Часть 2
Да, забыл сказать. Ремкоплект, это просто сумка с ключами, отвёртками и другой мелочёвкой. А со щупами было ещё интереснее. Комплект щупов, это как швейцарский нож, только вместо лезвий металлические пластины разной толщины. Нужен, чтобы зазоры правильно отрегулировать. Набор этот был зарыт в ворох бумаг в столе Рокотова, и если бы дежурный не сказал, где он, я сроду бы ни нашёл.
Короче, прихватил ещё фонарь и потопал на дальний. Идти надо было через КДП, там меня подловили дежурный с помощником. Спросили, не заметил ли я чего-нибудь странного в поведении Рокотова. Я сказал, что ничего не заметил, кроме того, что тот выглядел непривычно уставшим. Ещё раз сказал, что считаю звонки с дальнего чьей-то дурацкой шуткой, потому что я действительно полностью был в этом уверен, и тащиться на дальний мне не очень хотелось. Но дежурный сказал, что надо сходить. Ну, я и пошёл...
Вообще, по молодости как-то все эти странности особенно серьезно не воспринимались. Но пока топал до дальнего, мне вдруг как-то стало неспокойно на душе. Не знаю почему. Надо сказать что под землей я чувствовал себя очень спокойно. Темных тоннелей не боялся, любил оставаться один в ночную смену, когда никого нет. В армии нечасто это удается и очень ценится чтобы одному побыть. А тут вот прямо какое-то беспокойство одолело. Я даже пробежал какую-то часть пути, хотя было неудобно бежать, потому что мешала тяжелая сумка с ключами.
Ходок, который вел к дальнему заканчивался вертикальным стволом высотой метров двадцать. Когда-то там был лифт, но потом его убрали, и подняться можно было только по лестнице. А вместо лифта установили тельфер, которым иногда через бывшую шахту лифта спускали или поднимали разные грузы. Я поднялся по лестнице и заметил, что загородка, ограждающая шахту открыта. Это было необычно, так могло быть только если собирались что-нибудь опускать в шахту. Майора видно не было. От этого места ходок шел дальше ещё около пятидесяти метров и довольно круто заворачивал направо, поэтому я подумал, что Рокотов где-то дальше. Мне вдруг почему-то стало совсем неуютно. Не то чтобы страшно, а неуютно. Я не выдержал и громко позвал майора. Никто не ответил. Я заглянул в помещение, где был установлен механизм. Там тоже никого не было, но свет горел. Шкаф бы открыт и схема частично разобрана. Я погасил свет и вышел. Закрыл загородку шахты и пошел дальше.
Телефон, по которому я должен был позвонить в КДП находился почти в самом конце ходка. Но там тоже никого не было. Вот тут мне правда стало страшно. Не знаю почему. Помню, подумал что это какая-то подлянка со стороны дежурного. Но капитан был нормальный мужик, да и не место тут для таких шуток. От страха я включил фонарь, хотя освещение было вполне достаточное. Вспомнил про открытую загородку, и испугался, что майор мог случайно свалиться вниз. Я вернулся к шахте и посветил вниз, но шахта была пустая. Несколько раз во всю глотку позвал майора, но никто не откликнулся. Я вернулся к телефону, позвонил дежурному и сказал, что на дальнем никого нет.
