсюда ученье, что, кроме муки, обречённым проклятью уготованы ещё насмешки и позор, что, стало быть, ад следует определить как необычайное соединение совершенно непереносимого, однако вечного страданья и срама. Вынужденные ради великой боли глотать собственные языки, они не составляют содружества, и с глумливым презрением, сквозь стоны и визги, осыпают друг друга отборнейшей бранью, причём самые деликатные, самые гордые, те, которые избегали малейшей пошлости в выражениях, сквернословят особенно изощрённо. Часть их позорно упоительной муки как раз и заключается в поисках наиболее грязных ругательств.
Томас Манн. «Доктор Фаустус».
Томас Манн. «Доктор Фаустус».
Основой антисемитизма, несомненно, служит страх перед необузданным еврейским коварством. Иными словами, коль скоро они сторонятся «нас», «мы» считаем их чужаками, вот и получается, что они и впрямь чужаки. Стало быть, им нет нужды терзаться угрызениями совести, ведя дела с «нами». И они могут хитрить сколько душе угодно. Хитрость – залог их общественной полезности; они прекрасные законники, врачи, счетоводы и так далее. Но отсутствие угрызений совести делает их опасными. Посему то, на что они способны, мгновенно превращается в то, что они делают в действительности, да еще так хитро, что у «нас» кишка тонка поймать их на этом. Они и впрямь себе на уме, и у них нет никаких причин быть милосердными по отношению к «нам».
Дональд Уэстлейк - Людишки
Дональд Уэстлейк - Людишки
Григорий проснулся. Теперь будильник был ему, по сути дела, и не нужен, хотя Григорий привычно заводил его каждый вечер, прежде чем проглотить свою полуночную пилюлю. Теперь он просыпался за пять, семь или девять минут до начала трезвона и неподвижно лежал в черной мгле, чувствуя, как кипит его возмущенный разум. Почему-то в эти короткие мгновения, в темноте, в четыре часа утра, перед приемом пилюли и самым началом трезвона, ему зачастую лучше всего думалось, и он записывал в лежащий у кровати блокнот по меньшей мере одну новую шутку.
«Недавно был обнародован новый пятилетний план. Его цель – рассказать правду обо всех предыдущих».
Хорошо? Плохо? Трудно сказать. Нынче смех проистекает не столько из юмора, сколько из стремления найти точки опоры в мире, где эти точки ежедневно смещаются во все стороны. Это само по себе смешно или по крайней мере нелепо. Нынешние шутки смешат людей не остроумием, а дерзостью; сейчас главное – насколько близко подходит шутник к границам дозволенного в эпоху, когда никто не знает, а что, собственно, дозволено. Может, все? Ну это вряд ли.
Дональд Уэстлейк - Людишки
«Недавно был обнародован новый пятилетний план. Его цель – рассказать правду обо всех предыдущих».
Хорошо? Плохо? Трудно сказать. Нынче смех проистекает не столько из юмора, сколько из стремления найти точки опоры в мире, где эти точки ежедневно смещаются во все стороны. Это само по себе смешно или по крайней мере нелепо. Нынешние шутки смешат людей не остроумием, а дерзостью; сейчас главное – насколько близко подходит шутник к границам дозволенного в эпоху, когда никто не знает, а что, собственно, дозволено. Может, все? Ну это вряд ли.
Дональд Уэстлейк - Людишки
«Наш космонавт на орбите объявил летучую забастовку. Он отказывается идти на посадку, пока ему не дадут квартиру, не уступающую размерами спускаемому аппарату».
Григорий принял пилюлю, уделил необходимое внимание толчку и занес в блокнот шутку про космонавта. Что ж, неплохо, неплохо. Еще два-три года назад говорить о забастовках было куда опаснее, чем сейчас. Злободневность – вот в чем весь секрет. Как только она бледнеет, можно смело прикалываться на любую тему, выжимать ее досуха, а потом, когда злободневной станет какая-нибудь другая тема, надо просто шмыгнуть в кусты и переждать.
«Боже, спаси и сохрани безбожную Россию». Интересно, скоро ли этот прикол тоже станет злободневным? Григорий сочинил его в самом начале, эта корка была едва ли не первой и, помнится, так напугала его (и до сих пор пугала), что он даже не стал поверять ее бумаге. Да и поверит ли когда-нибудь? Выступит ли с ней Петр Пекарь по телевидению?
Дональд Уэстлейк - Людишки
Григорий принял пилюлю, уделил необходимое внимание толчку и занес в блокнот шутку про космонавта. Что ж, неплохо, неплохо. Еще два-три года назад говорить о забастовках было куда опаснее, чем сейчас. Злободневность – вот в чем весь секрет. Как только она бледнеет, можно смело прикалываться на любую тему, выжимать ее досуха, а потом, когда злободневной станет какая-нибудь другая тема, надо просто шмыгнуть в кусты и переждать.
«Боже, спаси и сохрани безбожную Россию». Интересно, скоро ли этот прикол тоже станет злободневным? Григорий сочинил его в самом начале, эта корка была едва ли не первой и, помнится, так напугала его (и до сих пор пугала), что он даже не стал поверять ее бумаге. Да и поверит ли когда-нибудь? Выступит ли с ней Петр Пекарь по телевидению?
Дональд Уэстлейк - Людишки
БОГ УМЕР. НИЦШЕ.
НИЦШЕ УМЕР. БОГ.
ОБА ВЫ ПЕДАРАСЫ. VASSYA PUPKIN
Надпись про Бога была белой, про Ницше - синей, а сентенция Васи Пупкина - красной. Пробегай взглядом по этим строкам, Т. представлял себе сначала Иегову с Сикстинской фрески Микеланджело, затем усталого Ницше, похожего на облагороженного страданием Максима Горького, и, наконец, белобрысого Васю - найденного наследника мудрости веков, пугающего и одновременно прекрасного в своём равнодушном максимализме.
НИЦШЕ УМЕР. БОГ.
ОБА ВЫ ПЕДАРАСЫ. VASSYA PUPKIN
Надпись про Бога была белой, про Ницше - синей, а сентенция Васи Пупкина - красной. Пробегай взглядом по этим строкам, Т. представлял себе сначала Иегову с Сикстинской фрески Микеланджело, затем усталого Ницше, похожего на облагороженного страданием Максима Горького, и, наконец, белобрысого Васю - найденного наследника мудрости веков, пугающего и одновременно прекрасного в своём равнодушном максимализме.
Забыл добавить, что это "t" Пелевина
Вот что я узнал о людях. Что бы они ни делали, ими непременно движет совершенно дурацкое хитросплетение побудительных причин. Они почти никогда не совершают поступков просто потому, что в определенный момент времени эти поступки – самое разумное, что можно предпринять. К делу постоянно примешиваются какие-то политические резоны, или резоны общественно значимые, или религиозные, или денежные, или просто чувства, а то и предрассудки… Да мало ли что! Однако в конце концов выясняется, что обычно люди поступают совершенно неправильно – вот что важно. Это происходит, даже когда крошечная разумная частица их естества на миг высвечивает пред ними верный путь, которым следует идти. Человек, забывающий о здравом смысле и крепко сидящий в седле ни на что не годной лошади, являет собой, как ни крути, весьма жалкий образчик представителя существ своей разновидности.
Дональд Уэстлейк - Людишки
Дональд Уэстлейк - Людишки
Это она у Ленина скопипастила? В оригинале "Рабом быть не стыдно, стыдно не бороться за освобождение"
Зощенко?
Платонов, "Экономик Магов".
Затем я вступал с Ярмолой в запутанный, необычайно сложный отвлеченный спор. С каждой минутой доводы, которые мы приводили друг другу, становились все более тонкими и глубокими; отдельные слова и даже буквы слов принимали вдруг таинственное, неизмеримое значение, и вместе с тем меня все сильнее охватывал брезгливый ужас перед неведомой, противоестественной силой, что выматывает из моей головы один за другим уродливые софизмы и не позволяет мне прервать давно уже опротивевшего спора...
А. Куприн, Олеся
А. Куприн, Олеся
- Да! Неделю тому назад я видела необыкновенную вещь. О, моя прелесть, я видела, как бичевали человека за то, что он украл рыбу. Судья коротко заявил: 'Не всегда надо говорить о человеке, несущем в руке рыбу: это - рыболов!' И он приговорил человека к смерти под железными палками. 3а одну рыбу, дорогой! Это произошло в Саду Мучений! Представь себе: человек стоял на коленях на земле, а его голова лежала на какой-то плахе, совершенно черной от старой крови. У человека плечи и поясница были голые, плечи и поясница цвета старого золота! Я пришла как раз в ту минуту, когда солдат, схватив его косу, которая у него была очень длинна, привязал ее к кольцу, прикрепленному к каменной колоде на земле... Около осужденного другой солдат раскалял на огне маленькую, совсем маленькую железную палочку. И вот, хорошенько слушай! Ты слушаешь? Когда палочка покраснела, солдат со всего размаха начал стегать человека по спине. Палочка в воздухе издавала: шюить! и тотчас же впивалась в мускулы, которые корчились и от которых поднимался красноватый пар, ты понимаешь! Тогда солдат студил палочку в теле, которое вздымалось и съеживалось на месте раны, потом, когда она остывала, он сразу, одним ударом, вырывал ее с кровавыми кусками тела. Человек издавал ужасные крики. Потом солдат снова начинал свое дело. И повторял свой маневр пятнадцать раз! Мне, дорогой мой, всегда казалось, что при каждом ударе палочка проникала мне в тело. Это было мучительно и очень приятно!
Так как я молчал, она повторила:
- Это было мучительно и очень приятно. И если бы ты знал, как был прекрасен этот человек, как он был силен! Мускулы были как у статуи. Обними меня, мой милый, обними же меня!
Глаза у Клары закатились. Сквозь полуприщуренные веки я видел только белки ее глаз. Она сказала:
- Он не шевелился. На спине у него были как бы мелкие волны. О, твои губы!
После нескольких секунд молчания она заговорила снова:
- В прошлом году вместе с Анни я видела нечто еще более поразительное. Я видела человека, который изнасиловал свою мать и потом ножом распорол ей живот. Впрочем, кажется, он был сумасшедший. Он был осужден к смерти от ласки. Да, мой милый. Великолепно? Иностранцам не позволяют присутствовать при этом наказании, которое, к тому же, редко употребляется. Но мы дали денег стражнику, и он спрятал нас за ширмой. Я и Анни все видели. Сумасшедший - с виду он не похож на сумасшедшего - был положен на очень низенький стол, все тело его было привязано веревками, рот заткнут, так что он не мог сделать ни одного движения, ни испустить крика. Женщина, не молодая, не красивая, с серьезным лицом, одетая во все черное, с голой рукой, украшенной широким золотым браслетом, опустилась около сумасшедшего на колени. Она начала исполнять свои обязанности. О, дорогой, милый! Если бы ты видел! Это продолжалось четыре часа, четыре часа, подумай!.. Четыре часа ужасных и умелых ласк, во время которых рука женщины ни на минуту не замедлила движения, во время которых лицо ее оставалось холодным и угрюмым. Осужденный испустил дух в потоке крови, которым он забрызгал все лицо своей мучительницы. Никогда я не видела ничего такого ужасного, и это было так ужасно, мой милый, что мы с Анни лишились чувств. Я всегда думаю об этом.
С сожалением она добавила:
- У этой женщины на одном из пальцев был большой рубин, который во время мучения играл на солнце, как маленький, красный, танцующий огонек. Анни купила его. Я не знала, что с ним сделалось. Мне очень хотелось бы иметь его.
Клара умолкла, несомненно, унесшись мыслью к нечистым и кровавым образам этого гнусного воспоминания.
Несколько минут спустя над палатками и в толпе произошло движение. Сквозь отягощенные веки, которые у меня невольно почти закрывались, я видел, как затанцевали, закружились, заспешили платья и снова платья, зонтики, веера, счастливые лица, проклятые лица... получилось то впечатление, словно кто забросал по воздуху бесчисленное множество цветов, Слово кто выпустил феерических птиц.
- Ворота, мой дорогой, - воскликнула Клара, - ворота отворяют! Идем. Идем скорее! И не будь больше печален, умоляю тебя! Думай о том прекрасном, что ты сейчас увидишь и о чем я буду тебе рассказывать.
Я встал. И, схватив меня за руку, она поволокла меня за собою, а куда, я не знаю.
Октав Мирбо. "Сад мучений".
Так как я молчал, она повторила:
- Это было мучительно и очень приятно. И если бы ты знал, как был прекрасен этот человек, как он был силен! Мускулы были как у статуи. Обними меня, мой милый, обними же меня!
Глаза у Клары закатились. Сквозь полуприщуренные веки я видел только белки ее глаз. Она сказала:
- Он не шевелился. На спине у него были как бы мелкие волны. О, твои губы!
После нескольких секунд молчания она заговорила снова:
- В прошлом году вместе с Анни я видела нечто еще более поразительное. Я видела человека, который изнасиловал свою мать и потом ножом распорол ей живот. Впрочем, кажется, он был сумасшедший. Он был осужден к смерти от ласки. Да, мой милый. Великолепно? Иностранцам не позволяют присутствовать при этом наказании, которое, к тому же, редко употребляется. Но мы дали денег стражнику, и он спрятал нас за ширмой. Я и Анни все видели. Сумасшедший - с виду он не похож на сумасшедшего - был положен на очень низенький стол, все тело его было привязано веревками, рот заткнут, так что он не мог сделать ни одного движения, ни испустить крика. Женщина, не молодая, не красивая, с серьезным лицом, одетая во все черное, с голой рукой, украшенной широким золотым браслетом, опустилась около сумасшедшего на колени. Она начала исполнять свои обязанности. О, дорогой, милый! Если бы ты видел! Это продолжалось четыре часа, четыре часа, подумай!.. Четыре часа ужасных и умелых ласк, во время которых рука женщины ни на минуту не замедлила движения, во время которых лицо ее оставалось холодным и угрюмым. Осужденный испустил дух в потоке крови, которым он забрызгал все лицо своей мучительницы. Никогда я не видела ничего такого ужасного, и это было так ужасно, мой милый, что мы с Анни лишились чувств. Я всегда думаю об этом.
С сожалением она добавила:
- У этой женщины на одном из пальцев был большой рубин, который во время мучения играл на солнце, как маленький, красный, танцующий огонек. Анни купила его. Я не знала, что с ним сделалось. Мне очень хотелось бы иметь его.
Клара умолкла, несомненно, унесшись мыслью к нечистым и кровавым образам этого гнусного воспоминания.
Несколько минут спустя над палатками и в толпе произошло движение. Сквозь отягощенные веки, которые у меня невольно почти закрывались, я видел, как затанцевали, закружились, заспешили платья и снова платья, зонтики, веера, счастливые лица, проклятые лица... получилось то впечатление, словно кто забросал по воздуху бесчисленное множество цветов, Слово кто выпустил феерических птиц.
- Ворота, мой дорогой, - воскликнула Клара, - ворота отворяют! Идем. Идем скорее! И не будь больше печален, умоляю тебя! Думай о том прекрасном, что ты сейчас увидишь и о чем я буду тебе рассказывать.
Я встал. И, схватив меня за руку, она поволокла меня за собою, а куда, я не знаю.
Октав Мирбо. "Сад мучений".
И вот между ними закипает тяжелый, бесконечный, оскорбительный, скучный русский спор. Какой-нибудь отросток мысли, придирка к слову, к сравнению, случайно и вздорно увлекают их внимание в сторону, и, дойдя до тупика, они уже не помнят, как вошли в него. Промежуточные этапы исчезли бесследно; надо схватиться поскорее за первую мысль противника, какая отыщется в памяти, чтобы продлить спор и оставить за собою последнее слово.
А. Куприн, Мелюзга
>Што именно было выражено в искусстве чего не снилось нашим мудрецам?
То, што ты - именно ты, персонально ты и никто другой! - идиот.
Не то чтоб я имел хоть малейшее касательство к сцене, – единственный раз, когда я выступал, было лет двадцать тому назад, ставился домашний спектакль в усадьбе помещика, у которого служил мой отец, и я должен был сказать всего несколько слов: «Его сиятельство велели доложить, что сейчас будут-с… Да вот и они сами идут», – вместо чего я с каким-то тончайшим наслаждением, ликуя и дрожа всем телом, сказал так: «Его сиятельство прийти не могут-с, они зарезались бритвой», – а между тем любитель-актер, игравший князя, уже выходил, в белых штанах, с улыбкой на радужном от грима лице, – и все повисло, ход мира был мгновенно пресечен, и я до сих пор помню, как глубоко я вдохнул этот дивный, грозовой озон чудовищных катастроф.
Владимир Набоков. "Отчаяние"
Владимир Набоков. "Отчаяние"
Спасибо, анон, теперь обязательно прочту!
Совесть – удивительное и таинственное порождение сознания; именно она повинна в том, что наш жизненный путь столь неисповедим, столь комичен и столь мучителен. Зародилась она, вероятно, в смятенной душе тех первобытных индивидуалистов, на которых сообщество воздействовало силой своей нелюбви. Кто знает, может, совесть пускает корешки и расцветает в чувствилище нашем благодаря питающим ее выделениям некой таинственной железы? Кто знает, не оттого ли человек обрекает себя на муки совести, что чует в них средство возвестить равнодушной вселенной о своем существовании? А может быть, мука есть величайшее наше наслаждение? .. Как бы то ни было, мы предаемся мукам совести так же радостно самозабвенно, как кошки – любви; от сознания своей вины готовы выть, как волки на луну; ни одного человека в мире не удостоим таким жгучим презрением, как самого себя…
Стейнбек Благостный четверг
Стейнбек Благостный четверг
Во времена моей юности в доме у нас неизменно стоял скверный запах. Иногда он настолько сгущался, что я просил мать отпустить меня в школу, хоть еще и не умел толком ходить. Люди, проходящие мимо, ни на мгновение не задерживались поблизости от нашего очага, а, едва поравнявшись с дверями, припускали рысью и не останавливались, пока не отбегут на полмили от этого источника зловония. Семья, жившая в другом доме, до которого от нас было две сотни ярдов, поспешно покинула его, выехав подчистую в один прекрасный день, когда запах от нас был особенно силен; они отправились в Новый Свет и уже не вернулись оттуда. Рассказывали, будто жители отдаленных стран поговаривают, что прекрасная земля – Ирландия, вот только воздух там очень густой. Увы, воздуха у нас в доме в то время не было вовсе.
Причиной этого смрада был один из наших домочадцев. Имя его было Амброзий. Старик крепко любил его. Амброзий приходился сыном Сорхе. Сорха была нашей свиньей, и когда она приносила потомство, она приносила его в изобилии. И хоть и много у нее было сосков, но всякий раз, когда поросята принимались высасывать из нее корм, на Амброзия соска не хватало. Амброзий был робок по натуре, и когда поросятам случалось проголодатьсяа с такими, как они, это случается то и дело, бедный Амброзий оставался последним безо всякого соска. Когда Старик заметил, что поросеночек слабеет и хиреет, он забрал его в дом, устроил ему тростниковую постель возле очага и время от времени подкармливал его коровьим молоком из старой бутылки. Амброзий немедленно пришел в себя, вырос на удивление и сильно разжирел. Но увы – каждой твари присущ свой запах, по воле Господа, и запах, свойственный свиньям, не слишком приятен. Пока Амброзий был маленьким, запах тоже был небольшим. Когда Амброзий стал подрастать, запах возрос соответственно. Когда он стал совсем большим, запах стал очень сильным. Сначала все у нас было не так уж плохо, потому что днем мы держали окна открытыми, дверь нараспашку, и сквозняки гуляли по всему дому. Но когда наступала темнота и Сорха с другими свинками возвращалась домой на ночлег, – вот тут поистине наступало такое, что нельзя ни рассказать, ни описать. Иной раз посреди ночи нам казалось, что утро не застанет нас в живых. Иногда мать со Стариком вставали и выходили из дома, чтобы прогуляться с десяток миль под дождем, пытаясь отделаться от вони. Когда Амброзий пробыл у нас в доме месяц или около того, лошадь Чарли отказалась заходить на ночь в дом и каждое утро оказывалась вымокшей насквозь (ибо сколько я себя помню, не бывало еще ни разу ночи без бури и проливного дождя), но все равно вид имела довольный, несмотря на все трудности, которые пришлось вытерпеть в бурю. Самое же тяжелое испытание выпало, конечно, на мою долю, так как ходить я не умел, а другие способы передвижения были мне недоступны.
Майлз на Гапалинь. "Поющие Лазаря".
Я проснулся от солнца, повергшего мое тело под простыней в жаркое и потное состояние. Я вспомнил какие-то стихи и побежал на кухню принимать лекарства. Вводя себе в вену чудный раствор песцилина - препарата, изготовляемого из слюнных желез песцов - я ощутил прилив бодрости и веселья в своих больных членах. Сегодня должен был быть счастливый день - наша компания, состоящая из друзей и подруг, решилась развлечься немного: и я тоже был приглашен на вечеринку, собирающуюся у Марка, и предвкушал последневный разврат с чувством глубочайшего освобождения от окружающего постылого мира.
Промыв свой замечательный шприц, который я выиграл недавно в лотерею, я бережно погладил его и положил на специальную полочку. Затем я выпил еще пару таблеток какого-то нового средства, чтобы оттянуть смерть, повисшую надо мной, и пошел умываться.
В ванне мне стало смешно почему-то. Очевидно, таблетки, название которых я так и не посмотрел, обладали приятным побочным действием. Все же я намылился и даже, после всего, употребил дезодорант, который помимо запаха обладал еще свойством прижигать разные мелкие гнойнички и язвочки, выступившие на теле поутру, поскольку я не сторонник вставать по ночам и принимать что-нибудь, заглушающее их образование.
После всего можно было покурить немного - и я так и сделал, восхитившись неизменной сущности личной сигареты в руках, которая стерильна и сокращает жизнь всею лишь на три минуты. О, сигарета, сигарета! Если б люди только курили и пьянствовали, забыв о приятных дамах и любимом потомстве! Может быть, весь мир был бы здоров и весел сейчас! Не то ли предлагал и Толстой, считавший, что лучше спокойно умереть стареньким импотентом, чем прожигать безрадостную жизнь в качестве вечно озабоченного больного. Не зря лучшие его последователи, имея твердый дух, не раздумывая долго, отрезали себе свой вредный и заразный придаток!
Но люди оказались глухи, тем более, что опасались лишиться вместе с детьми и общечеловеческого будущего, хотя я думаю, что если б знали они, что за будущее ждет их сыновей и дочерей, то испытали бы неприятный позор и стыд и, наверное, просто бы вымерли по-тихому, завершив доблестную людскую историю достойным образом.
И я горжусь тем, что именно русская литература оказалась на высоте в данном вопросе! Онегин, отсылающий Татьяну, Печорин, не пожелавший почему-то овладеть княжной Мери, и прочие возлюбленные персонажи, из которых Павел Власов займет не последнее место, - все били в набат, в то время как гнусный Запад напряженно болел сифилисом и гонореей и, несмотря на это, продолжал воспевать блеск всяких куртизанок и милых друзей.
Все эти размышления можно продолжать вечно, и я совсем расстроился, ощутив совестливые мысли в своих мозгах. Тем не менее, сейчас нам и остался только добросовестный разврат, да и то урезанный донельзя в силу множественности смертельных недугов, и поэтому, скрепя зубами и проклиная все на свете, придется заниматься именно им, а совсем не желанной жизнью в семье или у станка.
Я подошел к столу и выпил стакан вина, чтобы не думать больше о судьбах всего человечества. В конце концов, поскольку я являюсь личностью, я имею право на личную жизнь и готов иногда перестать думать о народе, а подумать, возможно, и о себе самом, тем более, что очень люблю свою умную душу.
Егор Радов. "Источник заразы".
Промыв свой замечательный шприц, который я выиграл недавно в лотерею, я бережно погладил его и положил на специальную полочку. Затем я выпил еще пару таблеток какого-то нового средства, чтобы оттянуть смерть, повисшую надо мной, и пошел умываться.
В ванне мне стало смешно почему-то. Очевидно, таблетки, название которых я так и не посмотрел, обладали приятным побочным действием. Все же я намылился и даже, после всего, употребил дезодорант, который помимо запаха обладал еще свойством прижигать разные мелкие гнойнички и язвочки, выступившие на теле поутру, поскольку я не сторонник вставать по ночам и принимать что-нибудь, заглушающее их образование.
После всего можно было покурить немного - и я так и сделал, восхитившись неизменной сущности личной сигареты в руках, которая стерильна и сокращает жизнь всею лишь на три минуты. О, сигарета, сигарета! Если б люди только курили и пьянствовали, забыв о приятных дамах и любимом потомстве! Может быть, весь мир был бы здоров и весел сейчас! Не то ли предлагал и Толстой, считавший, что лучше спокойно умереть стареньким импотентом, чем прожигать безрадостную жизнь в качестве вечно озабоченного больного. Не зря лучшие его последователи, имея твердый дух, не раздумывая долго, отрезали себе свой вредный и заразный придаток!
Но люди оказались глухи, тем более, что опасались лишиться вместе с детьми и общечеловеческого будущего, хотя я думаю, что если б знали они, что за будущее ждет их сыновей и дочерей, то испытали бы неприятный позор и стыд и, наверное, просто бы вымерли по-тихому, завершив доблестную людскую историю достойным образом.
И я горжусь тем, что именно русская литература оказалась на высоте в данном вопросе! Онегин, отсылающий Татьяну, Печорин, не пожелавший почему-то овладеть княжной Мери, и прочие возлюбленные персонажи, из которых Павел Власов займет не последнее место, - все били в набат, в то время как гнусный Запад напряженно болел сифилисом и гонореей и, несмотря на это, продолжал воспевать блеск всяких куртизанок и милых друзей.
Все эти размышления можно продолжать вечно, и я совсем расстроился, ощутив совестливые мысли в своих мозгах. Тем не менее, сейчас нам и остался только добросовестный разврат, да и то урезанный донельзя в силу множественности смертельных недугов, и поэтому, скрепя зубами и проклиная все на свете, придется заниматься именно им, а совсем не желанной жизнью в семье или у станка.
Я подошел к столу и выпил стакан вина, чтобы не думать больше о судьбах всего человечества. В конце концов, поскольку я являюсь личностью, я имею право на личную жизнь и готов иногда перестать думать о народе, а подумать, возможно, и о себе самом, тем более, что очень люблю свою умную душу.
Егор Радов. "Источник заразы".
Бык был великолепен, из его ноздрей шел пар, он трусил мелкой рысцой, склонив голову набок, — его тянула за рога веревка, находившаяся в железных руках Аристиля, который, видимо, действовал по точно выработанному плану. Бык остановился и стал бить оземь копытами, обводя ярко одетую толпу налитыми кровью глазами. Красавец был белой масти, с поразительно сильными стройными ногами, с большим черным пятном на спине, похожим на чепрак, и с черной отметиной между короткими острыми рогами. Он словно плясал кадриль, сопротивляясь ловким маневрам Аристиля, который то натягивал, то отпускал веревку. Силач Аристиль все же добился своего. Он привязал конец веревки к толстому камедному дереву, стоявшему посреди двора, и, хлопая бичом, заставил быка кружить вокруг дерева. Когда рогатая голова уперлась в ствол, Аристиль быстро подошел, держа наготове еще одну веревку. Левой рукой он осторожно обхватил быка за шею и с такой силой сдавил ее, что голова чудовища застыла в неподвижности; тогда правой рукой Аристиль затянул петлю вокруг огромной морды. Наконец он стреножил быка и отошел весь в поту.
Тут хор громко запел духовный гимн, звучавший как григорианское песнопение, гимн величественный и светлый:
Божье созданье, о!
Божье созданье, о!
Яростный бык приветствует нас!
Буа-д’Орм выступил вперед с кувшином в левой руке и с декой в правой, его белые одежды сверкали в прозрачном свете утра. За главным жрецом шла Клемезина Дьебальфей, неся длинный железный трезубец и две связанные веревкой корзины. Буа-д’Орм побрызгал водой вокруг и затем смочил голову быка, который, несмотря на путы, бил копытами. Взгляд, которым обменялись жертвенное животное и главный жрец, был исполнен неизъяснимой кротости. Бык нагнул голову и замычал. Взяв тогда корзины из рук старухи Дьебальфей, жрец установил их на спине быка. В корзины поставили несколько бутылок оршада, рома, кока-колы и тафии, настоянной на каких-то листьях. Тогда «геал» Мирасен, в свою очередь, направился к быку...
Старый воин шел горделивой походкой, выпятив грудь. Он держался, как гладиатор на арене, у его шеи развевались концы красного платка. Он пожал руки окружающим, на лбу его залегли глубокие складки. Со вчерашнего дня генерал Мирасен пребывал в трансе: в него «вселился» Собо-Наки-Дахоме — страшный бог грозы и бури, на камне которого стояло святилище. Вдруг он подпрыгнул и, вскочив на спину быка, выхватил трезубец из рук Клемезины Дьебальфей. Почувствовав на себе седока, бык рассвирепел, жилы на его шее вздулись, и, гневно мотнув головой, он разорвал веревку, которой был привязан к дереву, Собо-Наки в образе генерала Мирасена уцепился за шею чудовища и схватил конец веревки, обмотанной вокруг его ног. Раздался многоголосый крик. Встав на дыбы, пасхальный бык глухо замычал. Толпа отшатнулась, — Дурной знак! — говорили люди.
Генерал Мирасен был, конечно, еще крепкий, бодрый старик, но тут он совершенно преобразился. Он казался богом войны, не ведающим ни страха, ни слабости, — такая ярость обуяла этого вспыльчивого человека. Собрав все силы, он пытался перехватить веревку левой рукой, чтобы взять трезубец в правую и нанести быку смертельный удар. Веревка на ногах разгневанного быка понемногу перетиралась. Капли пота выступили на лбу генерала Мирасена, он что-то гневно бормотал сквозь зубы, выпрямившись на спине зверя. Но обезумевший бык отказывался признать власть Собо-Наки-Дахоме.
— Нет!.. Так не полагается! Господь не допустит этого! — восклицала Анж Дезамо.
Она безостановочно плясала со вчерашнего дня, оказавшись во власти Мамбо Нанан, королевы небес, богини всех храбрецов и матери лоасов-воинов, единственной богини, которая наряду с Собо-Наки имела власть над пасхальным быком. Вне себя от бешенства, бык метался по двору. Мамбо Нанан придавала лицу Анж Дезамо выражение неукротимой энергии. Ей вытерли лицо полотенцем и дали выпить несколько глотков оршада. Испустив хриплый крик, Мамбо Нанан прыгнула на круп быка. Генерал Мирасен держался за веревку и что-то кричал, чудом сохраняя равновесие. Бесноватая взяла у него трезубец. Генерал ухватился за рога и, собрав все силы, вздернул голову быка к небу. Шейные позвонки хрустнули. Бык сделал отчаянный скачок. Мамбо Нанан сидела на нем верхом, прижав ноги к брюху, и безжалостно ударяла трезубцем по горлу животного. Брызги крови падали на толпу, которая запела хором:
Божье созданье, о!
Божье созданье, о!
Яростный бык приветствует нас!
Люди кружили вокруг быка, который продолжал прыгать с обоими одержимыми всадниками на спине. Мамбо Нанан наносила ему удар за ударом. Алая кровь хлестала из шеи быка и фонтаном била к небу, разлетаясь во все стороны. Посвященные, опьянев от радости, затянули гимн смерти. Животное упало на колени. Тогда окружающие стали подходить один за другим к пасхальному быку, который умирал с высоко поднятой головой. Они погружали руки в огромную рваную рану на его шее, затем воздевали их к небу.
Солнце уже поднялось над косматыми вершинами деревьев. В одеждах, окропленных кровью, обезумевшие люди качались из стороны в сторону под быструю дробь барабана. Вдруг Агуэ Арройо, Атшассу по прозвищу Уж, Локо Азагу, по прозвищу Светлый, Белый Щеголь, секретарь Ти-Данги Дорво, Азака Меде, мамаша Се и множество лоасов-охотников устремились к оросительному каналу, проложенному неподалеку, и бросились в него одетыми.
Когда промокшие до нитки купальщики вышли на берег и двинулись обратно в сопровождении толпы крестьян и горожан, появился бегущий со всех ног начальник округа Жозеф Буден. Он был в разорванной одежде, с непокрытой головой, еле переводил дух и казался помешанным. Его глаза дико блуждали, но по всему было видно, что это не просто одержимый. Он остановился во дворе хунфора, возле камедного дерева, протянувшего вокруг свои огромные корни, упал ничком на землю и принялся бить лбом по каменистой почве. Затем он изо всех сил уперся затылком в толстый корень. Он делал нечеловеческие усилия. Жилы на его шее вздулись, дыхание со свистом вырывалось из груди. Корень медленно поднимался, и по мере того как он выходил из земли, Буден подсовывал под него голову. Когда нижняя челюсть и шея несчастного оказались как бы в капкане, он замер с открытым ртом. Налившиеся кровью глаза вылезали из орбит, изо рта текла розоватая слюна и капала с высунутого языка. Он дышал все так же громко. Ему смочили лицо водой. Подошел Буа-д’Орм: главного жреца позвали, чтобы он оказал помощь человеку, которого боги подвергли такому страшному наказанию.
— Он не умрет, — заявил Буа-д’Орм, — но кара небес ужасна... Я бессилен против воли лоасов, ведь я всего-навсего их служитель. Но я помолюсь. Молитесь и вы все за нашего брата Жозефа Будена!.. Просите невидимых, чтобы они дозволили мне освободить его! Молитесь! Возносите молитвы из глубины сердца!..
Каждый год разыгрывались подобные сцены, во время которых люди, оскорбившие богов своих предков, жестоко истязали себя. По толпе снова пробежал ропот: Пресильен Пьер, отсутствие которого в храме было замечено еще вчера, в свою очередь, бегом пересек двор. Он разорвал на себе одежду, бросился полуголый в покрытый шипами куст на берегу канала и стал судорожно кататься по колючкам. Медленным твердым шагом Буа-д’Орм вернулся в святилище вместе с теми, кто был «избран богами», — с людьми, обрызганными кровью пасхального быка, но еще не получившими посвящения. Им надлежало сосредоточиться и до посвящения пробыть неделю взаперти. Во время своей мистической беседы с лоасами они услышат в сердце своем голос неба и познают неизреченные тайны. Возможно даже, что лоасы предстанут перед ними в какой-нибудь зримой оболочке. Они могут увидеть, например, священную змею и других божественных животных.
Жак Стефен Алексис. "Деревья-музыканты".
Тут хор громко запел духовный гимн, звучавший как григорианское песнопение, гимн величественный и светлый:
Божье созданье, о!
Божье созданье, о!
Яростный бык приветствует нас!
Буа-д’Орм выступил вперед с кувшином в левой руке и с декой в правой, его белые одежды сверкали в прозрачном свете утра. За главным жрецом шла Клемезина Дьебальфей, неся длинный железный трезубец и две связанные веревкой корзины. Буа-д’Орм побрызгал водой вокруг и затем смочил голову быка, который, несмотря на путы, бил копытами. Взгляд, которым обменялись жертвенное животное и главный жрец, был исполнен неизъяснимой кротости. Бык нагнул голову и замычал. Взяв тогда корзины из рук старухи Дьебальфей, жрец установил их на спине быка. В корзины поставили несколько бутылок оршада, рома, кока-колы и тафии, настоянной на каких-то листьях. Тогда «геал» Мирасен, в свою очередь, направился к быку...
Старый воин шел горделивой походкой, выпятив грудь. Он держался, как гладиатор на арене, у его шеи развевались концы красного платка. Он пожал руки окружающим, на лбу его залегли глубокие складки. Со вчерашнего дня генерал Мирасен пребывал в трансе: в него «вселился» Собо-Наки-Дахоме — страшный бог грозы и бури, на камне которого стояло святилище. Вдруг он подпрыгнул и, вскочив на спину быка, выхватил трезубец из рук Клемезины Дьебальфей. Почувствовав на себе седока, бык рассвирепел, жилы на его шее вздулись, и, гневно мотнув головой, он разорвал веревку, которой был привязан к дереву, Собо-Наки в образе генерала Мирасена уцепился за шею чудовища и схватил конец веревки, обмотанной вокруг его ног. Раздался многоголосый крик. Встав на дыбы, пасхальный бык глухо замычал. Толпа отшатнулась, — Дурной знак! — говорили люди.
Генерал Мирасен был, конечно, еще крепкий, бодрый старик, но тут он совершенно преобразился. Он казался богом войны, не ведающим ни страха, ни слабости, — такая ярость обуяла этого вспыльчивого человека. Собрав все силы, он пытался перехватить веревку левой рукой, чтобы взять трезубец в правую и нанести быку смертельный удар. Веревка на ногах разгневанного быка понемногу перетиралась. Капли пота выступили на лбу генерала Мирасена, он что-то гневно бормотал сквозь зубы, выпрямившись на спине зверя. Но обезумевший бык отказывался признать власть Собо-Наки-Дахоме.
— Нет!.. Так не полагается! Господь не допустит этого! — восклицала Анж Дезамо.
Она безостановочно плясала со вчерашнего дня, оказавшись во власти Мамбо Нанан, королевы небес, богини всех храбрецов и матери лоасов-воинов, единственной богини, которая наряду с Собо-Наки имела власть над пасхальным быком. Вне себя от бешенства, бык метался по двору. Мамбо Нанан придавала лицу Анж Дезамо выражение неукротимой энергии. Ей вытерли лицо полотенцем и дали выпить несколько глотков оршада. Испустив хриплый крик, Мамбо Нанан прыгнула на круп быка. Генерал Мирасен держался за веревку и что-то кричал, чудом сохраняя равновесие. Бесноватая взяла у него трезубец. Генерал ухватился за рога и, собрав все силы, вздернул голову быка к небу. Шейные позвонки хрустнули. Бык сделал отчаянный скачок. Мамбо Нанан сидела на нем верхом, прижав ноги к брюху, и безжалостно ударяла трезубцем по горлу животного. Брызги крови падали на толпу, которая запела хором:
Божье созданье, о!
Божье созданье, о!
Яростный бык приветствует нас!
Люди кружили вокруг быка, который продолжал прыгать с обоими одержимыми всадниками на спине. Мамбо Нанан наносила ему удар за ударом. Алая кровь хлестала из шеи быка и фонтаном била к небу, разлетаясь во все стороны. Посвященные, опьянев от радости, затянули гимн смерти. Животное упало на колени. Тогда окружающие стали подходить один за другим к пасхальному быку, который умирал с высоко поднятой головой. Они погружали руки в огромную рваную рану на его шее, затем воздевали их к небу.
Солнце уже поднялось над косматыми вершинами деревьев. В одеждах, окропленных кровью, обезумевшие люди качались из стороны в сторону под быструю дробь барабана. Вдруг Агуэ Арройо, Атшассу по прозвищу Уж, Локо Азагу, по прозвищу Светлый, Белый Щеголь, секретарь Ти-Данги Дорво, Азака Меде, мамаша Се и множество лоасов-охотников устремились к оросительному каналу, проложенному неподалеку, и бросились в него одетыми.
Когда промокшие до нитки купальщики вышли на берег и двинулись обратно в сопровождении толпы крестьян и горожан, появился бегущий со всех ног начальник округа Жозеф Буден. Он был в разорванной одежде, с непокрытой головой, еле переводил дух и казался помешанным. Его глаза дико блуждали, но по всему было видно, что это не просто одержимый. Он остановился во дворе хунфора, возле камедного дерева, протянувшего вокруг свои огромные корни, упал ничком на землю и принялся бить лбом по каменистой почве. Затем он изо всех сил уперся затылком в толстый корень. Он делал нечеловеческие усилия. Жилы на его шее вздулись, дыхание со свистом вырывалось из груди. Корень медленно поднимался, и по мере того как он выходил из земли, Буден подсовывал под него голову. Когда нижняя челюсть и шея несчастного оказались как бы в капкане, он замер с открытым ртом. Налившиеся кровью глаза вылезали из орбит, изо рта текла розоватая слюна и капала с высунутого языка. Он дышал все так же громко. Ему смочили лицо водой. Подошел Буа-д’Орм: главного жреца позвали, чтобы он оказал помощь человеку, которого боги подвергли такому страшному наказанию.
— Он не умрет, — заявил Буа-д’Орм, — но кара небес ужасна... Я бессилен против воли лоасов, ведь я всего-навсего их служитель. Но я помолюсь. Молитесь и вы все за нашего брата Жозефа Будена!.. Просите невидимых, чтобы они дозволили мне освободить его! Молитесь! Возносите молитвы из глубины сердца!..
Каждый год разыгрывались подобные сцены, во время которых люди, оскорбившие богов своих предков, жестоко истязали себя. По толпе снова пробежал ропот: Пресильен Пьер, отсутствие которого в храме было замечено еще вчера, в свою очередь, бегом пересек двор. Он разорвал на себе одежду, бросился полуголый в покрытый шипами куст на берегу канала и стал судорожно кататься по колючкам. Медленным твердым шагом Буа-д’Орм вернулся в святилище вместе с теми, кто был «избран богами», — с людьми, обрызганными кровью пасхального быка, но еще не получившими посвящения. Им надлежало сосредоточиться и до посвящения пробыть неделю взаперти. Во время своей мистической беседы с лоасами они услышат в сердце своем голос неба и познают неизреченные тайны. Возможно даже, что лоасы предстанут перед ними в какой-нибудь зримой оболочке. Они могут увидеть, например, священную змею и других божественных животных.
