И, наконец, дошли. Бор как бы малость расступился, типа полянка проглянула, а на ней — камень. Валун огромный, в два человеческих роста. В лесу такие только в северных странах встречаются. С ледникового периода его сюда закатило к чертовой матери. И бабуля сразу руками всплеснула: «Ребятки мои, вот он!» Подошли ближе, обошли вокруг валуна, а в нем — ниша вроде пещеры. А в нише — три бюста, из этого валуна гранитного вырубленные. Мы с Сонькой просто рты открыли. Три бюста! Вырублены прямо из камня, как бы выступают из стены этой пещеры. Причем работа достаточно подробная, филигранная. Я сразу почему-то вспомнил статую фараона Хефрена, которая меня поразила мастерством исполнения, фараон тоже вырублен из гранита, и у него сзади на плечах сидит такой сокол и крыльями прикрывает его затылок от врагов. Мне бы нынче такого сокола! Мы с Сонькой стоим, как бы в легком обалдении, а бабуля наша сразу подошла к бюстам, поклонилась и произнесла громко: «Спасибо вам, Три Великих!» Мы в себя пришли, подошли к бюстам, стали их трогать, рассматривать. А бабуля говорит: «Погодите, детки, я вам все расскажу по порядку. Внуки мои дорогие, это три изваяния трех роковых правителей России, перед вам Три Великих Лысых, три великих рыцаря, сокрушивших страну-дракона. Первый из них, — говорит, — вот этот лукавый такой, с бородкой, разрушил Российскую империю, второй, в очках и с пятном на лысине, развалил СССР, а этот, с маленьким подбородком, угробил страшную страну по имени Российская Федерация. И все три бюста вырубил шестьдесят лет тому назад мой покойный муж, демократ, пацифист, вегетарианец и профессиональный скульптор в то лето, когда дракон Россия окончательно издох и навсегда перестал пожирать своих граждан». И стала бабуля к каждому бюсту подходить и класть на плечи конфеты и пряники. И говорила: «Это тебе, Володюшка, это тебе, Мишенька, а это тебе, Вовочка». Мы с Сонькой стоим, смотрим, а она все это раскладывает, бормочет что-то ласковое. Необычно! Причем бабуля наша во все времена была атеисткой, ничему и никому не поклонялась. А это был просто храм с тремя божествами. Сонька умная, молчала. А я, конечно, с расспросами: бабуль, как да что? Та мне подробно все пересказывала, а потом как бы подвела черту. «Россия, — говорит, — была страшным античеловеческим государством во все времена, но особенно зверствовало это чудовище в ХХ веке, тогда просто кровь лилась рекой и косточки человеческие хрустели в пасти этого дракона. И для сокрушения чудовища Господь послал трех рыцарей, отмеченных плешью. И они, каждый в свое время, совершили подвиги. Бородатый сокрушил первую голову дракона, очкастый — вторую, а тот, с маленьким подбородком, отрубил третью. Бородатому, — говорит, — это удалось за счет храбрости, очкастому — за счет слабости, а третьему — благодаря хитрости». И этого последнего из трех лысых бабуля, судя по всему, любила больше всего. Она бормотала что-то нежное такое, гладила его, много конфет на плечи ему положила. И все качала головой: «Как тяжело было этому третьему, последнему, тяжелее всех. Ибо, — говорит, — он делал дело свое тайно, мудро, жертвуя своей честью, репутацией, вызывая гнев на себя». «Сколько же, — говорит, — ты стерпел оскорблений, ненависти глупой народной, гнева тупого, злословия!» И гладит его и целует и обнимает, называя журавликом, а сама — в слезы. Мы с Сонькой слегка обалдели. А она нам: «Детки, он много вытерпел и сделал великое дело».
>Книги "Говно-2" не будет
>«Книги "Говно-2" не будет. Это мой протест»
Как же мы теперь, а?..
Слабак
Скоро он встретится с украинскими украинскими бешенцами и решит вернутся обратно.
>Это мой протест
Аноны, а вы вообще творчество этого сорокина читали? Говно говном
>а вы вообще творчество этого сорокина читали?
Только отрывки в виде паст. Забавно, но как-то не сподвигало читать полностью.