Капитан довольно долго молчал, а потом спросил, куда девался Рокотов. Я ответил, что не могу знать. Капитан спросил, точно ли я не встретил его по пути. Я побожился что не видел майора с тех пор, как он переоделся и пошел на выход. Дежурный матюкнулся и приказал возвращаться. Я положил трубку и пошёл к лестнице. И тут вдруг услышал, как впереди заскрипела загородка шахты. Когда ее открываешь, у нее звук такой необычный и сетка еще так характерно дребезжит, перепутать ни с чем нельзя. Я как-то сразу успокоился, значит нашелся мой майор. Вышел из-за поворота и вправду увидел майора. Загородка шахты действительно была открыта и майор стоял прямо у самого края ко мне спиной. Освещение было вполне достаточное, и с расстояния метров в тридцать я не мог ошибиться. Я обрадованно закричал, майор услышал и обернулся, продолжая стоять у самого края шахты. Он был в оперативке и у меня еще мелькнула мысль, где это он успел переодеться. Я хорошо видел его лицо даже сумел разглядеть, как он улыбнулся когда меня увидел. Ничего не обычного в его внешности и поведении не было. Я совсем уж успокоился и сбавил шаг. Тут майор вдруг медленно поднял руки над головой, как по команде руки вверх и медленно начал заваливаться назад. Я даже не сразу сообразил, что происходит. Он смотрел на меня, спокойно улыбался и медленно заваливался назад. Я заорал и бросился к нему, но не успел. На моих глазах майор Рокотов рухнул в открытую шахту.
До шахты я не добежал, меня словно паралич хватил какой-то. Какое-то время я по-настоящему не мог пошевелиться и слышал, как майор без единого крика летит вниз, цепляясь за ограждение шахты. Потом снизу послышался удар. Я побежал вниз по лестнице. В конце концов, высота не такая уж большая, майор мог затормозить падение, цепляясь за обрешетку шахты и уцелеть. По хорошему, мне полагалось сначала известить о ЧП дежурного и вызвать помощь, но тогда мне это и в голову не пришло. Мозг вообще как бы отключился, я все делал на автомате.
Я сбежал по лестнице. Пока возился с довольно тугой щеколдой и открывал нижние двери в шахту, думал сердце из груди выпрыгнет. Открыл, а там нет никого. Тут мне показалось, что у меня крыша поехала. Какое-то странное ощущение накатило, как будто это всё во сне или не со мной происходит. Я посмотрел вверх, вдруг майору все-таки удалось за что-то зацепиться. Ограждение шахты было сделано из обычных швеллеров и сетки-рабицы. Свету в стволе было не очень много, но вполне достаточно чтобы увидеть, что майор нигде не зацепился и что в шахте никого нет. Сначала я жутко обрадовался. Если в шахте никого нет, значит Рокотов не упал и не разбился. А куда он тогда делся, я ведь своими глазами видел, как он падал. Слышал, как он падал и как решётка дребезжала. Я во всю глотку стал звать майора, выражений не выбирал. Теперь я думаю, что это уже истерика была. Меня трясло и голос срывался. Но никто не ответил. Тишина полная. Только слышно как лампы гудят и кровь в висках стучит.
Тут мне стало по-настоящему страшно. Это был не тот испуг, когда я видел, как майор свалился в шахту. Это было что-то совсем другое, не знаю как это описать. Это страх, который не в голове, а где-то в животе или в позвоночнике. Одна только мысль, бежать. Я так никогда в жизни не бегал. Остановился только когда добежал до <...>. Тут уже светло, люди рядом, маленько отпустило, отдышался слегка. Постепенно стал соображать. Только что тут сообразишь. Если идти на КДП, то что говорить дежурному. Не скажешь ведь, что видел как майор в шахту упал а потом испарился. А чтобы вернуться назад и ещё раз всё осмотреть повнимательнее, мне просто страшно становилось от одной мысли. А если сказать, что не видел ничего тоже страшно, вдруг с майором и правда беда и ему помощь нужна. Как я не свихнулся в тот момент, сам не знаю. Короче решил идти к дежурному, сказать, что на дальнем вырубило свет и нужно ещё раз всё осмотреть и чтобы он кого-нибудь другого отправил.