Жак Стефен Алексис. "Деревья-музыканты".
В метро хорошо заметны парочки, которые ночью поебались: девочка к нему льнет с влюбленными глазами, а он несколько растерян и с тупым лицом.
Из дневников некого Станислава Щербакова.
Из дневников некого Станислава Щербакова.
Старые дома исчезли, но стояли другие, точно такие же, как дома нашего прошлого, и мальчишки, точно такие же, как мы когда-то, задыхались в этих домах, шли за светом и воздухом на улицы, и там их подстерегала беда. Кое-кому удавалось избежать капкана, большинству не удавалось. Те, кто выбирался, всегда оставляли в нем какую-то часть себя, как иные животные, которые, попав в капкан, отгрызают себе лапу, чтобы уйти. Наверное, можно считать, что мне удалось вырваться — я все-таки стал школьным учителем; и Сонни тоже: ведь столько лет уже прошло с тех пор, как он расстался с Гарлемом. Однако теперь, в такси, удалявшемся от центра по улицам, на которых сразу как будто стемнело от темнокожих людей вокруг, я, изучая тайком лицо Сонни, понял вдруг, что оба мы ищем, каждый глядя через свое окошко, ту часть себя, которая здесь осталась. В час испытания, в час очной ставки с самим собой отсутствующая конечность ноет сильнее.
Джеймс Болдуин "Блюз Сонни"
Джеймс Болдуин "Блюз Сонни"
Еще мгновение — и кто-то встанет, чтобы зажечь свет. Тогда старшие вспомнят про детей, и разговоров в этот день больше не будет. И когда комнату наполнит свет, ребенка наполняет мрак. Он знает: каждый раз, как это происходит, он оказывается чуть ближе к мраку за окнами. Мрак за окнами — это то, о чем говорили старшие. Мрак — это то, откуда они пришли. Мрак — это то, что им приходится терпеть. Ребенок знает: старшие не будут больше говорить, ибо, если он будет знать слишком много о том, что было с ними, он раньше времени узнает о том, что будет с ним самим.
Джеймс Болдуин "Блюз Сонни"
Джеймс Болдуин "Блюз Сонни"
Я знаю о музыке лишь то, что не много найдется людей, которые по-настоящему хоть раз ее слышали. И даже в тех редких случаях, когда что-то отворяется внутри нас и музыка входит, то, что нам слышится в ней или что говорят нам о ней другие, — всего лишь личное, частное, преходящее. Но человек, который творит музыку, слышит иное, он вступает в единоборство с ревом, поднимающимся из бездны, и обуздывает его в тот миг, когда рев этот готов сотрясти воздух. То, что слышит он, — совсем иного порядка, более страшное, потому что без слов, и потому торжествующее. И когда торжествует творящий музыку, его торжество также и наше.
Джеймс Болдуин "Блюз Сонни"
Джеймс Болдуин "Блюз Сонни"
Кроме того, в космической красоте гипнотического пейзажа, открывавшегося моим глазам, был какой-то странный элемент успокоения. Время, казалось, затерялось в лабиринтах дороги, которые остались позади, и вокруг нас разливались цветущие волны воображения, воскресшая красота ушедших столетий - седые рощи, нетронутые пастбища с яркими осенними цветами, да еще - на больших расстояниях друг от друга - маленькие коричневые строения фермерских усадеб, уютно устроившихся в тени гигантских деревьев посреди ароматов шиповника и лугового мятлика. Даже солнечный свет был здесь каким-то необычно ярким, как будто особая атмосфера существовала специально для этой местности. Мне никогда еще не приходилось видеть ничего похожего, разве что - фоновый пейзаж на полотнах итальянских примитивистов. Содома и Леонардо передавали подобный простор на своих картинах, но лишь только в далекой перспективе, сквозь сводчатые арки эпохи Возрождения. Теперь мы как бы наяву погружались в атмосферу этих книг, и мне казалось, что я приобретаю то изначально мне знакомое или унаследованное, что я всегда безуспешно пытался найти.
«Сегодня критики у нас, к сожалению, практически нет», – постулирует автор. Стоп, Роман Валерьевич, из-за чего тогда кипеш на палубе? Вы уж определитесь для начала.
Похоже, все-таки есть. Каждое слово «Блох» кровоточит, пульсирует неподдельной болью за коллег, злодейски униженных и оскорбленных злобными злопыхателями: «Специализироваться на отрицательной оценке книг куда легче, чем искать хорошее и, главное, иметь дар заразить книгой читателя».
Полноте. Отечественная критика как раз не ищет легких путей. Вы что, ни «Медузу», ни «Лиterraтуру» не читали? Там все живут на яркой стороне и ловят позитив, каких бы трудов это ни стоило. И поливают любой неликвид патокой сомнительных комплиментов: «мощнейшая харизма» (Юзефович о Рубанове), «имидж брутальный, взгляд самцовый» (Жучкова о Снегиреве). С каких пор имидж с харизмой числятся литературными достоинствами – право, не знаю…
«На что читатель еще как-то обращает внимание, так это на рецензии откровенно поносные», – причитает Сенчин. Замечу: коли так, то прав читатель. В противном случае ему обеспечен сахарный диабет. Да Сенчину ли не знать? – сам кондитер 6-го разряда. «Отличная, мастерски сделанная беллетристика», – это он про ганиевские «Оскорбленные чувства». Еще бы не мастерски: «крючился», «перекосомучило», «накондыбаренных», «отчертоломивший елдык», «надевает тугое декольте». Надо очень накондыбариться, а после основательно отчертоломиться, чтобы отыскать в перекосомученном тексте признаки хоть какого-то мастерства…
Бесконечные дневные телесериалы завлекали зрителя дурманом жгучих страстей и великого вздора, тесно переплетавшихся в каждой сцене; герои непрерывно беспокоились и волновались… Однако причиной беспокойства и волнений героев сериалов неизменно оказывалась сущая чепуха. В их выдуманных судьбах ни разу не случалось невзгод, присущих настоящему миру, потому-то они и были столь привлекательны – зритель становился непременным участником событий, ежедневно наблюдая за ярко раскрашенными марионетками и перекладывая на них груз собственных переживаний. Сплошное удовольствие, никаких страданий. Законный наркотик, ничуть не менее действенный, чем запрещенные препараты.
Дональд Уэстлейк "Людишки"
Дональд Уэстлейк "Людишки"
> — Всегда поражался, — тихо сказал Шестипалому Затворник, — как здесь все мудро устроено. Те, кто стоит близко к кормушке-поилке, счастливы в основном потому, что все время помнят о желающих попасть на их место. А те, кто всю жизнь ждет, когда между стоящими впереди появится щелочка, счастливы потому, что им есть на что надеяться в жизни. Это ведь и есть гармония и единство.
"Затворник и Шестипалый", В.Пелевин
"Затворник и Шестипалый", В.Пелевин
Моральное негодование – это техника, с помощью которой можно наполнить любого идиота чувством собственного достоинства. …Протест – это бесплатный гламур для бедных. Беднейшие слои населения демократично встречаются с богатейшими для совместного потребления борьбы за правое дело. Причем встреча в физическом пространстве сегодня уже не нужна. Слиться в одном порыве с богатыми и знаменитыми можно в Интернете.
Пелевин. Ампир V
Пелевин. Ампир V
Глаза головы, которая была отделена от туловища лишь на ширину мачете, нервно подергивали веками и вдруг, зажмурясь, остановились, прикрытые на три четверти. Обе руки вытянулись и судорожно сжались. Так продолжалось несколько раз. Затем, вонзив в последний раз ногти в мякоть ладони, они вяло раскрылись и так умерли, полуоткрытые.
Б. Травен. "Сокровища Сьерра-Мадре".
Дрочишь на такое?
Малаца!
Что такое употребление одурманивающих веществ — водки, вина, пива, гашиша, опиума, табака и других менее распространенных: эфира, морфина, мухомора? Отчего оно началось и так быстро распространилось и распространяется между всякого рода людьми, дикими и цивилизованными одинаково? Что такое значит то, что везде, где только не водка, вино, пиво, там опиум или гашиш, мухомор и другие, и табак везде? Зачем людям нужно одурманиваться?
Спросите у человека, зачем он начал пить вино и пьет. Он ответит вам: «так, приятно, все пьют», да еще прибавит: «для веселья». Некоторые же, те, которые ни разу не дали себе труда подумать о том, хорошо или дурно то, что они пьют вино, прибавят еще то, что вино здорово, дает силы, т. е. скажут то, несправедливость чего давным-давно уже доказана.
Спросите у курильщика, зачем он начал курить табак и курит теперь, и он ответит то же: «так, от скуки, все курят».
Так же, вероятно, ответят и потребители опиума, гашиша, морфина, мухомора.
«Так, от скуки, для веселья, все это делают». Но ведь это хорошо так, от скуки, для веселья, оттого, что все это делают, вертеть пальцами, свистеть, петь песни, играть на дудке и т. п., т. е. делать что-нибудь такое, для чего не нужно ни губить природных богатств, ни затрачивать больших рабочих сил, делать то, что не приносит очевидного вреда ни себе, ни другим. Но ведь для производства табака, вина, гашиша, опиума часто среди населений, нуждающихся в земле, занимаются миллионы и миллионы лучших земель посевами ржи, картофеля, лоз, конопли, мака, табака, и миллионы рабочих — в Англии 1/8 всего населения — заняты целые жизни производством этих одурманивающих веществ. Кроме того, употребление этих веществ очевидно вредно, производит страшные, всем известные и всеми признаваемые бедствия, от которых гибнет больше людей, чем от всех войн и заразных болезней вместе. И люди знают это; так что не может быть, чтоб это делалось так, от скуки, для веселья, оттого только, что все это делают.
Тут должно быть что-нибудь другое. Беспрестанно и повсюду встречаешь людей, любящих своих детей, готовых принести всякого рода жертвы для их блага и вместе с тем пропивающих на водке, вине, пиве или прокуривающих на опиуме или гашише и даже на табаке то, что или совсем прокормило бы бедствующих и голодающих детей, или по крайней мере избавило бы их от лишений. Очевидно, что если человек, поставленный в условия необходимости выбора между лишениями и страданиями своей семьи, которую он любит, и воздержанием от одурманивающих веществ, всё-таки избирает первое, то побуждает его к этому что-нибудь более важное, чем то, что все это делают и что это приятно. Очевидно, что делается это не так, от скуки, для веселья, а что есть тут какая-то более важная причина.
Причина эта, насколько я умел понять ее из чтения об этом предмете и наблюдений над другими людьми и в особенности над самим собой, когда я пил вино и курил табак, — причина эта, по моим наблюдениям, следующая.
В период сознательной жизни человек часто может заметить в себе два раздельные существа: одно — слепое, чувственное, и другое — зрячее, духовное. Слепое животное существо ест, пьет, отдыхает, спит, плодится и движется, как движется заведенная машина; зрячее духовное существо, связанное с животным, само ничего не делает, но только оценивает деятельность животного существа тем, что совпадает с ним, когда одобряет эту деятельность, и расходится с ним, когда не одобряет ее.
Зрячее существо это можно сравнить со стрелкой компаса, указывающей одним концом на Nord,[1] другим на противоположный — Süd[2] и прикрытой по своему протяжению пластинкой, стрелкой, невидной до тех пор, пока то, что несет на себе стрелку, двигается по ее направлению, но выступающей и становящейся видной, как скоро то, что несет стрелку, отклоняется от указываемого ею направления.
Точно так же зрячее духовное существо, проявление которого в просторечии мы называем совестью, всегда показывает одним концом на добро, другим — на противоположное зло и не видно нам до тех пор, пока мы не отклоняемся от даваемого им направления, т. е. от зла к добру. Но стоит сделать поступок, противный направлению совести, и появляется сознание духовного существа, указывающее отклонение животной деятельности от направления, указываемого совестью. И как мореход не мог бы продолжать работать веслами, машиной или парусом, зная, что он идет не туда, куда ему надо, до тех пор, пока он не дал бы своему движению направление, соответствующее стрелке компаса, или не скрыл бы от себя ее отклонение, так точно и всякий человек, почувствовав раздвоение своей совести с животной деятельностью, не может продолжать эту деятельность до тех пор, пока или не приведет ее в согласие с совестью, или не скроет от себя указаний совести о неправильности животной жизни.
Вся жизнь людская, можно сказать, состоит только из этих двух деятельностей: 1) приведения своей деятельности в согласие с совестью и 2) скрывания от себя указаний своей совести для возможности продолжения жизни. Одни делают первое, другие — второе. Для достижения первого — приведения поступков в согласие с своей совестью — есть только один способ: нравственное просвещение — увеличение в себе света и внимание к тому, что он освещает; для второго — для скрытия от себя указаний совести — есть два способа: внешний и внутренний. Внешний способ состоит в занятиях, отвлекающих внимание от указаний совести; внутренний состоит в затемнении самой совести.
Как может человек скрыть от своего зрения находящийся пред ним предмет двумя способами: внешним отвлечением зрения к другим, более поражающим предметам, и засорением глаз, так точно и указания своей совести человек может скрыть от себя двояким способом: внешним — отвлечением внимания всякого рода занятиями, заботами, забавами, играми, и внутренним — засорением самого органа внимания. Для людей с тупым, ограниченным нравственным чувством часто вполне достаточно внешних отвлечений для того, чтобы не видеть указаний совести о неправильности жизни. Но для людей нравственно-чутких средств этих часто недостаточно. Внешние способы не вполне отвлекают внимание от сознания разлада жизни с требованиями совести; сознание это мешает жить, и люди, чтобы иметь возможность жить, прибегают к несомненному внутреннему способу затемнения самой совести, состоящему в отравлении мозга одуряющими веществами.
Жизнь не такова, какая бы она должна быть по требованиям совести. Повернуть жизнь сообразно этим требованиям нет сил. Развлечения, которые бы отвлекали внимание от сознания этого разлада, недостаточны или они приелись, и вот для того, чтобы быть в состоянии продолжать жить, несмотря на указания совести о неправильности жизни, люди отравляют, на время прекращая его деятельность, тот орган, через который проявляются указания совести, так же как человек, умышленно засоривший глаз, скрыл бы от себя то, что он не хотел бы видеть.
Л. Н. Толстой "Для чего люди одурманиваются?"
Спросите у человека, зачем он начал пить вино и пьет. Он ответит вам: «так, приятно, все пьют», да еще прибавит: «для веселья». Некоторые же, те, которые ни разу не дали себе труда подумать о том, хорошо или дурно то, что они пьют вино, прибавят еще то, что вино здорово, дает силы, т. е. скажут то, несправедливость чего давным-давно уже доказана.
Спросите у курильщика, зачем он начал курить табак и курит теперь, и он ответит то же: «так, от скуки, все курят».
Так же, вероятно, ответят и потребители опиума, гашиша, морфина, мухомора.
«Так, от скуки, для веселья, все это делают». Но ведь это хорошо так, от скуки, для веселья, оттого, что все это делают, вертеть пальцами, свистеть, петь песни, играть на дудке и т. п., т. е. делать что-нибудь такое, для чего не нужно ни губить природных богатств, ни затрачивать больших рабочих сил, делать то, что не приносит очевидного вреда ни себе, ни другим. Но ведь для производства табака, вина, гашиша, опиума часто среди населений, нуждающихся в земле, занимаются миллионы и миллионы лучших земель посевами ржи, картофеля, лоз, конопли, мака, табака, и миллионы рабочих — в Англии 1/8 всего населения — заняты целые жизни производством этих одурманивающих веществ. Кроме того, употребление этих веществ очевидно вредно, производит страшные, всем известные и всеми признаваемые бедствия, от которых гибнет больше людей, чем от всех войн и заразных болезней вместе. И люди знают это; так что не может быть, чтоб это делалось так, от скуки, для веселья, оттого только, что все это делают.
Тут должно быть что-нибудь другое. Беспрестанно и повсюду встречаешь людей, любящих своих детей, готовых принести всякого рода жертвы для их блага и вместе с тем пропивающих на водке, вине, пиве или прокуривающих на опиуме или гашише и даже на табаке то, что или совсем прокормило бы бедствующих и голодающих детей, или по крайней мере избавило бы их от лишений. Очевидно, что если человек, поставленный в условия необходимости выбора между лишениями и страданиями своей семьи, которую он любит, и воздержанием от одурманивающих веществ, всё-таки избирает первое, то побуждает его к этому что-нибудь более важное, чем то, что все это делают и что это приятно. Очевидно, что делается это не так, от скуки, для веселья, а что есть тут какая-то более важная причина.
Причина эта, насколько я умел понять ее из чтения об этом предмете и наблюдений над другими людьми и в особенности над самим собой, когда я пил вино и курил табак, — причина эта, по моим наблюдениям, следующая.
В период сознательной жизни человек часто может заметить в себе два раздельные существа: одно — слепое, чувственное, и другое — зрячее, духовное. Слепое животное существо ест, пьет, отдыхает, спит, плодится и движется, как движется заведенная машина; зрячее духовное существо, связанное с животным, само ничего не делает, но только оценивает деятельность животного существа тем, что совпадает с ним, когда одобряет эту деятельность, и расходится с ним, когда не одобряет ее.
Зрячее существо это можно сравнить со стрелкой компаса, указывающей одним концом на Nord,[1] другим на противоположный — Süd[2] и прикрытой по своему протяжению пластинкой, стрелкой, невидной до тех пор, пока то, что несет на себе стрелку, двигается по ее направлению, но выступающей и становящейся видной, как скоро то, что несет стрелку, отклоняется от указываемого ею направления.
Точно так же зрячее духовное существо, проявление которого в просторечии мы называем совестью, всегда показывает одним концом на добро, другим — на противоположное зло и не видно нам до тех пор, пока мы не отклоняемся от даваемого им направления, т. е. от зла к добру. Но стоит сделать поступок, противный направлению совести, и появляется сознание духовного существа, указывающее отклонение животной деятельности от направления, указываемого совестью. И как мореход не мог бы продолжать работать веслами, машиной или парусом, зная, что он идет не туда, куда ему надо, до тех пор, пока он не дал бы своему движению направление, соответствующее стрелке компаса, или не скрыл бы от себя ее отклонение, так точно и всякий человек, почувствовав раздвоение своей совести с животной деятельностью, не может продолжать эту деятельность до тех пор, пока или не приведет ее в согласие с совестью, или не скроет от себя указаний совести о неправильности животной жизни.
Вся жизнь людская, можно сказать, состоит только из этих двух деятельностей: 1) приведения своей деятельности в согласие с совестью и 2) скрывания от себя указаний своей совести для возможности продолжения жизни. Одни делают первое, другие — второе. Для достижения первого — приведения поступков в согласие с своей совестью — есть только один способ: нравственное просвещение — увеличение в себе света и внимание к тому, что он освещает; для второго — для скрытия от себя указаний совести — есть два способа: внешний и внутренний. Внешний способ состоит в занятиях, отвлекающих внимание от указаний совести; внутренний состоит в затемнении самой совести.
Как может человек скрыть от своего зрения находящийся пред ним предмет двумя способами: внешним отвлечением зрения к другим, более поражающим предметам, и засорением глаз, так точно и указания своей совести человек может скрыть от себя двояким способом: внешним — отвлечением внимания всякого рода занятиями, заботами, забавами, играми, и внутренним — засорением самого органа внимания. Для людей с тупым, ограниченным нравственным чувством часто вполне достаточно внешних отвлечений для того, чтобы не видеть указаний совести о неправильности жизни. Но для людей нравственно-чутких средств этих часто недостаточно. Внешние способы не вполне отвлекают внимание от сознания разлада жизни с требованиями совести; сознание это мешает жить, и люди, чтобы иметь возможность жить, прибегают к несомненному внутреннему способу затемнения самой совести, состоящему в отравлении мозга одуряющими веществами.
Жизнь не такова, какая бы она должна быть по требованиям совести. Повернуть жизнь сообразно этим требованиям нет сил. Развлечения, которые бы отвлекали внимание от сознания этого разлада, недостаточны или они приелись, и вот для того, чтобы быть в состоянии продолжать жить, несмотря на указания совести о неправильности жизни, люди отравляют, на время прекращая его деятельность, тот орган, через который проявляются указания совести, так же как человек, умышленно засоривший глаз, скрыл бы от себя то, что он не хотел бы видеть.
Л. Н. Толстой "Для чего люди одурманиваются?"
По-моему, граф писал это в одурманенном состоянии.
почему ты так думаешь?
Слишком много словесов. Юра Хой выразился лаконичнее:
> Самый лучший вариант, всем глаза залить,
> С пьяну жизнь херово видно, Даже легче жить!
Но прежде всего я прошу вас раз и навсегда выкинуть из головы надуманный неоромантический пессимизм, отравивший целое поколение. Вам внушили, что мир абсурден. Что это значит? Высказывание абсурдно, если оно противоречит доводам рассудка. Закон абсурден, если он оскорбляет здравый смысл. Но утверждение, что все кругом абсурдно, — абсурд. Мир таков, каков он есть. Он не подчиняется ни доводам рассудка, ни здравому смыслу. Мир -исходная точка, некая данность. А как же иначе? Трудно предположить, чтобы мир был создан единственно для удовлетворения наших потребностей. Это было бы чудом из чудес. Мир нейтрален. Он не дружествен и не враждебен человеку. Вам внушили, что человек рождается для того, чтобы умереть, и что вы должны всю жизнь терзаться этой мыслью. Чего ради? Смерть — не факт сознания. «Смысл раздумий о смерти в том, что они лишены смысла», — писал Монтерлан. Смерть близких людей потрясает нас. А наша собственная? Бояться ее — значит представлять себе и мир, где мы есть, и мир, где нас нет. Эти два образа несовместимы.
Нельзя быть слишком молодым, только старым можно быть слишком.
Или Эрих, или Мария Ремарк, из обелиска вроде.
Или Эрих, или Мария Ремарк, из обелиска вроде.
Дело в «далеко». Слишком обширный вид ставит отчётливый барьер между тобой и миром. Люди чувствуют себя в безопасности лишь вблизи. Ведь даже если у тебя есть самая подробная карта и ты точно знаешь своё место на ней, это лишь информация, так? Для нас мир – лишь то, что мы можем ощутить. Разум подсознательно отделяет эти города и страны от реального мира, мы не можем ощутить их реальность, пока сами там не побываем. И на самом деле в осознании этого нет ничего плохого. Но если вид слишком обширный, происходит расхождение. Между десятиметровой площадкой вокруг тебя, которую по-настоящему ощущаешь, и десятикилометровой площадью внизу, на которую смотришь. И то и другое – мир, в котором ты живёшь, но первое кажется более реальным. Понимаешь? Уже в этом противоречие. В качестве мира, в котором живёшь, правильнее было бы осознавать больший, видимый тобою мир, а не маленькое пространство вокруг тебя. Но сколько бы ты ни пытался, почувствовать себя живущим в этом большом мире ты не сможешь. Причина в том, что более реальным всегда кажется то, что вокруг тебя. Разум, руководствующийся логикой, и опыт, руководствующийся ощущениями, схлестнутся друг с другом. Рано или поздно один из них проиграет, и это приведёт к замешательству. …Город отсюда такой маленький. Даже представить не могу, что мой дом там, внизу. Разве у этого парка такая форма? Я и не знал, что там есть это. Это словно незнакомый мне город. Я словно ушёл далеко-далеко… Вот такие мысли вызывает вид с высоты. Даже если ты по-прежнему находишься в городе, на который смотришь.
Это была византийская Белорусь!
Это был край охотников и номадов, черных смолокуров, тихого, такого приятного издали звона церквушек над трясиной, край лирников и тьмы.
В то время как раз подходил к концу длительный и болезненный процесс вымирания нашей шляхты. Эта смерть, это гниение заживо длилось долго, почти два столетия.
И если в восемнадцатом веке шляхта умирала бурно, с дуэлями, умирала на соломе, промотав миллионы, если в начале девятнадцатого умирание ее еще было овеяно тихой грустью забытых дворцов в березовых рощах, то в мои времена это было уже не поэтично и совсем не грустно, а мерзко, подчас даже жутко в своей обнаженности.
Это было умирание байбаков, что зашились в свои норы, умирание нищих, предки которых были отмечены Городельским привилеем; они жили в полуразрушенных дворцах, ходили едва ли не в домотканых одеждах, но их спесь была безгранична.
Это было одичание без просветления: отвратительные, подчас кровавые поступки, причину которых можно было искать только на дне их близко или слишком далеко друг от друга посаженных глаз, глаз изуверов и дегенератов. Топили печки, облицованные голландским кафелем, пощепанными обломками бесценной белорусской мебели семнадцатого столетия, сидели, как пауки, в своих холодных покоях, глядя в безграничную тьму сквозь окно, по стеклам которого сбегали наискось флотилии капель.
Владимир Короткевич. "Дикая охота короля Стаха".
Это был край охотников и номадов, черных смолокуров, тихого, такого приятного издали звона церквушек над трясиной, край лирников и тьмы.
В то время как раз подходил к концу длительный и болезненный процесс вымирания нашей шляхты. Эта смерть, это гниение заживо длилось долго, почти два столетия.
И если в восемнадцатом веке шляхта умирала бурно, с дуэлями, умирала на соломе, промотав миллионы, если в начале девятнадцатого умирание ее еще было овеяно тихой грустью забытых дворцов в березовых рощах, то в мои времена это было уже не поэтично и совсем не грустно, а мерзко, подчас даже жутко в своей обнаженности.
Это было умирание байбаков, что зашились в свои норы, умирание нищих, предки которых были отмечены Городельским привилеем; они жили в полуразрушенных дворцах, ходили едва ли не в домотканых одеждах, но их спесь была безгранична.
Это было одичание без просветления: отвратительные, подчас кровавые поступки, причину которых можно было искать только на дне их близко или слишком далеко друг от друга посаженных глаз, глаз изуверов и дегенератов. Топили печки, облицованные голландским кафелем, пощепанными обломками бесценной белорусской мебели семнадцатого столетия, сидели, как пауки, в своих холодных покоях, глядя в безграничную тьму сквозь окно, по стеклам которого сбегали наискось флотилии капель.
Владимир Короткевич. "Дикая охота короля Стаха".
Ничто так не подчеркивает женскую красоту, как униформа недорогой проститутки – просто потому, что подразумевает немедленную и легкую доступность. Хотя подразумевание это может быть совершенно ложным – и чаще всего является провокацией.
Женщина будущего – это одетая шлюхой феминистка под защитой карательного аппарата, состоящего из сексуально репрессированных мужчин… Только дело тут не в женских происках, думал я, засыпая. Женщина ни в чем не виновата. Разгул феминизма, педоистерии и борьбы с харассментом в постхристианских странах – на самом деле просто способ возродить сексуальную репрессию, всегда лежавшую в основе этих культур. Как заставить термитов строить готические муравейники, соблюдая стерильную чистоту в местах общего пользования? Только целенаправленным подавлением либидо, его перенаправлением в неестественное русло. Поворотом, так сказать, великой реки. А поскольку христианская церковь перестала выполнять эту функцию, северным народам приходится обеспечивать нужный уровень половой репрессии с помощью своего исторического ноу-хау – тотального лицемерия.
Пелевин "Бэтман Аполло"
Женщина будущего – это одетая шлюхой феминистка под защитой карательного аппарата, состоящего из сексуально репрессированных мужчин… Только дело тут не в женских происках, думал я, засыпая. Женщина ни в чем не виновата. Разгул феминизма, педоистерии и борьбы с харассментом в постхристианских странах – на самом деле просто способ возродить сексуальную репрессию, всегда лежавшую в основе этих культур. Как заставить термитов строить готические муравейники, соблюдая стерильную чистоту в местах общего пользования? Только целенаправленным подавлением либидо, его перенаправлением в неестественное русло. Поворотом, так сказать, великой реки. А поскольку христианская церковь перестала выполнять эту функцию, северным народам приходится обеспечивать нужный уровень половой репрессии с помощью своего исторического ноу-хау – тотального лицемерия.
Пелевин "Бэтман Аполло"
Какой же он сантехник всё-таки, пиздос.
А по-моему он самую суть уловил. Но тебе из канализации виднее, кто сантехник, а кто нет.
Да. Плюс еще то ли инцел, то ли латентный гомосек, судя по его унылой мизогинии.
> латентный гомосек
Возможно, что и не латентный, кек.
Витя, угомонись.
Норм подгорает у копирайтера
Много лет спустя, перед самым расстрелом, полковник Аурелиано Буэндия припомнит тот далекий день, когда отец повел его поглядеть на лед.
Габриэль Гарсиа Маркес
Сто лет одиночества
Габриэль Гарсиа Маркес
Сто лет одиночества
«А может, лучше было бы, чтоб Достоевский был у швейцарцев? А у нас взамен чтоб была нормальная жизнь»
Совсем просто могу сказать так. Чтение — это общение, а круг нашего общения и делает нас тем, чем мы являемся. Вот представь себе, что ты по жизни шофер-дальнобойщик. Книги, которые ты читаешь, — как попутчики, которых ты берешь в кабину. Будешь возить культурных и глубоких людей — наберешься от них ума. Будешь возить дураков — сам станешь дураком. Пробавляться детективчиками — это… Это как подвозить малограмотную проститутку минета ради.
— А кого надо подвозить? — спросил он, запуская руку мне под маечку.
— Надо читать серьезные, глубокие книги, не боясь затратить на это усилие и время.
Его ладонь замерла на моем животе.
— Ага, — сказал он. — Значит, если я шофер-дальнобойщик, мне надо посадить к себе в кабину лысого лауреата шнобелевской премии, чтобы он меня две недели в жопу ебал, пока я от встречных машин уворачиваюсь? Правильно я понимаю?
Пелевин Священная книга оборотня
— А кого надо подвозить? — спросил он, запуская руку мне под маечку.
— Надо читать серьезные, глубокие книги, не боясь затратить на это усилие и время.
Его ладонь замерла на моем животе.
— Ага, — сказал он. — Значит, если я шофер-дальнобойщик, мне надо посадить к себе в кабину лысого лауреата шнобелевской премии, чтобы он меня две недели в жопу ебал, пока я от встречных машин уворачиваюсь? Правильно я понимаю?
Пелевин Священная книга оборотня
Плевман вообще способен не думать о хуях, ебле в жопу и пидорасах? Какое-то у него сознание омраченное по этому вопросу.
Ох уж эти совписы, мозгов и таланта не было и не будет.
Вся наша жизнь вертится вокруг размножения и доминирования. Пелевин просто не сглаживает углы, продуцируя шок-контент на потеху подросткам и на удивление "интеллигентной" публике, вот и всё.
Помни:
Антисоветчик всегда русофоб
Гоблен, динахуй цук
Не пались, русофоб
Гоблен, иди клим сосанычу насасывай, сказал же тебе.
Кто о чём, а либерах всегда о гомосятине.
А ты о мужском минете думаешь потому что русофоб или русофоб потому что о мужском минете думаешь?
Двач разучился в тонкоту. Сваливаемся до уровня гобли. Печально.
>Двач разучился в тонкоту.
Нельзя разучиться тому, что и так никогда не умел, лол.
Тролинг тупостью, ясна.
Квадрипл не спиздит.
Я об этом и говорю - цитировать Гоблю это траленх уже не тупостью, а тралленх кретинизмом. Почти что шитпост.
Никто нем виноват, что ты русофоб
Ось за таку хуйню вас, кацапiв, нiхто i не любить.
Авжеж
А нас и не надо любить
Правильно, и бояться тоже не стОит.
Кстати цитата оттуда же
Это могло бы стать еще одной интересной темой для доктора Шпенглера: большинство русских мужчин гомофобы из-за того, что в русском уме очень сильны метастазы криминального кодекса чести. Любой серьезный человек, чем бы он ни занимался,подсознательно примеривается к нарам и старается, чтобы в его послужном списке не было заметных нарушений тюремных табу, за которые придется расплачиваться задом. Поэтому жизнь русского мачо похожа на перманентный спиритический сеанс: пока тело купается в роскоши, душа мотает срок на зоне.
Я, кстати сказать, знаю, почему дело обстоит именно так, и могла бы написать об этом толстую умную книгу. Ее мысль была бы такой: Россия общинная страна, и разрушение крестьянской общины привело к тому, что источником народной морали стала община уголовная. Распонятки заняли место, где жил Бог — или, правильнее сказать, Бог сам стал одним из «понятиев»: пацан сказал, пацан ответил, как подытожил дискурс неизвестный мастер криминального тату. А когда был демонтирован последний протез религии, советский «внутренний партком», камертоном русской души окончательно стала гитарка, настроенная на блатные аккорды.
Но как ни тошнотворна тюремная мораль, другой ведь вообще не осталось. Кругом с арбузами телеги, и нет порядочных людей — все в точности так, как предвидел Лермонтов. Интересно, что «с арбузами телеги» в современном русском означает «миллиардные иски», о которых я не так давно писала сестре в Таиланд. Арбузы есть, а порядочных людей нет, одни гэбэшные вертухаи да журналисты-спинтрии, специализирующиеся на пропаганде либеральных ценностей…
Мне вспомнилось, как я жил в Новом Орлеане: бывало, по две-три недели подряд питался двумя пятицентовыми карамельками в день – только чтобы нигде не работать и спокойно писать свои вещи. Но голод, к несчастью, никак не способствует творчеству. Наоборот, он мешает искусству. Корни души человека – в его желудке. Человек может создать гениальное творение после того, как съест сочный бифштекс и выпьет пинту хорошего виски. А после конфеты ценой в пять центов он ничего стоящего не напишет. Миф о голодном художнике – это наглая ложь. И как только ты понимаешь, что все вокруг – ложь и обман, ты становишься мудрым и принимаешься резать и жечь своих собратьев людей. Я построю империю на искалеченных телах и поломанных жизнях беспомощных и беззащитных мужчин, женщин, стариков и детей – я им покажу, что почем. Я им покажу!
Буковски "Фактотум"
Буковски "Фактотум"
Я уже понял, что Мэнни – решительный парень. И всегда добивается своего, Если он играет на скачках так же, как водит машину, он просто не может не выиграть.
– Мэнни, а ты женат?
– Вот еще глупости.
– А как у тебя вообще с женщинами?
– Ну так, случаются периодически. Но ненадолго.
– А в чем проблемы?
– Женщина – это работа на полный рабочий день.
А если ты выбираешь профессию, приходится выбирать что-то одно.
– Да уж, женщины отнимают немало душевных сил.
– И физических тоже. Они всегда хотят трахаться, днем и ночью.
– Найди такую, которую тебе самому хочется трахать и днем, и ночью.
– Да, но если ты пьешь или играешь на скачках, они обижаются. Потому что считают, что ты ими пренебрегаешь. Мол, они тебя любят, а ты не ценишь.
– Найди такую, которой нравится трахаться, пить и играть на скачках.
– Кому такая нужна?
Буковски "Фактотум"
– Мэнни, а ты женат?
– Вот еще глупости.
– А как у тебя вообще с женщинами?
– Ну так, случаются периодически. Но ненадолго.
– А в чем проблемы?
– Женщина – это работа на полный рабочий день.
А если ты выбираешь профессию, приходится выбирать что-то одно.
– Да уж, женщины отнимают немало душевных сил.
– И физических тоже. Они всегда хотят трахаться, днем и ночью.
– Найди такую, которую тебе самому хочется трахать и днем, и ночью.
– Да, но если ты пьешь или играешь на скачках, они обижаются. Потому что считают, что ты ими пренебрегаешь. Мол, они тебя любят, а ты не ценишь.
– Найди такую, которой нравится трахаться, пить и играть на скачках.
– Кому такая нужна?
Буковски "Фактотум"
- И поэтому ты стал таким… ну, слегка бесноватым. Тебе недодали любви. А человеку нужна любовь. Тебе ее не хватало, и поэтому что-то в тебе повредилось.
– Человеку не нужно любви. Ему нужен успех. В том или ином выражении. Это может быть и любовь, но вовсе не обязательно.
– В Библии сказано: «Возлюби ближнего своего».
– Это может подразумевать и «оставь ближнего своего в покое».
Буковски "Фактотум"
– Человеку не нужно любви. Ему нужен успех. В том или ином выражении. Это может быть и любовь, но вовсе не обязательно.
– В Библии сказано: «Возлюби ближнего своего».
– Это может подразумевать и «оставь ближнего своего в покое».
Буковски "Фактотум"
Молча поддерживаю тебя.
Попал он в камеру сто четыре – большая хата, на сорок человек, а сидят почти шестьдесят. Железные шконки в два яруса, духота, влажность, воздуха не хватает, полуголые зэки в татуировках – преисподняя!
Подвели его «шестерки» к местному пахану – здоровый, мускулистый, вокруг сосков синие звезды, на груди собор о семи куполах, оскал железный. Сидит на почетном месте у окна, на койке, ноги поджал, курит.
Осмотрел он Семку внимательно, хмыкнул.
– Какой же ты могучий да красивый!
Вроде восхитился, хотя Быку показалось, что издевается.
– А расскажи-ка ты нам, за что сюда попал?
Вспомнил Бык своего сокамерника и хотел что-нибудь соврать, но глядь
– мужичонка тот – вот он! Предыдущим автозаком его отправили – а вот он уже сидит рядом с паханом, на почетном месте и сейчас не кажется ни замызганным, ни тщедушным, вроде напитался силой в этом аду.
«Дом, люди, – вспомнил Бык. – Видно, и вправду ему здесь дом родной...» А вслух грубо сказал:
– За бабу попал!
Вот так! Понимайте: клал я на вас с прибором! Если надо – и постоять за себя смогу!
Знай Бык, что его ждет, он, пока при силах, разбежался бы и виском об угол стола. Но привыкнув другим зло делать, на себя его он не примерял никогда.
– Неужто изнасиловал? – притворно удивился пахан.
– Точно, – вызывающе глянул Бык.
– Хвастал: во все дырки, – сообщил недавний сокамерник. – На людей, говорит, срал. Кости обещал поломать.
Со всех сторон раздался ропот, будто ожил пчелиный рой. Быку стало не по себе.
– Это плохо. Очень плохо.
Пахан покачал головой.
– У нее родинка тут была? За ушком?
Бык сглотнул.
– Не знаю никакой родинки... Пахан сузил глаза.
– Так ты, петух, мою сестренку изнасиловал! – голос его был страшен. Из рассказов о зоне Бык запомнил одно: «петух» – тягчайшее оскорбление, оно смывается только кровью. Сейчас эта мысль проскользнула в глубине сознания, наполняемого предчувствием чего-то ужасного.
– И его дочку! – пахан показал на бывшего соседа. – И его жену! Кольцо горячих тел вокруг смыкалось.
– Так что с тобой делать?! Давай людей спросим, которых ты обосрал! Что с ним делать, люди?
– То, что он сделал! Петушить! Во все дырки! – понеслось со всех сторон.
– Слышал? Вот что люди говорят. Значит, так тому и быть...
Бригадира схватили за руки, он рванулся и, наверное, сумел бы вырваться, но сзади ударили по голове, на миг свет померк, а когда зрение вернулось, локти были крепко связаны за спиной, а штаны спущены. Чей-то скользкий палец нырял в задний проход.
– Дай еще масла...
– Хватит, перегибай через шконку...
– Подождите, – раздался голос пахана, и Бык решил, что сейчас весь кошмар закончится. Но он только начинался.
– Ему же надо пасть подготовить, чтоб не укусил... Дайте мне кость!
В руку пахану сунули костяшку домино.
– Переворачивай!
Опрокинутому навзничь Быку оттянули губу, пахан приставил – кость к переднему зубу и чем-то сильно ударил сверху. Голова дернулась, молния вонзилась в мозг, сломанный под корень зуб влетел в гортань, Семка забился в кашле. Еще удар – и хрустнул второй зуб.
– Теперь нижние...
Рот наполнился обломками зубов и кровью, сознание мутилось от боли и ужаса, происходящего.
– Теперь порядок, – донеслось откуда-то издалека. – Мы так на Севере собачек готовили... Быка положили поперек шконки.
– Начинайте двойной тягой, потом поменяетесь. И по кругу...
Семку схватили за волосы и запрокинули голову. Рядом с лицом он увидел толстую, раздваивающуюся на конце сардельку. Она приближалась... Бык закрыл глаза. Это было все, что он мог сделать.
Подвели его «шестерки» к местному пахану – здоровый, мускулистый, вокруг сосков синие звезды, на груди собор о семи куполах, оскал железный. Сидит на почетном месте у окна, на койке, ноги поджал, курит.
Осмотрел он Семку внимательно, хмыкнул.
– Какой же ты могучий да красивый!
Вроде восхитился, хотя Быку показалось, что издевается.
– А расскажи-ка ты нам, за что сюда попал?
Вспомнил Бык своего сокамерника и хотел что-нибудь соврать, но глядь
– мужичонка тот – вот он! Предыдущим автозаком его отправили – а вот он уже сидит рядом с паханом, на почетном месте и сейчас не кажется ни замызганным, ни тщедушным, вроде напитался силой в этом аду.