>«Книги "Говно-2" не будет. Это мой протест»
Постиронично
Переоценённое говно для либеральных извращенцем.
Уммм... НОМО вобью... Амммм... ЛОМО вобью...
Мне тяночка читала вслух, пока я нализывал её потную пизду.
Он напишет книгу «Говно-2»
Охуенно!
Великая Россишка продолжает очищаться от всякого говна!
Нас говна 140 миллионов, от всех очищать будете?
Где нибудь ведётся список всех этих "пук среньк стыбдно"?
А про что книга?
Про Украину
Представь себе двач, бэ, треды. И всё это в формате книги. В конце 90х.
Угадай.
В принципе, основное говно уже уехадл или уже "на лыжах".
копрофил
Потеря потерь...
Мне как-то одна претенциозная пизда попеняла, что я не приобщен к такой высокой литературе. В общем, мне одной "Насти" хватило, чтобы понять, что это за говно, а мнение шмар о литературе не стоит выеденного яйца.
>Когда ты ещё не отошёл от "Нормы", а тебя уже глушат вторым "Говном"
Россиющка очищается изнутри
А пусть на немецком издаст. Или на германщине сблёвы этого "великого писателя" нахер никому не всрались?
Ну вот, теперь не почитать про доту 2
...Сплетаемся в объятьях братских. Крепкие руки крепкие тела обхватывают. Целуем друг друга в уста. Молча целуем, по-мужски, без бабских нежностей. Целованием друг друга распаляем и приветствуем. Банщики между нами суетятся с горшками глиняными, мазью гатайской полными.Зачерпываем мази густой, ароматной, мажем себе уды. Снуют бессловесные банщики аки тени, ибо не светится у них ничего.
— Гойда! — восклицает Батя.
— Гойда-гойда! — восклицаем мы.
Встает Батя первым. Приближает к себе Воска. Вставляет Воск в батину верзоху уд свой. Кряхтит Батя от удовольствия, скалит в темноте зубы белые. Обнимает Воска Шелет, вставляет ему смазанный рог свой. Ухает Воск утробно. Шелету Серый заправляет, Серому — Самося, Самосе — Балдохай, Балдохаю — Мокрый, Мокрому — Нечай, а уж Нечаю липкую сваю забить и мой черед настал. Обхватываю брата левокрылого левою рукою, а правой направляю уд свой ему в верзоху. Широка верзоха у Нечая. Вгоняю уд ему по самые ядра багровые. Нечай даже не крякает: привык, опричник коренной. Обхватываю его покрепче, прижимаю к себе, щекочу бородою. А уж ко мне Бубен пристраивается. Чую верзохой дрожащую булаву его. Увесиста она — без толчка не влезет. Торкается Бубен, вгоняет в меня толстоголовый уд свой. До самых кишок достает махина его, стон нутряной из меня выжимая. Стону в ухо Нечая. Бубен кряхтит в мое, руками молодецкими меня обхватывает. Не вижу того, кто вставляет ему, но по кряхтению разумею — уд достойный. Ну, да и нет среди нас недостойных — всем китайцы уды обновили, укрепили, обустроили. Есть чем и друг друга усладить, и врагов России наказать. Собирается, сопрягается гусеница опричная. Ухают и кряхтят позади меня. По закону братства левокрылые с правокрылыми чередуются, а уж потом молодежь пристраивается. Так у Бати заведено. И слава Богу…
По вскрикам и бормотанию чую — молодых черед пришел. Подбадривает Батя их:
— Не робей, зелень!
Стараются молодые, рвутся друг другу в верзохи тугие. Помогают им банщики темные, направляют, поддерживают. Вот предпоследний молодой вскрикнул, последний крякнул — и готова гусеница. Сложилась. Замираем.
— Гойда! — кричит Батя.
— Гойда-гойда! — гремим в ответ.
Шагнул Батя. И за ним, за головою гусеницы двигаемся все мы. Ведет Батя нас в купель. Просторна она, вместительна. Теплою водою наполняется, заместо ледяной.
— Гойда! Гойда! — кричим, обнявшись, ногами перебирая.
Идем за Батей. Идем. Идем. Идем гусеничным шагом. Светятся муде наши, вздрагивают уды в верзохах.