Добрёл до КДП. Всего трясёт, ноги подкашиваются. Дежурный с помощником на меня уставились, глаза вытаращили. Вид у меня видимо тот ещё был. Спрашивают, что стряслось, а у меня горло схватило, ни слова выдавить не могу. Сразу из головы вылетело, что сказать собирался, перед глазами так и стоит как майор в шахту валится. Кое-как прохрипел только «Рокотов» и не могу больше ничего сказать. Прапор-помощник усмехнулся, и сказал, что всё нормально с Рокотовым. Оказалось, что после моего звонка с дальнего они набрали городской номер майора и им сам Рокотов и ответил. Майор уже давно был дома и сильно удивился их звонку. Он подтвердил, что в этот день действительно ходил смотреть механизм на дальнем узле. Неисправность оказалось какая-то хитрая, поэтому до конца рабочего дня починить не сумел, и собирается доделать завтра.
Тут я вообще перестал что-нибудь понимать. Чего же я тогда на дальнем-то видел. Или у меня крыша поехала? Дежурный с помощником на меня глядя, поняли, что чего-то со мной не то, стали приставать с вопросами. А я не знаю, что отвечать. И тут меня ещё угораздило спросить, кто же тогда с дальнего звонил, если майор давно дома.
Гляжу, капитан поскучнел и сказал, что с этими шутниками они разберутся. А прапор вдруг назвал меня по имени и спросил, что со мной случилось на дальнем, почему я такой
Да, забыл сказать. Ремкоплект, это просто сумка с ключами, отвёртками и другой мелочёвкой. А со щупами было ещё интереснее. Комплект щупов, это как швейцарский нож, только вместо лезвий металлические пластины разной толщины. Нужен, чтобы зазоры правильно отрегулировать. Набор этот был зарыт в ворох бумаг в столе Рокотова, и если бы дежурный не сказал, где он, я сроду бы ни нашёл.
Короче, прихватил ещё фонарь и потопал на дальний. Идти надо было через КДП, там меня подловили дежурный с помощником. Спросили, не заметил ли я чего-нибудь странного в поведении Рокотова. Я сказал, что ничего не заметил, кроме того, что тот выглядел непривычно уставшим. Ещё раз сказал, что считаю звонки с дальнего чьей-то дурацкой шуткой, потому что я действительно полностью был в этом уверен, и тащиться на дальний мне не очень хотелось. Но дежурный сказал, что надо сходить. Ну, я и пошёл...
Вообще, по молодости как-то все эти странности особенно серьезно не воспринимались. Но пока топал до дальнего, мне вдруг как-то стало неспокойно на душе. Не знаю почему. Надо сказать что под землей я чувствовал себя очень спокойно. Темных тоннелей не боялся, любил оставаться один в ночную смену, когда никого нет. В армии нечасто это удается и очень ценится чтобы одному побыть. А тут вот прямо какое-то беспокойство одолело. Я даже пробежал какую-то часть пути, хотя было неудобно бежать, потому что мешала тяжелая сумка с ключами.
Ходок, который вел к дальнему заканчивался вертикальным стволом высотой метров двадцать. Когда-то там был лифт, но потом его убрали, и подняться можно было только по лестнице. А вместо лифта установили тельфер, которым иногда через бывшую шахту лифта спускали или поднимали разные грузы. Я поднялся по лестнице и заметил, что загородка, ограждающая шахту открыта. Это было необычно, так могло быть только если собирались что-нибудь опускать в шахту. Майора видно не было. От этого места ходок шел дальше ещё около пятидесяти метров и довольно круто заворачивал направо, поэтому я подумал, что Рокотов где-то дальше. Мне вдруг почему-то стало совсем неуютно. Не то чтобы страшно, а неуютно. Я не выдержал и громко позвал майора. Никто не ответил. Я заглянул в помещение, где был установлен механизм. Там тоже никого не было, но свет горел. Шкаф бы открыт и схема частично разобрана. Я погасил свет и вышел. Закрыл загородку шахты и пошел дальше.