«Дом, люди, – вспомнил Бык. – Видно, и вправду ему здесь дом родной...» А вслух грубо сказал:
– За бабу попал!
Вот так! Понимайте: клал я на вас с прибором! Если надо – и постоять за себя смогу!
Знай Бык, что его ждет, он, пока при силах, разбежался бы и виском об угол стола. Но привыкнув другим зло делать, на себя его он не примерял никогда.
– Неужто изнасиловал? – притворно удивился пахан.
– Точно, – вызывающе глянул Бык.
– Хвастал: во все дырки, – сообщил недавний сокамерник. – На людей, говорит, срал. Кости обещал поломать.
Со всех сторон раздался ропот, будто ожил пчелиный рой. Быку стало не по себе.
– Это плохо. Очень плохо.
Пахан покачал головой.
– У нее родинка тут была? За ушком?
Бык сглотнул.
– Не знаю никакой родинки... Пахан сузил глаза.
– Так ты, петух, мою сестренку изнасиловал! – голос его был страшен. Из рассказов о зоне Бык запомнил одно: «петух» – тягчайшее оскорбление, оно смывается только кровью. Сейчас эта мысль проскользнула в глубине сознания, наполняемого предчувствием чего-то ужасного.
– И его дочку! – пахан показал на бывшего соседа. – И его жену! Кольцо горячих тел вокруг смыкалось.
– Так что с тобой делать?! Давай людей спросим, которых ты обосрал! Что с ним делать, люди?
– То, что он сделал! Петушить! Во все дырки! – понеслось со всех сторон.
– Слышал? Вот что люди говорят. Значит, так тому и быть...
Бригадира схватили за руки, он рванулся и, наверное, сумел бы вырваться, но сзади ударили по голове, на миг свет померк, а когда зрение вернулось, локти были крепко связаны за спиной, а штаны спущены. Чей-то скользкий палец нырял в задний проход.
– Дай еще масла...
– Хватит, перегибай через шконку...
– Подождите, – раздался голос пахана, и Бык решил, что сейчас весь кошмар закончится. Но он только начинался.
– Ему же надо пасть подготовить, чтоб не укусил... Дайте мне кость!
В руку пахану сунули костяшку домино.
– Переворачивай!
Опрокинутому навзничь Быку оттянули губу, пахан приставил – кость к переднему зубу и чем-то сильно ударил сверху. Голова дернулась, молния вонзилась в мозг, сломанный под корень зуб влетел в гортань, Семка забился в кашле. Еще удар – и хрустнул второй зуб.
– Теперь нижние...
Рот наполнился обломками зубов и кровью, сознание мутилось от боли и ужаса, происходящего.
– Теперь порядок, – донеслось откуда-то издалека. – Мы так на Севере собачек готовили... Быка положили поперек шконки.
– Начинайте двойной тягой, потом поменяетесь. И по кругу...
Семку схватили за волосы и запрокинули голову. Рядом с лицом он увидел толстую, раздваивающуюся на конце сардельку. Она приближалась... Бык закрыл глаза. Это было все, что он мог сделать.
какой же ты долбаеб. земля те пухом
Антикиллер.
И, сражаясь, они разговаривали.
— Человек о многих телах, — говорил Тарака, — почему скаредничаешь ты, почему тебе жалко, чтобы провел я в этом теле всего несколько дней? Ты же сам не родился в нем, ты тоже всего лишь позаимствовал его на время. Почему же тогда осквернением считаешь ты мое прикосновение? Рано или поздно сменишь ты это тело, обретешь другое, мною не тронутое. Так почто смотришь ты на мое присутствие как на недуг или скверну? Не потому ли, что есть в тебе нечто, подобное мне? Не потому ли, что ведомо тебе и наслаждение, которое обретаешь, смакуя на манер ракшасов причиняемую тобой боль, налагая по собственному выбору свою волю на все, что только ни подскажут твои причуды? Не из-за этого ли? Ведь познал и ты — и теперь желаешь — все это, но сгибаешься ты к тому же под бременем отягчающего род людской проклятия, называемого виной. Если так, я смеюсь над твоей слабостью, Бич. И опять покорю я тебя.
— Таков уж я, демон, и ничего тут не попишешь, — сказал Сэм, вкладывая всю имеющуюся энергию в очередной свой удар. — Просто я взыскую подчас чего-то помимо радостей чрева и фаллоса. Я не святой, как думают обо мне буддисты, и я не легендарный герой. Я человек, который познал немало страха и который чувствует подчас свою вину. Но в первую очередь, однако, я — человек, твердо намеревающийся кое-что совершить, ну а ты стоишь у меня на дороге. И унаследуешь ты посему бремя моего проклятия; выиграю я или проиграю, ныне, Тарака, твоя судьба уже изменилась. Вот проклятие Будды: никогда больше не станешь ты таким, как был когда-то...
Сиддхартха почувствовал, как его сметает титаническая лавина, раздавливает, плющит, хоронит.
Последнее, что он осознал, был вырывающийся у него из груди смех.
Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем начал он приходить в себя. На сей раз происходило это медленно, и очнулся он во дворце, где ему прислуживали демоны...
Повсюду творились темные чудеса, прямо из мраморных плит тронного зала, например, выросла роща кривых, искореженных деревьев, роща, в которой люди спали не просыпаясь, вскрикивая, когда один кошмар сменялся другим. Но поселилась во дворце и иная странность.
Случилось что-то с Таракой.
— Каково проклятие Будды? — вновь вопросил он, как только почувствовал присутствие Сиддхартхи.
Но не ответил ему на это Сиддхартха. Тот продолжал:
— Чувствую, что уже скоро верну я тебе твое тело. Я устал от всего этого, от этого дворца. Да, я устал, и, думаю, недалек уже, быть может, тот день, когда мы пойдем войной на Небеса. Что ты скажешь на это, Бич? Я, как и обещал, сдержу свое слово.
Сиддхартха не ответил ему.
— С каждым днем иссякает, сходит на нет мое удовольствие! Не знаешь ли ты почему, Сиддхартха? Не можешь ли ты сказать, почему приходит ко мне странное чувство, и иссушает оно мою радость от самых сильных ощущений, притупляет наслаждения, ослабляет меня, повергает в уныние, когда должен я ликовать, когда должен переполняться радостью? Не это ли — проклятие Будды?
— Да, — сказал Сиддхартха.
— Тогда сними с меня, Бич, свое проклятие, и я уйду в тот же день и верну тебе эту плотскую личину. Затосковал я по холодным, чистым ветрам. Освободи же меня прямо сейчас!
— Слишком поздно, о владыка ракшасов. Ты сам навлек все это на себя.
— Что это? Чем обуздал ты меня на этот раз?
— Не припоминаешь ли ты, как, когда боролись мы на балконе, насмехался ты надо мною? Ты сказал, что я тоже нахожу удовольствие в том, как сеешь ты боль и муки. Ты был прав, ибо каждый человек несет в себе и темное, и светлое. Во многих отношениях разделен человек на части, слит из крайностей; он не то чистое, ясное пламя, каким был ты когда-то. Интеллект его часто воюет с эмоциями, воля — с желаниями… идеалы его не в ладах с окружающей действительностью; если он следует им, то в полной мере суждено познать ему утрату старых грез, а если не следует — причинит ему муки отказ от мечты — новой и благородной. Что бы он ни делал, все для него и находка, и утрата; и прибыль, и убыль. Всегда оплакивает он ушедшее и боится того, что таит в себе новое. Рассудок противится традиции. Эмоции противятся ограничениям, которые накладывают на него его собратья. И всегда из возникающего в нем трения рождается хищное пламя, которое высмеивал ты под именем проклятия рода людского, — вина!
— Так знай же, что когда пребывали мы с тобою в одном и том же теле и шел я невольно твоим путем, — а иногда и вольно, — не был путь этот дорогой с односторонним движением. Как ты склонил мою волю к своим деяниям, так, в свою очередь, и твою волю исказило, изменило мое отвращение к некоторым твоим поступкам. Ты выучился тому, что называется виной, и отныне всегда она будет отбрасывать тень на твои услады. Вот почему надломилось твое наслаждение. Вот почему стремишься ты прочь. Но не принесет это тебе добра. Она последует за тобой через весь мир. Она вознесется с тобой в царство чистых, холодных ветров. Она будет преследовать тебя повсюду. Вот оно, проклятие Будды.
Тарака закрыл лицо, руками.
— Так вот что такое — рыдать, — вымолвил, наконец, он.
Сиддхартха не ответил.
— Будь ты проклят, Сиддхартха, — сказал Тарака. — Ты сковал меня снова, и тюрьма моя теперь еще ужаснее Адова Колодезя.
— Ты сам сковал себя. Ты нарушил наше соглашение. Не я.
— Человеку на роду написано страдать от расторжения договоров с демонами, — промолвил Тарака, — но никогда еще ракшас не пострадал от этого.
Сиддхартха не ответил.
Роджер Желязны "Князь света"
— Человек о многих телах, — говорил Тарака, — почему скаредничаешь ты, почему тебе жалко, чтобы провел я в этом теле всего несколько дней? Ты же сам не родился в нем, ты тоже всего лишь позаимствовал его на время. Почему же тогда осквернением считаешь ты мое прикосновение? Рано или поздно сменишь ты это тело, обретешь другое, мною не тронутое. Так почто смотришь ты на мое присутствие как на недуг или скверну? Не потому ли, что есть в тебе нечто, подобное мне? Не потому ли, что ведомо тебе и наслаждение, которое обретаешь, смакуя на манер ракшасов причиняемую тобой боль, налагая по собственному выбору свою волю на все, что только ни подскажут твои причуды? Не из-за этого ли? Ведь познал и ты — и теперь желаешь — все это, но сгибаешься ты к тому же под бременем отягчающего род людской проклятия, называемого виной. Если так, я смеюсь над твоей слабостью, Бич. И опять покорю я тебя.
— Таков уж я, демон, и ничего тут не попишешь, — сказал Сэм, вкладывая всю имеющуюся энергию в очередной свой удар. — Просто я взыскую подчас чего-то помимо радостей чрева и фаллоса. Я не святой, как думают обо мне буддисты, и я не легендарный герой. Я человек, который познал немало страха и который чувствует подчас свою вину. Но в первую очередь, однако, я — человек, твердо намеревающийся кое-что совершить, ну а ты стоишь у меня на дороге. И унаследуешь ты посему бремя моего проклятия; выиграю я или проиграю, ныне, Тарака, твоя судьба уже изменилась. Вот проклятие Будды: никогда больше не станешь ты таким, как был когда-то...
Сиддхартха почувствовал, как его сметает титаническая лавина, раздавливает, плющит, хоронит.
Последнее, что он осознал, был вырывающийся у него из груди смех.
Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем начал он приходить в себя. На сей раз происходило это медленно, и очнулся он во дворце, где ему прислуживали демоны...
Повсюду творились темные чудеса, прямо из мраморных плит тронного зала, например, выросла роща кривых, искореженных деревьев, роща, в которой люди спали не просыпаясь, вскрикивая, когда один кошмар сменялся другим. Но поселилась во дворце и иная странность.
Случилось что-то с Таракой.
— Каково проклятие Будды? — вновь вопросил он, как только почувствовал присутствие Сиддхартхи.
Но не ответил ему на это Сиддхартха. Тот продолжал:
— Чувствую, что уже скоро верну я тебе твое тело. Я устал от всего этого, от этого дворца. Да, я устал, и, думаю, недалек уже, быть может, тот день, когда мы пойдем войной на Небеса. Что ты скажешь на это, Бич? Я, как и обещал, сдержу свое слово.
Сиддхартха не ответил ему.
— С каждым днем иссякает, сходит на нет мое удовольствие! Не знаешь ли ты почему, Сиддхартха? Не можешь ли ты сказать, почему приходит ко мне странное чувство, и иссушает оно мою радость от самых сильных ощущений, притупляет наслаждения, ослабляет меня, повергает в уныние, когда должен я ликовать, когда должен переполняться радостью? Не это ли — проклятие Будды?
— Да, — сказал Сиддхартха.
— Тогда сними с меня, Бич, свое проклятие, и я уйду в тот же день и верну тебе эту плотскую личину. Затосковал я по холодным, чистым ветрам. Освободи же меня прямо сейчас!
— Слишком поздно, о владыка ракшасов. Ты сам навлек все это на себя.
— Что это? Чем обуздал ты меня на этот раз?
— Не припоминаешь ли ты, как, когда боролись мы на балконе, насмехался ты надо мною? Ты сказал, что я тоже нахожу удовольствие в том, как сеешь ты боль и муки. Ты был прав, ибо каждый человек несет в себе и темное, и светлое. Во многих отношениях разделен человек на части, слит из крайностей; он не то чистое, ясное пламя, каким был ты когда-то. Интеллект его часто воюет с эмоциями, воля — с желаниями… идеалы его не в ладах с окружающей действительностью; если он следует им, то в полной мере суждено познать ему утрату старых грез, а если не следует — причинит ему муки отказ от мечты — новой и благородной. Что бы он ни делал, все для него и находка, и утрата; и прибыль, и убыль. Всегда оплакивает он ушедшее и боится того, что таит в себе новое. Рассудок противится традиции. Эмоции противятся ограничениям, которые накладывают на него его собратья. И всегда из возникающего в нем трения рождается хищное пламя, которое высмеивал ты под именем проклятия рода людского, — вина!
— Так знай же, что когда пребывали мы с тобою в одном и том же теле и шел я невольно твоим путем, — а иногда и вольно, — не был путь этот дорогой с односторонним движением. Как ты склонил мою волю к своим деяниям, так, в свою очередь, и твою волю исказило, изменило мое отвращение к некоторым твоим поступкам. Ты выучился тому, что называется виной, и отныне всегда она будет отбрасывать тень на твои услады. Вот почему надломилось твое наслаждение. Вот почему стремишься ты прочь. Но не принесет это тебе добра. Она последует за тобой через весь мир. Она вознесется с тобой в царство чистых, холодных ветров. Она будет преследовать тебя повсюду. Вот оно, проклятие Будды.
Тарака закрыл лицо, руками.
— Так вот что такое — рыдать, — вымолвил, наконец, он.
Сиддхартха не ответил.
— Будь ты проклят, Сиддхартха, — сказал Тарака. — Ты сковал меня снова, и тюрьма моя теперь еще ужаснее Адова Колодезя.
— Ты сам сковал себя. Ты нарушил наше соглашение. Не я.
— Человеку на роду написано страдать от расторжения договоров с демонами, — промолвил Тарака, — но никогда еще ракшас не пострадал от этого.
Сиддхартха не ответил.
Роджер Желязны "Князь света"
Несите, несите, братцы: что делать – помер. Сказано: «не жизнь, а жисть». Не трясите очень. Впрочем, не смущайтесь, если и тряхнете. Всю жизнь трясло. Покурил бы, да неудобно: официальное положение. Покойник в гробу должен быть «руки по швам». Я всю жизнь «руки по швам» (черт знает перед кем). Закапывайте, пожалуйста, поскорее и убирайтесь к черту с вашей официальностью. Непременно в земле скомкаю саван и колено выставлю вперед. Скажут: «Иди на страшный суд». Я скажу: «Не пойду». – «Страшно?» – «Ничего не страшно, а просто не хочу идти. Я хочу курить. Дайте адского уголька зажечь папироску». – «У вас Стамболи?» – «Стамболи». – «Здесь больше употребляют Асмолова. Национальное».
Довольно долго ничего не происходило. Он пробовал молиться. Один из привязывавших его типов, в трусах — его глаза уже начали разбирать тени, — принялся брызгать чем-то вокруг, и он узнал дешевый запах одеколона «Найс», который без конца рекламировали по радио. Пластины, прикрепленные к ногам, ягодицам и спине, холодили, но он потел и задыхался в жарком, спертом воздухе. Он уже различал толпившихся вокруг людей, их силуэты, запахи, черты лица. Узнал рыхлое, с тройным подбородком лицо, венчавшее кургузое пузатое тело. На каком-то банкете он сидел совсем рядом с ним.
— Какой позор, коньо! Сын генерала Пиро Эстрельи замешан в такую мерзость, — сказал Джонни Аббес. — Нет у тебя в крови благодарности, черт возьми.
Он хотел ответить, что его семья не имеет никакого отношения к тому, что сделал он, что ни его отец, ни его братья, ни жена, а уж тем более Луисито и маленькая Кармен Элли, ничего не знали об этом, но электрический разряд подбросил его и впечатал в держащие его ремни и кольца. Он почувствовал иглы во всех порах, голова раскололась на тысячу раскаленных метеоритов, и он — мочой, экскрементами, блевотиной — выбросил все, что было у него внутри. Ушат воды привел его в сознание. И он сразу узнал еще одного, справа от Аббеса Гарсии: Рамфис Трухильо. Он хотел бросить ему в лицо оскорбление и в то же время хотел попросить, чтобы отпустили его жену и Луисито с Кармен, но из горла не вышло ни звука.
— Правда, что Пупо Роман в заговоре? — ломким голосом спросил Рамфис.
Новый ушат воды вернул ему дар речи.
— Да, да, — выговорил он, не узнавая своего голоса. — Этот предатель, этот трус, да. Он нас обманул. Убейте меня, генерал Трухильо, но отпустите жену и детей, они невинны.
— Так просто не отделаешься, придурок, — ответил Рамфис. — Прежде чем отправиться в ад, придется тебе пройти чистилище. Сукин сын!
Второй разряд снова бросил его на ремни и запоры, он почувствовал, как глаза у него вылезли из орбит, точно у жабы, и потерял сознание. Пришел в себя он на полу камеры, в вонючей луже, голый и в наручниках. Болели кости, болели мышцы, а задний проход и тестикулы жгло так, будто с них содрали кожу. Но мучительней всего была жажда; глотку, язык, небо словно ободрали наждачной бумагой. Он закрыл глаза и стал молиться. Ему удалось, и он молился с перерывами, когда в голове становилось совершенно пусто, но через несколько секунд он снова сосредотачивался на молитве. Он молился Пресвятой Деве Мерседес, вспомнил, с каким подвижничеством отправился паломником в юности в Харабокао и поднялся на Святой холм, где преклонил колени пред святилищем в ее честь. Он смиренно просил ее оградить его жену, Луисито и Кармен Элли от жестокости Твари. И среди всего этого ужаса он почувствовал, что на него снизошла благодать. Он снова мог молиться.
— Какой позор, коньо! Сын генерала Пиро Эстрельи замешан в такую мерзость, — сказал Джонни Аббес. — Нет у тебя в крови благодарности, черт возьми.
Он хотел ответить, что его семья не имеет никакого отношения к тому, что сделал он, что ни его отец, ни его братья, ни жена, а уж тем более Луисито и маленькая Кармен Элли, ничего не знали об этом, но электрический разряд подбросил его и впечатал в держащие его ремни и кольца. Он почувствовал иглы во всех порах, голова раскололась на тысячу раскаленных метеоритов, и он — мочой, экскрементами, блевотиной — выбросил все, что было у него внутри. Ушат воды привел его в сознание. И он сразу узнал еще одного, справа от Аббеса Гарсии: Рамфис Трухильо. Он хотел бросить ему в лицо оскорбление и в то же время хотел попросить, чтобы отпустили его жену и Луисито с Кармен, но из горла не вышло ни звука.
— Правда, что Пупо Роман в заговоре? — ломким голосом спросил Рамфис.
Новый ушат воды вернул ему дар речи.
— Да, да, — выговорил он, не узнавая своего голоса. — Этот предатель, этот трус, да. Он нас обманул. Убейте меня, генерал Трухильо, но отпустите жену и детей, они невинны.
— Так просто не отделаешься, придурок, — ответил Рамфис. — Прежде чем отправиться в ад, придется тебе пройти чистилище. Сукин сын!
Второй разряд снова бросил его на ремни и запоры, он почувствовал, как глаза у него вылезли из орбит, точно у жабы, и потерял сознание. Пришел в себя он на полу камеры, в вонючей луже, голый и в наручниках. Болели кости, болели мышцы, а задний проход и тестикулы жгло так, будто с них содрали кожу. Но мучительней всего была жажда; глотку, язык, небо словно ободрали наждачной бумагой. Он закрыл глаза и стал молиться. Ему удалось, и он молился с перерывами, когда в голове становилось совершенно пусто, но через несколько секунд он снова сосредотачивался на молитве. Он молился Пресвятой Деве Мерседес, вспомнил, с каким подвижничеством отправился паломником в юности в Харабокао и поднялся на Святой холм, где преклонил колени пред святилищем в ее честь. Он смиренно просил ее оградить его жену, Луисито и Кармен Элли от жестокости Твари. И среди всего этого ужаса он почувствовал, что на него снизошла благодать. Он снова мог молиться.
Пока она думает, из главного цеха появляется тень и, держась возле самой стены, подбирается к Соне. Это бывший ученик ПТУ номер двенадцать Алексей, некогда забравшийся в главный цех, чтобы испытать изготовленную им собственноручно бомбу массового поражения, но, оступившись, упавший через сливную шахту в подвал и пролетевший по железному колодцу без малого тридцать семь метров, словно Алиса, направляющаяся в страну чудес. Незадолго до страшного удара в пол Алексей увидел исполинскую фигуру мёртвого красноармейца, едущего верхом на исполинском боевом коне, от ударов каменных копыт которого сотрясалась зыбкая топь ночных полей. Мозг мальчика забрызгал стены и пол на значительном расстоянии от места его падения, и некому было слизать его, так как в отравленный сток не могли пробраться даже адаптировавшиеся к заводу крысы. Химические субстанции, сливавшиеся в подземелье многие годы, образовали окаменевший осадок на полу, вступавший в реакцию с проникающей водой, отчего происходили ядовитые газообразные пары, заполнявшие всё здание главного цеха, стелющиеся плохо видимым зеленоватым туманом по территории завода и доползавшие до окраин города, отчего у жительниц этих окраин часто рождались дети без ног или рук, а то и без голов. Но на Алексея яд оказал благотворное действие, он через несколько суток ожил, встал и долгие месяцы блуждал по тёмным лабиринтам стоков, питаясь крысами и насекомыми. Потом он отыскал наконец проржавевшую дверь, через которую должны были спускаться рабочие-смертники для прочистки возможных тромбов в сливной системе, выбрался на подземный этаж цеха и стал там жить. Алексей убивал бродящих в покинутой индустриальной зоне детей, либо далеко отбежавших от хозяев во время прогулки домашних собак, консервировал их ядом и постепенно ел. Одну девочку, убитую им кирпичом по весне, Алексей заволок на место своего второго рождения, и вскоре она действительно поднялась, правда одна рука её всё равно уже не слушалась, высохла и отпала до половины предплечья, так что вместо неё пришлось проволокой прикрутить кусок загнутой ржавой железяки, но Алексею это было нипочём, и Таня, как звали девочку, стала верной подругой его жизни. Со временем к ним присоединилась старшая сестра Тани — Люба, по которой та очень тосковала, а потом и Костик, бывший друг Алексея, так что их стало четверо.
Я сел на диван и закрыл глаза. Под веками проносились цифровые головастики. Два с половиной года информационного безумия. Без отпуска, без больничных и с редкими выходными. Иногда мне казалось, что я тоже имею сетевые имена, как и любой другой компьютер. Виндовское, новелловское, линуксовое... не мой комп, не железяка, а я сам. Глюк такой, посетив меня однажды, почти не уходил, я пытался по ночам менять себе айпишники, ставить на себя самбы и расшаривать желудок. Я бывал дома только для того, чтобы спать. Я заметил, что жены нет, только через неделю после ее ухода, по внезапно посетившему меня сексуальному желанию – ночью вдруг хуй встал, как Дед Мороз, и так и простоял до утра, хотя сам я спал, витая в тридцатидвухбитном облаке. Еще через неделю я вспомнил ее сотовый и позвонил по причине отсутствия в доме жрачки, чистого белья и еще невиданного в природе свинарника. Оказалось – ее нет уже месяц... или два месяца. И вообще нет. Для меня. В ту ночь у меня был повод напиться, но не было желания...
Вот некоторые говорят – любовь... Я, наверное, забыл – как любить. Небесное создание, которому я читал стихи и целовал в попку, исчезло из моего сердца навсегда. Загадка. Квадратура круга. Гипотеза Римана. И долг, и порядочность, и совесть тут ни при чем... Сегодня тебе нравится Гендель. А завтра – ни за какие ковриги... Кого за это пиздить – Генделя? Не надо никого за это пиздить. Это вроде как отражение внутреннего твоего развития. Прогресс, регресс или вообще деградация. И оттого перестает тебе нравиться виртуоз Гендель. И глыба Толстой. И пронзительный Левитан. А начинает тебе нравиться дурь Рахманинова, ехидство Достоевского и еблан Пиросманашвили. Это они в иерархиях своих – на разных полках, в разных купе и разной значимости. Это культуроведы им рейтинги раздают. А внутри у меня они так вот и обитают... Либо нравятся. Либо нет. Потому и живут вместе группа «Ленинград» и Бетховен. Шекспир и Веничка Ерофеев. Леонардо да Винчи и безвестный мудила с Красного проспекта, который нарисовал однажды мою ненаглядную так, что я и сейчас на этот портрет дрочу. Хотя и не жена уже, и с другим сожительствует, и не вернется никогда... А и правильно... Что возвращаться? В одну реку дважды не поссышь... Так говорил величайший философ Саша Зоткин, мой собутыльник, мой друг и уже покойничек. Там, где сейчас он, вечно струятся серебряные водопады. И сидит мой кореш, и читает под оливой своего любимого постмодерниста Жака, блядь, Дерриду.
Но это – к слову. Я говорил про любовь, про Генделя и про жену. Так вот – желание трахнуть ее у меня еще есть. А вот любить – уже скучно. Так Хемингуэй где-то написал в одном из рассказов: «Скучно любить»...
Иногда я думаю: а если б у нас были дети, что бы изменилось? Любил бы я ее и дальше? Гипотеза Римана, римейк. Пусть уж лучше так. Я ничего не должен. И она ничего. Да если б все так разводились! Вот бы где счастье-то было! Отдельное нам обоим за все это спасибо. Я сохраню ее в сердце, бывшую жену мою. Не на первом месте, не в центре и не поперек всех. А там, в дальнем уголочке, где шумят тополя, и липнет на лицо пух, да ветер ласкает загорелые ноги, да бьется вена под кожей, да хуй стоит так, что лебедкой не согнуть... Она меня из трехлетнего запоя вывела, на Энгельса, семнадцать отвела, снотворным нервы лечила, терпела дома ненавистные ей компьютеры. Со стороны глядя – разве ж от таких мужей бегут? От пьяных бегут, деспотов, маньяков сексуальных, тайсонов доморощенных, изменщиков коварных... жадных, злых, недоумков, ревнивцев... А тут не пил человек, не курил, не дрался, по бабам не шароёбился, работал как черт. Ушла... И правильно сделала. Не надо скучно любить. Лучше уж вообще не любить. В пизду...
Вот некоторые говорят – любовь... Я, наверное, забыл – как любить. Небесное создание, которому я читал стихи и целовал в попку, исчезло из моего сердца навсегда. Загадка. Квадратура круга. Гипотеза Римана. И долг, и порядочность, и совесть тут ни при чем... Сегодня тебе нравится Гендель. А завтра – ни за какие ковриги... Кого за это пиздить – Генделя? Не надо никого за это пиздить. Это вроде как отражение внутреннего твоего развития. Прогресс, регресс или вообще деградация. И оттого перестает тебе нравиться виртуоз Гендель. И глыба Толстой. И пронзительный Левитан. А начинает тебе нравиться дурь Рахманинова, ехидство Достоевского и еблан Пиросманашвили. Это они в иерархиях своих – на разных полках, в разных купе и разной значимости. Это культуроведы им рейтинги раздают. А внутри у меня они так вот и обитают... Либо нравятся. Либо нет. Потому и живут вместе группа «Ленинград» и Бетховен. Шекспир и Веничка Ерофеев. Леонардо да Винчи и безвестный мудила с Красного проспекта, который нарисовал однажды мою ненаглядную так, что я и сейчас на этот портрет дрочу. Хотя и не жена уже, и с другим сожительствует, и не вернется никогда... А и правильно... Что возвращаться? В одну реку дважды не поссышь... Так говорил величайший философ Саша Зоткин, мой собутыльник, мой друг и уже покойничек. Там, где сейчас он, вечно струятся серебряные водопады. И сидит мой кореш, и читает под оливой своего любимого постмодерниста Жака, блядь, Дерриду.
Но это – к слову. Я говорил про любовь, про Генделя и про жену. Так вот – желание трахнуть ее у меня еще есть. А вот любить – уже скучно. Так Хемингуэй где-то написал в одном из рассказов: «Скучно любить»...
Иногда я думаю: а если б у нас были дети, что бы изменилось? Любил бы я ее и дальше? Гипотеза Римана, римейк. Пусть уж лучше так. Я ничего не должен. И она ничего. Да если б все так разводились! Вот бы где счастье-то было! Отдельное нам обоим за все это спасибо. Я сохраню ее в сердце, бывшую жену мою. Не на первом месте, не в центре и не поперек всех. А там, в дальнем уголочке, где шумят тополя, и липнет на лицо пух, да ветер ласкает загорелые ноги, да бьется вена под кожей, да хуй стоит так, что лебедкой не согнуть... Она меня из трехлетнего запоя вывела, на Энгельса, семнадцать отвела, снотворным нервы лечила, терпела дома ненавистные ей компьютеры. Со стороны глядя – разве ж от таких мужей бегут? От пьяных бегут, деспотов, маньяков сексуальных, тайсонов доморощенных, изменщиков коварных... жадных, злых, недоумков, ревнивцев... А тут не пил человек, не курил, не дрался, по бабам не шароёбился, работал как черт. Ушла... И правильно сделала. Не надо скучно любить. Лучше уж вообще не любить. В пизду...
Я боялся боли. Именно поэтому обе руки мои, от локтей до пальцев – в пятнах ожогов. Один имеет форму чайки. Почти мхатовской. Фокуса тут не было. А была брошка. Ее надо было раскалить над костром, пока она не начинала светиться, потом закатать левый рукав, потом положить брошку на руку и, несмотря на шипение, прижать ее тампоном из стеклоткани правой рукой на три, примерно, минуты. Все это время надо было рассказывать анекдот, пробираясь, как когда-то пел Окуджава, «сквозь туман от пролога к эпилогу». Честно говоря, я тогда обоссался, но никто этого не заметил. Анекдот был смешной, а после трюка я, выкурив сигарету, съебался. «Исторический роман сочинял я понемногу…» Почему-то именно с этой песней связан в моей голове этот эпизод. Ассоциация. А боли больше я не боюсь. Терпеть не мог – да, и сейчас, блядь, терпеть не могу, но – не боюсь.
В институте сказали – блокада у тебя. Левой ножки пучка Гиса. С сердцем у тебя, типа, непорядок. Херня. Из всех видов спорта выбрал тот, что нельзя было никак. Марафон. Лунные лагуны меня спасли. На последних трех километрах. Больше я ничего не видел. А потом еще один марафон. И еще. И не надо мне указывать.
Водку я пил стаканом. Хлебушком занюхаю – и натюрлих.
Дайте в руки мне баян
– Я порву его к хуям!
Все время я помнил – не было стариков у нас в роду. Не получалось как-то. А значит – и не надо.
В институте сказали – блокада у тебя. Левой ножки пучка Гиса. С сердцем у тебя, типа, непорядок. Херня. Из всех видов спорта выбрал тот, что нельзя было никак. Марафон. Лунные лагуны меня спасли. На последних трех километрах. Больше я ничего не видел. А потом еще один марафон. И еще. И не надо мне указывать.
Водку я пил стаканом. Хлебушком занюхаю – и натюрлих.
Дайте в руки мне баян
– Я порву его к хуям!
Все время я помнил – не было стариков у нас в роду. Не получалось как-то. А значит – и не надо.
Тут переводчик что-то не то курил, по-моему. Поправьте, если ошибаюсь.
Особенно он навострился играть на rommelpot’e – самодельном инструменте, состоявшем из горшка, пузыря и длинной тростинки. Мастерил он его так: с вечера натягивал смоченный пузырь на горшок, вставлял туда тростинку, так что она одним концом упиралась в дно, а верхнее ее коленце перевязывал и подпирал им пузырь, отчего пузырь натягивался до отказа. К утру пузырь высыхал и при ударах бухал, как тамбурин, а тростинка звучала под рукою приятней, чем виола.
Легенда об Уленшпигеле. Шарль де Костер
Особенно он навострился играть на rommelpot’e – самодельном инструменте, состоявшем из горшка, пузыря и длинной тростинки. Мастерил он его так: с вечера натягивал смоченный пузырь на горшок, вставлял туда тростинку, так что она одним концом упиралась в дно, а верхнее ее коленце перевязывал и подпирал им пузырь, отчего пузырь натягивался до отказа. К утру пузырь высыхал и при ударах бухал, как тамбурин, а тростинка звучала под рукою приятней, чем виола.
Легенда об Уленшпигеле. Шарль де Костер
Роммельпот - это инструмент из семейства "фрикционных барабанов". Они по всей Европе были распространены как народные инструменты, у всех по-разному назывались.
Лучше один раз услышать.
https://www.youtube.com/watch?v=yryKWuK-RA8
А тут видно и процесс изготовления. Сейчас для мембран есть материал лучше, чем бычьи пузыри, а принцип остался тот же самый.
https://www.youtube.com/watch?v=OBCHnUoM5DI
Соответственно, чем больше горшок, тем басовитее будет звучать роммельпот.
Бразильцы довели роммельпот до совершенства, изменив конструкцию. У них он называется cuica и неразрывно связан с самбой и карнавалами.
https://www.youtube.com/watch?v=4rRjQI3ZTZw
Меня вот это смущает:
> одним концом упиралась в дно
> подпирал им пузырь
А, ну там на тростинку навязывалась перетяжка специальная, на которую опирался через дырочку в центре высохший пузырь. Но да, перевод звучит криво.
Как тебе такое:
В Льеже, в рыбном ряду, Уленшпигель обратил внимание на толстого юнца, державшего под мышкой плетушку с битой птицей, а другую плетушку наполнявшего треской, форелью, угрями и щуками.
Легенда об Уленшпигеле. Шарль де Костер
Тут нужен оригинал, чтобы сравнить.
Но... блджад, это же перевод времен, когда не экономили на литредакторах! И такая кривизна с неуклюжестью во все поля.
А перевод чей? Любимова?
Мимоещеодин читатель ДеКостера
Ну да. Быков не советует, кстати.
а мне вообще не понравилось
Идет по Дому ученых опять же ученый. А кто ж там еще может идти? Не шахтер же! Только он с банкета идет, и в неудобосказуемом виде. Скажем, вообще чудом идет. Лежать должен светоч науки горизонтально и не отсвечивать. А он идет. А в Доме ученых – большой такой холл. В четыре или даже пять рядов огромных стекол в высоту. Это стекло эксклюзивное. Толщина его восемь миллиметров. Размер – два на три метра. Весит – мама дорогая. Вшестером стекольщики его вставляют. Ну вот. Как раз в этот момент и вставляют. В самом верхнем ряду. Леса мощные строительные поставили, сконцентрировались, тянут, готовят резиновые уплотнители и такие алюминиевые фиксаторы типа штапика. Все вроде нормально. Одна беда. Вертикально его держать надо. А оно, сука, скользкое. А ученый идет внизу, и ему все синусоидально. Натыкается на строительные леса и очень удивляется. Задирает свой подсолнечник вверх. Дальше происходит следующий диалог:
– Мужик, иди на хуй отсюда! – это сверху.
– Не поэл… – это снизу.
– Чё не понял? Иди, говорю, на хуй отсюда, мы стекло вставляем!
– Ээээ?
– Чё «э», пошел на хуй отсюда, я тебе сказал!
– Почему? – ученый интеллигентно так удивляется.
Сверху начинают орать уже все, и, разумеется, стекло из пальцев выскальзывает. Оно бесшумно летит вниз, между строительными лесами и стеной, прямо на голову яйцеголового. В следующую секунду происходит нечто ирреальное. Стекло пролетает половину расстояния, раздается щелчок, прозрачная пластина разваливается пополам, а сами половинки врезаются в мозаичный пол справа и слева от ученого, не причинив ему особого вреда. Правда, конечно, мелких стеклянных брызг многовато. Вверху – шок. Еще бы. Еще неизвестно, жив ли этот яйцеголовый. А внизу сказочное недоумение, выраженное все той же фразой:
– Не поэл…
Ангелы.
Ангелы вокруг нас.
Но всему приходит пиздец. И, наконец, через много лет редкостный счастливчик видит глаза ангела.
В последний раз.
Коля Ювелир. Поздно ночью упал так, как падал тысячи раз, навзничь. Но первый раз в жизни попал затылком на бетонный поребрик. Встал. Дошел до дома. Затылок чего-то кровил, но с кем не бывает – не придал значения. Выпил еще стакан. Завернулся в одеяло. В шкафу стояли редчайшие альбомы по ювелирному искусству – фотографии, чертежи, наброски. Потом к ним, конечно, приделали ноги. Кто – неизвестно. Не в этом суть. Коля завернулся в одеяло навсегда. К утру он умер.
Миха Хромой. Ангел посмотрел ему в глаза утром. Он обошел всех родственников – ничего необычного, просто вместо «до свидания» сказал «прощайте», – к вечеру пришел домой и повесился.
Рахманинов Паша. Ну да, такая вот фамилия, знаменитая. Закончил вуз. Обмывали диплом. Встал, чтобы сказать тост. Сказал. Когда пил, остановилось сердце. Думали – дуркует. Нет, не дурковал он. Глаза.
Миша Боголюбов. Говорил уже про него. Утонул. Пьяный в говно. Берег. Обь. Синь небесная, синь речная. Раскинул руки, небо обнял и ушел под воду. Через две недели всплыл. По зубам опознали. А больше – как узнаешь. Одна слизь.
Женя Сверкунов. Алкогольный психоз. Чертей гонял. Люди в белых халатах успокоили, усмирили. Не пил два дня. Чудовищный антрацитовый депрессняк. На третий день повесился на трубе отопления, но сорвался. Снова запой. Снова черти. Снова люди в белых халатах. Снова невыносимая тошнотворная жизнь. И так многие годы. С каждым разом трезвые дни становились все более похожими на кошмары наяву. Я иногда с ужасом читаю популярные статьи об алкоголизме, где говорится о безусловной пользе трезвого образа жизни. О том, что алкоголики должны радоваться, когда они не пьют. Ну, может, и должны. Но не радуются. У Жени была сломанная напрочь психика. Неизлечимая в жопу душа. И больные, страшно больные глаза. Я смотрел в них. А потом в них посмотрел ангел. И Женечка умер трезвый. Вот так вот. И пил бы – умер. И не пил – умер. Так какая разница? Глаза. Время. Точка возврата. Полжизни в ожидании смерти.
Савченко Витя. И его жена Нина. И его ребенок. При чем жена и ребенок? А вот и именно, что ни при чем должны были быть. Сто двадцать километров в час на пьяном мотоцикле. Встречный КАМАЗ. Не смотри, Витя, не смотри в глаза ангелу. Тебе руль держать надо. А Витя посмотрел. Что он увидел, что почувствовал? Да ни хрена. Поворот, доля секунды… Некогда пугаться. Лететь надо. Далеко лететь. Вместе с нерожденным ребенком. Глаза…
Саша Зоткин. Утро. Птицы. Солнце. Сердце. Целый день впереди. Но уже – не его день. Не его.
Сколько их было…
Сколько их будет.
Сколько их успокоится.
Черные крылья ангела. Не зовите его, не смотрите ему в глаза. Просто представьте, что он стоит за вами, и его крылья на мгновение стали вашими. Взмахните ими – и начнется ураган. Шорох смерти.
– Мужик, иди на хуй отсюда! – это сверху.
– Не поэл… – это снизу.
– Чё не понял? Иди, говорю, на хуй отсюда, мы стекло вставляем!
– Ээээ?
– Чё «э», пошел на хуй отсюда, я тебе сказал!
– Почему? – ученый интеллигентно так удивляется.
Сверху начинают орать уже все, и, разумеется, стекло из пальцев выскальзывает. Оно бесшумно летит вниз, между строительными лесами и стеной, прямо на голову яйцеголового. В следующую секунду происходит нечто ирреальное. Стекло пролетает половину расстояния, раздается щелчок, прозрачная пластина разваливается пополам, а сами половинки врезаются в мозаичный пол справа и слева от ученого, не причинив ему особого вреда. Правда, конечно, мелких стеклянных брызг многовато. Вверху – шок. Еще бы. Еще неизвестно, жив ли этот яйцеголовый. А внизу сказочное недоумение, выраженное все той же фразой:
– Не поэл…
Ангелы.
Ангелы вокруг нас.
Но всему приходит пиздец. И, наконец, через много лет редкостный счастливчик видит глаза ангела.
В последний раз.