— Гойда! Гойда!
Входим в купель. Вскипает вода пузырями воздушными вокруг нас. По муде погружается Батя, по пояс, по грудь. Входит вся гусеница опричная в купель. И встает.
Теперь — помолчать время. Напряглись руки мускулистые, засопели ноздри молодецкие, закряхтели опричники. Сладкой работы время пришло. Окучиваем друг друга. Колышется вода вокруг нас, волнами ходит, из купели выплескивается. И вот уж подступило долгожданное, дрожь по всей гусенице прокатывается. И:
— Гойда-а-а-а-а-а-а-а!!!
Дрожит потолок сводчатый. А в купели — шторм девятибалльный.
— Гойда-а-а-а-а!!!
Реву в ухо Нечая, а Бубен в мое вопит:
— Гойда-а-а-а-а!!!
Господи, помоги нам не умереть…
Неописуемо. Потому как божественно.
Райскому блаженству подобно возлежание в мягких лонгшезах-лежаках после опричного совокупления. Свет включен, шампанское в ведерках на полу, еловый воздух, Второй концерт Рахманинова для фортепиано с оркестром. Батя наш после совокупления любит русскую классику послушать. Возлежим расслабленные. Гаснут огни в мудях. Пьем молча, дух переводим.
Мудро, ох мудро придумал Батя с гусеницей. До нее все по парам разбивались, отчего уже тень разброда опасного на опричнину ложилась. Теперь же парному наслаждению предел положен. Вместе грудимся, вместе и наслаждаемся. А таблетки помогают. И мудрее всего то, что молодь опричная завсегда в хвосте гусеницы пихается. Мудро это по двум причинам: во-первых, место свое молодые обретают в иерархии опричной, во-вторых, движение семени происходит от хвоста гусеницы голове, что символизирует вечный круговорот жизни и обновление братства нашего. С одной стороны, молодежь старших уважает, с другой — подпитывает. На том и стоим. И слава Богу...
— Гойда! — восклицает Батя.
— Гойда-гойда! — восклицаем мы.
Встает Батя первым. Приближает к себе Воска. Вставляет Воск в батину верзоху уд свой. Кряхтит Батя от удовольствия, скалит в темноте зубы белые. Обнимает Воска Шелет, вставляет ему смазанный рог свой. Ухает Воск утробно. Шелету Серый заправляет, Серому — Самося, Самосе — Балдохай, Балдохаю — Мокрый, Мокрому — Нечай, а уж Нечаю липкую сваю забить и мой черед настал. Обхватываю брата левокрылого левою рукою, а правой направляю уд свой ему в верзоху. Широка верзоха у Нечая. Вгоняю уд ему по самые ядра багровые. Нечай даже не крякает: привык, опричник коренной. Обхватываю его покрепче, прижимаю к себе, щекочу бородою. А уж ко мне Бубен пристраивается. Чую верзохой дрожащую булаву его. Увесиста она — без толчка не влезет. Торкается Бубен, вгоняет в меня толстоголовый уд свой. До самых кишок достает махина его, стон нутряной из меня выжимая. Стону в ухо Нечая. Бубен кряхтит в мое, руками молодецкими меня обхватывает. Не вижу того, кто вставляет ему, но по кряхтению разумею — уд достойный. Ну, да и нет среди нас недостойных — всем китайцы уды обновили, укрепили, обустроили. Есть чем и друг друга усладить, и врагов России наказать. Собирается, сопрягается гусеница опричная. Ухают и кряхтят позади меня. По закону братства левокрылые с правокрылыми чередуются, а уж потом молодежь пристраивается. Так у Бати заведено. И слава Богу…
По вскрикам и бормотанию чую — молодых черед пришел. Подбадривает Батя их:
— Не робей, зелень!
Стараются молодые, рвутся друг другу в верзохи тугие. Помогают им банщики темные, направляют, поддерживают. Вот предпоследний молодой вскрикнул, последний крякнул — и готова гусеница. Сложилась. Замираем.
— Гойда! — кричит Батя.
— Гойда-гойда! — гремим в ответ.