Телефон, по которому я должен был позвонить в КДП находился почти в самом конце ходка. Но там тоже никого не было. Вот тут мне правда стало страшно. Не знаю почему. Помню, подумал что это какая-то подлянка со стороны дежурного. Но капитан был нормальный мужик, да и не место тут для таких шуток. От страха я включил фонарь, хотя освещение было вполне достаточное. Вспомнил про открытую загородку, и испугался, что майор мог случайно свалиться вниз. Я вернулся к шахте и посветил вниз, но шахта была пустая. Несколько раз во всю глотку позвал майора, но никто не откликнулся. Я вернулся к телефону, позвонил дежурному и сказал, что на дальнем никого нет.
Капитан довольно долго молчал, а потом спросил, куда девался Рокотов. Я ответил, что не могу знать. Капитан спросил, точно ли я не встретил его по пути. Я побожился что не видел майора с тех пор, как он переоделся и пошел на выход. Дежурный матюкнулся и приказал возвращаться. Я положил трубку и пошёл к лестнице. И тут вдруг услышал, как впереди заскрипела загородка шахты. Когда ее открываешь, у нее звук такой необычный и сетка еще так характерно дребезжит, перепутать ни с чем нельзя. Я как-то сразу успокоился, значит нашелся мой майор. Вышел из-за поворота и вправду увидел майора. Загородка шахты действительно была открыта и майор стоял прямо у самого края ко мне спиной. Освещение было вполне достаточное, и с расстояния метров в тридцать я не мог ошибиться. Я обрадованно закричал, майор услышал и обернулся, продолжая стоять у самого края шахты. Он был в оперативке и у меня еще мелькнула мысль, где это он успел переодеться. Я хорошо видел его лицо даже сумел разглядеть, как он улыбнулся когда меня увидел. Ничего не обычного в его внешности и поведении не было. Я совсем уж успокоился и сбавил шаг. Тут майор вдруг медленно поднял руки над головой, как по команде руки вверх и медленно начал заваливаться назад. Я даже не сразу сообразил, что происходит. Он смотрел на меня, спокойно улыбался и медленно заваливался назад. Я заорал и бросился к нему, но не успел. На моих глазах майор Рокотов рухнул в открытую шахту.
До шахты я не добежал, меня словно паралич хватил какой-то. Какое-то время я по-настоящему не мог пошевелиться и слышал, как майор без единого крика летит вниз, цепляясь за ограждение шахты. Потом снизу послышался удар. Я побежал вниз по лестнице. В конце концов, высота не такая уж большая, майор мог затормозить падение, цепляясь за обрешетку шахты и уцелеть. По хорошему, мне полагалось сначала известить о ЧП дежурного и вызвать помощь, но тогда мне это и в голову не пришло. Мозг вообще как бы отключился, я все делал на автомате.
Я сбежал по лестнице. Пока возился с довольно тугой щеколдой и открывал нижние двери в шахту, думал сердце из груди выпрыгнет. Открыл, а там нет никого. Тут мне показалось, что у меня крыша поехала. Какое-то странное ощущение накатило, как будто это всё во сне или не со мной происходит. Я посмотрел вверх, вдруг майору все-таки удалось за что-то зацепиться. Ограждение шахты было сделано из обычных швеллеров и сетки-рабицы. Свету в стволе было не очень много, но вполне достаточно чтобы увидеть, что майор нигде не зацепился и что в шахте никого нет. Сначала я жутко обрадовался. Если в шахте никого нет, значит Рокотов не упал и не разбился. А куда он тогда делся, я ведь своими глазами видел, как он падал. Слышал, как он падал и как решётка дребезжала. Я во всю глотку стал звать майора, выражений не выбирал. Теперь я думаю, что это уже истерика была. Меня трясло и голос срывался. Но никто не ответил. Тишина полная. Только слышно как лампы гудят и кровь в висках стучит.