Коля Ювелир. Поздно ночью упал так, как падал тысячи раз, навзничь. Но первый раз в жизни попал затылком на бетонный поребрик. Встал. Дошел до дома. Затылок чего-то кровил, но с кем не бывает – не придал значения. Выпил еще стакан. Завернулся в одеяло. В шкафу стояли редчайшие альбомы по ювелирному искусству – фотографии, чертежи, наброски. Потом к ним, конечно, приделали ноги. Кто – неизвестно. Не в этом суть. Коля завернулся в одеяло навсегда. К утру он умер.
Миха Хромой. Ангел посмотрел ему в глаза утром. Он обошел всех родственников – ничего необычного, просто вместо «до свидания» сказал «прощайте», – к вечеру пришел домой и повесился.
Рахманинов Паша. Ну да, такая вот фамилия, знаменитая. Закончил вуз. Обмывали диплом. Встал, чтобы сказать тост. Сказал. Когда пил, остановилось сердце. Думали – дуркует. Нет, не дурковал он. Глаза.
Миша Боголюбов. Говорил уже про него. Утонул. Пьяный в говно. Берег. Обь. Синь небесная, синь речная. Раскинул руки, небо обнял и ушел под воду. Через две недели всплыл. По зубам опознали. А больше – как узнаешь. Одна слизь.
Женя Сверкунов. Алкогольный психоз. Чертей гонял. Люди в белых халатах успокоили, усмирили. Не пил два дня. Чудовищный антрацитовый депрессняк. На третий день повесился на трубе отопления, но сорвался. Снова запой. Снова черти. Снова люди в белых халатах. Снова невыносимая тошнотворная жизнь. И так многие годы. С каждым разом трезвые дни становились все более похожими на кошмары наяву. Я иногда с ужасом читаю популярные статьи об алкоголизме, где говорится о безусловной пользе трезвого образа жизни. О том, что алкоголики должны радоваться, когда они не пьют. Ну, может, и должны. Но не радуются. У Жени была сломанная напрочь психика. Неизлечимая в жопу душа. И больные, страшно больные глаза. Я смотрел в них. А потом в них посмотрел ангел. И Женечка умер трезвый. Вот так вот. И пил бы – умер. И не пил – умер. Так какая разница? Глаза. Время. Точка возврата. Полжизни в ожидании смерти.
Савченко Витя. И его жена Нина. И его ребенок. При чем жена и ребенок? А вот и именно, что ни при чем должны были быть. Сто двадцать километров в час на пьяном мотоцикле. Встречный КАМАЗ. Не смотри, Витя, не смотри в глаза ангелу. Тебе руль держать надо. А Витя посмотрел. Что он увидел, что почувствовал? Да ни хрена. Поворот, доля секунды… Некогда пугаться. Лететь надо. Далеко лететь. Вместе с нерожденным ребенком. Глаза…
Саша Зоткин. Утро. Птицы. Солнце. Сердце. Целый день впереди. Но уже – не его день. Не его.
Сколько их было…
Сколько их будет.
Сколько их успокоится.
Черные крылья ангела. Не зовите его, не смотрите ему в глаза. Просто представьте, что он стоит за вами, и его крылья на мгновение стали вашими. Взмахните ими – и начнется ураган. Шорох смерти.
Что не понравилось? Перевод или книга?
Быков и до Де Костера добрался? Вот же неугомонный.
>Быков и до Де Костера добрался? Вот же неугомонный.
У него "Легенда об Уленшпигеле" одна из любимых книг с детства, по его собственным словам. Но в переводе Горнфельда, а не Любимова.
В этапках я увидел последнее падение человека, позор его и потерю им своего образа. Во Владимирской пересыльной тюрьме под нарами, на которых я спал, занимал место малый лет девятнадцати, с синим лицом удавленника, пучеглазый, с отвислыми слюнявыми губами, одетый в овчинный полушубок, кишевший паразитами. Его звали Марусей: он торговал собой, зазывая ночами арестантов под нары. За “ласки” ему платили гривенниками, махоркой, чаем, сахаром, побоями. Днём он кокетничал. Это было отвратительно. Он по-женски расслабленно вихлял бедрами, заворачивал кверху полушубок, складывал “сердечком” губы, “делал глазки”, смотрел в зеркальце, немного больше медного пятака, слюнявил нечистую ладонь, чтобы пригладить свалявшиеся войлоком волосы. К нему относились с гадливым презрением, но его халатом накрывались многие.
Недавний его соперник по ремеслу, молодой парень с кривыми ногами и руками, лежал больным. К нему нельзя было приблизиться, до тошноты пахло калом: торговля собой довела его до того, что заднепроходная кишка у него ослабела, он постоянно испражнялся. Его пинали ногами, плевали ему в лицо, требовали от надзирателя убрать его в больницу. Он мычал, плакал, бредил по ночам, но чаще лежал с тупым и покорным видом животного, заживо сгнивая и разлагаясь.
Недавний его соперник по ремеслу, молодой парень с кривыми ногами и руками, лежал больным. К нему нельзя было приблизиться, до тошноты пахло калом: торговля собой довела его до того, что заднепроходная кишка у него ослабела, он постоянно испражнялся. Его пинали ногами, плевали ему в лицо, требовали от надзирателя убрать его в больницу. Он мычал, плакал, бредил по ночам, но чаще лежал с тупым и покорным видом животного, заживо сгнивая и разлагаясь.
Сначала подумал, что это Шаламов. Есть у него похожий эпизод.
Шкафчики снабжены этикетками… Поговорим о них… Чаще всего это визитные карточки. Их еще можно прочесть, но только с помощью лупы. Они имеют теперь цвет старой слоновой кости; святотатство совершит тот, кто снимет их.
Вот карточка, указывающая, что содержимое шкафчика принадлежит Уильяму Джонсу. Уильям Джонс эмигрировал в Канаду двадцать лет назад.
К другому шкафчику прикреплена карточка некого Джеймса Смита. Этот чудный человек вот уже тридцать два года занимает персональный ящик, иными словами получил вечную концессию на каком-то кладбище.
Иногда новичок может спросить, что находится в этих шкафчиках. Никогда, никогда он не задаст такой вопрос во второй раз, столь суровыми взглядами и молчанием будет встречен этот вопрос.
У одного автора детективных романов спросили, где лучше всего спрятать труп убитого человека, и он ответил:
— В шкафчике раздевалки гольф-клуба при условии, что он будет достаточно велик.
Только что мы говорили о вечности запахов раздевалки. И вот в одном клубе один из его членов заявил, что в раздевалке стоит запах газолина. Все отправились на место, удивленные и возмущенные таким невыносимым ароматом.
— „Эссо!“ — сказал один, и все с гневом воззрились на гольфиста, использовавшего эту марку бензина для своего „бьюика“.
— „Пурфина!“ — заявил другой, и все повернулись к бедняге, который водил жалкий „ситроенчик“.
Тут в разговор вмешался консьерж, старик семидесяти лет, который видел рождение клуба.
— Простите, господа. Пятьдесят лет назад это помещение освещалось керосиновой лампой.
Один из любопытных членов клуба начал принюхиваться к дверцам шкафчиков и застыл перед одним из них.
Вопросом занялся комитет; после двадцати бурных заседаний — по одному в неделю — большинством в три голоса было решено открыть подозрительный шкафчик.
Там оказалась керосиновая лампа.
*
— А женские раздевалки? — шепнул саркастический голос.
Мы свысока отвечаем:
— Женская раздевалка — обезумевший пригород Сент-Оноре. Герлен там соседствует с Ланвеном; Убиган душит Коти.
Не открывайте шкафчик: вам в лицо ударит „Скандал“ или ухватит за нос „Суар де Пари“. Никто не может знать, как подействует на вас „Парфюм Энконю“; подумайте о странных и исторических любовных увлечениях принцессы Клевской…
И не надейтесь взять в качестве „сувенира“ бюстгальтер или еще более пикантные туалетные принадлежности.
Дамы-гольфистки такого не носят.
Вот карточка, указывающая, что содержимое шкафчика принадлежит Уильяму Джонсу. Уильям Джонс эмигрировал в Канаду двадцать лет назад.
К другому шкафчику прикреплена карточка некого Джеймса Смита. Этот чудный человек вот уже тридцать два года занимает персональный ящик, иными словами получил вечную концессию на каком-то кладбище.
Иногда новичок может спросить, что находится в этих шкафчиках. Никогда, никогда он не задаст такой вопрос во второй раз, столь суровыми взглядами и молчанием будет встречен этот вопрос.
У одного автора детективных романов спросили, где лучше всего спрятать труп убитого человека, и он ответил:
— В шкафчике раздевалки гольф-клуба при условии, что он будет достаточно велик.
Только что мы говорили о вечности запахов раздевалки. И вот в одном клубе один из его членов заявил, что в раздевалке стоит запах газолина. Все отправились на место, удивленные и возмущенные таким невыносимым ароматом.
— „Эссо!“ — сказал один, и все с гневом воззрились на гольфиста, использовавшего эту марку бензина для своего „бьюика“.
— „Пурфина!“ — заявил другой, и все повернулись к бедняге, который водил жалкий „ситроенчик“.
Тут в разговор вмешался консьерж, старик семидесяти лет, который видел рождение клуба.
— Простите, господа. Пятьдесят лет назад это помещение освещалось керосиновой лампой.
Один из любопытных членов клуба начал принюхиваться к дверцам шкафчиков и застыл перед одним из них.
Вопросом занялся комитет; после двадцати бурных заседаний — по одному в неделю — большинством в три голоса было решено открыть подозрительный шкафчик.
Там оказалась керосиновая лампа.
*
— А женские раздевалки? — шепнул саркастический голос.
Мы свысока отвечаем:
— Женская раздевалка — обезумевший пригород Сент-Оноре. Герлен там соседствует с Ланвеном; Убиган душит Коти.
Не открывайте шкафчик: вам в лицо ударит „Скандал“ или ухватит за нос „Суар де Пари“. Никто не может знать, как подействует на вас „Парфюм Энконю“; подумайте о странных и исторических любовных увлечениях принцессы Клевской…
И не надейтесь взять в качестве „сувенира“ бюстгальтер или еще более пикантные туалетные принадлежности.
Дамы-гольфистки такого не носят.
Ну этот писатель - достаточно близкий друг Шаламова, неудивительно, что у них схожий стиль.
Я не про стиль, я скорее про конкретно эту тему.
Я, Пробкова Спичка, родилася в ведре, потом росла в старом месте, а после окончила в сорок шестом году банку из-под говна. А потом работала возле плинтуса в грязном углу, а в пятьдесят седьмом году переехала в Пашкину кружку, где устроилася машинистом. А там я встретила хорошего человека Иванова Николая Ивановича, и он меня пригрел на груди, и я поправилася. А потом меня люди стали уважать, хоть я и мандавошка. А Николай Иванович обо мне заботится и...
Сорокин, из сборника пьес Капитал
Сорокин, из сборника пьес Капитал
Она подняла на меня глаза и насмешливо улыбнулась, а я продолжал, стараясь уловить свою главную мысль:
– Не то важно, что Анна умерла от родов, а то, что все эти Анны, Мавры, Пелагеи с раннего утра до потемок гнут спины, болеют от непосильного труда, всю жизнь дрожат за голодных и больных детей, всю жизнь боятся смерти и болезней, всю жизнь лечатся, рано блекнут, рано старятся и умирают в грязи и в вони; их дети, подрастая, начинают ту же музыку, и так проходят сот-ни лет, и миллиарды людей живут хуже животных – только ради куска хлеба, испытывая постоянный страх. Весь ужас их положения в том, что им некогда о душе подумать, некогда вспомнить о своем образе и подобии; голод, холод, животный страх, масса труда, точно снеговые обвалы, загородили им все пути к духовной деятельности, именно к тому самому, что отличает человека от животного и составляет единственное, ради чего стоит жить. Вы приходите к ним на помощь с больницами и школами, но этим не освобождаете их от пут, а, напротив, еще больше порабощаете, так как, внося в их жизнь новые предрассудки, вы увеличиваете число их потребностей, не говоря уже о том, что за мушки и за книжки они должны платить земству и, значит, сильнее гнуть спину.
– Не то важно, что Анна умерла от родов, а то, что все эти Анны, Мавры, Пелагеи с раннего утра до потемок гнут спины, болеют от непосильного труда, всю жизнь дрожат за голодных и больных детей, всю жизнь боятся смерти и болезней, всю жизнь лечатся, рано блекнут, рано старятся и умирают в грязи и в вони; их дети, подрастая, начинают ту же музыку, и так проходят сот-ни лет, и миллиарды людей живут хуже животных – только ради куска хлеба, испытывая постоянный страх. Весь ужас их положения в том, что им некогда о душе подумать, некогда вспомнить о своем образе и подобии; голод, холод, животный страх, масса труда, точно снеговые обвалы, загородили им все пути к духовной деятельности, именно к тому самому, что отличает человека от животного и составляет единственное, ради чего стоит жить. Вы приходите к ним на помощь с больницами и школами, но этим не освобождаете их от пут, а, напротив, еще больше порабощаете, так как, внося в их жизнь новые предрассудки, вы увеличиваете число их потребностей, не говоря уже о том, что за мушки и за книжки они должны платить земству и, значит, сильнее гнуть спину.
И все проклятие вовсе не в том, что человек человеку зверь, да еще и бешеный, а в том, что человек человеку бревно.
- А самолёт?
- Самолёт приземлился на Тушинском аэродроме.
- Сам?
- Сам, конечно... на то он и самолёт...
- Самолёт приземлился на Тушинском аэродроме.
- Сам?
- Сам, конечно... на то он и самолёт...
Кто-то пробовал писать на эту почту?
как называется эта болезнь ?
Хронический плевманоз
Ленивый зритель или читатель тоже найдет здесь большую выгоду так как он не обязан смотреть прологи или читать вступления, затрагивающие театральные представления и удлиняющие книги, то первый может посидеть лишнюю четверть часа за обедом, а второй начать книгу с четвертой или пятой страницы вместо первой — обстоятельство, далеко не маловажное для людей, читающих книги только затем, чтобы сказать, что они их читали. Таких читателей гораздо больше, чем принято думать: не только своды законов и другие полезные книги, но даже творения Гомера и Вергилия, Свифта и Сервантеса часто перелистываются именно с этой целью.
Высокий, костлявый, несколько неуклюжий, но оживляется, когда вступаешь с ним в разговор. Впрочем, это не беседа, а монолог.
Юнгер о Селине:
Глаза устремлены внутрь и мерцают из каких-то глубин – взор маньяка. Он ни на что не обращает внимания, он прикован взглядом к неведомой цели. “Смерть всегда рядом со мной” – и показывает пальцем на место рядом с креслом на полу, словно там сидит собака. Он недоумевает, протестует – почему мы, солдаты, не расстреливаем, не вешаем, не истребляем евреев, почему люди, у которых в руках штыки, не используют их на все сто процентов. “Если бы в Париж пришли большевики, они бы вас научили, как надо прочёсывать всё население, дом за домом, квартал за кварталом. Будь у меня штык, я бы знал, что с ним делать”».
Юнгер о Селине:
Глаза устремлены внутрь и мерцают из каких-то глубин – взор маньяка. Он ни на что не обращает внимания, он прикован взглядом к неведомой цели. “Смерть всегда рядом со мной” – и показывает пальцем на место рядом с креслом на полу, словно там сидит собака. Он недоумевает, протестует – почему мы, солдаты, не расстреливаем, не вешаем, не истребляем евреев, почему люди, у которых в руках штыки, не используют их на все сто процентов. “Если бы в Париж пришли большевики, они бы вас научили, как надо прочёсывать всё население, дом за домом, квартал за кварталом. Будь у меня штык, я бы знал, что с ним делать”».
пиздоватый этот ваш Селин
______________________________________________
>"Вам хочется кутнуть? А мне ужасно хочется. Тянет к морю адски. Пожить в Ялте или Феодосии одну неделю для меня было бы истинным наслаждением. Дома хорошо, но на пароходе, кажется, было бы в 1000 раз лучше. Свободы хочется и денег. Сидеть бы на палубе, трескать вино и беседовать о литературе, а вечером дамы".
>Чехов А. П. — Суворину А. С., 28 июля 1893.
>пиздоватый этот ваш Селин
Еще мягко сказано!
Потонула ваша хуйня
Думнориг в ответ на требование вернуться оказал сопротивление, стал защищаться с оружием в руках и просил своих земляков о помощи, причём не раз кричал, что он свободный человек и гражданин свободного государства. Согласно приказу Цезаря, его люди окружили Думнорига и убили, а эдуйские всадники, все до одного вернулись к Цезарю.
Думнориг в ответ на требование вернуться оказал сопротивление, стал защищаться с оружием в руках и просил своих земляков о помощи, причём не раз кричал, что он свободный человек и гражданин свободного государства. Согласно приказу Цезаря, его люди окружили Думнорига и убили, а эдуйские всадники, все до одного вернулись к Цезарю.
>эдуйские ???
Ну да, а что не так? Эдуи, Aedui.
Слушал как-то по радио передачу о Лермонтове, гнусный был довольно человек.
Одна передача не аргумент. Я как то слушал передачу о Лермонтове, так он был охуительный человек.
А вот николка первый однозначно говно и бездарь, с его правления россия по пизде и пошла, до сих пор расхлебываем
>А вот николка первый однозначно говно и бездарь, с его правления россия по пизде и пошла, до сих пор расхлебываем
Вообще-то александр 3
Ну там именного его как человека разбирали, без предыханий литераторских. Может он и недурно сочинял, но гадом был однозначно.
Главная культурная технология двадцать первого века, чтобы вы знали, это коммерческое освоение чужой могилы. Трупоотсос у нас самый уважаемый жанр, потому что прямой аналог нефтедобычи. Раньше думали, одни чекисты от динозавров наследство получили. А потом культурная общественность тоже нашла, куда трубу впендюрить. Так что сейчас всех покойничков впрягли. Даже убиенный император пашет, как ваша белая лошадь на холме.
Всяко лучше Селин, чем пидорас Чехов.
А ну извинись!
Да мне вообще насрать... Вот так - пфуа!.. Пфлак!..
Антон не был пидорасом. А вот насчет тебя есть сомнения.
Что за идиотия?
Не бомби, грязный карфагенец.
Современное искусство нельзя определить, его можно только описать.
>его можно только описать.
Да и то только апофатически: через отсутствие эстетики, смысла, профессионализма и прочих признаков несовременного, устаревшего, регрессивного искусства, кек.
ОпИсать, или сдать в металлолом.
Круто.
Нет, никогда не следует смотреть на происхождение — ни женщины, ни нации; не надо смотреть ни на чью колыбель. Помнится, в Стокгольме я видел колыбель Карла XII, которая походила на лошадиную кормушку, грубо выкрашенную красным, и даже кособочилась на своих подставках. А ведь какой из нее вырвался ураган! В сущности, всякая колыбель — выгребная яма, где по нескольку раз в день надо менять пеленки, а это слишком непоэтично для тех, кто начинает видеть в ней поэзию, когда там уже нет ребенка.
Жюль-Амеде Барбе д'Оревильи
Жюль-Амеде Барбе д'Оревильи
В бодрствовании человека, пусть даже просто часового, не смежающего век, когда все остальные существа погружены в сон, это оцепенение усталого животного, всегда есть нечто внушающее уважение. Но когда ты не знаешь, что побуждает бодрствовать за окном, задернутым занавесями, где свет свидетельствует о жизни и мысли, — это усугубляет поэзию реальности поэзией мечты. Я, по крайней мере, проезжая ночью мимо освещенного окна в уснувшем городе, всякий раз устремлял к этому световому квадрату целый рой мыслей, рисуя себе за шторами сложное сплетение личных связей и драм. Даже теперь, по прошествии стольких лет, я храню в памяти эти навеки запечатлевшиеся в ней печальные озаренные окна и часто, воскрешая их образы в часы раздумья, невольно спрашиваю себя: «Что же таилось за этими занавесями?»
Жюль-Амеде Барбе д'Оревильи
Жюль-Амеде Барбе д'Оревильи
– «Природное», «естественное» и «органичное» – это когда умирающий от рака медведь жрет хромого волка, давящегося напоследок золотушным зайцем.
Витя, это лажа. Это лажа, тьфу.
Это Плевман? Лолкек, я думал, это цитата из какого-то школопаблика Вконтакте
Могла би бути пісня
Не вистачило кисню
Тепер, напевно, хтось скаже: Сашо, що за лажа, Сашо, що за лажа, Сашо, єто лажа, тьфу
Then did men pray in Harza to the Gods, saying:
“High gods! Show clemency to Harza.”
And the gods listen to their prayers, but as They listened They pointed with their fingers and cheered the Pestilence on. And the Pestilence grew bolder at his masters’ voices and thrust his face close up before the eyes of men.
“High gods! Show clemency to Harza.”
And the gods listen to their prayers, but as They listened They pointed with their fingers and cheered the Pestilence on. And the Pestilence grew bolder at his masters’ voices and thrust his face close up before the eyes of men.
>В Павии выдержал он экзамен на степень доктора; Италия в это время принадлежала Франции; это было в 1812 году. Диплом докторский был дан ему от имени Наполеона. С этим дипломом должен он был возвращаться в Россию, которая уже воевала с французами; через границу прусскую нельзя было ехать, там были войска. Его повезли в объезд, и он очутился в Орле в то самое время, когда там получено было известие о том, что Москва была отдана. Отец мой ехал на долгих; извозчик его пошел на базар узнать, отчего такой вопль в городе, а ему отдал подержать вожжи, да целый час не возвращался. Можно вообразить положение моего отца, вовсе почти не говорившего по-русски. Когда извозчик, наконец, воротился, с воплем сообщил ему ужасное известие. Этот добрый извозчик посоветовал отцу моему не говорить и не показываться, когда он останавливался кормить лошадей, для того, чтобы его не приняли за француза и не убили бы. Сам же он на расспросы: “Кого везешь?” — отвечал, что барина какого-то, который все время без просыпа пьян, опохмеляется для того, чтобы вновь напиться. Отец мой часто рассказывал, смеясь, какое почтение внушал он на постоялых дворах этим качеством, или этим мнимым своим поведением. В Сергиевском, впрочем, его чуть не убили за то, что дурно говорит по-русски; народ собрался вокруг постоялого двора с криком: “Шпион, француз”. К счастью, в Сергиевском был в это время исправник, отец мой обратился к нему с просьбой защитить его. Исправник обратился к толпе, говоря ей, что проезжий — немец, что паспорт у него в порядке. Один из присутствовавших заспорил, тогда исправник подал ему паспорт, требуя, чтобы он прочел его. Мужик взял его в руки со словами, что он грамоте не знает, но паспорт всетаки фальшивый. Исправник, вырвав у него паспорт, ударил его по щеке со словами: “Нет, настоящий, веришь теперь?” — “Верю, батюшка, видно вправду настоящий”. Толпа разошлась, а исправник посоветовал отцу скорее выезжать из Сергиевского.
>Когда он приехал домой к своим, его вытребовали в Ригу ходить за ранеными, привезенными туда; из числа, кажется, 13 докторов, прикомандированных к этому госпиталю, мой отец единственный остался в живых; все умерли тифом.
>Когда он приехал домой к своим, его вытребовали в Ригу ходить за ранеными, привезенными туда; из числа, кажется, 13 докторов, прикомандированных к этому госпиталю, мой отец единственный остался в живых; все умерли тифом.
Средневековые люди изначально были здоровее и крепче, чем современные (археологи с удивлением отмечают у останков сорокалетних солдат даже хорошие зубы, и это при средневековом уровне стоматологии). Причина проста – они все проходили естественный отбор. Все хилые умирали в младенчестве, слабые не дорастали до зрелости, а значит и не размножались. Выживали только крепкие, они же и давали потомство. А в наше время развитие медицины привело к тому, что слабые точно так же выживают и размножаются. Так что все мы – уже в третьем-четвертом поколении потомки тех, кто естественный отбор не прошел бы. Вот и накапливаются генетические заболевания и страдают все с самого детства то аллергией, то астмой, то еще чем-нибудь. Это плата за прогресс, ничего не поделаешь.
Это Ломачинский?
гуглить лень
Да нет, книжка по истории от зарубежной авторки.
"Кэтрин Грей. Средневековье, полная история эпохи."
Анонче, зачем ты читаешь этот мусор?
Мои вкусы весьма специфичны.
читай Осень средневековья и Люди средневековья, там то же самое, только талантливо
Добавлю в очередь, спасебо.
Во дни сомнений, во дни тягостных раздумий о судьбах моей родины, — ты один мне поддержка и опора, о великий, могучий, правдивый и свободный русский язык! Не будь тебя — как не впасть в отчаяние при виде всего, что совершается дома? Но нельзя верить, чтобы такой язык не был дан великому народу! 1882
Мой Христос не похож на Христа Андрея Белого. Если Христос только монада, гиацинт, преломляющий мир и тем самым творящий его в прозрачности, только лилия, самодовлеющая в белизне, и если жизнь – то жизнь пляшущего кристалла, то для меня Христос – вечная неиссякаемая удойная сила, член, рассекающий миры во влагалище, и в нашем мире прорезавшийся залупкой – вещественным солнцем, золотым семенем непрерывно оплодотворяющий корову и бабу, пихту и пчелу, мир воздушный и преисподний – огненный.
Семя Христово – пища верных. Про это и сказано: «Приимите, ядите...» и «Кто ест плоть мою, тот не умрет и на Суд не приидет, а перейдет из смерти в живот».
(Богословам нашим не открылось, что под плотью Христос разумел не тело, а семя, которое и в народе зовется плотью.)
Вот это <понимание> и должно прорезаться в сознании человеческом, особенно в наши времена, в век потрясенного сердца, и стать новым законом нравственности.
А без этого публичный дом непобедим, не будет истинного здоровья, мужества и творчества.
Вот за этот закон русский народ почитает Христа Богом, а так бы давно забыл его и поклонялся бы турбинам или пару.
Семя Христово – пища верных. Про это и сказано: «Приимите, ядите...» и «Кто ест плоть мою, тот не умрет и на Суд не приидет, а перейдет из смерти в живот».
(Богословам нашим не открылось, что под плотью Христос разумел не тело, а семя, которое и в народе зовется плотью.)
Вот это <понимание> и должно прорезаться в сознании человеческом, особенно в наши времена, в век потрясенного сердца, и стать новым законом нравственности.
А без этого публичный дом непобедим, не будет истинного здоровья, мужества и творчества.
Вот за этот закон русский народ почитает Христа Богом, а так бы давно забыл его и поклонялся бы турбинам или пару.
Gg
Начало очень хорошего летнего дня
(симфония)
Чуть только прокричал петух, Тимофей выскочил из окошка на крышу и напугал всех, кто проходил в это время по улице. Крестьянин Харитон остановился, поднял камень и пустил им в Тимофея. Тимофей куда-то исчез. "Вот ловкач!" закричало человеческое стадо и некто Зубов разбежался и со всего маху двинулся головой об стену. "Эх!" вскрикнула баба с флюсом. Но Комаров сделал этой бабе тепель-тапель, и баба с воем убежала в подворотню. Мимо шел Фетелюшин и посмеивался. К нему подошел Комаров и сказал: "Эй ты, сало!" и ударил Фетелюшина по животу. Фетелюшин прислонился к стене и начал икать. Ромашкин плевался сверху из окна, стараясь попасть в Фетелюшина. Тут же невдалеке носатая баба била корытом своего ребенка. А молодая, толстенькая мать терла хорошенькую девочку лицом о кирпичную стену. Маленькая собачка, сломав свою тоненькую ножку, валялась на панели. Маленький мальчик ел из плевательницы какую-то гадость. У бакалейного магазина стояла длинная очередь за сахаром. Бабы громко ругались и толкали друг друга кошелками. Крестьянин Харитон, напившись денатурату, стоял перед бабами с расстегнутыми штанами и произносил нехорошие слова.
Таким образом начинался хороший, летний день.
Я спросил у Пекки, почему он закончил карьеру пловца, и он, показав на стакан с водкой, ответил:
— Эта вода мне нравилась больше.
Это откуда?
"Эдик", про Успенского. Биография, написанная финном.
Голова у меня была тяжелая, и я нуждался в кислороде. Я вышел на улицу погулять и в итоге обошел вокруг «самого большого в Голландии леса», как я узнал по возвращении.
“Биограф Виллиброрда писал об Ангантюре: «Жесток хуже дикого зверя и тверд как камень».
И был Кольм Килле на Аранских островах в то время, когда пришел к нему туда апостол Павел. И возжелал Павел весь остров забрать себе.
“Ибо открою я здесь ломбард”, – сказал Павел.
“Воистину не откроешь, – сказал Кольм Килле. – Но говорю тебе чистым ирландским языком, чтобы ты проваливал отседова прочь”.
И потом говорил он с ним на древнем законническом наречии фене[108]. Говорил с ним также и по-латински. Говорил и на греческом. Говорил на младенческом языке. Говорил на эсперанто. Ибо ведомы были Кольму Килле семь языков Духа Святого. Сам же он остался единственным, кому прочие апостолы передали этот дар, когда преставились…
“Вери-уэль[109], – сказал Кольм Килле. – Если не желаешь ты отседова свалить, то данной мне силою решим наш спор так: ты пойдешь на восточный конец Арана, а я – на западный, к самому Бун Гаулу. Оба отслужим мессу завтра на восходе солнца. А после отправимся друг другу навстречу. И сколько острова каждый из нас пройдет, покуда мы не встретимся, стольким ему и владеть”.
“Таки по рукам”, – ответил Павел на идише.
Отслужил Кольм Килле мессу и отправился пешком быстрее ветра к Восточному Арану, отчего теперь и осталось старое присловье – “застать врасплох, как ветер с северо-запада”[110]…
– Но, Колли, Шон Кити из Баледонахи говорил, что Кольм Килле вовсе никакой мессы не служил…
– Шон Кити говорил, как же! Еретик он, Шон Кити…
– Ну и что хорошего, что Шон Кити так сказал? Разве не сам Господь – да святится имя Его во веки веков – явил там свое чудо? “Солнце вставало, когда Кольм Килле начал читать мессу. И Господь придержал светило и держал до тех пор, покуда Кольм Килле не дошел до самого конца Аран. И только тогда святой Павел увидел, как оно встает!..
“А теперь убирайся отседова живо, иудей, – сказал Кольм Килле. – Вот тебе позорная отметина, чтобы ты рыдал, когда вернешься к Стене плача: такую же хлыстом оставил тебе Христос, когда изгонял тебя из Храма. И пусть тебе будет стыдно! Мне-то что, а вот ты уж такой склизкий и противный с виду!.. ”
Вот потому-то ни один иудей с тех пор больше на Аранах не селился”.
“Ибо открою я здесь ломбард”, – сказал Павел.
“Воистину не откроешь, – сказал Кольм Килле. – Но говорю тебе чистым ирландским языком, чтобы ты проваливал отседова прочь”.
И потом говорил он с ним на древнем законническом наречии фене[108]. Говорил с ним также и по-латински. Говорил и на греческом. Говорил на младенческом языке. Говорил на эсперанто. Ибо ведомы были Кольму Килле семь языков Духа Святого. Сам же он остался единственным, кому прочие апостолы передали этот дар, когда преставились…
“Вери-уэль[109], – сказал Кольм Килле. – Если не желаешь ты отседова свалить, то данной мне силою решим наш спор так: ты пойдешь на восточный конец Арана, а я – на западный, к самому Бун Гаулу. Оба отслужим мессу завтра на восходе солнца. А после отправимся друг другу навстречу. И сколько острова каждый из нас пройдет, покуда мы не встретимся, стольким ему и владеть”.
“Таки по рукам”, – ответил Павел на идише.
Отслужил Кольм Килле мессу и отправился пешком быстрее ветра к Восточному Арану, отчего теперь и осталось старое присловье – “застать врасплох, как ветер с северо-запада”[110]…
– Но, Колли, Шон Кити из Баледонахи говорил, что Кольм Килле вовсе никакой мессы не служил…
– Шон Кити говорил, как же! Еретик он, Шон Кити…
– Ну и что хорошего, что Шон Кити так сказал? Разве не сам Господь – да святится имя Его во веки веков – явил там свое чудо? “Солнце вставало, когда Кольм Килле начал читать мессу. И Господь придержал светило и держал до тех пор, покуда Кольм Килле не дошел до самого конца Аран. И только тогда святой Павел увидел, как оно встает!..
“А теперь убирайся отседова живо, иудей, – сказал Кольм Килле. – Вот тебе позорная отметина, чтобы ты рыдал, когда вернешься к Стене плача: такую же хлыстом оставил тебе Христос, когда изгонял тебя из Храма. И пусть тебе будет стыдно! Мне-то что, а вот ты уж такой склизкий и противный с виду!.. ”
Вот потому-то ни один иудей с тех пор больше на Аранах не селился”.
Откуда эта цитата?
Какая?...
>Кольм Килле: ты пойдешь на восточный конец Арана, а я – на западный
Неверно. Он начал читать мессу и пошёл на запад - с солнцем за спиной.
В грамоте 1004 г. Этельред упоминает датскую резню, объясняя, что городскую церковь Св. Фридесвиты нужно перестроить, потому что местные даны «пытаясь избежать гибели, ворвались в это Христово святилище, выломав двери и засовы, и решили укрываться там и обороняться от горожан и крестьян; когда же преследовавшие их люди попытались, повинуясь необходимости, выгнать их наружу и не преуспели в этом, пришлось поджечь доски, отчего сгорела, кажется нам, вся церковь с ее драгоценностями и книгами».
Собственно резню Этельред назвал «справедливейшим изничтожением».
Собственно резню Этельред назвал «справедливейшим изничтожением».
Детям
‹ЗИМА 1937/38 ГОДА. ВАНВ.›
[ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ПРЕДНАЗНАЧЕННОЕ ДЛЯ ДЕТСКОГО ЖУРНАЛА НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ]
Милые дети!
Я никогда о вас отдельно не думаю: я всегда думаю, что вы — люди или нелюди, — как мы. Но говорят: что вы есть, что вы — особая порода, еще поддающаяся воздействию.
Потому:
— Никогда не лейте зря воды, потому что в эту же секунду из-за отсутствия ее погибает в пустыне человек.
— Но оттого, что я не пролью этой воды, ведь он ее не получит!
— Не получит, но на свете станет одним бессмысленным преступлением меньше.
Потому же никогда не бросайте хлеба, а увидите на улице, под ногами, поднимите и положите на ближний забор, ибо есть не только пустыни, где умирают без воды, но и трущобы, где умирают без хлеба. Может быть, этот хлеб заметит голодный, и ему менее совестно будет его взять так, чем с земли.
Никогда не бойтесь смешного, и если видите человека в смешном положении: 1) постарайтесь его из него извлечь, если же невозможно — 2) прыгайте в него к человеку, как в воду, вдвоем глупое положение делится пополам: по половинке на каждого — или же на худой конец — не видьте смешного в смешном!
Никогда не говорите, что так все делают: все всегда плохо делают, раз так охотно на них ссылаются! (NB! ряд примеров, которые сейчас опускаю.) У «всех» есть второе имя — никто, и совсем нет липа — пробел. Ну а если вам скажут: «Так никто не делает» (не одевается, не думает и т. д.) — отвечайте: «А я — кто!»
Не ссылайтесь на «немодно», а только на: «неблагородно».
Не слишком сердитесь на родителей, помните, что они были вами и вы будете ими.
Кроме того, для вас они — родители, для самих себя — я. Не исчерпывайте их — их родительством.
Не осуждайте своих родителей нa смерть раньше (своих) сорока лет. А тогда — рука не поднимется!
Увидя на дороге камень — уберите, представьте себе, что это вы бежите и расшибаете себе нос; из сочувствия (хотя бы себе — в другом!) уберите.
Не стесняйтесь уступить старшему место в трамвае. Стыдитесь — не уступить!
Не отличайте себя от других — в материальном. Другие — это тоже вы, тот же вы. (Все одинаково хотят есть, спать, сесть и т. д.)
Не торжествуйте победы над врагом. Достаточно — сознания. После победы — протяните руку.
Не отзывайтесь при других иронически о близком (хотя бы даже о любимом животном!); другие уйдут — свой останется.
Книгу листайте с верхнего угла страницы. Почему? Потому что читают не снизу вверх, а сверху вниз.
Это у вас должно быть в руке — как у меня.
Доедая суп, наклоняйте тарелку к себе, а не от себя к другому: чтобы в случае беды пролить суп не на скатерть и не на визави, а на собственные колени.
Когда вам будут говорить: «Это — романтизм», вы спросите: «Что такое романтизм?» — и увидите, что никто не знает; что люди берут в рот (и даже дерутся им! и даже плюются! и запускают вам в лоб!) — слово, смысла которого они не знают.
Когда же окончательно убедитесь, что не знают, сами отвечайте бессмертным словом Жуковского:
— «Романтизм — это душа».
‹ЗИМА 1937/38 ГОДА. ВАНВ.›
[ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ПРЕДНАЗНАЧЕННОЕ ДЛЯ ДЕТСКОГО ЖУРНАЛА НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ]
Милые дети!
Я никогда о вас отдельно не думаю: я всегда думаю, что вы — люди или нелюди, — как мы. Но говорят: что вы есть, что вы — особая порода, еще поддающаяся воздействию.
Потому:
— Никогда не лейте зря воды, потому что в эту же секунду из-за отсутствия ее погибает в пустыне человек.
— Но оттого, что я не пролью этой воды, ведь он ее не получит!
— Не получит, но на свете станет одним бессмысленным преступлением меньше.
Потому же никогда не бросайте хлеба, а увидите на улице, под ногами, поднимите и положите на ближний забор, ибо есть не только пустыни, где умирают без воды, но и трущобы, где умирают без хлеба. Может быть, этот хлеб заметит голодный, и ему менее совестно будет его взять так, чем с земли.
Никогда не бойтесь смешного, и если видите человека в смешном положении: 1) постарайтесь его из него извлечь, если же невозможно — 2) прыгайте в него к человеку, как в воду, вдвоем глупое положение делится пополам: по половинке на каждого — или же на худой конец — не видьте смешного в смешном!
Никогда не говорите, что так все делают: все всегда плохо делают, раз так охотно на них ссылаются! (NB! ряд примеров, которые сейчас опускаю.) У «всех» есть второе имя — никто, и совсем нет липа — пробел. Ну а если вам скажут: «Так никто не делает» (не одевается, не думает и т. д.) — отвечайте: «А я — кто!»
Не ссылайтесь на «немодно», а только на: «неблагородно».
Не слишком сердитесь на родителей, помните, что они были вами и вы будете ими.
Кроме того, для вас они — родители, для самих себя — я. Не исчерпывайте их — их родительством.
Не осуждайте своих родителей нa смерть раньше (своих) сорока лет. А тогда — рука не поднимется!
Увидя на дороге камень — уберите, представьте себе, что это вы бежите и расшибаете себе нос; из сочувствия (хотя бы себе — в другом!) уберите.
Не стесняйтесь уступить старшему место в трамвае. Стыдитесь — не уступить!
Не отличайте себя от других — в материальном. Другие — это тоже вы, тот же вы. (Все одинаково хотят есть, спать, сесть и т. д.)
Не торжествуйте победы над врагом. Достаточно — сознания. После победы — протяните руку.
Не отзывайтесь при других иронически о близком (хотя бы даже о любимом животном!); другие уйдут — свой останется.
Книгу листайте с верхнего угла страницы. Почему? Потому что читают не снизу вверх, а сверху вниз.
Это у вас должно быть в руке — как у меня.
Доедая суп, наклоняйте тарелку к себе, а не от себя к другому: чтобы в случае беды пролить суп не на скатерть и не на визави, а на собственные колени.
Когда вам будут говорить: «Это — романтизм», вы спросите: «Что такое романтизм?» — и увидите, что никто не знает; что люди берут в рот (и даже дерутся им! и даже плюются! и запускают вам в лоб!) — слово, смысла которого они не знают.
Когда же окончательно убедитесь, что не знают, сами отвечайте бессмертным словом Жуковского:
— «Романтизм — это душа».
Все прославляли его отвагу, и друзья его, и враги, и считают что не бывало в то время человека доблестнее и умнее Хёрда, только не было у него удачи. В том же, что он участвовал в таких злодеяниях, во-первых, повинны его сотоварищи, а во-вторых, от судьбы не уйдёшь.
Раскаявшийся грешник в наши дни должен цениться дороже тысячи праведников. В чем тут дело? Представьте себе человека, который сумел возвыситься над жизненными трудностями, выбрался из болота, научился достойно вести себя в неблагоприятной ситуации и извлекать из неё уроки. Никто не может сравниться с ним в понимании хорошей и дурной стороны жизни, во всяком случае - не праведники, которые видели лишь хорошую.
Это кто с такими логическими дырами пишет? Раскаявшийся (то есть прекративший грешить) = поднявшийся?
Психоаналитическая манька.
>Раскаявшийся грешник в наши дни должен цениться дороже тысячи праведников
>в наши дни
Всегда так считалось, нет? Или от направления в богословии зависит?
Ну вроде всё верно, кто-то может с детства жить в грехах а потом хуяк озарение и он переходит на сторону добра, уже имея представление о том что происходит по обе стороны и сознательно выбрав одну из них.