Шагнул Батя. И за ним, за головою гусеницы двигаемся все мы. Ведет Батя нас в купель. Просторна она, вместительна. Теплою водою наполняется, заместо ледяной.
— Гойда! Гойда! — кричим, обнявшись, ногами перебирая.
Идем за Батей. Идем. Идем. Идем гусеничным шагом. Светятся муде наши, вздрагивают уды в верзохах.
— Гойда! Гойда!
Входим в купель. Вскипает вода пузырями воздушными вокруг нас. По муде погружается Батя, по пояс, по грудь. Входит вся гусеница опричная в купель. И встает.
Теперь — помолчать время. Напряглись руки мускулистые, засопели ноздри молодецкие, закряхтели опричники. Сладкой работы время пришло. Окучиваем друг друга. Колышется вода вокруг нас, волнами ходит, из купели выплескивается. И вот уж подступило долгожданное, дрожь по всей гусенице прокатывается. И:
— Гойда-а-а-а-а-а-а-а!!!
Дрожит потолок сводчатый. А в купели — шторм девятибалльный.
— Гойда-а-а-а-а!!!
Реву в ухо Нечая, а Бубен в мое вопит:
— Гойда-а-а-а-а!!!
Господи, помоги нам не умереть…
Неописуемо. Потому как божественно.
Райскому блаженству подобно возлежание в мягких лонгшезах-лежаках после опричного совокупления. Свет включен, шампанское в ведерках на полу, еловый воздух, Второй концерт Рахманинова для фортепиано с оркестром. Батя наш после совокупления любит русскую классику послушать. Возлежим расслабленные. Гаснут огни в мудях. Пьем молча, дух переводим.
Мудро, ох мудро придумал Батя с гусеницей. До нее все по парам разбивались, отчего уже тень разброда опасного на опричнину ложилась. Теперь же парному наслаждению предел положен. Вместе грудимся, вместе и наслаждаемся. А таблетки помогают. И мудрее всего то, что молодь опричная завсегда в хвосте гусеницы пихается. Мудро это по двум причинам: во-первых, место свое молодые обретают в иерархии опричной, во-вторых, движение семени происходит от хвоста гусеницы голове, что символизирует вечный круговорот жизни и обновление братства нашего. С одной стороны, молодежь старших уважает, с другой — подпитывает. На том и стоим. И слава Богу...
Я всю жизнь думал, что автор пасты - сам пейсатель Сорокин.
>челик всю жизнь писал про то какое говно наша страна и сьебал сразу как запахло жареным
haha classic
Нормальное творчество.
Будни подвалов Навозстали.
Реакции Пелевина мы так и не узнаем.
Хрущев медленно раздевал Сталина, лежащего на огромной разобранной кровати. В спальне графа было светло – три канделябра освещали стены, обитые сиреневым шифоном, с тремя большими портретами в резных позолоченных рамах. На центральном серо-розово-голубом, кисти Пикассо, была изображена Лариса Рейснер, сидящая в золотой ванне с молоком; на висящих симметрично по бокам – Сталин и Ленин, написанные Бродским в классическом стиле, в красно-коричнево-синих тонах. Из радиоприемника приглушенно доносилась трансляция оперы Амбруаза Тома «Миньон». В камине потрескивали березовые поленья.
– Этот запах твоего одеколона… – Сталин гладил смуглую скулу Хрущева. – Я еще не устал сходить от него с ума.
– Я рад, мальчик мой, что хоть чем-то способен удивить тебя, – Хрущев полностью расстегнул сорочку Сталина, раздвинул своими волосатыми цепкими руками нежнейший шелк и припал губами к безволосой груди вождя.
– Мое чувство к тебе, mon ami, не похоже ни на что, – закрыл глаза Сталин. – Это… как страх.
– Я понимаю, мальчик мой .. – прошептал Хрущев в маленький сталинский сосок и осторожно взял его в свои большие чувственные губы.
Сталин застонал.
Хрущев осторожно расстегнул ему брюки, сдвинул вниз полупрозрачные черные трусы, выпуская на свободу напрягшийся смуглый фаллос вождя. Послюнив пальцы, граф принялся ими нежно теребить сосок Сталина, а сам двинулся губами вниз по телу вождя – к наливающемуся кровью фаллосу.