Любое широкомасштабное человеческое сотрудничество – от современного государства до средневековой церкви, античного города и древнего племени – вырастает из общих мифов, из того, что существует исключительно в воображении людей. Два католика, в жизни друг друга не видевшие, могут вместе отправиться в крестовый поход или собирать средства на строительство госпиталя, потому что оба верят, что Бог воплотился в человеке и позволил себя распять, чтобы искупить наши грехи. Государства опираются на национальные мифы. Два незнакомых серба понимают друг друга, поскольку оба верят в существование сербского народа, сербской отчизны и сербского флага. Корпорации выстраивают собственные экономические мифы. Два незнакомых друг с другом сотрудника Google эффективно работают вместе, потому что оба верят в существование Google, акций и долларов. Судебные системы живут за счет единых юридических мифов. Два незнакомых юриста найдут общий язык: они оба верят в существование законов, справедливости и прав человека. Но все это существует лишь внутри тех историй, которые люди придумывают и рассказывают друг другу. В реальности нет богов, наций и корпораций, нет денег, прав человека и законов, и справедливость живет лишь в коллективном воображении людей. Все знают, что первобытные племена скрепляли свой социальный строй верой в призраков и духов; они собирались в полнолуние на совместные ритуальные пляски вокруг костра. Но мы склонны не замечать, что точно так же устроены и наши современные организации.
Апостол Павел, например. Сначала был одним из самых ярых гонителей христианства.
Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии.
Лука, 15:7
Можно в школе давать, чтобы дети ошибку нашли. Судя по упоминанию Google (с подразумеваемым пись-пись в трусы), это из книг для успешных и эффективных людей «МИФа» или «Альпины»?
Даже для того, чтобы попросить принести обычное яблоко, у двух существ должна быть общая речь и способность воображать соответствие между знаком для яблока и им самим, не присутствующим в данный момент. Чем приведённые примеры отличаются-то, кроме масштаба?
> Все знают, что первобытные племена скрепляли свой социальный строй верой в призраков и духов; они собирались в полнолуние на совместные ритуальные пляски вокруг костра.
Тут мы видим, как современный плоский человек, пользуясь парочкой стереотипов, рисует других людей такими же плоскими.
Это модный автор Юваль Ной Харари, а в остальном ты прав. Нет ничего более отвратительного, когда пытаются упрощать то, что по-настоящему сложно и не поддается упрощению. И столь же отвратительно, когда, с целью произвести впечатление, пытаются имитировать сложность там, где она не нужна. Ведь от имитации сложности, как известно, лох цепенеет. И растут тиражи. И гонорары.
Стоило нам войти, как они все разом вскочили и начали горланить по-русски... все ту же знаменитую фразу! "Все Очень Хорошо!.. Нам здесь Очень Хорошо!.." - "Вы слышите, что они вам говорят, коллега! Все..."
Всехорошевича сопровождала еще и группа его студентов... что вовсе не мешало ему периодически разражаться громким смехом, этот врач был в Ленинграде одним из немногих русских, которых я видел смеющимися.
"А это наши уборщицы! наши санитарки!.." Пожалуй, присмотревшись повнимательней... и можно было их распознать, отличить от остальных, ибо они выглядели еще более изможденными, замученными, потрепанными, опустившимися, чем находившиеся на излечении больные... они все ходили по стенке, в буквальном смысле этого слова, упираясь в стену коридора, бледные, иссушенные, на подгибающихся коленях... от одной засаленной стены к другой.
- А сколько они зарабатывают?..
- 80 рублей в месяц... (одна пара обуви в России стоит 250 рублей)...
Помолчав немного, он вдруг неожиданно добавил (в свой обычной громогласной манере):
- Их же кормят! коллега, кормят!..
Ну, это он загнул! "Все очень хорошо!" - опять раздается его громкий голос. И все-таки, самое лучшее ждало меня в конце визита! Гинекологический осмотр!.. специальность Всехорошевича, это нечто!.. Настоящая антикварная лавка, какая-то коллекция древностей, музей инструментов, зазубренных археологических находок, изогнутых, ржавых, пугающих... у нас такое теперь можно увидеть разве что в Валь-де-Грас, в сундуках и сумках барона Ларрей, и то вряд ли... Буквально все из этой омерзительной рухляди, штативы, зонды, скальпели и даже элементарные пинцеты сохранились еще с царских времен... сегодня весь этот металлолом, этот накопленный веками хлам, все эти покрытые сулемой, изъеденные ржавчиной и перманганатом куски железа даже на Блошином рынке никто бы не взял... цыгане и те бы отказались наотрез.. один прогон ручной тележки обошелся бы вам дороже... этих отвратительных отбросов... Тарелки тоже все были изъедены коррозией, протерты до дыр... протекали... а о рваном и вшивом белье и говорить нечего...
Всехорошевич же чувствовал себя тут, как рыба в воде... Это же была его консультация, момент его торжества!.. Засучив рукава, он тотчас берется за дело, через мгновение он весь в работе! Зады везде одинаковы... Больные застыли в ожидании... целая очередь, чтобы вскарабкаться на кресло... Студенты, слегка ошалевшие, прыщавые, настороженные, в общем, такие же, как все студенты в мире... наматывают все на ус... сперва легкое поглаживание, чтобы расклеить складки... убрать выделения из вагин... шейки матки... так, тампоны прямо в вульву, прижимаем... теперь, само собой... слизистые выделения воспаленной матки... Всехорошевич отдавался этому целиком... внимательный, энергичный... с громовым голосом... он был весь в работе!.. я не мог оторвать от него глаз... у него здорово получалось... он управлялся со всей этой допотопной рухлядью и нагноениями с какой-то грубоватой грацией... а работы хватало... тоненькая струйка перманганата и флуп!.. рука погружается в следующую дыру... сразу по локоть... как в лихорадке он слегка ощупывает железы... не умолкая ни на секунду... затем стряхивает слизь с руки... и флуп!.. залезает в следующую... без остановки!.. прямо так!.. голыми руками!.. волосатыми... со стекающей с них желтой жидкостью... без перчаток...
Мне не хотелось его отвлекать... быть нескромным, но тем не менее, мне было интересно... Поэтому, когда он наконец разобрался с дюжиной вульв, я его все-таки спросил:
- Вы что, никогда не надеваете перчаток?..
- О! чепуха!.. чепуха, коллега! У нас Все Хорошо! Просто Великолепно!..
Он буквально давится от смеха... веселится все больше и больше... от всей души... В самом деле, он же не виноват в том, что в России не хватает резины... Пользуясь случаем, он успевает заглянуть еще и в задний проход... там он ищет гонококки, которые имеют обыкновение прятаться в заднице в складках ануса. Сначала он слегка обрызгивает все вокруг водой, смазывает вазелином, затем ментолом, и скребет ногтями... в конце концов, он ведь профессионал. А затем, почти сразу же, без промедления, устремляется в следующую вульву... Там он задерживается у входа и нажимает на железы Бартолэна... Если жидкость выделяется, зеленая, густая и однородная, он радуется как ребенок. Два, три тампона. Все Хорошо! Коллега! Все Хорошо!..
Всехорошевича сопровождала еще и группа его студентов... что вовсе не мешало ему периодически разражаться громким смехом, этот врач был в Ленинграде одним из немногих русских, которых я видел смеющимися.
"А это наши уборщицы! наши санитарки!.." Пожалуй, присмотревшись повнимательней... и можно было их распознать, отличить от остальных, ибо они выглядели еще более изможденными, замученными, потрепанными, опустившимися, чем находившиеся на излечении больные... они все ходили по стенке, в буквальном смысле этого слова, упираясь в стену коридора, бледные, иссушенные, на подгибающихся коленях... от одной засаленной стены к другой.
- А сколько они зарабатывают?..
- 80 рублей в месяц... (одна пара обуви в России стоит 250 рублей)...
Помолчав немного, он вдруг неожиданно добавил (в свой обычной громогласной манере):
- Их же кормят! коллега, кормят!..
Ну, это он загнул! "Все очень хорошо!" - опять раздается его громкий голос. И все-таки, самое лучшее ждало меня в конце визита! Гинекологический осмотр!.. специальность Всехорошевича, это нечто!.. Настоящая антикварная лавка, какая-то коллекция древностей, музей инструментов, зазубренных археологических находок, изогнутых, ржавых, пугающих... у нас такое теперь можно увидеть разве что в Валь-де-Грас, в сундуках и сумках барона Ларрей, и то вряд ли... Буквально все из этой омерзительной рухляди, штативы, зонды, скальпели и даже элементарные пинцеты сохранились еще с царских времен... сегодня весь этот металлолом, этот накопленный веками хлам, все эти покрытые сулемой, изъеденные ржавчиной и перманганатом куски железа даже на Блошином рынке никто бы не взял... цыгане и те бы отказались наотрез.. один прогон ручной тележки обошелся бы вам дороже... этих отвратительных отбросов... Тарелки тоже все были изъедены коррозией, протерты до дыр... протекали... а о рваном и вшивом белье и говорить нечего...
Всехорошевич же чувствовал себя тут, как рыба в воде... Это же была его консультация, момент его торжества!.. Засучив рукава, он тотчас берется за дело, через мгновение он весь в работе! Зады везде одинаковы... Больные застыли в ожидании... целая очередь, чтобы вскарабкаться на кресло... Студенты, слегка ошалевшие, прыщавые, настороженные, в общем, такие же, как все студенты в мире... наматывают все на ус... сперва легкое поглаживание, чтобы расклеить складки... убрать выделения из вагин... шейки матки... так, тампоны прямо в вульву, прижимаем... теперь, само собой... слизистые выделения воспаленной матки... Всехорошевич отдавался этому целиком... внимательный, энергичный... с громовым голосом... он был весь в работе!.. я не мог оторвать от него глаз... у него здорово получалось... он управлялся со всей этой допотопной рухлядью и нагноениями с какой-то грубоватой грацией... а работы хватало... тоненькая струйка перманганата и флуп!.. рука погружается в следующую дыру... сразу по локоть... как в лихорадке он слегка ощупывает железы... не умолкая ни на секунду... затем стряхивает слизь с руки... и флуп!.. залезает в следующую... без остановки!.. прямо так!.. голыми руками!.. волосатыми... со стекающей с них желтой жидкостью... без перчаток...
Мне не хотелось его отвлекать... быть нескромным, но тем не менее, мне было интересно... Поэтому, когда он наконец разобрался с дюжиной вульв, я его все-таки спросил:
- Вы что, никогда не надеваете перчаток?..
- О! чепуха!.. чепуха, коллега! У нас Все Хорошо! Просто Великолепно!..
Он буквально давится от смеха... веселится все больше и больше... от всей души... В самом деле, он же не виноват в том, что в России не хватает резины... Пользуясь случаем, он успевает заглянуть еще и в задний проход... там он ищет гонококки, которые имеют обыкновение прятаться в заднице в складках ануса. Сначала он слегка обрызгивает все вокруг водой, смазывает вазелином, затем ментолом, и скребет ногтями... в конце концов, он ведь профессионал. А затем, почти сразу же, без промедления, устремляется в следующую вульву... Там он задерживается у входа и нажимает на железы Бартолэна... Если жидкость выделяется, зеленая, густая и однородная, он радуется как ребенок. Два, три тампона. Все Хорошо! Коллега! Все Хорошо!..
Без социальных конструктов не будет цивилизации, автор с этим и не спорит, а только показывает что они из себя представляют.
Автор показывает только то, что не додумал мысль до конца: в «реальности» и яблок нет. Кроме того, моделировать человека как пустое место, на которое навешиваются «социальные конструкты» и всё такое прочее, — всего лишь убогая мода последних веков. Удобно, но всегда есть возможность откинуть «лишнее» и вывести, что человек — пустое место, с закономерными последствиями.
…Господи, я прошу не о чудесах и не о миражах, а о силе каждого дня.
Научи меня искусству маленьких шагов.
Сделай меня наблюдательным и находчивым, чтобы в пестроте будней вовремя останавливаться на открытиях и опыте, которые меня взволновали.
Научи меня правильно распоряжаться временем моей жизни.
Подари мне тонкое чутье, чтобы отличать первостепенное от второстепенного.
Я прошу о силе воздержания и меры, чтобы я по жизни не порхал и не скользил, а разумно планировал течение дня, мог бы видеть вершины и дали, и хоть иногда находил бы время для наслаждения искусством.
Помоги мне понять, что мечты не могут быть помощью.
Ни мечты о прошлом, ни мечты о будущем.
Помоги мне быть здесь и сейчас и воспринять эту минуту как самую важную.
Убереги меня от наивной веры, что все в жизни должно быть гладко.
Подари мне ясное сознание того, что сложности, поражения, падения и неудачи являются лишь естественной составной частью жизни, благодаря которой мы растем и зреем.
Напоминай мне, что сердце часто спорит с рассудком.
Пошли мне в нужный момент кого-то, у кого хватит мужества сказать мне правду, но сказать ее любя!
Я знаю, что многие проблемы решаются, если ничего не предпринимать, так научи меня терпению.
Ты знаешь, как сильно мы нуждаемся в дружбе.
Дай мне быть достойным этого самого прекрасного и нежного Дара Судьбы.
Дай мне богатую фантазию, чтобы в нужный момент, в нужное время, в нужном месте, молча или говоря, подарить кому-то необходимое тепло.
Сделай меня человеком, умеющим достучаться до тех, кто совсем внизу. Убереги меня от страха пропустить что-то в жизни.
Дай мне не то, чего я себе желаю, а то, что мне действительно необходимо.
Научи меня искусству маленьких шагов!
Экзюпери "Молитва"
Научи меня искусству маленьких шагов.
Сделай меня наблюдательным и находчивым, чтобы в пестроте будней вовремя останавливаться на открытиях и опыте, которые меня взволновали.
Научи меня правильно распоряжаться временем моей жизни.
Подари мне тонкое чутье, чтобы отличать первостепенное от второстепенного.
Я прошу о силе воздержания и меры, чтобы я по жизни не порхал и не скользил, а разумно планировал течение дня, мог бы видеть вершины и дали, и хоть иногда находил бы время для наслаждения искусством.
Помоги мне понять, что мечты не могут быть помощью.
Ни мечты о прошлом, ни мечты о будущем.
Помоги мне быть здесь и сейчас и воспринять эту минуту как самую важную.
Убереги меня от наивной веры, что все в жизни должно быть гладко.
Подари мне ясное сознание того, что сложности, поражения, падения и неудачи являются лишь естественной составной частью жизни, благодаря которой мы растем и зреем.
Напоминай мне, что сердце часто спорит с рассудком.
Пошли мне в нужный момент кого-то, у кого хватит мужества сказать мне правду, но сказать ее любя!
Я знаю, что многие проблемы решаются, если ничего не предпринимать, так научи меня терпению.
Ты знаешь, как сильно мы нуждаемся в дружбе.
Дай мне быть достойным этого самого прекрасного и нежного Дара Судьбы.
Дай мне богатую фантазию, чтобы в нужный момент, в нужное время, в нужном месте, молча или говоря, подарить кому-то необходимое тепло.
Сделай меня человеком, умеющим достучаться до тех, кто совсем внизу. Убереги меня от страха пропустить что-то в жизни.
Дай мне не то, чего я себе желаю, а то, что мне действительно необходимо.
Научи меня искусству маленьких шагов!
Экзюпери "Молитва"
В дубовом дупле жила белая сова — лунь-птица, у совы было семь детёнышей, семь родных сыновей.
Раз ночью улетела она, — мышей половить и яиц напиться.
А мимо дуба шёл дикий, лесной кот. Услыхал кот, как совята пищат, залез в дупло и поел их — всех семь.
Наевшись, тут же, в тёплом гнезде, свернулся и заснул.
Прилетела сова, глянула круглыми глазами, видит — кот спит. Всё поняла.
— Котик лесной, — запела сова сладким голосом, — пусти переночевать, студено в лесу-то.
Кот спросонок не разобрал и пустил сову. Легли они в дупле рядышком. Сова и говорит:
— Отчего, у тебя, кот, усы в крови?
— Ушибся, кума, рану лизал.
— А отчего у тебя, кот, рыльце в пуху?
— Сокол меня трепал, насилу ушёл я от него.
— А от чего у тебя, кот, глаза горят?
Обняла сова кота лапами и выпила глаза его. Клюв о шерсть вытерла и закричала:
Совят! Семь, семь.
Совят! Кот съел.
Раз ночью улетела она, — мышей половить и яиц напиться.
А мимо дуба шёл дикий, лесной кот. Услыхал кот, как совята пищат, залез в дупло и поел их — всех семь.
Наевшись, тут же, в тёплом гнезде, свернулся и заснул.
Прилетела сова, глянула круглыми глазами, видит — кот спит. Всё поняла.
— Котик лесной, — запела сова сладким голосом, — пусти переночевать, студено в лесу-то.
Кот спросонок не разобрал и пустил сову. Легли они в дупле рядышком. Сова и говорит:
— Отчего, у тебя, кот, усы в крови?
— Ушибся, кума, рану лизал.
— А отчего у тебя, кот, рыльце в пуху?
— Сокол меня трепал, насилу ушёл я от него.
— А от чего у тебя, кот, глаза горят?
Обняла сова кота лапами и выпила глаза его. Клюв о шерсть вытерла и закричала:
Совят! Семь, семь.
Совят! Кот съел.
Подумал, что это Ремизов, а это А.К.Толстой
А. Н. Толстой. Советский граф. Сказки у него отличные.
>А. Н.
Лул, специально посмотрел в Википедии, кто писал сказки, Алексей Константинович или Алексей Николаевич, в итоге все равно опечатался
Блин, а хорошо пишет.
Господи, какая пошлятина, не ожидал такого от русской классики. От этого ведь совсем не далеко до Лимонова с неграми
в войне и мире Безухову снится гомоэротический сон, в житие старца Зосимы в братишках Карамазовых есть тоже двусмсысленный момент, даже в Отцах и детях Кирсанов, лежа с Базаровым то ли на сене, то ли на лужку, не помню уже, боится, что тот с ним что-то нехорошее сделает
Ну это же другое, понимаешь?
Я, брат, это самое насекомое и есть, и это обо мне специально и сказано. И мы все, Карамазовы, такие же, и в тебе, ангеле, это насекомое живет и в крови твоей бури родит. Это — бури, потому что сладострастье буря, больше бури! Красота — это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что неопределимая, а определить нельзя потому, что Бог задал одни загадки. Тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут. Я, брат, очень необразован, но я много об этом думал. Страшно много тайн! Слишком много загадок угнетают на земле человека. Разгадывай как знаешь и вылезай сух из воды. Красота! Перенести я притом не могу, что иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его и воистину, воистину горит, как и в юные беспорочные годы. Нет, широк человек, слишком даже широк, я бы сузил. Черт знает что такое даже, вот что! Что уму представляется позором, то сердцу сплошь красотой. В содоме ли красота? Верь, что в содоме-то она и сидит для огромного большинства людей, — знал ты эту тайну иль нет? Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей.
Конечно. Мое любимое кстати "Гуттаперчивый мальчик" Григоровича, где мальчика отдают в цирк, где один дядя его постоянно обижает, а другой дядя постоянно защищает. Совершенно особой иронией цветет повесть, когда узнаешь, что в 19 веке в потеренной нами России дилдо называлось "гуттаперчивый муж", тут конечно не муж, а только мальчик, но даже не знаю, что же могли делать интересные дяди с мальчиком в перерывах между обижаниями и защищаниями.
Себя на месте какого дяди представляешь?
себя я представляю на месте мальчика конечно же)
Скрежет и лязг металла эхом отдавались в глубоком, продолговатом карьере. От прокаленной солнцем поверхности белесых скал исходил жар. Рядом с ним другие заключенные в изодранных, пропитанных потом робах с жирной буквой «3» на спине, задыхаясь, шатаясь от изнеможения, долбили своими молотами камень.
Им неизвестен мой секрет, думал Рэмбо. Они собачатся по вечерам, проклинают судьбу, мочатся и жалеют себя.
Никто из них не догадается, что все лишено смысла. Все, кроме самой жизни.
Даже боль может доставлять радость. Если настроить себя должным образом. Отсечь прошлое и будущее и не думать ни о чем, кроме этого мига, в котором ты живешь. Прекрасного, даже, если он наполнен болью.
Дэвид Моррелл "Рэмбо II"
Им неизвестен мой секрет, думал Рэмбо. Они собачатся по вечерам, проклинают судьбу, мочатся и жалеют себя.
Никто из них не догадается, что все лишено смысла. Все, кроме самой жизни.
Даже боль может доставлять радость. Если настроить себя должным образом. Отсечь прошлое и будущее и не думать ни о чем, кроме этого мига, в котором ты живешь. Прекрасного, даже, если он наполнен болью.
Дэвид Моррелл "Рэмбо II"
Прямая угроза, исходящая от обнаженной стали, всегда казалась мне ничтожной по сравнению с потаенным ужасом повседневности. Именно от него люди издавна прятали в книгах то лучшее, что им удавалось добыть в скудных каменоломнях своих душ. Так же зарывали когда-то в землю монеты во время смуты. Разница в том, что беспорядки, при которых надо прятать деньги, случаются в мире редко, а бесконечная катастрофа красоты, от которой ее пытаются сохранить в книгах, происходит в нем постоянно. Эта катастрофа и есть жизнь. И уберечь на самом деле нельзя ничего – так же можно пытаться спасти приговоренного к смерти, делая его фотографии перед казнью.
В.Пелевин Гость на празднике Бон
В.Пелевин Гость на празднике Бон
Егда еще был в попех, прииде ко мне исповедатися девица, многими грехми обремененна, блудному делу и малакии всякой повинна; нача мне, плакавшеся, подробну возвещати во церкви, пред Евангелием стоя. Аз же, треокаянный врач, сам разболелся, внутрь жгом огнем блудным, и горько мне бысть в той час: зажег три свещи и прилепил к налою, и возложил руку правую на пламя, и держал, дондеже во мне угасло злое разжение, и, отпустя девицу, сложа ризы, помоляся, пошел в дом свой зело скорбен. Время же, яко полнощи, и пришед во свою избу, плакався пред образом господним, яко и очи опухли, и моляся прилежно, да же отлучит мя бог от детей духовных, понеже бремя тяжко, неудобь носимо. И падох на землю на лицы своем, рыдаше горце и забыхся, лежа; не вем, как плачю; а очи сердечнии при реке Волге. Вижу: пловут стройно два корабля златы, и весла на них златы, и шесты златы, и все злато; по единому кормщику на них сидельцов. И я спросил: «чье корабли?» И они отвещали: «Лукин и Лаврентиев». Сии быша ми духовныя дети, меня и дом мой наставили на путь спасения и скончалися богоугодне. А се потом вижу третей корабль, не златом украшен, но разными пестротами, - красно, и бело, и сине, и черно, и пепелесо, - его же ум человечь не вмести красоты его и доброты; юноша светел, на корме сидя, правит; бежит ко мне из-за Волги, яко пожрати мя хощет. И я вскричал: «чей корабль?» И сидяй на нем отвещал: «твой корабль! на, плавай на нем с женою и детьми, коли докучаешь!» И я вострепетах и седше рассуждаю: что се видимое? и что будет плавание?
Пять недель по льду голому ехали на нартах. Мне под робят и под рухлишко дал две клячки, а сам и протопопица брели пеши, убивающеся о лед. Страна варварская, иноземцы немирные; отстать от лошадей не смеем, а за лошедьми итти не поспеем, голодные и томные люди. Протопопица бедная бредет-бредет, да и повалится, — кользко гораздо! В ыную пору, бредучи, повалилась, а иной томной же человек на нее набрел, тут же и повалился; оба кричат, а встать не могут. Мужик кричит: “матушка-государыня, прости!” А протопопица кричит: “что ты, батько, меня задавил?” Я пришел, — на меня, бедная, пеняет, говоря: “долго ли муки сея, протопоп, будет?” И я говорю: “Марковна, до самыя смерти!” Она же, вздохня, отвещала: “добро, Петровичь, ино еще побредем”.
Курочка у нас черненька была; по два яичка на день приносила робяти на пищу, божиим повелением нужде нашей помогая; бог так строил. На нарте везучи, в то время удавили по грехом. И нынеча мне жаль курочки той, как на разум приидет. Ни курочка, ни што чюдо была: во весь год по два яичка на день давала; сто рублев при ней плюново дело, железо! А та птичка одушевленна, божие творение, нас кормила, а сама с нами кашку сосновую из котла тут же клевала, или и рыбки прилучится, и рыбку клевала; а нам против того по два яичка на день давала. Слава богу, вся строившему благая! А не просто нам она и досталася. У боярони куры все переслепли и мереть стали; так она, собравше в короб, ко мне их принесла, чтоб-де батько пожаловал — помолился о курах. И я-су подумал: кормилица то есть наша, детки у нея, надобно ей курки. Молебен пел, воду святил, куров кропил и кадил; потом в лес сбродил, корыто им сделал, из чево есть, и водою покропил, да к ней все и отослал. Куры божиим мановением исцелели и исправилися по вере ея. От тово-то племяни и наша курочка была. Да полно тово говорить! У Христа не сегодня так повелось. Еще Козма и Дамиян человеком и скотом благодействовали и целили о Христе. Богу вся надобно: и скотинка и птичка во славу его, пречистаго владыки, еще же и человека ради.
Религии созданы таким образом, чтобы просуществовать дольше каждого отдельно взятого человека. Поэтому то, что со стороны вам кажется ненормальным или дурным, — всего-навсего система выживания, вырабатывавшаяся веками.
Дуглас Коупленд "Элеанор Ригби"
Дуглас Коупленд "Элеанор Ригби"
Вскорости я достиг в ней такого мастерства, что почувствовал себя в силах, как учил великий Делакруа, изобразить падающего с крыши рабочего за те мгновения, что он находится в воздухе; но в тот день, когда, собираясь испытать свои силы, я тренировался в изображении швейных иголок одним росчерком пера – сначала жирная линия, затем тонкий штрих, обрисовывающий ушко, и снова линия потолще, – кишечные газы вырвались из меня с такой силой, что лопнул стеклянный потолок, и рука моя дрогнула как рука ребенка во время невротического припадка. Оглядев осколки стекла у моих ног, я поднял глаза на мольберт и обмер. Мое перо сработало, как самописец сейсмографа.
Вглядевшись, я был потрясен ослепительной красотой запечатленного на бумаге; мой набросок, казалось, источал особую, опасную чувственность, сродни той, что дают некоторые возбуждающие медикаменты – эфедрин, ортедрин, макситон, коридран, – и был разительно похож на энцефалограмму больного эпилепсией: ритмические волны приступа идеально совпадали с острыми зубцами начертанной линии.
Я решил повторить опыт, вертикально поставил полное туши перо на бумагу и стал ждать следующего выхлопа. Мощь его оказалась такова, что моя диаграмма достигла длины в двадцать пять сантиметров, а в конце перо даже прорвало акварельную бумагу.
Сравнив этот рисунок с предыдущим, я пришел к поразительному выводу: мой метод оказался ошеломляюще эффективным. Он не только подчеркивал своеобразие авторской манеры, но и значительно ее усиливал, открывая поистине бесконечные возможности для творчества. Притом рисунок вовсе не был похож на бред шизофреника, беспорядочно выплеснутый на бумагу и отражающий болезненный хаос чувств и ощущений, поскольку во время этого шквала моя рука все же не вышла из-под контроля – так глубоко укоренились во мне чувство прекрасного и мастерство живописца.
Выходит, думал я, лежа в ночной тьме и тщетно пытаясь заснуть, подступающая телесная немощь способна помочь выявить все, что есть наиболее чистого, живого и неизъяснимо ироничного в глубинах моего созидательного начала; и после стольких лет, отданных поискам технического совершенства, стольких дней, проведенных в спускании понапрасну потерянных газов в окружающий мир, куда излучали свой гений великие мастера, эти хрупкие ломаные линии наконец-то дали мне творческий импульс, освободив от мучительных комплексов.
На следующий же день я отставил в сторону свою скамейку и, с помощью болтов и гаечного ключа, закрепил над треножником велосипедное седло с пружиной и валиком, придав таким образом сиденью способность улавливать и даже усиливать колебания; спустя месяц в моем распоряжении уже находились сорок тщательно пронумерованных газограмм, пятнадцать из которых были исполнены акварелью, и я решился, не откладывая, предложить их Герхарду Штольфцеру, одному из самых известных в ту пору торговцев картинами; он тут же подписал со мной контракт, настоятельно порекомендовав не отступать от своей манеры письма ни на волос: «Ну, вы же знаете, кто такой Соколов, в наше время засилья американцев…», и вот в феврале тысяча девятьсот… я уже держал в руках пригласительный билет, где значилось: «Галерея Цумштег-Гауптман, принадлежащая Герхарду Штольфцеру, приглашает вас посетить выставку произведений художника Евгения Соколова», на каковое мероприятие мне пришлось явиться лично, несмотря на мою нелюбовь к публичности.
Вглядевшись, я был потрясен ослепительной красотой запечатленного на бумаге; мой набросок, казалось, источал особую, опасную чувственность, сродни той, что дают некоторые возбуждающие медикаменты – эфедрин, ортедрин, макситон, коридран, – и был разительно похож на энцефалограмму больного эпилепсией: ритмические волны приступа идеально совпадали с острыми зубцами начертанной линии.
Я решил повторить опыт, вертикально поставил полное туши перо на бумагу и стал ждать следующего выхлопа. Мощь его оказалась такова, что моя диаграмма достигла длины в двадцать пять сантиметров, а в конце перо даже прорвало акварельную бумагу.
Сравнив этот рисунок с предыдущим, я пришел к поразительному выводу: мой метод оказался ошеломляюще эффективным. Он не только подчеркивал своеобразие авторской манеры, но и значительно ее усиливал, открывая поистине бесконечные возможности для творчества. Притом рисунок вовсе не был похож на бред шизофреника, беспорядочно выплеснутый на бумагу и отражающий болезненный хаос чувств и ощущений, поскольку во время этого шквала моя рука все же не вышла из-под контроля – так глубоко укоренились во мне чувство прекрасного и мастерство живописца.
Выходит, думал я, лежа в ночной тьме и тщетно пытаясь заснуть, подступающая телесная немощь способна помочь выявить все, что есть наиболее чистого, живого и неизъяснимо ироничного в глубинах моего созидательного начала; и после стольких лет, отданных поискам технического совершенства, стольких дней, проведенных в спускании понапрасну потерянных газов в окружающий мир, куда излучали свой гений великие мастера, эти хрупкие ломаные линии наконец-то дали мне творческий импульс, освободив от мучительных комплексов.
На следующий же день я отставил в сторону свою скамейку и, с помощью болтов и гаечного ключа, закрепил над треножником велосипедное седло с пружиной и валиком, придав таким образом сиденью способность улавливать и даже усиливать колебания; спустя месяц в моем распоряжении уже находились сорок тщательно пронумерованных газограмм, пятнадцать из которых были исполнены акварелью, и я решился, не откладывая, предложить их Герхарду Штольфцеру, одному из самых известных в ту пору торговцев картинами; он тут же подписал со мной контракт, настоятельно порекомендовав не отступать от своей манеры письма ни на волос: «Ну, вы же знаете, кто такой Соколов, в наше время засилья американцев…», и вот в феврале тысяча девятьсот… я уже держал в руках пригласительный билет, где значилось: «Галерея Цумштег-Гауптман, принадлежащая Герхарду Штольфцеру, приглашает вас посетить выставку произведений художника Евгения Соколова», на каковое мероприятие мне пришлось явиться лично, несмотря на мою нелюбовь к публичности.
Джереми спросил, приносит ли мне работа удовлетворение.
— Когда я думаю о крупных компаниях, на ум приходит военный оркестр. Вот в чем, по-твоему, суть военных оркестров?
— Не знаю. В чем же?
— Даже если половина оркестра играет что Бог на душу положит, все равно создастся впечатление, будто звучит музыка. Вся задумка в том, чтобы скрыть фальшь. Это как пианино — пока нажимаешь только черные клавиши и не трогаешь белых, звучит вроде бы нормально, хотя до настоящей музыки далеко.
Дуглас Коупленд "Элеанор Ригби"
— Когда я думаю о крупных компаниях, на ум приходит военный оркестр. Вот в чем, по-твоему, суть военных оркестров?
— Не знаю. В чем же?
— Даже если половина оркестра играет что Бог на душу положит, все равно создастся впечатление, будто звучит музыка. Вся задумка в том, чтобы скрыть фальшь. Это как пианино — пока нажимаешь только черные клавиши и не трогаешь белых, звучит вроде бы нормально, хотя до настоящей музыки далеко.
Дуглас Коупленд "Элеанор Ригби"
...и я вспомнил, с некоторым опозданием, что людей, способных понимать сколько-нибудь беспристрастное суждение, особенно касающееся их лично, существует ничтожнейшее меньшинство, может быть, один на сто.
Гайто Газданов "Ночные дороги"
Гайто Газданов "Ночные дороги"
Да, чистейшая правда. Всё так. Люди не хотят посмотреть на себя со стороны, взглянуть на свои недостатки, продолжая считать себя победителями и превозмогателями во всём. Хорошо, что я вот не такой есть. Но сразу говорю; хвалить не надо. Не стоит. Я смиренно ношу эту ношу. Это мой долг. Принял его, не хочу никого утруждать задачей не из лёгких. И ещё раз не надо благодарностей.
– Ты когда-нибудь слыхала о киске Хлоп-хлопке?
– Нет.
– Так вот, киска Хлоп-хлопка собиралась стать кинозвездой. Но она прозвонила столько денег по своей кредитной карточке, что ей пришлось устроиться кассиршей в Канадском банке в Гонконге, чтобы расплатиться по всем счетам. Скоро она стала просто слишком старой для звезды, а может, у нее пропало желание, или и то и другое. И она поняла, что проще сказать, чем сделать, и…
– И что дальше? – спросила ты.
– Ничего, малыш,– сказал я, решительно останавливаясь, потому что вдруг ужасно испугался, что рассказал тебе про всех этих животных, забил тебе голову всеми этими историями – историями обо всех этих малых созданиях, таких прелестных, которые все должны были попасть в сказку, но растерялись по дороге.
– Нет.
– Так вот, киска Хлоп-хлопка собиралась стать кинозвездой. Но она прозвонила столько денег по своей кредитной карточке, что ей пришлось устроиться кассиршей в Канадском банке в Гонконге, чтобы расплатиться по всем счетам. Скоро она стала просто слишком старой для звезды, а может, у нее пропало желание, или и то и другое. И она поняла, что проще сказать, чем сделать, и…
– И что дальше? – спросила ты.
– Ничего, малыш,– сказал я, решительно останавливаясь, потому что вдруг ужасно испугался, что рассказал тебе про всех этих животных, забил тебе голову всеми этими историями – историями обо всех этих малых созданиях, таких прелестных, которые все должны были попасть в сказку, но растерялись по дороге.
"Алкоголь крадёт разум" - Стивен Кинг "Счастливый брак"
Капец, он умный
g
Нихуя она умная!!
В некотором царстве жил-был дворянин, у него была дочь— красавица. Пошла она как-то погулять, а лакей идет за ней позади да думает: «Эка ловкая штука! Ничего б, кажись, не желал на свете, только б отработать ее хоть один разок, тогда б и помирать не страшно было!» Думал, думал, не вытерпел и сказал потихоньку:
— Ах, прекрасная барышня! Шаркнул бы тебя хоть по-собачьи!
Барышня услыхала эти слова, и как воротилась домой, дождалась ночи и позвала к себе лакея.
— Признавайся, мерзавец, — говорит ему, — что ты говорил, как я гулять ходила?
— Виноват, сударыня! Так-то и так-то говорил.
— Ну, коли хотел, так и делай сейчас по-собачьи, не то все папеньке расскажу…
Вот барышня заворотила подол, стала посреди горницы раком и говорит лакею:
— Нагибайся да нюхай, как собаки делают!
Холуй нагнулся и понюхал.
— Ну, теперича языком лизни, как собаки лижут!
Лакей лизнул раз, и два, и три раза.
— Ну, теперь бегай вокруг меня!
Начал он кругом барышни бегать: обежал разов десяток, да опять пришлось нюхать и лизать ей языком. Что делать? Морщится, да нюхает, плюет, да лижет!
— Ну, теперича на первый раз будет! — сказала барышня, — ступай ложись себе спать, а завтра вечером опять приходи.
На другой день вечером опять барышня позвала к себе лакея:
— Что ж ты, мерзавец, сам не идешь? Не всякий же день за тобой посылать; сам знай свое дело!
Сейчас заворотила свой подол и стала раком, а лакей стал ей под жопой нюхать и языком в п…де лизать: обежит кругом ее разов десять да опять понюхает да полижет. Эдак долгое время угощала его барышня, да потом сжалилась, легла на постель, заворотила подол спереди, дала ему разок поеть и простила всю вину. Лакей отработал да и думает: «Ну, ничего! Хоть и полизал, да свое взял».
— Ах, прекрасная барышня! Шаркнул бы тебя хоть по-собачьи!
Барышня услыхала эти слова, и как воротилась домой, дождалась ночи и позвала к себе лакея.
— Признавайся, мерзавец, — говорит ему, — что ты говорил, как я гулять ходила?
— Виноват, сударыня! Так-то и так-то говорил.
— Ну, коли хотел, так и делай сейчас по-собачьи, не то все папеньке расскажу…
Вот барышня заворотила подол, стала посреди горницы раком и говорит лакею:
— Нагибайся да нюхай, как собаки делают!
Холуй нагнулся и понюхал.
— Ну, теперича языком лизни, как собаки лижут!
Лакей лизнул раз, и два, и три раза.
— Ну, теперь бегай вокруг меня!
Начал он кругом барышни бегать: обежал разов десяток, да опять пришлось нюхать и лизать ей языком. Что делать? Морщится, да нюхает, плюет, да лижет!
— Ну, теперича на первый раз будет! — сказала барышня, — ступай ложись себе спать, а завтра вечером опять приходи.
На другой день вечером опять барышня позвала к себе лакея:
— Что ж ты, мерзавец, сам не идешь? Не всякий же день за тобой посылать; сам знай свое дело!
Сейчас заворотила свой подол и стала раком, а лакей стал ей под жопой нюхать и языком в п…де лизать: обежит кругом ее разов десять да опять понюхает да полижет. Эдак долгое время угощала его барышня, да потом сжалилась, легла на постель, заворотила подол спереди, дала ему разок поеть и простила всю вину. Лакей отработал да и думает: «Ну, ничего! Хоть и полизал, да свое взял».
"Я сосал, меня боялись"
Виктор Олегович Пелевин
Виктор Олегович Пелевин
At the cashier’s cage she exchanges her chips for money and finds that she has won almost, but not quite, three hundred dollars; proving, she thinks grimly to herself, that tricking is still, for her at least, a more profitable gamble. She knows, though, that this money is different from that money. This money was once, and therefore will be again, chips. She and the casinos both know that chips are a wonderful, pretty tool, and possess none of the stigma of dollars. Dollars translate too easily into hours or houses or cars or sex or food or everything, and so losing a dollar is a much more tangible experience than parting with a chip, an object that looks more like a midway consolation token than a medium of exchange. To Sera, chips are the perfect symbol, symbolizing other symbols. It is this extra generation, the picture of a picture, that lets one become totally abstract about wealth in any degree; rendering it without meaning at first cursory glance, and inevitably, upon closer examination, with its most profound meaning; tying itself not to nothing, but to everything at once.
J.O'Brien "Leaving Las-Vegas"
J.O'Brien "Leaving Las-Vegas"
На зимних каникулах Гарри, Рон и Гермиона посетили магловский фастфуд, где Гарри уже успел сделать заказ и принялся к еде.
— Ну и как Биг-Мак, вкусно? — поинтересовался Рон.
— Биг-Мак, ну так, знаешь… как бобы Берти Боттс со вкусом Биг-Мака.
___
"— Не хочется мне ничего. Мне… Я тока вот вспоминаю когда чё-нибудь приятное, вот у меня настроение сразу хорошее, — задумчиво произнёс Дамблдор и перенёс очередное воспоминание в Омут памяти.
— Уже всё, охуел уже от Ваших воспоминаний, сэр, — сказал Гарри как можно вежливее.
— Чё-нить такое, то вспомню, или там, как это, ну… Ну всякое, в общем вспоминаю. Трансфигурацию преподавал я сначала. И там, ну… И там как раз… Я когда, знаешь, хорошее вспоминаю перед сном, как поебалась Меропа Мракс тогда вот, первый раз поебалась, в деревне.
— Ну как?
— Да хули, я сейчас расскажу, блять — шрам заболит, потом будешь тут, блять… орать всё.
— У кого заболит, у Вас, что ли?
— А у тебя что, не заболит, что ли?
— С какого хуя у меня должен заболеть шрам? От Ваших воспоминаний, что ли, у меня должен шрам заболеть? — рассердился Гарри. — Профессор, — добавил он, чтобы загладить свою грубость."
— Ну и как Биг-Мак, вкусно? — поинтересовался Рон.
— Биг-Мак, ну так, знаешь… как бобы Берти Боттс со вкусом Биг-Мака.
___
"— Не хочется мне ничего. Мне… Я тока вот вспоминаю когда чё-нибудь приятное, вот у меня настроение сразу хорошее, — задумчиво произнёс Дамблдор и перенёс очередное воспоминание в Омут памяти.
— Уже всё, охуел уже от Ваших воспоминаний, сэр, — сказал Гарри как можно вежливее.
— Чё-нить такое, то вспомню, или там, как это, ну… Ну всякое, в общем вспоминаю. Трансфигурацию преподавал я сначала. И там, ну… И там как раз… Я когда, знаешь, хорошее вспоминаю перед сном, как поебалась Меропа Мракс тогда вот, первый раз поебалась, в деревне.
— Ну как?
— Да хули, я сейчас расскажу, блять — шрам заболит, потом будешь тут, блять… орать всё.
— У кого заболит, у Вас, что ли?
— А у тебя что, не заболит, что ли?
— С какого хуя у меня должен заболеть шрам? От Ваших воспоминаний, что ли, у меня должен шрам заболеть? — рассердился Гарри. — Профессор, — добавил он, чтобы загладить свою грубость."
Перевод когда будет?
> Жизнь прожить - не поле перейти. Уууу, глубоко!
> Счастье не в деньгах, а в их количестве. Умнó!
> Запах пука не в моче, а в какашке заключён. Шидевар!
Такая вот кринжовая взятая с потолка гуманитарная фигня на ОП-пике, на мой взгляд.
ийди четай вумный навучпоп
Не, научпоп - точно не моё. Я всё-таки предпочитаю очаровываться художественным словоблудием.
И все-таки: я тебя люблю. Я тебя безысходно, гибельно, непоправимо... Покуда в тех садах будут дубы, я буду тебя...
Набоков, "Приглашение на казнь"
Набоков, "Приглашение на казнь"
Он внезапно понял, что людское сердце — темный омут. Оттого что Милдред была к нему равнодушна, он считал ее бесполой; ее малокровный вид, тонкие губы, узкие бедра, плоская грудь и вялость движений подтверждали его предположение; но вот оказалось, что и она способна на внезапный порыв страсти, который заставил ее пожертвовать всем, чтобы эту страсть удовлетворить.
Моэм, Бремя страстей человеческих
Моэм, Бремя страстей человеческих
Через 2 года и ты прочтешь мой пост наверное.
Анон, но у нее реально даже прическа о винишках напоминает.
Тяжко жить, наверное, когда ты воспитан интернетиком и мемчиками.
К твоему деду пришли на рассвете в его деревенский дом. Жена и дети ещё спали. На него наставили винтовки, забрали весь хлеб и увели скот. Когда семья проснулась, то застала твоего деда в сарае с верёвкой в руке, где он проверял прочность перекладины. Веревку сожгли в этот же день.
Через несколько лет к твоему деду ночью постучали в дверь. Уже никто не спал. Ему сказали собираться. Жена молча рухнула в прихожей на пол и вцепилась в ногу своего мужа. Её ударили прикладом винтовки по голове. Кровь струйкой побежала по виску и дальше потекла в сторону распахнутой двери. "Полы неровные у нас" - последнее, что подумала твоя бабушка перед тем, как потерять сознание. Дети все видели. Кажется они плакали. Твоего деда увезли на Колыму. 10 лет без права переписки.
Твоего деда вывел из короткого забытья резкий удар в печень. Живой труп его с трудом поднялся с ледяной барачной земли. Твоего деда вывели во двор и выбили ему оставшиеся несколько зубов. Медленно просыпался. Потом его дистрофичное тело погрузили в вагон, набитый такими же человеческими отголосками как он, и увезли на фронт. Твой дед ничего не чувствовал, кроме голода. Ему хотелось есть и умереть. Умереть он не мог. В голове его промелькнуло то утро в деревни, сарай, веревка. "Зачем они так рано пришли, ещё бы минут 5 и все бы было закончено" - тупо, без эмоций в голове возникла бледная мысль.
В первый же день твоего деда бросили в атаку. Под пули, под танки. Сзади стояли те самые, они целились в спину на тот случай, если твой дед не захочет бежать. Он побежал.
Чудом (зачем-то) твой дед выжил. Пули попали ему в пах, в ногу и одна разорвала ему ухо. Он очутился в госпитале.
Война закончилась. В дверь опять позвонили. Некому уже было лежать в коридоре и некому было его оплакивать. Дети сгинули на фронте. Жена без вести пропала в лагерях. Твой дед потом узнал, что её забрали через неделю. Как жену врага народа. Их сосед очень любил эпистолярный жанр. Но это уже было неважно. Твоему деду сказали покинуть Москву в течении трех дней и никогда не возвращаться. Он уехал.
Потом он умер, ты его не застал. Умер где-то в одиночестве, то ли под Рязанью, то ли ещё где-то. Похоронили его быстро и незаметно. Кстати, в последние годы он очень много пил. Иногда плакал. По ночам просыпался и хрипел, задыхался и падал с постели. Никто не знает, что он чувствовал в те минуты. Да и ты об этом никогда не подумаешь.
Прошло 72 года. Ты наклеил на свою немецкую иномарку "можем повторить". Ты что-то собрался праздновать. Ты рад, у тебя приподнятое настроение и ты даже нашёл единственную фотографию своего деда и гордо пойдёшь с ней маршировать по Москве. "Наша Победа" - подумаешь ты. Вечером ты напьешься с друзьями. А утром похмелишься и зачем-то заживешь дальше.
Через несколько лет к твоему деду ночью постучали в дверь. Уже никто не спал. Ему сказали собираться. Жена молча рухнула в прихожей на пол и вцепилась в ногу своего мужа. Её ударили прикладом винтовки по голове. Кровь струйкой побежала по виску и дальше потекла в сторону распахнутой двери. "Полы неровные у нас" - последнее, что подумала твоя бабушка перед тем, как потерять сознание. Дети все видели. Кажется они плакали. Твоего деда увезли на Колыму. 10 лет без права переписки.
Твоего деда вывел из короткого забытья резкий удар в печень. Живой труп его с трудом поднялся с ледяной барачной земли. Твоего деда вывели во двор и выбили ему оставшиеся несколько зубов. Медленно просыпался. Потом его дистрофичное тело погрузили в вагон, набитый такими же человеческими отголосками как он, и увезли на фронт. Твой дед ничего не чувствовал, кроме голода. Ему хотелось есть и умереть. Умереть он не мог. В голове его промелькнуло то утро в деревни, сарай, веревка. "Зачем они так рано пришли, ещё бы минут 5 и все бы было закончено" - тупо, без эмоций в голове возникла бледная мысль.
В первый же день твоего деда бросили в атаку. Под пули, под танки. Сзади стояли те самые, они целились в спину на тот случай, если твой дед не захочет бежать. Он побежал.
Чудом (зачем-то) твой дед выжил. Пули попали ему в пах, в ногу и одна разорвала ему ухо. Он очутился в госпитале.
Война закончилась. В дверь опять позвонили. Некому уже было лежать в коридоре и некому было его оплакивать. Дети сгинули на фронте. Жена без вести пропала в лагерях. Твой дед потом узнал, что её забрали через неделю. Как жену врага народа. Их сосед очень любил эпистолярный жанр. Но это уже было неважно. Твоему деду сказали покинуть Москву в течении трех дней и никогда не возвращаться. Он уехал.
Потом он умер, ты его не застал. Умер где-то в одиночестве, то ли под Рязанью, то ли ещё где-то. Похоронили его быстро и незаметно. Кстати, в последние годы он очень много пил. Иногда плакал. По ночам просыпался и хрипел, задыхался и падал с постели. Никто не знает, что он чувствовал в те минуты. Да и ты об этом никогда не подумаешь.
Прошло 72 года. Ты наклеил на свою немецкую иномарку "можем повторить". Ты что-то собрался праздновать. Ты рад, у тебя приподнятое настроение и ты даже нашёл единственную фотографию своего деда и гордо пойдёшь с ней маршировать по Москве. "Наша Победа" - подумаешь ты. Вечером ты напьешься с друзьями. А утром похмелишься и зачем-то заживешь дальше.
> А утром похмелишься и зачем-то заживешь дальше.
Ну дед же ничего умнее не придумал, кроме как повеситься.
>Твой дед
>Дети сгинули на фронте. Жена без вести пропала в лагерях. Твой дед потом узнал, что её забрали через неделю.
>Умер где-то в одиночестве, то ли под Рязанью, то ли ещё где-то.
Стоп. Как это может быть мой дед, если вся семья сдохла в войну, а сам он - в гордом одиночестве чуть позже? Чё-то не складывается.
>Стоп. Как это может быть мой дед, если вся семья сдохла в войну, а сам он - в гордом одиночестве чуть позже? Чё-то не складывается.
Это паста, дискуссия с пастой - сам знаешь, смысла не имеет. Но. Ты все же подумай. Отец успел тебя зачать, а мать - родить. Затем отец сгинул на фронте, мать посадили в лагерь, где она тоже умерла и была похоронена в безымянной могиле, а ты угодил в детдом. И вырастили тебя как эталонного ивана, родства не помнящего. Да, тебе, по логике автора пасты, должно быть уже очень много лет, ты - дитя войны. Таких детей войны на самом деле было очень много, сейчас они уже все старики и в силу естественных причин потихоньку уходят.
Так что логичнее было бы упоминать уже не деда. Прадеда.
>Ну дед же ничего умнее не придумал, кроме как повеситься.
А ты о пиздецах тех лет ничего не знаешь, так что не пытайся судить поступки людей, которые в эти пиздецы попадали. И не такое бывало. И не только у нас.
Читал как-то рассказ о том, как мужик овдовел и пошел детей топить. До революции дело было.
Франко или Чапыгин, не? У них пиздеца в избытке.
Нет, точно не они.
>А ты о пиздецах тех лет ничего не знаешь
Ну так никто не знает - с какой целью, спрашивается, по понятиям этих пиздецов жить?
>Ты все же подумай. Отец успел тебя зачать, а мать - родить.
Но сказано же:
>Потом он умер, ты его не застал.
Что обычно употребляется в отношении родствнников, погибших до твоего рождения.
>Затем отец сгинул на фронте, мать посадили в лагерь
Почему в лагерь? Жена фронтовика же. И вообще странно - в лагерь, а не на фронт противотанковые траншеи копать, хотя батю погнали как штрафника.
>а ты угодил в детдом
Схуябы детдомовца должна тогда ебать судьба деда, которого он ни разу в жизни не видел? И вообще какой-то странный дед - жил и пытался вешаться в деревенском доме, но выселяют почему-то из Москвы. Штрафника, которого по сути даже не кормят, с двумя тяжёлыми ранениями, выхаживают в госпитале как офицера. Какой-то выходит дед простой деревенский гвардии майорнародный артист СССР диссидент-самиздатчик крестьянско-великокняжеского происхождения. Чисто трек группы "Лесоповал".
В тот летний вечер Стрекач, свободный от дел, сидел в парке на бетонной скамейке, вольно раскинув руки по бетонной же спине-плахе. Рукава красной, со ржавчиной рубахи на нем были до локтей закатаны, на руках, загорелых до запястий, изборожденных наколками, поигрывали браслеты, кольца, печатки, модерновые электронные часы светились многими цифрами на обоих запястьях; в треугольнике вольно расстегнутого ворота рубахи на темном раскрылье орла поигрывал крестик, прицепленный к мелкозернистой цепочке, излаженной под золото; нежно-васильковый пиджак со сверкающими пуговицами, с бордовыми клиньями в талии — одеяние жокея, швейцара или таможенника не нашей страны, — где-то недавно «занятый», то и дело сваливался с плеч. Парни бросались за скамью, извлекали «фрак» из бурьяна и, ощипав с него комочки глины, репей, почтительно набрасывали на плечи дорогого гостя. Они, эти парни, во главе с атаманом-мыло ведали, что под цепочкой, ниже вольнокрылого орла, терзающего жертву с женскими грудями, есть могучее, внушающее трепет, изречение: «Верю в Иисуса Христа, Ленина и в опера Наливайко».
Стрекач лениво протягивал руку к стоящей на скамье бутылке с дорогим коньяком, отпивал глоток-другой и передавал ее услужливым корешкам.
— Ба-бу-бы-ы-ы-ы! Бабу хочу! — тоскливо баловался словами Стрекач и время от времени скорготал зубами так, будто не порченые зубы у него из-под усов торчали, а был полон рот камешника, и, сжигаемый неуемной страстью, он крошил каменья — «аж дым из рота!»
Парни таращились на такого редкостного человека и успокаивали его:
— Будет тебе баба, будет! Не психуй. Вот массы с танцев повалят, мы тебе цыпушек наимам. Сколько захочешь… Только вино все не выпивай…
— Ш-шыто вино-о? Ш-шыто гроши? Ш-шыто жизнь? — Стрекач отпил из горла, плюнул под ноги, зажмурившись, покатал голову по ребру плахи. Худо было человеку, совсем худо. Изнемогал он, и понимая, что такой кураж заслужен, выстрадан всей жизнью и невыносимыми лишениями в местах с жестокими правилами, с ограничением всяких свобод, парни стыдливо прятали глаза, вздыхали и мысленно торопили время
Стрекач лениво протягивал руку к стоящей на скамье бутылке с дорогим коньяком, отпивал глоток-другой и передавал ее услужливым корешкам.
— Ба-бу-бы-ы-ы-ы! Бабу хочу! — тоскливо баловался словами Стрекач и время от времени скорготал зубами так, будто не порченые зубы у него из-под усов торчали, а был полон рот камешника, и, сжигаемый неуемной страстью, он крошил каменья — «аж дым из рота!»
Парни таращились на такого редкостного человека и успокаивали его:
— Будет тебе баба, будет! Не психуй. Вот массы с танцев повалят, мы тебе цыпушек наимам. Сколько захочешь… Только вино все не выпивай…
— Ш-шыто вино-о? Ш-шыто гроши? Ш-шыто жизнь? — Стрекач отпил из горла, плюнул под ноги, зажмурившись, покатал голову по ребру плахи. Худо было человеку, совсем худо. Изнемогал он, и понимая, что такой кураж заслужен, выстрадан всей жизнью и невыносимыми лишениями в местах с жестокими правилами, с ограничением всяких свобод, парни стыдливо прятали глаза, вздыхали и мысленно торопили время
Иногда я завидую обывателям и не вижу в этом слове ничего оскорбительного. Обыватель – тот, кто умеет и хочет быть . Другими словами, кто не ебёт себе и окружающим мозги, не ищет второго смысла и не имеет камня за пазухой, что бы это ни значило. Еще более другими словами – кто живет в социуме по правилам и учит, твою мать, этому и своих сопливых детей, и своих собак, и даже свои растения. Поэтому там, где цветет и пахнет сам обыватель, плохо цветет и пахнет сорняк, бандюга и сифилис. Газоны, пластиковые окна, 95-й бензин, зажигалка «Zippo», перманентный кредит и знакомый стоматолог – это всё элементы существования совершенно правого и совершенно довольного жизнью обывателя. А почему же? Почему же я ? Им не становлюсь?
Так почему я пью? Надо ж как-то понять, переварить, отследить и законспектировать…
Во-первых, я страдаю, однако, алкоголизмом. Это болезнь такая. Необратимое изменение обмена веществ, ведущее к слабоумию, потере личности, нравственного закона унутре организма и, в конечном итоге, – к смерти. В эту болезнь большинство населения не верит и правильно делает, потому что даже здоровый образ жизни ведет туда же.
А во-вторых, я никогда не мог собрать кубик Рубика. Много раз начинал, доходил максимум до середины и бросал. А все потому, что никак не мог понять главного – зачем это нужно? Жизнь часто так и устроена. Только кубиков много, а рук две. Собрал один, берешься за второй, третий, потом вдруг узнаешь, что первый кубик кто-то не со зла, а просто ради забавы разобрал в хлам и тихо положил на место. Ты мечешься от кубика к кубику, ты собираешь их с утра до ночи, но кубиков становится все больше и больше, они уже не поддаются учету, и кто-то их все время разбирает и разбирает. А потом приходит дракон. Он тоже не знает, как устроены кубики или как их собирать. Зато он предлагает съесть их за тебя. Один за другим. И с исчезновением каждого следующего кубика ты становишься свободнее и свободнее, пока не остается последний. Он выглядит очень простым, но собрать его невозможно. Это псевдокубик. Нерешаемый. Но даже его дракон предлагает съесть. В конце концов ты соглашаешься…
Во-первых, я страдаю, однако, алкоголизмом. Это болезнь такая. Необратимое изменение обмена веществ, ведущее к слабоумию, потере личности, нравственного закона унутре организма и, в конечном итоге, – к смерти. В эту болезнь большинство населения не верит и правильно делает, потому что даже здоровый образ жизни ведет туда же.
А во-вторых, я никогда не мог собрать кубик Рубика. Много раз начинал, доходил максимум до середины и бросал. А все потому, что никак не мог понять главного – зачем это нужно? Жизнь часто так и устроена. Только кубиков много, а рук две. Собрал один, берешься за второй, третий, потом вдруг узнаешь, что первый кубик кто-то не со зла, а просто ради забавы разобрал в хлам и тихо положил на место. Ты мечешься от кубика к кубику, ты собираешь их с утра до ночи, но кубиков становится все больше и больше, они уже не поддаются учету, и кто-то их все время разбирает и разбирает. А потом приходит дракон. Он тоже не знает, как устроены кубики или как их собирать. Зато он предлагает съесть их за тебя. Один за другим. И с исчезновением каждого следующего кубика ты становишься свободнее и свободнее, пока не остается последний. Он выглядит очень простым, но собрать его невозможно. Это псевдокубик. Нерешаемый. Но даже его дракон предлагает съесть. В конце концов ты соглашаешься…
Откуда?
Виктор Астафьев. "Людочка".
Жизнь похожа на крупный марафонский забег. В нем участвуют сотни, иногда тысячи. Но все равно, среди этой огромной толпы ты совершенно один… Количество людей только усугубляет одиночество. Ты ведь борешься только с самим собой.
И все эти локти, все эти разговоры на бегу, все улыбки, все обещания помочь – ничего не значат. Потому что в марафоне помочь невозможно.
Либо ты добежал, либо нет…
Но даже если добежал – это никому не надо, кроме тебя…
И все эти локти, все эти разговоры на бегу, все улыбки, все обещания помочь – ничего не значат. Потому что в марафоне помочь невозможно.
Либо ты добежал, либо нет…
Но даже если добежал – это никому не надо, кроме тебя…
> Зощенко в книге «Перед восходом солнца» писал: «Я вспомнил одного поэта – А.Т-ва. Он имел несчастье прожить больше, чем ему надлежало. Я помнил его еще до революции, в 1912 году. И потом я увидел его через десять лет… на углу Литейного. Он стоял с непокрытой головой. Низко кланялся всем, кто проходил мимо. Он был красив. Его седеющая голова была почти великолепна. Он был похож на Иисуса Христа. И только внимательный глаз мог увидеть в его лице нечто ужасное, отвратительное – харю с застывшей улыбочкой человека, которому больше нечего терять. Мне почему-то было совестно подойти к нему. Но он сам окликнул меня. Окликнул громко, по фамилии. Смеясь и хихикая, он стал говорить, сколько он зарабатывает в день. О, это гораздо больше, чем заработок литератора. Нет, он не жалеет о переменах. Не все ли равно, как прожить в этом мире, прежде чем околеть.
> Я отдал поэту почти все, что было в моих карманах. И за это он хотел поцеловать мою руку.
> Я стал стыдить его за те унижения, которые он избрал для себя. Поэт усмехнулся. Унижения? Что это такое? Унизительно не жрать. Унизительно околеть раньше назначенного срока. Все остальное не унизительно…
> Я встретил Т. год спустя. Он уже потерял человеческий облик. Он был пьян, грязен, оборван. Космы седых волос торчали из-под шляпы. На его груди висела картонка с надписью: «Подайте бывшему поэту».Хватая за руки прохожих и грубо бранясь, Т. требовал денег.
> Я не знаю его дальнейшей судьбы. Образ этого поэта, образ нищего – остался в моей памяти как самое ужасное видение из всего того, что я встретил в моей жизни».
Вентиль всегда жил своим умом. И все бы ничего, да ум у него специфический. Ему скажут: делай как люди, а он сделает ровно наоборот. Ему говорят: ты Репкину триста тысяч должен, надо отдавать. А он Репкину ноги переломал, прокатил на капоте своего «мерина», а потом еще бейсбольной битой по черепу заехал. Такой вот он человек. Кто в данной ситуации правее, а кто левее, для него вообще не вопрос. Вентиля не вопросы интересуют, а факты. Боря Репкин, его бывший бизнес-партнер, лежит в Первой градской больнице на растяжках в глубокой коме – это факт. А сам он носится на мощном рубиновом CL-600, здоровый и довольный жизнью, – это тоже факт. Правда, как долго это продлится, Вентиль не загадывал. Такой он человек.
Но что-то ему подсказывало, что он все делает правильно. В свои неполные тридцать два года Вентиль подмял под себя автобазу в Балашихе и десяток павильонов на знаменитом Сиреневом рынке. Построил дворец на берегу Чернавки, раз в месяц мотался в Минск играть в блэкджек и рулетку, отдыхал строго на Мадейре. Пил «Чивас Регал». Строго. Ездил на спортивном «мерине» в кузове купе. Ему говорили: купе – это шило, купе – это засада, там тесно и всего две двери, если охранника шмальнут на переднем, тебя заблокирует, они потом тебя как борова разделают. Вентиль на это только жизнерадостно ржал: на чем хочу, на том катаюсь! Как долго ему осталось кататься, Вентиль, правда, не знал.
Зато знал Боря Репкин, его бывший бизнес-партнер. Все думали, что ему капец, но вечером девятого дня вернулся зрачковый рефлекс, а спустя еще неделю он уже мог худо-бедно говорить. Когда пристяжь собралась у его постели, первыми Бориными словами были:
– Пришить сукина сына… Размазать… Любые деньги… Найдите лучшего киллера…
Бросились исполнять приказ. Искать. Интересоваться в специфических кругах, где за неловкий вопрос могут голову отрезать.
Сказали, есть один, но в Питере. И дорого. Зато лучший киллер во всей России, да и из зарубежья к нему заказы идут. Причем, не только ближнего… Подобные слухи всегда преувеличены, но, как правило, в них содержится немалая доля правды…
Боцмана мало кто знал, но слышали о нем многие. В определенных кругах, конечно. И слышали издалека, вроде, как о снежном человеке. Мол, есть такой спец: очень аккуратный, работает чисто, выполняет все условия контракта.
На этот раз условие было простым: пес должен сдохнуть где угодно, только не в Москве и не в Балашихе. Ну, что ж, так – значит так…
Значит, добро пожаловать на Мадейру. Боцман никогда не был на Мадейре. Посмотрел на карте, оказалось – остров, недалеко от Северной Африки. Пальмы, скалы, водопады, пляжи. Но… Такое жирное «но»: это все-таки остров. Паромное и авиасообщение. Как оружие провезти? И как скрываться? Криминальная обстановка спокойная. Последний случай убийства… Мама родная, в 2008 году. Короче, не годится. На Мадейру он скатается как-нибудь в другой раз, в отпуск…
Остается Минск. Не остров, и даже не заграница по большому счету. Никаких виз, никаких загранпаспортов – садись и езжай.
Это пятый заказ, не считая Питона и Гарика. Но тех ему и не заказывали, зато руку он набил, вот Лебедь и поставил его на рабочие рельсы. Предыдущие заказы были в Саратове, Иваново, Воронеже и Баку. Труднее всего было в Баку, потому что там реальные блокпосты, пограничники-волкодавы, ну и прочие проблемы.
Заказы спускает Лебедь. Боцман не знает никаких подробностей, да ему они и неинтересны. Живет он уединенно, в блатных кругах не светится, как и положено людям его профессии. Потому что, вопреки существующим у обывателей представлениям о высоком криминальном статусе наемных убийц, на самом деле все обстоит ровно наоборот – ремесло это презираемое и опасное. Братва ненавидит киллеров такой же классовой ненавистью, какую испытывали пролетарии к буржуям, а бедные к богатым. И не столько потому, что они «берут деньги за кровь», как обосновывают блюстители «уголовного закона», – им самим на этику плевать, да и сами они белых крахмальных перчаток не носят. Все дело в том, что если завтра какому-нибудь ничтожеству проплатят самого уважаемого и авторитетного члена преступного сообщества, то он плюнет на уважаемость и на авторитет (которые, кстати, защищают лучше бронированных автомобилей и бронежилетов) и вышибет ему мозги так же легко, как какому-нибудь голимому лоху! Значит, если киллера раскроют, то, скорее всего, быстро и без затей убьют, просто для профилактики, поскольку он представляет угрозу для любого солидного преступника.
Поэтому киллеры работают через Диспетчеров. Для Боцмана Диспетчером является Лебедь. У него определенная репутация и обширные связи. Он много с кем встречается и ведет дела. Иногда на него выходят по специфическому вопросу и уважаемый «коллега» говорит: нужен аккуратный серьезный чел. Это значит, кого-то надо ликвидировать. Пришить, стереть, грохнуть, мочкануть… Слово «убить» в этих кругах употреблять не принято. Лебедь прикидывает – брать заказ, не брать… И передает Боцману установочные данные «объекта!». Если все проходит хорошо, если клиент доволен, Лебедь звонит: «Для тебя друзья коньяк передали». Что самое удивительное, коньяк и в самом деле присутствует. Клиенты частенько закладывают пачки долларовых или евриковых купюр в коробку с каким-нибудь «Араратом» или «Хеннеси». Почему, Боцман не знает. Может, это особо сердечная благодарность? Нет, скорее всего, работа киллера для них – это как операция. Удаление чего-то ненужного и вредного. А с хирургами принято расплачиваться коньяком. Но сам он этот коньяк не пьет: вдруг отравлен? Он же не хирург все-таки… Оставляет Лебедю. А тот выливает, даже своей пристяжи не отдает. По тем же соображениям.
Но что-то ему подсказывало, что он все делает правильно. В свои неполные тридцать два года Вентиль подмял под себя автобазу в Балашихе и десяток павильонов на знаменитом Сиреневом рынке. Построил дворец на берегу Чернавки, раз в месяц мотался в Минск играть в блэкджек и рулетку, отдыхал строго на Мадейре. Пил «Чивас Регал». Строго. Ездил на спортивном «мерине» в кузове купе. Ему говорили: купе – это шило, купе – это засада, там тесно и всего две двери, если охранника шмальнут на переднем, тебя заблокирует, они потом тебя как борова разделают. Вентиль на это только жизнерадостно ржал: на чем хочу, на том катаюсь! Как долго ему осталось кататься, Вентиль, правда, не знал.
Зато знал Боря Репкин, его бывший бизнес-партнер. Все думали, что ему капец, но вечером девятого дня вернулся зрачковый рефлекс, а спустя еще неделю он уже мог худо-бедно говорить. Когда пристяжь собралась у его постели, первыми Бориными словами были:
– Пришить сукина сына… Размазать… Любые деньги… Найдите лучшего киллера…
Бросились исполнять приказ. Искать. Интересоваться в специфических кругах, где за неловкий вопрос могут голову отрезать.
Сказали, есть один, но в Питере. И дорого. Зато лучший киллер во всей России, да и из зарубежья к нему заказы идут. Причем, не только ближнего… Подобные слухи всегда преувеличены, но, как правило, в них содержится немалая доля правды…
Боцмана мало кто знал, но слышали о нем многие. В определенных кругах, конечно. И слышали издалека, вроде, как о снежном человеке. Мол, есть такой спец: очень аккуратный, работает чисто, выполняет все условия контракта.
На этот раз условие было простым: пес должен сдохнуть где угодно, только не в Москве и не в Балашихе. Ну, что ж, так – значит так…
Значит, добро пожаловать на Мадейру. Боцман никогда не был на Мадейре. Посмотрел на карте, оказалось – остров, недалеко от Северной Африки. Пальмы, скалы, водопады, пляжи. Но… Такое жирное «но»: это все-таки остров. Паромное и авиасообщение. Как оружие провезти? И как скрываться? Криминальная обстановка спокойная. Последний случай убийства… Мама родная, в 2008 году. Короче, не годится. На Мадейру он скатается как-нибудь в другой раз, в отпуск…
Остается Минск. Не остров, и даже не заграница по большому счету. Никаких виз, никаких загранпаспортов – садись и езжай.
Это пятый заказ, не считая Питона и Гарика. Но тех ему и не заказывали, зато руку он набил, вот Лебедь и поставил его на рабочие рельсы. Предыдущие заказы были в Саратове, Иваново, Воронеже и Баку. Труднее всего было в Баку, потому что там реальные блокпосты, пограничники-волкодавы, ну и прочие проблемы.
Заказы спускает Лебедь. Боцман не знает никаких подробностей, да ему они и неинтересны. Живет он уединенно, в блатных кругах не светится, как и положено людям его профессии. Потому что, вопреки существующим у обывателей представлениям о высоком криминальном статусе наемных убийц, на самом деле все обстоит ровно наоборот – ремесло это презираемое и опасное. Братва ненавидит киллеров такой же классовой ненавистью, какую испытывали пролетарии к буржуям, а бедные к богатым. И не столько потому, что они «берут деньги за кровь», как обосновывают блюстители «уголовного закона», – им самим на этику плевать, да и сами они белых крахмальных перчаток не носят. Все дело в том, что если завтра какому-нибудь ничтожеству проплатят самого уважаемого и авторитетного члена преступного сообщества, то он плюнет на уважаемость и на авторитет (которые, кстати, защищают лучше бронированных автомобилей и бронежилетов) и вышибет ему мозги так же легко, как какому-нибудь голимому лоху! Значит, если киллера раскроют, то, скорее всего, быстро и без затей убьют, просто для профилактики, поскольку он представляет угрозу для любого солидного преступника.
Поэтому киллеры работают через Диспетчеров. Для Боцмана Диспетчером является Лебедь. У него определенная репутация и обширные связи. Он много с кем встречается и ведет дела. Иногда на него выходят по специфическому вопросу и уважаемый «коллега» говорит: нужен аккуратный серьезный чел. Это значит, кого-то надо ликвидировать. Пришить, стереть, грохнуть, мочкануть… Слово «убить» в этих кругах употреблять не принято. Лебедь прикидывает – брать заказ, не брать… И передает Боцману установочные данные «объекта!». Если все проходит хорошо, если клиент доволен, Лебедь звонит: «Для тебя друзья коньяк передали». Что самое удивительное, коньяк и в самом деле присутствует. Клиенты частенько закладывают пачки долларовых или евриковых купюр в коробку с каким-нибудь «Араратом» или «Хеннеси». Почему, Боцман не знает. Может, это особо сердечная благодарность? Нет, скорее всего, работа киллера для них – это как операция. Удаление чего-то ненужного и вредного. А с хирургами принято расплачиваться коньяком. Но сам он этот коньяк не пьет: вдруг отравлен? Он же не хирург все-таки… Оставляет Лебедю. А тот выливает, даже своей пристяжи не отдает. По тем же соображениям.
Две недели в Минске. Раньше Боцман много слышал про этот город. Чистые улицы, вежливые люди, советский заповедник, все такое. В общем-то, город как город, люди как люди. Только ментов гораздо больше, чем в том же Питере. Очень много ментов, на каждом шагу. И почти нет кавказцев, узбеков и прочих черных. В общем-то, они есть. Если приглядеться. Но для этого надо пожить здесь какое-то время.
Он снимал квартиры, которые сдаются на сутки, жил по два-три дня, потом съезжал в другое место. Частные арендодатели паспорт не смотрят, просто берут залог на случай, если что-то сломаешь или заблюешь. А потом залог возвращают. Это очень удобно, если не хочешь светиться.
Ездил по разным местам, где бывает Вентиль. Таких мест немного. Собственно, даже одно. Это казино «Фагот» и окрестности. В другие казино Вентиль не ходит, потому что «Фагот» считается круче. Там есть зал для конфиденциальной игры, называется ghost-hall (типа «зал с привидениями»), где играют по-крупному. Говорят, при определенном везении здесь можно встретить пьяного в сиську знаменитого шансонье или другую знаменитость. Вентиль тоже в этом зале крутится.
Казино «Фагот». Шестиэтажная «сталинка» на углу Проспекта Независимости и одноименной площади образует в плане квадрат с внутренним двориком и двумя узкими выездами. Здесь же находится отель «Минск», один из старейших в городе. Он очень недешев, пафосен и пользуется дурной славой. Дорогие автомобили, теснящиеся прямо на тротуаре напротив входа, – это не постояльцы отеля. Это игроки. В основном, россияне. Пешеходы осторожно обтекают редкие в этих краях «феррари», «ламбо» и «майбахи», оглядывают их удивленно и настороженно. Все это напоминает десант инопланетян. В общем-то, Москва и Минск и в самом деле – две разные планеты.
Одна побольше, другая поменьше, одна побогаче, другая – победнее. Но законы небесной механики для обеих одинаковы, и вращаются они вокруг одной звезды по имени Деньги.
Деньги, деньги, деньги.
Вентиль играет в «Фаготе» каждую первую субботу и воскресенье месяца. Самолетом не летает, предпочитает авто. Иногда, под настроение, сам садится за руль. При скорости под двести километров в час дорога занимает четыре часа – от порога дома в Балашихе до гранитной лестницы под вывеской «Casino Royal» в Минске. Не намного дольше, чем самолетом (с учетом регистрации, ожидания багажа и пробок по дороге в Шереметьево). На выходные он снимает роскошную квартиру на улице Володарского, в двух шагах от казино, с окнами на Русский театр. Водит девок. По утрам опохмеляется в ресторане «Дрожжи» – тоже рядом…
Собственно, где-то вот так. Информация для размышления.
Боцман сразу отсек варианты с казино и рестораном. Слишком людно. Ликвидация с большим количеством случайных жертв, погонями и шумихой в СМИ в профессиональной среде называется «пердёж». Бывает, заказчик хочет именно «пердёж». Но Боцман на такие дела не подписывается. Пусть эти глупости в кино показывают.
Что остается? Квартира, улица. И всякие подробности. Например, заказывает ли он ужин с доставкой?
В «Фагот» можно зайти с парадного хода, а можно и с черного – здесь вход для вип-персон. Вентиль пользуется черным ходом. Его рубиновый «мерин» всегда стоит во внутреннем дворике, на крытой парковке. Он обычный московский раздолбай с кучей «бабок» – не звезда, не спортсмен, не криминальный авторитет. До случая с Борей Репкиным он вообще никому сто лет не упал. Но ему нравится строить из себя вип-персону.
Вывалился из машины – черный смокинг, белый шарф, сигара во рту. Наступил на шарф, чуть не свалился. Охранник поймал его, взял под руку. Второй охранник, он же водитель, остался в машине. В Минске Вентиль за руль почему-то не садится. Наверное, потому что постоянно бухой, а связываться с местными «гайцами» не хочет.
Он снимал квартиры, которые сдаются на сутки, жил по два-три дня, потом съезжал в другое место. Частные арендодатели паспорт не смотрят, просто берут залог на случай, если что-то сломаешь или заблюешь. А потом залог возвращают. Это очень удобно, если не хочешь светиться.
Ездил по разным местам, где бывает Вентиль. Таких мест немного. Собственно, даже одно. Это казино «Фагот» и окрестности. В другие казино Вентиль не ходит, потому что «Фагот» считается круче. Там есть зал для конфиденциальной игры, называется ghost-hall (типа «зал с привидениями»), где играют по-крупному. Говорят, при определенном везении здесь можно встретить пьяного в сиську знаменитого шансонье или другую знаменитость. Вентиль тоже в этом зале крутится.
Казино «Фагот». Шестиэтажная «сталинка» на углу Проспекта Независимости и одноименной площади образует в плане квадрат с внутренним двориком и двумя узкими выездами. Здесь же находится отель «Минск», один из старейших в городе. Он очень недешев, пафосен и пользуется дурной славой. Дорогие автомобили, теснящиеся прямо на тротуаре напротив входа, – это не постояльцы отеля. Это игроки. В основном, россияне. Пешеходы осторожно обтекают редкие в этих краях «феррари», «ламбо» и «майбахи», оглядывают их удивленно и настороженно. Все это напоминает десант инопланетян. В общем-то, Москва и Минск и в самом деле – две разные планеты.
Одна побольше, другая поменьше, одна побогаче, другая – победнее. Но законы небесной механики для обеих одинаковы, и вращаются они вокруг одной звезды по имени Деньги.
Деньги, деньги, деньги.
Вентиль играет в «Фаготе» каждую первую субботу и воскресенье месяца. Самолетом не летает, предпочитает авто. Иногда, под настроение, сам садится за руль. При скорости под двести километров в час дорога занимает четыре часа – от порога дома в Балашихе до гранитной лестницы под вывеской «Casino Royal» в Минске. Не намного дольше, чем самолетом (с учетом регистрации, ожидания багажа и пробок по дороге в Шереметьево). На выходные он снимает роскошную квартиру на улице Володарского, в двух шагах от казино, с окнами на Русский театр. Водит девок. По утрам опохмеляется в ресторане «Дрожжи» – тоже рядом…
Собственно, где-то вот так. Информация для размышления.
Боцман сразу отсек варианты с казино и рестораном. Слишком людно. Ликвидация с большим количеством случайных жертв, погонями и шумихой в СМИ в профессиональной среде называется «пердёж». Бывает, заказчик хочет именно «пердёж». Но Боцман на такие дела не подписывается. Пусть эти глупости в кино показывают.
Что остается? Квартира, улица. И всякие подробности. Например, заказывает ли он ужин с доставкой?
В «Фагот» можно зайти с парадного хода, а можно и с черного – здесь вход для вип-персон. Вентиль пользуется черным ходом. Его рубиновый «мерин» всегда стоит во внутреннем дворике, на крытой парковке. Он обычный московский раздолбай с кучей «бабок» – не звезда, не спортсмен, не криминальный авторитет. До случая с Борей Репкиным он вообще никому сто лет не упал. Но ему нравится строить из себя вип-персону.
Вывалился из машины – черный смокинг, белый шарф, сигара во рту. Наступил на шарф, чуть не свалился. Охранник поймал его, взял под руку. Второй охранник, он же водитель, остался в машине. В Минске Вентиль за руль почему-то не садится. Наверное, потому что постоянно бухой, а связываться с местными «гайцами» не хочет.
Боцман подождал минут двадцать. Потом выехал из дворика, поставил машину на улице, где нет видеокамер. У него старый «ситроен», он приехал на нем из Питера. Кузов со специальным виниловым покрытием, его можно ободрать за десять минут, и эпатажный голубой цвет изменится на неприметный белый. Есть два комплекта номеров и документов.
Он взял с собой этюдник, прошелся по площади, чтобы убить время. Здесь много людей, ему нужна толпа. Спустился в подземный торговый центр, перекусил в сетевой кафешке. За двадцать минут до начала спектакля он был у входа в Русский театр.
В театре Боцман никогда еще не был. Если его что-то всерьез напрягало во всей этой схеме, так это именно посещение театра. Например, пускают ли туда с этюдниками? И нужно ли как-то по-особенному одеваться? Конечно, будь его воля, Боцман надел бы спортивный костюм с капюшоном и разгрузочный жилет – это лучшая одежда для работы. Но если все зрители будут в вечерних нарядах, он будет выглядеть среди них странновато и наверняка спалится. Поэтому оставалось положиться на избранную роль. Недаром же он отпустил волосы до плеч, бородку! Надел джинсы, темно-серую рубашку, шейный платок, берет, курточку. В таком педерастическом прикиде и этюдник должен смотреться нормально, не бросаться в глаза.
Старое здание с колоннами. С десяток людей прохаживаются туда-сюда вдоль высокого крыльца или просто стоят. Боцман тоже встал, как будто кого-то ждет, – только немного в стороне, чтобы не попасть под камеры. Он смотрел на людей, входящих в здание театра. Было несколько парочек при полном параде – люди пожилые и с виду тоже не очень уверенные в себе. Остальные одеты кто как, попадается молодежь вообще в кедах и майках. И с рюкзаками тоже были – туристы. Боцман немного успокоился.
Тяжеленные входные двери. Сперва показалось, кто-то держит их с той стороны. Он немного оробел, дернул сильнее, чем надо, и чуть не приложил по лбу даме с высокой прической и крохотной сумочкой в руках. Дама с веселым удивлением посмотрела на него, сказала: «Ого!» С ней какой-то седой хрен, он тоже посмотрел на Боцмана, улыбнулся:
– Художники все рассеянные! Но радует у молодежи тяга к искусству!
Боцман извинился, придержал дверь и дал даме пройти.
Смешался с толпой, потолкался в буфете. Вышел в безлюдный коридор, увидел там несколько застекленных дверей с надписью «Служебное помещение». За одной из них – будка вахтера, дальше видна лестница. В будке никого не было, прибитый к стене ящик-ключница пуст.
Вчера он нашел в Интернете несколько планов здания театра и выучил все наизусть. Оставалась пара моментов, которые предстояло прояснить на месте. Присутствие вахтера на входе в служебную зону было одним из них. Но у Боцмана были и запасные варианты…
Пока он стоял, открылась одна из застекленных дверей, в коридор вышли трое странно одетых мужчин, прошли рядом с ним, обдав запахом водки, курева и какого-то тонкого, как стеклянная нить, одеколона, и скрылись в направлении буфета.
– Без вопросов! Без вопросов! Без вопросов! – громко и возбужденно повторял один, словно читал стихи.