– О… как часто я думаю о тебе… – бормотал Сталин. – Как много места занял ты в моей беспредельной жизни…
– Masculinum… – губы графа коснулись бордовой головки.
Сталин вскрикнул и схватил руками голову Хрущева. Губы графа сначала нежно, затем все плотоядной стали играть с головкой вождя.
– Спираль… спираль… – стонал Сталин, впиваясь пальцами в длинные серебристые волосы графа.
Сильный язык Хрущева стал совершать по сталинской головке спиралевидные движения.
– Знаешь… милый… нет… sacre… я… но нет… кончик! кончик! кончик! – бился на пуховых подушках Сталин.
Язык графа осторожно коснулся кончика головки и стал раздвигать мочеточный канал.
– Но… нет… не давай! Не давай мне! – закатывал глаза Сталин.
Хрущев сильно сжал подобравшиеся яйца вождя
– Чтобы не хлынуло… ооо… прикажи! Прикажи мне по-старому! Но нежно! Только нежно!
– Дай мне попочку, сладкий мальчик мой, – мягко приказал Хрущев, цепко держа Сталина за яйца. Всхлипывая, Сталин перевернулся на живот:
– Мальчик боится… поцелуй спинку…
– Поцелуем мальчика в спинку… – Хрущев сдвинул сорочку со сталинских плеч и стал покрывать их медленными поцелуями.
Сталин стонал в подушку.
Хрущев поцеловал его взасос между лопаток, дотянулся губами до уха, прошептал:
– Чего боится мальчик?
– Толстого червяка… – всхлипывал Сталин.
Где живет толстый червяк?
– У дяди в штанах.
– Что хочет червяк?
– Ворваться.
– Куда?
– Мальчику в попку
Хрущев расстегнул свои брюки, достал длинный неровный член с бугристой головкой, на блестящей коже которой был вытатуирован пентакль. Граф плюнул себе в ладонь, смазал плевком анус Сталина и, навалившись сзади, мягкими толчками стал вводить свой член в вождя.
– Ты уже… дядя… нет… по-нежному! по-нежному! – забормотал Сталин.
– Сладкий мой оловянный солдатик… – шептал Хрущев ему в ухо,
– Зачем… мучения… ооо… зачем людям это… – кусал губы Сталин.
– Чтобы забывать… чтобы все забывать, мальчик мой… Член графа целиком вошел в анус Сталина. Сжимая левой рукой яйца вождя, граф взял правой рукой его за член и стал не быстро мастурбировать.
– Ты… это… ты… – замычал Сталин. – Что дядя делает с мальчиком?
– Дядя ебет мальчика в попку, – жарко шептал Хрущев.
– Как? Как? Как?
– Сладко…
– По приказу? Ведь по приказу же… по четкому…
– По четкому приказу
– Дядя приказал? – всхлипывал Сталин.
– Приказал. Четко приказал…
– И еще прикажет?
– И еще прикажет… сотни миллионов раз прикажет дядя мальчику…
– Что? Что? Что?
– Прикажет… но не сразу…
– Как? Как? Как?
– Постепенно… постепенно… постепенно…
– Но… но… мальчик уже… мальчик уже…
– Что, мальчик?
– Мальчик готов… он уже… уже…
– Будет приказ… будет приказ…
– Мальчик уже… мальчик уже… подноси! Подноси, вредитель!
Обнимая сзади Сталина, Хрущев перевалился с ним на бок на край кровати.
– Аджуба! – срывающимся голосом позвал граф. Появился Аджуба с золотым потиром, украшенным шестью крупными сапфирами. Опустившись на колени возле кровати, он подставил потир под багровый член Сталина.
– Приказ мальчику: кончай! – прорычал Хрущев. Они кончили одновременно, с криками и стонами. Аджуба ловил потиром густые порции сталинской спермы.
– Не поехал! Не поехал! – закричал Сталин высоким голосом.
– Да! Да! Да! – рычал граф, дергаясь всем телом и вгоняя член в трепещущий зад Сталина.
Когда агония оргазма спала, любовники замерли в полуобмороке.
Аджуба продолжал держать потир, внимательно наблюдая за вянущим, роняющим последние мутные капли членом Сталина.