Остальные двое ржали. На Боцмана внимания никто не обратил, даже не посмотрели в его сторону. Он подумал, что это, наверное, артисты. Или режиссеры. Или кто-то там еще из этой братии. И они, похоже, неплохо вмазали.
Название спектакля он забыл. На сцене передвигались люди, одетые, как в фильме про гардемаринов, – высокие сапоги, шпаги, пышные платья…
Сперва Боцман не слушал, о чем они говорят. Даже не смотрел на сцену. Он мысленно передвигался по вычерченным в плане коридорам и лестницам. От этого зависело многое. Правильно ли он все рассчитал? Может, проще было бы затаиться на улице? Наверняка никто не скажет. По улице Вентиль передвигается только на машине в сопровождении охраны. От казино до квартиры, которую он снимает, всего тридцать метров, но он всякий раз седлает своего «мерина». Потом он поднимается в квартиру на четвертый этаж и сидит там с одним из охранников, второй едет за девкой. Когда девку привозят, охранники идут спать в квартиру напротив…
Боцман надеялся, что все рассчитал правильно
Он взял с собой этюдник, прошелся по площади, чтобы убить время. Здесь много людей, ему нужна толпа. Спустился в подземный торговый центр, перекусил в сетевой кафешке. За двадцать минут до начала спектакля он был у входа в Русский театр.
В театре Боцман никогда еще не был. Если его что-то всерьез напрягало во всей этой схеме, так это именно посещение театра. Например, пускают ли туда с этюдниками? И нужно ли как-то по-особенному одеваться? Конечно, будь его воля, Боцман надел бы спортивный костюм с капюшоном и разгрузочный жилет – это лучшая одежда для работы. Но если все зрители будут в вечерних нарядах, он будет выглядеть среди них странновато и наверняка спалится. Поэтому оставалось положиться на избранную роль. Недаром же он отпустил волосы до плеч, бородку! Надел джинсы, темно-серую рубашку, шейный платок, берет, курточку. В таком педерастическом прикиде и этюдник должен смотреться нормально, не бросаться в глаза.
Старое здание с колоннами. С десяток людей прохаживаются туда-сюда вдоль высокого крыльца или просто стоят. Боцман тоже встал, как будто кого-то ждет, – только немного в стороне, чтобы не попасть под камеры. Он смотрел на людей, входящих в здание театра. Было несколько парочек при полном параде – люди пожилые и с виду тоже не очень уверенные в себе. Остальные одеты кто как, попадается молодежь вообще в кедах и майках. И с рюкзаками тоже были – туристы. Боцман немного успокоился.
Тяжеленные входные двери. Сперва показалось, кто-то держит их с той стороны. Он немного оробел, дернул сильнее, чем надо, и чуть не приложил по лбу даме с высокой прической и крохотной сумочкой в руках. Дама с веселым удивлением посмотрела на него, сказала: «Ого!» С ней какой-то седой хрен, он тоже посмотрел на Боцмана, улыбнулся:
– Художники все рассеянные! Но радует у молодежи тяга к искусству!
Боцман извинился, придержал дверь и дал даме пройти.
Смешался с толпой, потолкался в буфете. Вышел в безлюдный коридор, увидел там несколько застекленных дверей с надписью «Служебное помещение». За одной из них – будка вахтера, дальше видна лестница. В будке никого не было, прибитый к стене ящик-ключница пуст.
Вчера он нашел в Интернете несколько планов здания театра и выучил все наизусть. Оставалась пара моментов, которые предстояло прояснить на месте. Присутствие вахтера на входе в служебную зону было одним из них. Но у Боцмана были и запасные варианты…
Пока он стоял, открылась одна из застекленных дверей, в коридор вышли трое странно одетых мужчин, прошли рядом с ним, обдав запахом водки, курева и какого-то тонкого, как стеклянная нить, одеколона, и скрылись в направлении буфета.
– Без вопросов! Без вопросов! Без вопросов! – громко и возбужденно повторял один, словно читал стихи.
Остальные двое ржали. На Боцмана внимания никто не обратил, даже не посмотрели в его сторону. Он подумал, что это, наверное, артисты. Или режиссеры. Или кто-то там еще из этой братии. И они, похоже, неплохо вмазали.
Название спектакля он забыл. На сцене передвигались люди, одетые, как в фильме про гардемаринов, – высокие сапоги, шпаги, пышные платья…
Сперва Боцман не слушал, о чем они говорят. Даже не смотрел на сцену. Он мысленно передвигался по вычерченным в плане коридорам и лестницам. От этого зависело многое. Правильно ли он все рассчитал? Может, проще было бы затаиться на улице? Наверняка никто не скажет. По улице Вентиль передвигается только на машине в сопровождении охраны. От казино до квартиры, которую он снимает, всего тридцать метров, но он всякий раз седлает своего «мерина». Потом он поднимается в квартиру на четвертый этаж и сидит там с одним из охранников, второй едет за девкой. Когда девку привозят, охранники идут спать в квартиру напротив…
Боцман надеялся, что все рассчитал правильно
Он устал думать об одном и том же.
Постепенно он понял, что один из этих хмырей в высоких сапогах – это сам Петр Первый. Царь. Красивый, породистый, с густым зычным голосом. Он постоянно на всех орал. Боцману показалось, что его лицо он где-то уже видел. В кино. В каком-то старом фильме. Ну, точно. Может, даже в нескольких фильмах.
Больше всех он орал на своего царевича-сына. Но, похоже, и любил больше всех. Сын ходил по сцене какой-то то ли поддатый, то ли обкуренный. А может, он просто по жизни такой. И на отца нисколько не похож.
Странная у них какая-то любовь, думал Боцман. Вон ведь – вроде опять помирились, и все зашибись, но тут на царя какой-то з…ёб находит, дразнит сына, подначивает, пока у того башню не сорвет. Боцману на какой-то момент даже стало жалко царевича Алексея. Глупый он, немощный, бухает и бухает, ничего больше не умеет. Даже противно стало – особенно когда сынок съехал в Италию и стал агитировать против отца. Вот мудак!
Незаметно он переключился мыслями на своего покойника-отца, Валета. Копна черных кудрявых волос, синие татухи на груди и руках, насупленные брови, суровое, жесткое лицо – и вдруг прорежется веселая улыбка… Эх! Но такое он видел, наверное, только раз в жизни. Не помнил уже, когда. А может, вообще приснилось. Куда чаще отец молчал или просто цедил что-то сквозь зубы. В жизни Боцмана он появлялся очень редко.
Валет тоже был сильный и красивый, как этот царь. Все смотрели на него снизу вверх, многие любили, а кто-то ненавидел. Но во всем Речном порту Тиходонска никто не смел его ослушаться. И Гарик в том числе, и Питон – «бригадиры» речпортовские. У каждого по кодле бойцов, но все они работали под началом Валета. Клялись ему в верности, рубахи на груди рвали. И отец им доверял. Они занимали в его жизни куда больше места, чем родной сын или жена. Хотя что сын? Дела с ним не порешаешь, на разборки не подпишешь – ему ведь тогда семнадцать всего было, сопливый пацан, студентик речного училища…
Но все равно обидно.
Именно Гарик и убил отца. «Заказал» его. «Почему?» – думал Боцман. Из-за жадности, из-за подлости и дурости своей… Из-за чего еще? Приехал киллер московский, «исполнил» отца в подворотне на Котовского. А Гарик, хитрый змей, обставил дело так, что все подумали на Питона. И Боцман тоже подумал… И застрелил его…
Ладно, хватит. Он не любил об этом вспоминать. Сейчас он тоже киллер. Вот так повернулась жизнь. А на работе нельзя отвлекаться на посторонние темы. Нельзя радоваться, нельзя расстраиваться, вообще задумываться о чем-то нежелательно. Только дело, ничего больше.
…На сцене вдруг погас свет. Боцман подумал – перерыв, хотел уходить. Но никто не вставал. В зале было очень тихо. И вдруг оттуда, со сцены, донесся замогильный голос царевича Алексея:
– Время проходит, к смерти доводит – ближе конец дней наших!.. Тленность века моего ныне познаваю!.. Не желаю, не боюсь, смерти ожидаю!..
«Опять бухой», – подумал Боцман. И едва не рассмеялся, сам не зная почему.
После антракта «художник» не вернулся в зал, а выскользнул незаметно за стеклянную служебную дверь. Вахтера по-прежнему не было на месте. Может, уволили давно. Или заболел. Вообще, Боцману вдруг показалось, что здесь живут на редкость беспечные люди. Даже избалованные. Даром что по улицам менты толпами бродят, зато где надо – их нет.
Но – тьфу, тьфу…
Второй этаж, третий. Никого. Много дверей. «Мастерская». И еще одна. «Бухгалтерия», «Завлит»… Кто такой «завлит»? Раньше Боцман думал, что театр – это… ну, сцена, и комнатки эти, где актеры ретушь всякую наводят. И все. А тут кабинетов, словно в ментовке.
Дверь без таблички. За ней – непонятный скрежет и хруст, словно работают какие-то механизмы. Следующая дверь. Там громкие разговоры, споры. Пьянка, наверное. Боцман вспомнил трех мужиков в странных одеждах, которых видел перед началом спектакля. Еще удивительнее, что за следующей дверью тоже пили. И даже дрались, судя по звукам. Наверное, сегодня в театре какой-то праздник, подумал Боцман. Может, международный день артиста, типа того? Хорошо, если так.
Он не нашел здесь выход на крышу. Хотя на плане выход был. Вместо крыши он наткнулся на незапертую комнату с окном, которое выходило аккурат на окна квартиры Вентиля. У Вентиля было еще темно. А здесь на столе светился чей-то ноутбук, в длинном шкафу висели то ли плащи, то ли какие-то обшитые золотом шторы, непонятно. Боцман выскочил обратно в коридор, спустился вниз, в подвал. Тяжелый этюдник бил в бок, словно подгонял. Но суетиться нельзя. А выход на крышу все-таки должен где-то быть.
Через подвал прошел к другой лестнице. Наверное, рядом была сцена, потому что он отчетливо слышал голоса артистов на сцене, и какие-то непонятные шепотки, и скрип досок.
Поднялся наверх.
Даже не пришлось заходить в коридор. Вот он, люк.
Навесной замок легко поддался отмычке. Прежде чем выбраться наружу, Боцман нацепил его обратно на одну петлю, придав по возможности закрытый вид.
На крыше первым делом достал из-за пазухи и нацепил на ноги толстые галоши из пористой резины – такие носят шлифовщики каменных полов на стройке. Вещь незаменимая. Под ними и жесть не «поет», и ветка не хрустнет, ходишь тихо, как привидение. И сцепление хорошее, не поскользнешься.
Ждать придется часа два, не меньше.
Боцман осторожно прошелся по крыше, убедился, что выход здесь только один. Нашел пожарную лестницу, но спускаться и проверять не стал – слишком много прохожих. Затем нашел укромное место, откуда, не вставая, можно держать в поле зрения выход на крышу и краешек улицы перед крыльцом театра.
Хорошее место. Открыл этюдник. Он его немного переделал: сломал деревянные перегородки, переставил их по-своему, обклеил поролоном, после чего разобранная «ВСС» идеально туда поместилась. Сверху прикрыл винтовку новенькой палитрой. Он называл ее ласково: «канарейкой».
Постепенно он понял, что один из этих хмырей в высоких сапогах – это сам Петр Первый. Царь. Красивый, породистый, с густым зычным голосом. Он постоянно на всех орал. Боцману показалось, что его лицо он где-то уже видел. В кино. В каком-то старом фильме. Ну, точно. Может, даже в нескольких фильмах.
Больше всех он орал на своего царевича-сына. Но, похоже, и любил больше всех. Сын ходил по сцене какой-то то ли поддатый, то ли обкуренный. А может, он просто по жизни такой. И на отца нисколько не похож.
Странная у них какая-то любовь, думал Боцман. Вон ведь – вроде опять помирились, и все зашибись, но тут на царя какой-то з…ёб находит, дразнит сына, подначивает, пока у того башню не сорвет. Боцману на какой-то момент даже стало жалко царевича Алексея. Глупый он, немощный, бухает и бухает, ничего больше не умеет. Даже противно стало – особенно когда сынок съехал в Италию и стал агитировать против отца. Вот мудак!
Незаметно он переключился мыслями на своего покойника-отца, Валета. Копна черных кудрявых волос, синие татухи на груди и руках, насупленные брови, суровое, жесткое лицо – и вдруг прорежется веселая улыбка… Эх! Но такое он видел, наверное, только раз в жизни. Не помнил уже, когда. А может, вообще приснилось. Куда чаще отец молчал или просто цедил что-то сквозь зубы. В жизни Боцмана он появлялся очень редко.
Валет тоже был сильный и красивый, как этот царь. Все смотрели на него снизу вверх, многие любили, а кто-то ненавидел. Но во всем Речном порту Тиходонска никто не смел его ослушаться. И Гарик в том числе, и Питон – «бригадиры» речпортовские. У каждого по кодле бойцов, но все они работали под началом Валета. Клялись ему в верности, рубахи на груди рвали. И отец им доверял. Они занимали в его жизни куда больше места, чем родной сын или жена. Хотя что сын? Дела с ним не порешаешь, на разборки не подпишешь – ему ведь тогда семнадцать всего было, сопливый пацан, студентик речного училища…
Но все равно обидно.
Именно Гарик и убил отца. «Заказал» его. «Почему?» – думал Боцман. Из-за жадности, из-за подлости и дурости своей… Из-за чего еще? Приехал киллер московский, «исполнил» отца в подворотне на Котовского. А Гарик, хитрый змей, обставил дело так, что все подумали на Питона. И Боцман тоже подумал… И застрелил его…
Ладно, хватит. Он не любил об этом вспоминать. Сейчас он тоже киллер. Вот так повернулась жизнь. А на работе нельзя отвлекаться на посторонние темы. Нельзя радоваться, нельзя расстраиваться, вообще задумываться о чем-то нежелательно. Только дело, ничего больше.
…На сцене вдруг погас свет. Боцман подумал – перерыв, хотел уходить. Но никто не вставал. В зале было очень тихо. И вдруг оттуда, со сцены, донесся замогильный голос царевича Алексея:
– Время проходит, к смерти доводит – ближе конец дней наших!.. Тленность века моего ныне познаваю!.. Не желаю, не боюсь, смерти ожидаю!..
«Опять бухой», – подумал Боцман. И едва не рассмеялся, сам не зная почему.
После антракта «художник» не вернулся в зал, а выскользнул незаметно за стеклянную служебную дверь. Вахтера по-прежнему не было на месте. Может, уволили давно. Или заболел. Вообще, Боцману вдруг показалось, что здесь живут на редкость беспечные люди. Даже избалованные. Даром что по улицам менты толпами бродят, зато где надо – их нет.
Но – тьфу, тьфу…
Второй этаж, третий. Никого. Много дверей. «Мастерская». И еще одна. «Бухгалтерия», «Завлит»… Кто такой «завлит»? Раньше Боцман думал, что театр – это… ну, сцена, и комнатки эти, где актеры ретушь всякую наводят. И все. А тут кабинетов, словно в ментовке.
Дверь без таблички. За ней – непонятный скрежет и хруст, словно работают какие-то механизмы. Следующая дверь. Там громкие разговоры, споры. Пьянка, наверное. Боцман вспомнил трех мужиков в странных одеждах, которых видел перед началом спектакля. Еще удивительнее, что за следующей дверью тоже пили. И даже дрались, судя по звукам. Наверное, сегодня в театре какой-то праздник, подумал Боцман. Может, международный день артиста, типа того? Хорошо, если так.
Он не нашел здесь выход на крышу. Хотя на плане выход был. Вместо крыши он наткнулся на незапертую комнату с окном, которое выходило аккурат на окна квартиры Вентиля. У Вентиля было еще темно. А здесь на столе светился чей-то ноутбук, в длинном шкафу висели то ли плащи, то ли какие-то обшитые золотом шторы, непонятно. Боцман выскочил обратно в коридор, спустился вниз, в подвал. Тяжелый этюдник бил в бок, словно подгонял. Но суетиться нельзя. А выход на крышу все-таки должен где-то быть.
Через подвал прошел к другой лестнице. Наверное, рядом была сцена, потому что он отчетливо слышал голоса артистов на сцене, и какие-то непонятные шепотки, и скрип досок.
Поднялся наверх.
Даже не пришлось заходить в коридор. Вот он, люк.
Навесной замок легко поддался отмычке. Прежде чем выбраться наружу, Боцман нацепил его обратно на одну петлю, придав по возможности закрытый вид.
На крыше первым делом достал из-за пазухи и нацепил на ноги толстые галоши из пористой резины – такие носят шлифовщики каменных полов на стройке. Вещь незаменимая. Под ними и жесть не «поет», и ветка не хрустнет, ходишь тихо, как привидение. И сцепление хорошее, не поскользнешься.
Ждать придется часа два, не меньше.
Боцман осторожно прошелся по крыше, убедился, что выход здесь только один. Нашел пожарную лестницу, но спускаться и проверять не стал – слишком много прохожих. Затем нашел укромное место, откуда, не вставая, можно держать в поле зрения выход на крышу и краешек улицы перед крыльцом театра.
Хорошее место. Открыл этюдник. Он его немного переделал: сломал деревянные перегородки, переставил их по-своему, обклеил поролоном, после чего разобранная «ВСС» идеально туда поместилась. Сверху прикрыл винтовку новенькой палитрой. Он называл ее ласково: «канарейкой».
Сейчас он вынул из углублений детали, неспешно собрал. Ствольная коробка, глушитель, оптический прицел, раскладной приклад, короткий рожок на десять патронов. Всё. На ста пятидесяти метрах Боцман укладывает пять пуль в спичечный коробок. Хорошая вещь, очень компактная – в разобранном виде впихнется даже в женскую сумку. Не в театральную, какая была у той дамы с высокой прической, а в обычную, с какой женщины на работу ходят. У матери его была, например, сумка – туда пара бутылок водки легко помещалась, и буханка хлеба, и огурцы, и помидоры, и еще много чего…
Мамка забухала после смерти Валета. У нее ведь высшее образование, в конце восьмидесятых редактором работала в издательстве. Потом ушла, отец настоял. Никто из знакомых не верил, что она забухает. Легко так скатилась, в полгода. Как капля по стеклу. Сперва отца убили, а потом сына посадили – его, Ваню Кваскова. Вот она и не выдержала, полезла в стакан. Кто-то из знакомых рассказал ему, как однажды увидел ее на автобусной остановке – одета нарядно, будто в театр собралась, платок шелковый на голове и все такое, и сумка эта с ней, а в сумке стекло звенит, и сама еле на ногах держится. Да, вся жизнь семьи пошла под откос из-за блатных гадов! А ведь приходил к нему этот опер, Лис – погоняло, он ни к Валету не мог подход сделать, ни к матери, к нему пришел, подростку… И объяснил по-человечески: дескать, ты не по отцовской дорожке пошел: не пьешь, наркотики не глотаешь, учишься, к честной жизни стремишься, потому к тебе и обращаюсь… А Ваня блатной форс выдавил – типа, с ментом базар вести западло, или что-то такое… Дурак!
…Внизу послышался людской говор. Боцман скосил глаза: зрители выходят, спектакль окончился. Интересно, как там в конце концов сложилось у Петра с его царевичем? Есть известная картина: «Такой-то царь убивает своего сына». Боцман, правда, не помнил, какой именно царь там изображен и какой сын. Вроде, борода у того царя была. А у Петра только усики. Но все равно ничего хорошего там, скорее всего, не вышло. Или сын отца зашмалял, или отец сына. Или кто-то третий нарисовался.
Стало совсем темно. На нагретую за день крышу садились голуби. Наверное, ночевать устраивались.
Приподнял голову, посмотрел. Вентиль еще не вернулся.
А справа, вниз по Володарского, вдруг заметил какой-то замок. Странно, раньше его не видел. Башни такие средневековые, красиво. Потом вспомнил: это минское СИЗО № 1, ему кто-то про него рассказывал. Реальные сидельцы, реальная охрана. Как в этой, как ее… в Бастилии. Совсем рядом. Где охрана сидит, интересно? На башнях? Но заметить его не должны – по соседству нет высоких домов, на крышу не падает свет. И интегрированный глушитель…
Боцману было неуютно от этого соседства, но делать нечего.
Он вытянулся, оперся затылком о какой-то выступ, правая рука на предохранителе. Он не волновался. Если сейчас не сложится, если что-то пойдет не так, рисковать не будет, подловит Вентиля завтра. Или через месяц. В шею никто не гонит. Будь у него напарник, управился бы в два дня: один следит за «телом», второй ждет...
Но киллер-одиночка должен уметь ждать и не дергаться.
К половине второго ночи улица опустела.
Боцман поменял позицию. Теперь он устроился у края крыши, у самой ограды.
Около двух появился «мерин» Вентиля. Он то полз еле-еле, то взрыкивал двигателем, срывался с места – и тут же тормозил в дым.
Хозяин за рулем, понял Боцман.
Можно было бы расстрелять их прямо сейчас, но водитель от него закрыт крышей и охранником справа. Если выстрел окажется неудачным, «мерин» уедет.
Он подождал, когда машина заедет во двор. «Только бы не воткнулся во что-нибудь, а то менты понаедут…»
Минута, другая.
Звук двигателя затих.
Не воткнулся, о’кей.
Потом в квартире загорелся свет. Боцман выдохнул, уложил «канарейку» на левую руку, посмотрел в прицел. Это гостиная, дальше коридор. Да, квартирка богатая, потолки высоченные, паркет, лепнина… В такой гостиной можно и в баскет постучать. Слева широкий кожаный диван, столик на низких ножках, справа – огромная черная панель телевизора. Хорошая позиция.
Не успел Боцман обрадоваться, как по коридору, шатаясь и размахивая руками, прокатился Вентиль – отлить, видимо. А у окна появился охранник. Открыл дверь на балкон, вышел, постоял, оглядел двор. Затем вернулся в комнату и плотно задернул шторы.
Этого следовало ожидать. Но Боцман не расстроился. Все только начинается.
Опять на дороге появился «мерин». На этот раз машина быстро и уверенно выехала со двора и помчалась в сторону проспекта. Водитель отправился за девочкой. Хорошо.
В гостиной за шторами маячили неясные тени, потом зажглось окно на кухне. Вентиль со второго захода забрался на высокий барный табурет. Боцману видно только его туловище и ноги. Охранник плеснул в стакан из темной бутылки. Вентиль чего-то махал рукой – наверное, мало налили.
Боцману он все больше и больше напоминал Гарика Речпортовского. На всю голову отмороженный. Он попытался представить его трезвого и не смог.
Но лучше не представлять. Это просто «тело». А точнее, несколько квадратных сантиметров черепа, куда он должен вогнать шестнадцать грамм свинцово-медного сплава.
«Подойди к окну», – мысленно приказал Боцман.
Вентиль не послушался. Вместо этого он сполз с табурета и опять устремился в коридор. Пропал надолго. Он может блевать сейчас в ванной, а может и просто уснуть где-нибудь по дороге. Тогда придется сворачиваться.
Текли минуты. Без четверти три.
Боцман уже мог представить себе целиком всю квартиру. Окна на одну сторону, две комнаты, но метраж космический. Гостиная – «квадратов» тридцать, не меньше, и коридор такой, что рояль можно пронести. При этом дом старый, еще сталинской постройки. Для кого делали такие квартиры? Для «цековских» работников, для кого еще. Или для главного режиссера того же Русского театра – чтобы перешел дорогу, и уже на работе
Мамка забухала после смерти Валета. У нее ведь высшее образование, в конце восьмидесятых редактором работала в издательстве. Потом ушла, отец настоял. Никто из знакомых не верил, что она забухает. Легко так скатилась, в полгода. Как капля по стеклу. Сперва отца убили, а потом сына посадили – его, Ваню Кваскова. Вот она и не выдержала, полезла в стакан. Кто-то из знакомых рассказал ему, как однажды увидел ее на автобусной остановке – одета нарядно, будто в театр собралась, платок шелковый на голове и все такое, и сумка эта с ней, а в сумке стекло звенит, и сама еле на ногах держится. Да, вся жизнь семьи пошла под откос из-за блатных гадов! А ведь приходил к нему этот опер, Лис – погоняло, он ни к Валету не мог подход сделать, ни к матери, к нему пришел, подростку… И объяснил по-человечески: дескать, ты не по отцовской дорожке пошел: не пьешь, наркотики не глотаешь, учишься, к честной жизни стремишься, потому к тебе и обращаюсь… А Ваня блатной форс выдавил – типа, с ментом базар вести западло, или что-то такое… Дурак!
…Внизу послышался людской говор. Боцман скосил глаза: зрители выходят, спектакль окончился. Интересно, как там в конце концов сложилось у Петра с его царевичем? Есть известная картина: «Такой-то царь убивает своего сына». Боцман, правда, не помнил, какой именно царь там изображен и какой сын. Вроде, борода у того царя была. А у Петра только усики. Но все равно ничего хорошего там, скорее всего, не вышло. Или сын отца зашмалял, или отец сына. Или кто-то третий нарисовался.
Стало совсем темно. На нагретую за день крышу садились голуби. Наверное, ночевать устраивались.
Приподнял голову, посмотрел. Вентиль еще не вернулся.
А справа, вниз по Володарского, вдруг заметил какой-то замок. Странно, раньше его не видел. Башни такие средневековые, красиво. Потом вспомнил: это минское СИЗО № 1, ему кто-то про него рассказывал. Реальные сидельцы, реальная охрана. Как в этой, как ее… в Бастилии. Совсем рядом. Где охрана сидит, интересно? На башнях? Но заметить его не должны – по соседству нет высоких домов, на крышу не падает свет. И интегрированный глушитель…
Боцману было неуютно от этого соседства, но делать нечего.
Он вытянулся, оперся затылком о какой-то выступ, правая рука на предохранителе. Он не волновался. Если сейчас не сложится, если что-то пойдет не так, рисковать не будет, подловит Вентиля завтра. Или через месяц. В шею никто не гонит. Будь у него напарник, управился бы в два дня: один следит за «телом», второй ждет...
Но киллер-одиночка должен уметь ждать и не дергаться.
К половине второго ночи улица опустела.
Боцман поменял позицию. Теперь он устроился у края крыши, у самой ограды.
Около двух появился «мерин» Вентиля. Он то полз еле-еле, то взрыкивал двигателем, срывался с места – и тут же тормозил в дым.
Хозяин за рулем, понял Боцман.
Можно было бы расстрелять их прямо сейчас, но водитель от него закрыт крышей и охранником справа. Если выстрел окажется неудачным, «мерин» уедет.
Он подождал, когда машина заедет во двор. «Только бы не воткнулся во что-нибудь, а то менты понаедут…»
Минута, другая.
Звук двигателя затих.
Не воткнулся, о’кей.
Потом в квартире загорелся свет. Боцман выдохнул, уложил «канарейку» на левую руку, посмотрел в прицел. Это гостиная, дальше коридор. Да, квартирка богатая, потолки высоченные, паркет, лепнина… В такой гостиной можно и в баскет постучать. Слева широкий кожаный диван, столик на низких ножках, справа – огромная черная панель телевизора. Хорошая позиция.
Не успел Боцман обрадоваться, как по коридору, шатаясь и размахивая руками, прокатился Вентиль – отлить, видимо. А у окна появился охранник. Открыл дверь на балкон, вышел, постоял, оглядел двор. Затем вернулся в комнату и плотно задернул шторы.
Этого следовало ожидать. Но Боцман не расстроился. Все только начинается.
Опять на дороге появился «мерин». На этот раз машина быстро и уверенно выехала со двора и помчалась в сторону проспекта. Водитель отправился за девочкой. Хорошо.
В гостиной за шторами маячили неясные тени, потом зажглось окно на кухне. Вентиль со второго захода забрался на высокий барный табурет. Боцману видно только его туловище и ноги. Охранник плеснул в стакан из темной бутылки. Вентиль чего-то махал рукой – наверное, мало налили.
Боцману он все больше и больше напоминал Гарика Речпортовского. На всю голову отмороженный. Он попытался представить его трезвого и не смог.
Но лучше не представлять. Это просто «тело». А точнее, несколько квадратных сантиметров черепа, куда он должен вогнать шестнадцать грамм свинцово-медного сплава.
«Подойди к окну», – мысленно приказал Боцман.
Вентиль не послушался. Вместо этого он сполз с табурета и опять устремился в коридор. Пропал надолго. Он может блевать сейчас в ванной, а может и просто уснуть где-нибудь по дороге. Тогда придется сворачиваться.
Текли минуты. Без четверти три.
Боцман уже мог представить себе целиком всю квартиру. Окна на одну сторону, две комнаты, но метраж космический. Гостиная – «квадратов» тридцать, не меньше, и коридор такой, что рояль можно пронести. При этом дом старый, еще сталинской постройки. Для кого делали такие квартиры? Для «цековских» работников, для кого еще. Или для главного режиссера того же Русского театра – чтобы перешел дорогу, и уже на работе
Слева вспыхнули огни автомобильных фар. Вернулся «мерин».
Вскоре на кухне появились Вентиль с девушкой. Боцман удивленно хмыкнул. Девушка напоминала стюардессу с рейса какой-нибудь «Люфтганзы»: прямая, чистая, в короткой синей юбке и светлой сорочке, и улыбается так, будто Вентиль – это слегка перебравший пассажир, которого она обязана доставить в конечный пункт живым, здоровым и полностью удовлетворенным. Раньше Боцман не видел таких проституток. Может, это только в Минске? Надо бы почаще сюда наезжать.
Охранники скоро свалили. Судя по тому, что машина осталась во дворе, они ночевали где-то рядом с хозяином.
Вентиль с девушкой посидели немного на кухне. Боцман не видел лиц. Один за другим полетели на пол два бокала – похоже, Вентиль пытался наполнить их, но потерпел неудачу. Потом он сам оказался на полу. Боцман увидел в прицел смеющееся красное лицо с белыми пьяными глазами. Быстро поймал точку над переносицей, тронул пальцем крючок спуска… Не успел. Девушка склонилась над Вентилем, закрыла узкой спиной, помогла подняться. Конечно, тяжелая пуля прошла бы навылет, но «чистодел» должен сработать чисто – один выстрел, один труп. Да и девчонку жалко – она свой хлеб зарабатывает нелегким трудом…
«Стюардесса» отвела Вентиля в гостиную. Боцман тихо выругался. Шторы и тени. Сейчас они выключат свет, и все закончится…
Но неожиданно стукнула дверь балкона. Штора отъехала в сторону. Вентиль вывалился на балкон с сигаретой во рту, несколько раз торопливо втянул в себя дым, выбросил окурок вниз, сплюнул, широко оскалился и вернулся в комнату.
Теперь Боцман видел их хорошо. На девушке не было ни юбки, ни блузки, ничего; она лежала на диване, раскинув ноги в свободной позе (одна согнута в колене, другая свисает с дивана), и по-прежнему улыбалась. Вентиль скакал перед ней козлом, выдергивая ноги из брюк. Она какое-то время наблюдала за ним, затем приподнялась, встала на колени, на корточки, подползла к нему… Рукой убрала с лица волосы… Вентиль перестал скакать. Выгнулся, напрягся, втянув в себя вислый белый зад, на котором обозначились две темные ямки…
В общем, ясно.
Жирный затылок с прилипшими темными от пота кудряшками, левое ухо, левый висок. Между виском и дульным срезом «ВСС» 100 метров воздуха и оконное стекло. Тяжелая пуля с дозвуковой скоростью сохраняет высокую энергию до четырехсот метров. Интересно: лопнет башка?
«Канарейка» то ли щелкнула, то ли свистнула. Стекло треснуло с сухим щелчком, голова объекта мотнулась, будто по ней ударили молотом. На виске выскочил темный пузырь, лопнул, по волосам, по шее побежал темный поток. Вентиль рухнул прямо на «стюардессу», которая, ничего не подозревая, продолжала старательно обслуживать своего пассажира…
Боцман успел разобрать и уложить в этюдник «канарейку», когда над улицей Володарского, наконец, раздался крик. Это был не крик даже, а что-то вроде удивленного-протяжного «и-и-ик!». Ясное дело: стюардессы ведь не могут вопить, как оглашенные…
Гильза, позванивая, скатилась по железу к бортику для дождевой воды, он поднял ее, сунул в карман. У пожарной лестницы скинул резиновые галоши. До появления охранников у него есть около пяти минут.
Вниз слетел на одних руках. Огляделся. Все спокойно. Девушка там, наверху, продолжала икать – все громче и громче, все испуганнее и испуганнее. Он пробежал десяток метров вдоль улицы, нырнул во двор и вышел оттуда уже рядом с припаркованным «ситроеном». Ноги затекли за время долгого ожидания на крыше, в правом колене что-то дрожало и бултыхалось, словно горячий кисель.
Боцман завел двигатель, включил передачу, выкатился на проезжую часть. Осмотрелся и прислушался. На проспект нельзя, там камеры. В противоположной стороне дорога закладывала широкий вираж рядом с крепостью-изолятором и спускалась вниз. Там темно и тихо. Значит, ему туда
Вскоре на кухне появились Вентиль с девушкой. Боцман удивленно хмыкнул. Девушка напоминала стюардессу с рейса какой-нибудь «Люфтганзы»: прямая, чистая, в короткой синей юбке и светлой сорочке, и улыбается так, будто Вентиль – это слегка перебравший пассажир, которого она обязана доставить в конечный пункт живым, здоровым и полностью удовлетворенным. Раньше Боцман не видел таких проституток. Может, это только в Минске? Надо бы почаще сюда наезжать.
Охранники скоро свалили. Судя по тому, что машина осталась во дворе, они ночевали где-то рядом с хозяином.
Вентиль с девушкой посидели немного на кухне. Боцман не видел лиц. Один за другим полетели на пол два бокала – похоже, Вентиль пытался наполнить их, но потерпел неудачу. Потом он сам оказался на полу. Боцман увидел в прицел смеющееся красное лицо с белыми пьяными глазами. Быстро поймал точку над переносицей, тронул пальцем крючок спуска… Не успел. Девушка склонилась над Вентилем, закрыла узкой спиной, помогла подняться. Конечно, тяжелая пуля прошла бы навылет, но «чистодел» должен сработать чисто – один выстрел, один труп. Да и девчонку жалко – она свой хлеб зарабатывает нелегким трудом…
«Стюардесса» отвела Вентиля в гостиную. Боцман тихо выругался. Шторы и тени. Сейчас они выключат свет, и все закончится…
Но неожиданно стукнула дверь балкона. Штора отъехала в сторону. Вентиль вывалился на балкон с сигаретой во рту, несколько раз торопливо втянул в себя дым, выбросил окурок вниз, сплюнул, широко оскалился и вернулся в комнату.
Теперь Боцман видел их хорошо. На девушке не было ни юбки, ни блузки, ничего; она лежала на диване, раскинув ноги в свободной позе (одна согнута в колене, другая свисает с дивана), и по-прежнему улыбалась. Вентиль скакал перед ней козлом, выдергивая ноги из брюк. Она какое-то время наблюдала за ним, затем приподнялась, встала на колени, на корточки, подползла к нему… Рукой убрала с лица волосы… Вентиль перестал скакать. Выгнулся, напрягся, втянув в себя вислый белый зад, на котором обозначились две темные ямки…
В общем, ясно.
Жирный затылок с прилипшими темными от пота кудряшками, левое ухо, левый висок. Между виском и дульным срезом «ВСС» 100 метров воздуха и оконное стекло. Тяжелая пуля с дозвуковой скоростью сохраняет высокую энергию до четырехсот метров. Интересно: лопнет башка?
«Канарейка» то ли щелкнула, то ли свистнула. Стекло треснуло с сухим щелчком, голова объекта мотнулась, будто по ней ударили молотом. На виске выскочил темный пузырь, лопнул, по волосам, по шее побежал темный поток. Вентиль рухнул прямо на «стюардессу», которая, ничего не подозревая, продолжала старательно обслуживать своего пассажира…
Боцман успел разобрать и уложить в этюдник «канарейку», когда над улицей Володарского, наконец, раздался крик. Это был не крик даже, а что-то вроде удивленного-протяжного «и-и-ик!». Ясное дело: стюардессы ведь не могут вопить, как оглашенные…
Гильза, позванивая, скатилась по железу к бортику для дождевой воды, он поднял ее, сунул в карман. У пожарной лестницы скинул резиновые галоши. До появления охранников у него есть около пяти минут.
Вниз слетел на одних руках. Огляделся. Все спокойно. Девушка там, наверху, продолжала икать – все громче и громче, все испуганнее и испуганнее. Он пробежал десяток метров вдоль улицы, нырнул во двор и вышел оттуда уже рядом с припаркованным «ситроеном». Ноги затекли за время долгого ожидания на крыше, в правом колене что-то дрожало и бултыхалось, словно горячий кисель.
Боцман завел двигатель, включил передачу, выкатился на проезжую часть. Осмотрелся и прислушался. На проспект нельзя, там камеры. В противоположной стороне дорога закладывала широкий вираж рядом с крепостью-изолятором и спускалась вниз. Там темно и тихо. Значит, ему туда
В следущий раз лучше гомониграми или говном вайпай, ок?
Будь ласка, объясни пожалуйста причину своего бомбажа, ок?
>серанул в тред простынищей говнища
>делает вид, будто не понимает, что он сделал не так
Нахуй путешествуй.
Это постсоветский неонуар, няш. В чистом виде.
>постсоветский неонуар
Какой длинный и бессмысленный синоним к слову "говно".
Итицкая сила, я-то думал, что олдфаги подобной замшелости вымерли уже.
>Вентиль всегда жил своим умом. И все бы ничего, да ум у него специфический.
>"Антикиллер-5. За своего…"
5! 5, блять! Ебало говноеда, который целых пять томов этого говна сожрал, представили?
Затем Эгмунд сын Скофти отправился к конунгу и, придя к нему, просил конунга не отнимать у них с отцом то, на что они имеют право. Но конунг возразил, что право — это то, что он сказал, и что больно они дерзки.
Твой гречневый батя.
Неслабо печет, да? Аж второй раз отвечаешь. Да-да, второй. Первый ответ куда-то пропал.
Но это правильный ответ. ЦА такой продукции - гречневые бумеры.
Сорян, но нет. Сейчас такое говно даже гречневые бумеры не читают.
Такое сейчас читают любители "неонуара", "нового реализма", "маргинальной литературы", "жестоких историй" и прочего типа "жызненного" кала. Это довольно специфический вид говноедства, для ржаных-гречневых мало характерный.
А два подпивасных фильма для кого высрали?
Для тех, кто не читает книжек, очевидно же.
>А два подпивасных фильма для кого высрали?
Для подпивасов типа пикрелейтеда.
Что это за хуйня? Не кидайтесь, расскажите.
Пьер Гийота. Какой-то из его высеров. Совершенно неважно, какой.
Один кубаноид пишет для других кубаноидов, ок.
Эдем, эдем, эдем. Пьер Гийота. Увидел эту книжку в качестве отсылки у Негерестани. Батай по сравнению с Гийотам - пусси бой.
Хорошо нечто подобное почитывать, в качестве профилактики борьбы с ригидностью мозга.
Профилактика ригидности фригидностью.
Ну есть разные книжки, на разные темы. Пускай каждый читает то, что лично ему заходит, я никому ничего не навязываю.
Что касается меня, я художку практически уже не читаю, слишком скучно стало, после того, как начал читать современную академическую и не очень философию. Хотя она тоже уже приелась. Больше занимаюсь математикой теперь. Она ещё интереснее, когда начинаешь что-то в ней понимать.
Ведьмы сильны
Ведь мы слабы
Как никогда
Ревут города
Стыд выйдет на площадь
Шлюхи осквернят проспект
Прикоснись к электронным мощам
Пробуди сознание, интеллект
В какой-то мере
В каком-то мире
Я - инквизитор
Словно в тире
Забудь о карьере
Участвуй в турнире
Ты- экспедитор
В эфирном гарнире
Очисть мир от скверны
Своим словом верным
Грязь не скажет спасибо
Такова участь изгиба
ВРЕМЕН, ПЛЕМЕН
ИМЕН, ЗНАМЕН
ИМЕН ПЛЕМЕН,
ЗНАМЕН ВРЕМЕН
Женское Инь дарует внимание
Страсть к унижению,
А Ян- понимание,
Стремленье к движению.
Мир пьЯН, а я - трезв,
Изъян весьма резв,
Поток бесконечен,
Но время- во врез.
Ресурс- не вечен,
Ребус- силен
Будет беспечен
Конец злых времен,
Начало конца
Гонит эхом гонца,
Жизнь- марафон,
Смерть, фараон
Хеопс, пирамида,
Звезда- Давида:
Земля- воздух;
Огонь и вода
Я- мой дух,
Ты - в сердце всегда.
Страсть к унижению,
А Ян- понимание,
Стремленье к движению.
Мир пьЯН, а я - трезв,
Изъян весьма резв,
Поток бесконечен,
Но время- во врез.
Ресурс- не вечен,
Ребус- силен
Будет беспечен
Конец злых времен,
Начало конца
Гонит эхом гонца,
Жизнь- марафон,
Смерть, фараон
Хеопс, пирамида,
Звезда- Давида:
Земля- воздух;
Огонь и вода
Я- мой дух,
Ты - в сердце всегда.
--> /izd/
Лучше в /hh/.
>ей 33
Перезрелая слива.
Бабы стареют быстрее, + тогда медицина не очень была, а их работа тогда была - быть свиноматкой.
Дважды войти в одну реку нельзя, а вот состариться и подохнуть на ее берегу без особого труда удается любому – и не надо даже особо вникать, тот это берег или нет.
Пелевин "Трансхуйманизм Inc."
Пелевин "Трансхуйманизм Inc."
>>253645352
Вот тебе этот отрывок, кстати:
Лишь один брак из ста бывает счастливым. Это не единственное из тех правил, мой друг, о которых все знают, но молчат. И не удивительно, что брак, который составляет исключение, прославляют повсюду: ведь только о необычном и говорят. Но безумие рода человеческого проявляется и в том, что нам всегда хочется превратить исключение в правило. Исключение привлекает нас потому, что каждый считает себя существом исключительным и предназначенным для исключительного; наши молодые люди и девушки вступают в брак либо с убеждением, что девяносто девять браков из ста счастливые и лишь один несчастный, либо веря в то, что им суждено исключительное счастье.
Но, учитывая женскую натуру и природу страсти, притягивающую женщин и мужчин друг к другу, как можно надеяться, что они избегнут мук, горших, чем все муки Сизифа и Тантала, вместе взятые.
Женившись, мы передаем в женские руки управление домашним хозяйством, и они тут же по мере своих сил завладевают нашим имуществом. Они воспитывают наших детей и этим обретают право устраивать их дела, когда те достигнут зрелости. Во всем этом они преследуют цели, обратные нашим, мужским. Женщинам нужны лишь тепло очага и крыша над головой. Они живут в страхе перед грядущими несчастьями, и никакая защита не кажется им надежной; для них будущее не только неведомо, но и чревато бедой. И нет такого обмана, к какому они не прибегнут, нет такой алчности, какой они не проявят, нет таких развлечений или потребностей просвещенного ума, которым они не объявят войну, чтобы уберечься от неведомого зла. Если бы наша цивилизация зависела от женщин, мы бы до сих пор жили в пещерах и все изобретения кончились бы открытием огня для домашних нужд.
Все, чего они требуют от пещеры, кроме самого крова, — это чтобы она была чуть пороскошнее, чем у жены соседа; а своим детям желают лишь безмятежной жизни в такой же пещере, в какой выросли сами.
Брак вынуждает нас выслушивать пространные разглагольствования наших жен. Ну а разговоры женщин и семейном кругу — я уж не говорю о другой напасти, об их беседах в обществе, — если откинуть мелкие хитрости и невнятицу, затрагивает лишь две темы: как сохранить незыблемым то, что есть, и как пустить пыль в глаза.
Чем-то они похожи на разговоры рабов, и неудивительно: положение женщин в нашем обществе не многим отличается от положения рабов. Об этом можно было бы пожалеть, но я не буду среди тех, кто хочет изменить существующий порядок. Разговоры рабов и женщин насквозь пронизаны хитростью. Коварство и насилие — два выхода, доступных обездоленным; а насилие доступно рабам лишь при тесном единении этих злосчастных друг с другом. Государство справедливо препятствует такому единению и неусыпно за ними следит; поэтому рабу приходится добиваться своих целей коварством. Женщинам тоже закрыты пути к насилию, потому что они неспособны объединиться; они, как греки, не доверяют друг другу, и не без основания. Поэтому они прибегают к хитрости. Как часто, заглянув на одну из своих вилл и проведя день в разговорах с управляющими и батраками, я ложился спать таким измученным, словно состязался с каждым из них в борьбе, напрягая все телесные и душевные силы, чтобы меня не искалечили или не ограбили. Раб преследует свои заветные цели, пользуясь всеми доступными ему ходами — и прямыми и окольными, нет такой ловушки, какую бы он тебе не подставил, нет такой лести, такой видимости логики, игры на твоих страхах или жадности, на какие он не пошел бы; и все это чтобы уклониться от постройки беседки, расправиться с подчиненными, сделать попросторнее свою хижину или получить новый плащ.
Так же ведут себя женщины, однако насколько разнообразнее у них цели, насколько богаче боевые средства, насколько сильнее страсть к достижению своих целей.
Раб в основном жаждет удобства, в то время как женские потребности определяются тем, что составляет самый смысл ее жизни: охрана собственности, почет, который ей оказывают знакомые матроны, хотя сама она их презирает, перти дочери, которую она хочет оставить невежественной, лишить всяких радостей и превратить в животное. Стремления женщины так глубоко в ней заложены, что кажутся ей естественными, мудрыми, непреложными. Поэтому всякое другое мнение она может только презирать. Такой натуре разум кажется ненужным и пустячным, она глуха к его доводам. Мужчина может спасти государство от гибели, править миром и стяжать бессмертную славу своей мудростью, но в глазах жены он остается безмозглым идиотом.
Об этом редко говорят, хотя поэты иногда и приоткрывают завесу, те самые поэты, которые больше всех и толкают нас на поиски губительного исключения. Еврипид в своей «Медее» обнажил все это до конца. Недаром афиняне с бранью изгнали его из Афин за то, что он высказал истину. Толпу возглавлял Аристофан, показавший — правда, не столь откровенно, — что и ему все это отлично известно, но он припрятал свое знание поглубже, чтобы выгнать из города более великого поэта. А Софокл? Какой муж горько не смеялся во время сцены, где Иокаста громоздит одну ложь на другую, делая хорошую мину при плохой игре. Прекрасный пример так называемой супружеской любви, когда жена готова скрыть от мужа все, что угодно, лишь бы сохранить мнимое благополучие; яркая иллюстрация того, как по недомыслию жене трудно отличить мужа от сына.
Ах, друг мой, давай утешаться философией. Это та область, куда никогда не ступала их нога, да они, впрочем, и не проявляли к ней ни малейшего интереса. Порадуемся старости, которая освобождает нас от желания их обнимать, ведь за эти объятия мы платим порядком в жизни и покоем души.
Торнтон Уайлдер "Мартовские Иды"
Вот тебе этот отрывок, кстати:
Лишь один брак из ста бывает счастливым. Это не единственное из тех правил, мой друг, о которых все знают, но молчат. И не удивительно, что брак, который составляет исключение, прославляют повсюду: ведь только о необычном и говорят. Но безумие рода человеческого проявляется и в том, что нам всегда хочется превратить исключение в правило. Исключение привлекает нас потому, что каждый считает себя существом исключительным и предназначенным для исключительного; наши молодые люди и девушки вступают в брак либо с убеждением, что девяносто девять браков из ста счастливые и лишь один несчастный, либо веря в то, что им суждено исключительное счастье.
Но, учитывая женскую натуру и природу страсти, притягивающую женщин и мужчин друг к другу, как можно надеяться, что они избегнут мук, горших, чем все муки Сизифа и Тантала, вместе взятые.
Женившись, мы передаем в женские руки управление домашним хозяйством, и они тут же по мере своих сил завладевают нашим имуществом. Они воспитывают наших детей и этим обретают право устраивать их дела, когда те достигнут зрелости. Во всем этом они преследуют цели, обратные нашим, мужским. Женщинам нужны лишь тепло очага и крыша над головой. Они живут в страхе перед грядущими несчастьями, и никакая защита не кажется им надежной; для них будущее не только неведомо, но и чревато бедой. И нет такого обмана, к какому они не прибегнут, нет такой алчности, какой они не проявят, нет таких развлечений или потребностей просвещенного ума, которым они не объявят войну, чтобы уберечься от неведомого зла. Если бы наша цивилизация зависела от женщин, мы бы до сих пор жили в пещерах и все изобретения кончились бы открытием огня для домашних нужд.
Все, чего они требуют от пещеры, кроме самого крова, — это чтобы она была чуть пороскошнее, чем у жены соседа; а своим детям желают лишь безмятежной жизни в такой же пещере, в какой выросли сами.
Брак вынуждает нас выслушивать пространные разглагольствования наших жен. Ну а разговоры женщин и семейном кругу — я уж не говорю о другой напасти, об их беседах в обществе, — если откинуть мелкие хитрости и невнятицу, затрагивает лишь две темы: как сохранить незыблемым то, что есть, и как пустить пыль в глаза.
Чем-то они похожи на разговоры рабов, и неудивительно: положение женщин в нашем обществе не многим отличается от положения рабов. Об этом можно было бы пожалеть, но я не буду среди тех, кто хочет изменить существующий порядок. Разговоры рабов и женщин насквозь пронизаны хитростью. Коварство и насилие — два выхода, доступных обездоленным; а насилие доступно рабам лишь при тесном единении этих злосчастных друг с другом. Государство справедливо препятствует такому единению и неусыпно за ними следит; поэтому рабу приходится добиваться своих целей коварством. Женщинам тоже закрыты пути к насилию, потому что они неспособны объединиться; они, как греки, не доверяют друг другу, и не без основания. Поэтому они прибегают к хитрости. Как часто, заглянув на одну из своих вилл и проведя день в разговорах с управляющими и батраками, я ложился спать таким измученным, словно состязался с каждым из них в борьбе, напрягая все телесные и душевные силы, чтобы меня не искалечили или не ограбили. Раб преследует свои заветные цели, пользуясь всеми доступными ему ходами — и прямыми и окольными, нет такой ловушки, какую бы он тебе не подставил, нет такой лести, такой видимости логики, игры на твоих страхах или жадности, на какие он не пошел бы; и все это чтобы уклониться от постройки беседки, расправиться с подчиненными, сделать попросторнее свою хижину или получить новый плащ.
Так же ведут себя женщины, однако насколько разнообразнее у них цели, насколько богаче боевые средства, насколько сильнее страсть к достижению своих целей.
Раб в основном жаждет удобства, в то время как женские потребности определяются тем, что составляет самый смысл ее жизни: охрана собственности, почет, который ей оказывают знакомые матроны, хотя сама она их презирает, перти дочери, которую она хочет оставить невежественной, лишить всяких радостей и превратить в животное. Стремления женщины так глубоко в ней заложены, что кажутся ей естественными, мудрыми, непреложными. Поэтому всякое другое мнение она может только презирать. Такой натуре разум кажется ненужным и пустячным, она глуха к его доводам. Мужчина может спасти государство от гибели, править миром и стяжать бессмертную славу своей мудростью, но в глазах жены он остается безмозглым идиотом.
Об этом редко говорят, хотя поэты иногда и приоткрывают завесу, те самые поэты, которые больше всех и толкают нас на поиски губительного исключения. Еврипид в своей «Медее» обнажил все это до конца. Недаром афиняне с бранью изгнали его из Афин за то, что он высказал истину. Толпу возглавлял Аристофан, показавший — правда, не столь откровенно, — что и ему все это отлично известно, но он припрятал свое знание поглубже, чтобы выгнать из города более великого поэта. А Софокл? Какой муж горько не смеялся во время сцены, где Иокаста громоздит одну ложь на другую, делая хорошую мину при плохой игре. Прекрасный пример так называемой супружеской любви, когда жена готова скрыть от мужа все, что угодно, лишь бы сохранить мнимое благополучие; яркая иллюстрация того, как по недомыслию жене трудно отличить мужа от сына.
Ах, друг мой, давай утешаться философией. Это та область, куда никогда не ступала их нога, да они, впрочем, и не проявляли к ней ни малейшего интереса. Порадуемся старости, которая освобождает нас от желания их обнимать, ведь за эти объятия мы платим порядком в жизни и покоем души.
Торнтон Уайлдер "Мартовские Иды"
> Я отлично знал, каково это. Моя мать умерла у меня на руках; серая кожа обтягивала лицо, которое я уже едва мог узнать, глаза запали, но оставались открытыми, ожидая того, что могут уловить лишь глаза умирающего. Наблюдать увядание и смерть собственного творца, человеческого существа, от которого ты произошел, буквально той самой плоти и крови, в которых ты был зачат и из которых родился на свет, – переживание, которое невозможно объяснить. Как солдат, прошедший сквозь ужасы боя, человек либо испытал его, либо нет. И либо понимал, как это поражает до самого основания, либо нет.
Г.Гифьюн "Сезон крови"
Г.Гифьюн "Сезон крови"
>Жизнь похожа на крупный марафонский забег.
Выгляни в oкнo. Пo улице едет доставщик с ранцем Корпорация Единорог в котором везет говно, вытирая слезы. Самое настоящее вонючее говно из жопы, от смрада которого он и прослезился. Новоиспеченный курьер остановился, чтобы отдышаться, и посмотрел в небо. Среди коричневых облаков, сверкая прожекторами, летит здoрoвенный, на пятсоть киллограммов, дирижабль. Везет говно из говнохранилища в город. Гoрoд приветствует дирижабли нoчными огнями и неоновыми вывесками, предлагающими подключение к Единорогу. Город пахнет говном. Он пропах им, когда люди постепенно стали переходить на говноедение. Люди стали меньше работать, но жрать больше говна и жить дольше. Стали ли мы интереснее жить? Вопрос философский. Если бы жизнь существовала на других планетах, то там бы тоже жрали говно. С интересом и наслаждением. Люди общаются за чашечкой жидкого ароматизированного говна и и обсуждают созданную для них виртуальную вселенную Единорог, в которую они погружатся после перерыва на чашечку горячего дерьма. Огрoмный виртуальный мир, в кoтoрых oни счастливы, подключенные к дефекаторам, собирающим их говно в реале, пока люди находятся в виртуальности. Первопроходцы, подключенные к дефекаторам, — над ними смеялись и осуждали. Я был одним из них и помню как впервые oстрo пoчувствoвал ненависть. Корпорация Единорог производит не только виртуальные продукты, но и перерабатывает продукт, собираемый дефекаторами, для производства всего на свете. Одежда из говна, мебель из говна, косметика из говна, спортивный инвентарь из говна, игрушки из говна, даже еда и напитки из говна. Единственное чего они не научились производить, так это автомобили и самолеты из говна, потому что говно летать не может, а только плавать. Я погрузился в сеть Единорог с головой с первого дня и до исх пор ощущаю себя настоящим мореплавателям, бороздящим виртуальные океаны. Мне приходится платить своим коричневым сокровищем, чтобы оплачивать счета и подключение к сети Единорог. Сначала я проводил внутри два-шесть часов, но очень быстро подсел на это "дерьмо" и стал зависать там по восешь-двенадцать часов, а то и больше, поэтому мне приходтся искуственно стимулировать выведение говна с помощью слабительных. Пoмню, как однажды дефекатор вышел из строя и я обосрался в штаны. Очнулся от неимоверной вони, вытер слезы, и подумал что ещё чуть-чуть и я бы задохнулся. После слабительных мне очень хуево и приходится восстанавливать баланс говна в организме несколько дней, поэтому я устроился на работу курьером. Из ранца разило вонючим говном из чьей-то жопы, глаза заслезились и меня стошнило на тротуар. В голове гудело, я посмотрел в небо и оттуда мне подмигнул прожетором пятсот киллограммовый дирижабль Единорог, полный говном под завязку.
прислал Вован
Вован это Сорокин что ли? Лень гуглить цитату.
Похоже на откровения трактирщика Паливца из "Швейка", тот тоже про все на свете говорил "дерьмо".
Этот комикс какое-то дерьмо
«Между товарищами, кроме тех, которые сами писали стихи, искали его одобрения и протекции, он не пользовался особенной приязнью… Пушкин в Лицее решительно ничему не учился, но уже блистал своим дивным талантом… Он пугал начальников злым языком, и они смотрели сквозь пальцы на его эпикурейскую жизнь… Вспыльчивый до бешенства, вечно рассеянный, вечно погруженный в поэтические свои мечтания и с необузданными африканскими страстями, избалованный от детства похвалой и льстецами, Пушкин ни на школьной скамье, ни после в свете не имел ничего любезного, ни привлекательного в своем обращении… Пушкин не был способен к связной беседе, были только вспышки или рассеянное молчание… В Лицее он превосходил всех чувственностью… предавался распутству всех родов… непрерывная цепь вакханалий и оргий… Пушкин не был создан ни для света, ни для общественных обязанностей, ни даже для высшей любви или истинной дружбы… В нем не было ни внешней, ни внутренней религии, ни высших нравственных чувств… Пушкин представлял тип самого грязного разврата…»
Можно подумать, что Нигга сам об этом не писАл.
27 МАЯ 1819
Веселый вечер в жизни нашей
Запомним, юные друзья;
Шампанского в стеклянной чаше
Шипела хладная струя.
Мы пили — и Венера с нами
Сидела, прея, за столом.
Когда ж вновь сядем вчетвером
С <блядьми>, вином и чубуками?
Как вы понимаете эту цитату:
«Память верит раньше, чем вспоминает знание. Верит дольше, чем помнит, дольше, чем знание даже спрашивает.»
Я нийухя не понимаю. Это что-то типа того, что на подсознательном уровне память можно прочувствовать, но не осознавать этого, поэтому оно "верит"?
«Память верит раньше, чем вспоминает знание. Верит дольше, чем помнит, дольше, чем знание даже спрашивает.»
Я нийухя не понимаю. Это что-то типа того, что на подсознательном уровне память можно прочувствовать, но не осознавать этого, поэтому оно "верит"?
Это просто перевод фиговый. В переводе получается, что память сначала верит, а потом вспоминает. В оригинале иначе:
>Memory believes before knowing remembers. Believes longer than recollects, longer than knowing even wonders.
То есть сначала память верит, потом знание вспоминает. Решая задачу по геометрии, ты сначала веришь, что сумма катетов равна квадрату гипотенузы, потом вспоминаешь доказательство теоремы Пифагора. Или не вспоминаешь.
>сумма квадратов катетов
Ну это получается художенственное объяснение концепта кристаллизовавшегося интеллекта.
Я помню, что 2+2=4 и мне даже вспоминать об этом не нужно.
"Они рождаются, растут в грязи, в 20 лет женятся, в 30 уже не молоды, к 60 обычно умирают… Управлять ими не сложно. Считается нежелательным чтобы они испытывали большой интерес к политике. От них требуется лишь примитивный патриотизм…"
Джордж Оруэл,"1984"
Джордж Оруэл,"1984"
Все так.
А мне нравится.
Простенько так, читаешь как пасту с двача. Без выебонов и графомании.
Даже интересно стало, что там дальше случилось.
Мимокрокодил.
>Простенько так, читаешь как пасту с двача. Без выебонов и графомании.
Донской табак стиль, лол.
Данил Аркадьевич Корецкий (родился 4 августа 1948[2]) — советский и российский учёный-криминолог, писатель и сценарист, доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации, полковник милиции в отставке, почётный сотрудник МВД.
Пятьдесят пять написанных им художественных произведений выдержали более 200 изданий, общим тиражом свыше 20 миллионов экземпляров. Некоторые произведения переведены на иностранные языки и известны во многих странах мира. По его романам и сценариям снято три художественных фильма и три многосерийных телевизионных фильма. Также является автором 250 научных работ, более 400 судебных очерков и статей в центральных и местных газетах и журналах. Автор 12 предложений, вошедших в законы и практику, разработчик альтернативного «Закона об оружии». Член Союза Российских писателей.
Автор 250 научных работ, один из разработчиков опубликованного законопроекта «О правовом режиме оружия», в юридической науке разрабатывает направление «криминальной армалогии»: учения о правовом режиме оружия, изучает проблемы предупреждения вооруженной, бытовой и различных видов современной преступности. Под его научным руководством защищены тридцать пять кандидатских диссертаций. Двенадцать высказанных им в научных публикациях предложений по совершенствованию законодательства, впоследствии нашли отражение в законах «Об оружии», Уголовном кодексе России и других нормативных актах. Его научно-практические пособия по проблемам боевого применения оружия использовались при обучении сотрудников органов внутренних дел и специальной (правительственной) связи.
а чего добился ты петушок?
> а чего добился ты петушок?
Мамку твою выебал, например.
Будто, что то плохое.
Просто Донцова это мыло для домохозяек, а Корецкий мыло для мужчин. Пишет легко, интересно, в то же время содержательно. Типа наш Фредерик Форсайт. Не считаю зазорным такое прочесть, правда скажу честно, кроме этого отрывка и не читал его, но знаком с общей канвой произведений, по фильмам с Куценко.
Будто всякие говноелизаровы грамотнее выдают на публику. Большинство, тупо графомания ни о чем. А тут чувак держит марку и знает о чем говорит.
"В молодости своей таскался по чужим землям, выучился есть устерсы и был до них великий охотник.
Пока деньжонок своих мало было, то он от охоты своей воздерживался, едал по десятку, и то когда бывал в Петербурге. Как скоро полез в чины, то и число устерсов на столе его начало прибавляться. А как попал в наместники и когда много стало у него денег своих, много и казенных в распоряжении, тогда стал он к устерсам как брюхатая баба. Спит и видит, чтобы устерсы кушать."
"Извини меня, читатель, в моем заключении, я родился и вырос в столице, и если кто не кудряв и не напудрен, того я ни во что не чту. Если и ты деревенщина и волос не пудришь, то не осуди, буде я на тебя не взгляну и пройду мимо."
Радищев - "Путешествие из Петербурга в Москву"
Пока деньжонок своих мало было, то он от охоты своей воздерживался, едал по десятку, и то когда бывал в Петербурге. Как скоро полез в чины, то и число устерсов на столе его начало прибавляться. А как попал в наместники и когда много стало у него денег своих, много и казенных в распоряжении, тогда стал он к устерсам как брюхатая баба. Спит и видит, чтобы устерсы кушать."
"Извини меня, читатель, в моем заключении, я родился и вырос в столице, и если кто не кудряв и не напудрен, того я ни во что не чту. Если и ты деревенщина и волос не пудришь, то не осуди, буде я на тебя не взгляну и пройду мимо."
Радищев - "Путешествие из Петербурга в Москву"
"Я знаю многих, которые «читают» бесконечно много — книгу за книгой, букву за буквой; и все-таки я не назову этих людей иначе, как только «начитанными». Конечно люди эти обладают большим количеством «знаний», но их мозг совершенно неспособен сколько-нибудь правильно усвоить, зарегистрировать и классифицировать воспринятый материал. Они совершенно не обладают искусством отделять в книге ценное от ненужного, необходимое держать в голове, а излишнее, если возможно, просто не видеть и во всяком случае не обременять себя балластом. Ведь и чтение не является самоцелью, а только средством к цели. Чтение имеет целью помочь человеку получить знания в том направлении, какое определяется его способностями и его целеустремлением. Чтение дает человеку в руки те инструменты, которые нужны ему для его профессии, независимо от того, идет ли речь о простой борьбе за существование или об удовлетворении более высокого назначения. Но с другой стороны, чтение должно помочь человеку составить себе общее миросозерцание. Во всех случаях одинаково необходимо, чтобы содержание прочитанного не откладывалось в мозгу в порядке оглавления книги. Задача состоит не в том, чтобы обременять свою память определенным количеством книг. Надо добиваться того, чтобы в рамках общего мировоззрения мозаика книг находила себе соответствующее место в умственном багаже человека и помогала ему укреплять и расширять свое миросозерцание. В ином случае в голове читателя получается только хаос. Механическое чтение оказывается совершенно бесполезным, что бы ни думал об этом несчастный читатель, наглотавшийся книг. Такой читатель иногда самым серьезным образом считает себя «образованным», воображает, что он хорошо узнал жизнь, что он обогатился знаниями, а между тем на деле по мере роста такого «образования» он все больше и больше удаляется от своей цели. В конце концов, он кончит либо в санатории, либо «политиком» в парламенте."
magnum opus Адольфа Г.
magnum opus Адольфа Г.
"В пользу женитьбы вообще было, во-первых, то, что женитьба, кроме приятностей домашнего очага, устраняя неправильность половой жизни, давала возможность нравственной жизни; во-вторых, и главное, то, что Нехлюдов надеялся, что семья, дети дадут смысл его теперь бессодержательной жизни. Это было за женитьбу вообще. Против же женитьбы вообще было, во-первых, первых, общий всем немолодым холостякам страх за лишение свободы и, во-вторых, бессознательный страх перед таинственным существом женщины."
"Против же женитьбы на Мисси, в частности, было, во-первых, то, что очень вероятно можно бы было найти девушку, имеющую еще гораздо больше достоинств, чем Мисси, и потому более достойную его, и, во-вторых, то, что ей было двадцать семь лет, и потому, наверное, у нее были уже прежние любови, — и эта мысль была мучительной для Нехлюдова. Гордость его не мирилась с тем, чтобы она даже в прошедшем могла любить не его. Разумеется, она не могла знать, что она встретит его, но одна мысль о том, что она могла любить кого-нибудь прежде, оскорбляла его."
Лев Толстой - "Воскресение"
"Против же женитьбы на Мисси, в частности, было, во-первых, то, что очень вероятно можно бы было найти девушку, имеющую еще гораздо больше достоинств, чем Мисси, и потому более достойную его, и, во-вторых, то, что ей было двадцать семь лет, и потому, наверное, у нее были уже прежние любови, — и эта мысль была мучительной для Нехлюдова. Гордость его не мирилась с тем, чтобы она даже в прошедшем могла любить не его. Разумеется, она не могла знать, что она встретит его, но одна мысль о том, что она могла любить кого-нибудь прежде, оскорбляла его."
Лев Толстой - "Воскресение"
Историк любит своих смертных героев, но не любуется ими.
Великие времена сполна выбирают положенную им квоту на советских мерзавцев. Сегодня тех трудно припомнить - негодяев,приучавших нравственно прекрасных людей именоваться «совками» (концепт, по которому опознаешь расиста с легкостью, как по «жиду» и «черному»). Читателю стоит обратить внимание на последнюю главу книги, «Реконверсия», повествующую о жизни благополучных , устроенных, как тогда говорили, людей в благополучные 60-70-е. Эта, пожалуй, самая горькая часть ее апокалипсиса в картинках содержит одну из наиболее убедительных версий тайны крушения СССР. Мертвенный хардкор столичной элиты, что в ничтожных блядках на улице Горького да порывах к баночкам растворимого кофе рушила Периклов век... Послезавтра их дети - «холёные, милые, интеллигентные» «алёши» - откушавшие в светлой кухне, отделанной реечкою под лак, выйдут в подворотню на дело, став теми, кого поздней назовут олигархами. Но комсомольская тяга к баночке кофе-на-крови у них не пройдет.
Великие времена сполна выбирают положенную им квоту на советских мерзавцев. Сегодня тех трудно припомнить - негодяев,приучавших нравственно прекрасных людей именоваться «совками» (концепт, по которому опознаешь расиста с легкостью, как по «жиду» и «черному»). Читателю стоит обратить внимание на последнюю главу книги, «Реконверсия», повествующую о жизни благополучных , устроенных, как тогда говорили, людей в благополучные 60-70-е. Эта, пожалуй, самая горькая часть ее апокалипсиса в картинках содержит одну из наиболее убедительных версий тайны крушения СССР. Мертвенный хардкор столичной элиты, что в ничтожных блядках на улице Горького да порывах к баночкам растворимого кофе рушила Периклов век... Послезавтра их дети - «холёные, милые, интеллигентные» «алёши» - откушавшие в светлой кухне, отделанной реечкою под лак, выйдут в подворотню на дело, став теми, кого поздней назовут олигархами. Но комсомольская тяга к баночке кофе-на-крови у них не пройдет.
Так, так, так, что тут у нас
Пройдемте товарищ вот сюда
>"бессознательный страх перед таинственным существом женщины."
"Бабы - не люди, а НЁХ"
Лев Толстой - "Воскресение" (1899)
Заскринил, буду при каждом удобном случае тыкать каколдам в ебальники.
Инцел, лучше бы ты себе работу нашел и от мамки наконец съехал.
Вот еще цитатка из того же произведения.
>Бабы - душевнобольные
Лев Николаевич Толстой
Привет шлюхорабам от имени автора.
Всё таки классика кладезь (очевидной) мудрости.
>Бабы плохие ррряячч
>Софья Андреевна, а как сапоги правильно одевать?
Как? Раком об косяк!
(С) Софья Андреевна
Химеры окружают нас. Они глядят нам вслед, караулят в темных переулках, они готовы напасть или красться за нами или сосать из нас кровь. Они — такие, какими мы их себе представляем. Собственно — это мы сами. Наш мир буквально набит по горло сотнями, тысячами, миллионами невидимых существ, имеющих на нас такое же влияние, как и физические вещи. Что мы о них знаем? Считается, что ничего, или почти ничего. А недавно я понял, что мы знаем о них очень многое. Все дело в уровнях (воплощениях, ипостасях и т. п.). Ну, скажем, цветок — это и биологический объект, и сложная геометрическая фигура, и поэтический образ, и еще много чего. Тоже и человеческое сознание. Уровень бодрствования, уровень наркотического изменения, уровень глубокого сна, уровень быстрого сна… И уровень смерти. И еще какие-то. Сколько раз, проснувшись, я осознавал, что только что — секунду, полсекунды назад я забыл важную вещь из того уровня. Словно кто-то не дает проникнуть нашему абсолютному «я» из одного состояния в другое, словно кто-то оберегает нас от знания нас самих. И как-то до меня дошло, а потом это я уже прочитал, что на разных уровнях нашего сознания мы сами разные. И как два отдельных человека (даже близких!) имеют друг о друге только приближенное представление, так и два уровня (воплощения) одного человека могут дублировать друг друга, в чем-то быть сходными; но ведь могут быть и разными и даже враждебными. Тогда вопрос — где бродит это чужеродное состояние во время жизни другого? Может быть, спит в коконе, цисте, споре; может, живет одновременно в соседнем купе уходящего под откос поезда? Вот они — химеры. Вот что рождает чудовищ с глазами ангелов. Вот что витает в воздухе и вот что убивает наши физические тела. В этом хаосе общего вагона, где все временное — и сам поезд, и попутчик, и даже проводник, нет места доброте. Но ведь мир живет, с трудом, но живет. Значит что-то его организует и значит кто-то приручает этих химер. Я раньше думал — жесткая сила, Космическая Овчарка, Начальник Поезда, единственный, кто знает — куда мы едем и, значит, в конце концов — это страх. Но страх не может творить. Заставлять может, разрушать может тем более. Но творить — нет, это не в его власти.
Ты ответишь сама на этот вопрос, я не буду тебе мешать. В этом поезде, грохочущем, огромном, обуреваемом гордынями никто не знает, что Начальника Поезда давно нет. В его служебном купе испарился чай и стучит ложечка о край стакана, стучит уже целую вечность. И лежит на столе форменная фуражка с непонятной кокардой смерти. А рядом открытый блокнот и страница в нем белая, как и миллион лет назад. Впиши туда слово, я знаю — ты можешь. Ты теперь все можешь, потому что я тебя выдумал.
Выдумал, как сотни других существ, нежных и сильных, гордых и сверкающих, цвета воды и цвета летней ночи. Это моя боль и мое откровение. И ты перестала быть прежней. И живут в сердце моем рыжие твои звезды.
Ю.Бригадир "Сердце Анубиса"
Ты ответишь сама на этот вопрос, я не буду тебе мешать. В этом поезде, грохочущем, огромном, обуреваемом гордынями никто не знает, что Начальника Поезда давно нет. В его служебном купе испарился чай и стучит ложечка о край стакана, стучит уже целую вечность. И лежит на столе форменная фуражка с непонятной кокардой смерти. А рядом открытый блокнот и страница в нем белая, как и миллион лет назад. Впиши туда слово, я знаю — ты можешь. Ты теперь все можешь, потому что я тебя выдумал.
Выдумал, как сотни других существ, нежных и сильных, гордых и сверкающих, цвета воды и цвета летней ночи. Это моя боль и мое откровение. И ты перестала быть прежней. И живут в сердце моем рыжие твои звезды.
Ю.Бригадир "Сердце Анубиса"
> Кто виноват? Никто не виноват. Что делать? Ничего делать не надо. Кем быть? Никем не быть. Где приют для мира уготован? В пизде, на третьей полке, где ебутся волки.
Вен.Ерофеев
Вен.Ерофеев
Это Сталин сделал фетишем безмерно раздуваемое превосходство русских во всех областях, несмотря на то, что сам же откровенно говорил об отставании России и о стремлении это отставание преодолеть. В его время шовинистическое преувеличение русских достижений доходило до смешного; в энциклопедиях писали, что радио изобрел Александр Попов, а не Маркони, что честь изобретения электрической лампочки принадлежит не Томасу
Эдисону, а Александру Лодыгину, что Иван Ползунов построил первый паровоз на 21 год раньше, чем Джемс Уатт, а Александр Можайский, запустив в небеса свой первый самолет, оставил далеко позади братьев Райт.
После смерти Сталина такая официальная политика провозглашения приоритета России во всех областях несколько пошла на убыль. Но традиция осталась и до сегодняшнего дня, о чем свидетельствуют многие публикации. Горожане — представители интеллигентных профессий, с их снобистским предпочтением всего западного, нередко подшучивают над таким вопиющим шовинизмом и саркастически острят: ’’Россия — родина слонов”
Эдисону, а Александру Лодыгину, что Иван Ползунов построил первый паровоз на 21 год раньше, чем Джемс Уатт, а Александр Можайский, запустив в небеса свой первый самолет, оставил далеко позади братьев Райт.
После смерти Сталина такая официальная политика провозглашения приоритета России во всех областях несколько пошла на убыль. Но традиция осталась и до сегодняшнего дня, о чем свидетельствуют многие публикации. Горожане — представители интеллигентных профессий, с их снобистским предпочтением всего западного, нередко подшучивают над таким вопиющим шовинизмом и саркастически острят: ’’Россия — родина слонов”
«Политика — такая же наука, как и всякая другая; она знает определённые положения, законы, правила, а также до бесконечности разнообразные сочетания; она требует постоянного изучения, глубоких и долгих размышлений».
Вообще то это Капица сделал.
Таттабубу!
Дочь солнечных солончаков! дочь песков! дочь саксаулов! дочь распятских иисусовых маслянистых кустов иссопов! дочь колодезей! дочь туркменская! дочь смуглая! дочь верблюдов заметенных дочь двугорбых верблюдов-тюя дочь многогорбых пустынь! дочь песков змей ящериц дочь песков песков песков Сундукли! дочь полноводная многоводная река река моя моя моя Таттабубу!..
…встретил тебя на пустынной окраинной бухарской дороге…
…стою и гляжу на тебя, на тебя, на тебя тайная сокрытая моя…
Но ты живешь но ты течешь за стенами за дувалами паранджи за волосяными сетями глухими душной накидки-чачвана дочь река Таттабубу туркменка моя моя моя!
И что я пью не воду родников Чорбакри-Мазари бухарских а пью песок кызылкумский туркменский окрестный предбухарский твой и песок сечет ложится течет на язык мой и гортань мою алую забивает заметает?
И протекает песок твой чрез тихую покорную гортань мою в желудок мой в печень мою?
Таттабубу и что черпаю из пустыни хватаю слепыми спелыми руками пью я песок твой у бухарской окраины пустыни, где пески веют льняные змеиные?..
Таттабубу дочь дщерь жена жено полноводная сними скинь паранджу! разрушь чачван мазар дувал мавзолей шелковый паранджу стыдливую!..
Таттабубу дай мне тело твое колодезное родниковое прохладное!
Таттабубу дай мне твои соски сосцы сливовые малиновые лазоревые груди купола гробницы Гур-Амира!..
Таттабубу дева многоводная дай напиться усладиться!..
Таттабубу пойдем бежим в поля маков афганских дурных бредовых пойдем поляжем в конопли духмяные индийские! турецкие дымчатые!..
Таттабубу отдай отдай отдай мне алую рану сладкую спелую потаенную персиковую косточку твою!.. Уйю! Уй!..
Алые косточки персиковые дев жен люблю!..
Я дервиш отрок странник святой аллахов художник Камолиддин Бехзад, а дев жен люблю! люблю! люблю!.. У!..
…Ай Камолиддин Бехзад пыльный отрок дервиш захожий!
Откуда ты? Откуда ты? Откуда ты?..
Айя!
Дочь солнечных солончаков! дочь песков! дочь саксаулов! дочь распятских иисусовых маслянистых кустов иссопов! дочь колодезей! дочь туркменская! дочь смуглая! дочь верблюдов заметенных дочь двугорбых верблюдов-тюя дочь многогорбых пустынь! дочь песков змей ящериц дочь песков песков песков Сундукли! дочь полноводная многоводная река река моя моя моя Таттабубу!..
…встретил тебя на пустынной окраинной бухарской дороге…
…стою и гляжу на тебя, на тебя, на тебя тайная сокрытая моя…
Но ты живешь но ты течешь за стенами за дувалами паранджи за волосяными сетями глухими душной накидки-чачвана дочь река Таттабубу туркменка моя моя моя!
И что я пью не воду родников Чорбакри-Мазари бухарских а пью песок кызылкумский туркменский окрестный предбухарский твой и песок сечет ложится течет на язык мой и гортань мою алую забивает заметает?
И протекает песок твой чрез тихую покорную гортань мою в желудок мой в печень мою?
Таттабубу и что черпаю из пустыни хватаю слепыми спелыми руками пью я песок твой у бухарской окраины пустыни, где пески веют льняные змеиные?..
Таттабубу дочь дщерь жена жено полноводная сними скинь паранджу! разрушь чачван мазар дувал мавзолей шелковый паранджу стыдливую!..
Таттабубу дай мне тело твое колодезное родниковое прохладное!
Таттабубу дай мне твои соски сосцы сливовые малиновые лазоревые груди купола гробницы Гур-Амира!..
Таттабубу дева многоводная дай напиться усладиться!..
Таттабубу пойдем бежим в поля маков афганских дурных бредовых пойдем поляжем в конопли духмяные индийские! турецкие дымчатые!..
Таттабубу отдай отдай отдай мне алую рану сладкую спелую потаенную персиковую косточку твою!.. Уйю! Уй!..
Алые косточки персиковые дев жен люблю!..
Я дервиш отрок странник святой аллахов художник Камолиддин Бехзад, а дев жен люблю! люблю! люблю!.. У!..
…Ай Камолиддин Бехзад пыльный отрок дервиш захожий!
Откуда ты? Откуда ты? Откуда ты?..
Айя!
> Айя!
Помоги себе сам?
Раз зашёл в кафе похавать, выпить ёбаного кофе
Перестрелка: лежать, сосать — в жопе пуля
Лучше уползу, спасу себя сам
Нахуй бы мне сдался этот кофе к ебеням
Хоть не искал, нашёл на жопу подругу из свинца
Ноет пуля — эта ёбаная дура — в дождь
Отрезали полтуловища сраные врачи
Ёб, ёб, ёб твою мать, не умеешь — не лечи
Не умеешь — не лечи
Не умеешь — не лечи
Не умеешь — не лечи
Обезьяна Чи-чи-чи продавала кирпичи
Айя, айя, помоги себе сам
Айя, айя, помоги себе сам
Айя, айя, помоги себе сам
Айя, а помоги себе сам
Но самое большое впечатление на меня произвели богатство ресурсов и красоты природы на Суматре.
За день до прибытия нашего корабля из Сайгона в Коломбо, я наблюдал, как солнце погружалось в темно-синие и неподвижные воды океана. Днем оно светило очень ярко, а при
закате освещало оранжевыми лучами все небо и превращало
его и море в единый золотистый мир. Все пассажиры буквально купались в этой неземной атмосфере и словно вдыхали дуновение вечной жизни. Небо, море, корабль, люди —
все было залито багрово-золотистым светом, и мне казалось,
что мои тело и душа попали в буддийский рай. До сих пор
помню, как в то время я ощутил величественность вселенной.
За день до прибытия нашего корабля из Сайгона в Коломбо, я наблюдал, как солнце погружалось в темно-синие и неподвижные воды океана. Днем оно светило очень ярко, а при
закате освещало оранжевыми лучами все небо и превращало
его и море в единый золотистый мир. Все пассажиры буквально купались в этой неземной атмосфере и словно вдыхали дуновение вечной жизни. Небо, море, корабль, люди —
все было залито багрово-золотистым светом, и мне казалось,
что мои тело и душа попали в буддийский рай. До сих пор
помню, как в то время я ощутил величественность вселенной.
Постоянная деградация человеческого мира неизбежна, ибо лучшие рождающиеся в нём существа мечтают лишь об одном — покинуть его безвозвратно. Игрок, понявший, что заведение жульничает всегда, встаёт из-за стола. Рано или поздно в человеческом мире остаются только тупо заблуждающиеся особи, подверженные самому убогому гипнозу. И не просто подверженные, а с радостью готовые передавать гипноз дальше.
"Смотритель" Виктор Пелевин
"Смотритель" Виктор Пелевин
>Рано или поздно в человеческом мире остаются только тупо заблуждающиеся особи
Один из них - пелевин.
Чиго, блять??? Это реально написал взрослый мужик, а не 14-15 летний дед инсайдик в статусе вконтакте? Какой стыд, Господи. Как можно читать эту несусветную чушь.
Так ведь мало того, что хавают - добавки просят!
(Предыдущий тонет тут: https://2ch.hk/bo/res/547782.html)
Постим сюда интересные цитаты и отрывки из книг, которые вы читали или читаете.
Обязательно указывайте название книги!