– Вечное возвращение… симбиоз… – пробормотал Сталин и засмеялся.
– Я люблю тебя, – устало прохрипел Хрущев в напомаженные волосы вождя.
Сталин взял его руку, поднес к губам и поцеловал. Хрущев стал осторожно вынимать свой член из ануса вождя.
– Останься, прошу тебя, – Сталин целовал его костистые пальцы со слишком выпуклыми ногтями. – Твоя сперма горячая. Как лава. Ее невероятно приятно чувствовать внутри себя…
– Этот запах твоего одеколона… – Сталин гладил смуглую скулу Хрущева. – Я еще не устал сходить от него с ума.
– Я рад, мальчик мой, что хоть чем-то способен удивить тебя, – Хрущев полностью расстегнул сорочку Сталина, раздвинул своими волосатыми цепкими руками нежнейший шелк и припал губами к безволосой груди вождя.
– Мое чувство к тебе, mon ami, не похоже ни на что, – закрыл глаза Сталин. – Это… как страх.
– Я понимаю, мальчик мой .. – прошептал Хрущев в маленький сталинский сосок и осторожно взял его в свои большие чувственные губы.
Сталин застонал.
Хрущев осторожно расстегнул ему брюки, сдвинул вниз полупрозрачные черные трусы, выпуская на свободу напрягшийся смуглый фаллос вождя. Послюнив пальцы, граф принялся ими нежно теребить сосок Сталина, а сам двинулся губами вниз по телу вождя – к наливающемуся кровью фаллосу.
– О… как часто я думаю о тебе… – бормотал Сталин. – Как много места занял ты в моей беспредельной жизни…
– Masculinum… – губы графа коснулись бордовой головки.
Сталин вскрикнул и схватил руками голову Хрущева. Губы графа сначала нежно, затем все плотоядной стали играть с головкой вождя.
– Спираль… спираль… – стонал Сталин, впиваясь пальцами в длинные серебристые волосы графа.
Сильный язык Хрущева стал совершать по сталинской головке спиралевидные движения.
– Знаешь… милый… нет… sacre… я… но нет… кончик! кончик! кончик! – бился на пуховых подушках Сталин.
Язык графа осторожно коснулся кончика головки и стал раздвигать мочеточный канал.
– Но… нет… не давай! Не давай мне! – закатывал глаза Сталин.
Хрущев сильно сжал подобравшиеся яйца вождя
– Чтобы не хлынуло… ооо… прикажи! Прикажи мне по-старому! Но нежно! Только нежно!
– Дай мне попочку, сладкий мальчик мой, – мягко приказал Хрущев, цепко держа Сталина за яйца. Всхлипывая, Сталин перевернулся на живот:
– Мальчик боится… поцелуй спинку…
– Поцелуем мальчика в спинку… – Хрущев сдвинул сорочку со сталинских плеч и стал покрывать их медленными поцелуями.
Сталин стонал в подушку.
Хрущев поцеловал его взасос между лопаток, дотянулся губами до уха, прошептал:
– Чего боится мальчик?
– Толстого червяка… – всхлипывал Сталин.
Где живет толстый червяк?
– У дяди в штанах.
– Что хочет червяк?
– Ворваться.
– Куда?
– Мальчику в попку
Хрущев расстегнул свои брюки, достал длинный неровный член с бугристой головкой, на блестящей коже которой был вытатуирован пентакль. Граф плюнул себе в ладонь, смазал плевком анус Сталина и, навалившись сзади, мягкими толчками стал вводить свой член в вождя.
– Ты уже… дядя… нет… по-нежному! по-нежному! – забормотал Сталин.
– Сладкий мой оловянный солдатик… – шептал Хрущев ему в ухо,
– Зачем… мучения… ооо… зачем людям это… – кусал губы Сталин.
– Чтобы забывать… чтобы все забывать, мальчик мой… Член графа целиком вошел в анус Сталина. Сжимая левой рукой яйца вождя, граф взял правой рукой его за член и стал не быстро мастурбировать.
– Ты… это… ты… – замычал Сталин. – Что дядя делает с мальчиком?
– Дядя ебет мальчика в попку, – жарко шептал Хрущев.
– Как? Как? Как?
– Сладко…
– По приказу? Ведь по приказу же… по четкому…
– По четкому приказу
– Дядя приказал? – всхлипывал Сталин.
– Приказал. Четко приказал…
– И еще прикажет?
– И еще прикажет… сотни миллионов раз прикажет дядя мальчику…
– Что? Что? Что?
– Прикажет… но не сразу…
– Как? Как? Как?
– Постепенно… постепенно… постепенно…
– Но… но… мальчик уже… мальчик уже…
– Что, мальчик?
– Мальчик готов… он уже… уже…
– Будет приказ… будет приказ…
– Мальчик уже… мальчик уже… подноси! Подноси, вредитель!
Обнимая сзади Сталина, Хрущев перевалился с ним на бок на край кровати.
– Аджуба! – срывающимся голосом позвал граф. Появился Аджуба с золотым потиром, украшенным шестью крупными сапфирами. Опустившись на колени возле кровати, он подставил потир под багровый член Сталина.
– Приказ мальчику: кончай! – прорычал Хрущев. Они кончили одновременно, с криками и стонами. Аджуба ловил потиром густые порции сталинской спермы.
– Не поехал! Не поехал! – закричал Сталин высоким голосом.
– Да! Да! Да! – рычал граф, дергаясь всем телом и вгоняя член в трепещущий зад Сталина.
Когда агония оргазма спала, любовники замерли в полуобмороке.
Аджуба продолжал держать потир, внимательно наблюдая за вянущим, роняющим последние мутные капли членом Сталина.
– Вечное возвращение… симбиоз… – пробормотал Сталин и засмеялся.
– Я люблю тебя, – устало прохрипел Хрущев в напомаженные волосы вождя.
Сталин взял его руку, поднес к губам и поцеловал. Хрущев стал осторожно вынимать свой член из ануса вождя.
– Останься, прошу тебя, – Сталин целовал его костистые пальцы со слишком выпуклыми ногтями. – Твоя сперма горячая. Как лава. Ее невероятно приятно чувствовать внутри себя…
>Владимир Сорокин
Какая потеря! А кто это?
Она ничто.
Вова писатель говном.
>Владимир Сорокин не вернется в Россию
Спасибо, русские!
>челик всю жизнь писал про то какое говно наша страна и сьебал сразу как запахло жареным
haha classic
Самого Пелевина, а не его хомячков.
Не понял, а в чём доёбка? Типа "говно" в твоём понимании это что-то хорошее, в чём надо обязательно поваляться?
>Книги "Говно-2" не будет. Это мой протест
Блять. У него есть книга "Говно-1" или этой какой-то пост-мета-рекурсивный тралинг?
>наша страна
да ты из правящего класса?
аноны подскажите, это из сорокина? хз какой год руси сидит в руском фаерволе лахтинец проверяет трафик и случайно пропускает фотку в которой закодирована конструкция нового космического двигателя на антигравитации
Осенью наверно. Пелевин точно никуда не уедет, лол.
Живу в Германии. Не встретился. Что еще спизданешь?
Освятил.
Это у него дневник украли.
У него есть скандально известная книга "Норма". По книге норма это сожрать килограмм говна в день.
200 гр ващета
Прифотожабьте Хрущёва на место Сталина, а того - на место Ленина.
Я не умею.
Я смотрю ты знаток
сорокин самый недооценённый литератор и стилист в частности
Аноны, не ведитесь, в оригинале статья с 30 октября 2014:
https://www.zeit.de/2014/45/wladimir-sorokin-russland-schriftsteller
Отправьте жалобу моче, я не знаю как
читатель сорокина плес
кто о чем, а гейропейцы о своем )))
Обратно в Одноклассники.
«Я вырос на земле гротеска и непредсказуемости. но, столкнувшись с российским абсурдом, хочу жить здесь», - сказал Сорокин в своем интервью. Отвечая на вопрос корреспондента о продолжение творчества уже за пределами страны, Сорокин отметил:
«Книги "Говно-2" не будет. Это мой протест».
http://rusplt.ru/kulturnaya-rossiya/vladimir-sorokin-moi-den-625c3ab.html