Тут мне стало по-настоящему страшно. Это был не тот испуг, когда я видел, как майор свалился в шахту. Это было что-то совсем другое, не знаю как это описать. Это страх, который не в голове, а где-то в животе или в позвоночнике. Одна только мысль, бежать. Я так никогда в жизни не бегал. Остановился только когда добежал до <...>. Тут уже светло, люди рядом, маленько отпустило, отдышался слегка. Постепенно стал соображать. Только что тут сообразишь. Если идти на КДП, то что говорить дежурному. Не скажешь ведь, что видел как майор в шахту упал а потом испарился. А чтобы вернуться назад и ещё раз всё осмотреть повнимательнее, мне просто страшно становилось от одной мысли. А если сказать, что не видел ничего тоже страшно, вдруг с майором и правда беда и ему помощь нужна. Как я не свихнулся в тот момент, сам не знаю. Короче решил идти к дежурному, сказать, что на дальнем вырубило свет и нужно ещё раз всё осмотреть и чтобы он кого-нибудь другого отправил.
Добрёл до КДП. Всего трясёт, ноги подкашиваются. Дежурный с помощником на меня уставились, глаза вытаращили. Вид у меня видимо тот ещё был. Спрашивают, что стряслось, а у меня горло схватило, ни слова выдавить не могу. Сразу из головы вылетело, что сказать собирался, перед глазами так и стоит как майор в шахту валится. Кое-как прохрипел только «Рокотов» и не могу больше ничего сказать. Прапор-помощник усмехнулся, и сказал, что всё нормально с Рокотовым. Оказалось, что после моего звонка с дальнего они набрали городской номер майора и им сам Рокотов и ответил. Майор уже давно был дома и сильно удивился их звонку. Он подтвердил, что в этот день действительно ходил смотреть механизм на дальнем узле. Неисправность оказалось какая-то хитрая, поэтому до конца рабочего дня починить не сумел, и собирается доделать завтра.
Тут я вообще перестал что-нибудь понимать. Чего же я тогда на дальнем-то видел. Или у меня крыша поехала? Дежурный с помощником на меня глядя, поняли, что чего-то со мной не то, стали приставать с вопросами. А я не знаю, что отвечать. И тут меня ещё угораздило спросить, кто же тогда с дальнего звонил, если майор давно дома.
Гляжу, капитан поскучнел и сказал, что с этими шутниками они разберутся. А прапор вдруг назвал меня по имени и спросил, что со мной случилось на дальнем, почему я такой
Часть 3
взъерошенный, без пилотки и где ремкоплект. Я только тут заметил, что я и правда без пилотки и сумки, только включенный фонарь в руке зажат. А что говорить, не знаю. Сказать, что видел как майор в шахту падает, так со смен попрут без разговоров. А мне служить-то совсем немного осталось. Капитан, похоже, сомнения мои уловил. Не ссы, говорит, рассказывай что было. Никто ничего не узнает, всё между нами останется. Мне вдруг почему-то сразу легче стало. В подробности не вдавался. Сказал, что уже после того, как доложил на КДП, что на дальнем никого нет, мне показалось, что увидел майора. Но когда ближе подошел, то на том месте никого не было. Тут мне чего-то страшно стало. Мол, один, глубоко под землей, темно. До обитаемых мест километр по тёмному ходку топать. Нервы, короче не выдержали. Вообще, я и не соврал ни слова, только не сказал, что привиделось, как майор в шахту свалился.
Дежурные переглянулись, капитан сунул мне кружку с чаем, велел сидеть тихо, а сам с помощником ушёл в комнату отдыха. Дверь они закрыли и там несколько минут о чем-то говорили. Я пил чай, вкуса не чувствовал. В голове словно предохранитель перегорел. Почти успокоился уже, только дрожь никак не проходила, кружка в руках ходила ходуном. Тут вдруг вижу, что на пульте на коммутаторе у дежурного кнопка мигает. И вот смотрю я на эту кнопку мигающую и чего-то опять становится мне неспокойно. Дежурные за дверью бубнят, а кнопка все мигает. Я не выдержал, поднялся и глянул, откуда вызов. Вызов был с дальнего. Я позвал капитана. Ввалились дежурные. Уставились на меня. Я кивнул на пульт. Помощник тут же врубил громкую связь. Из динамиков раздался мягкий приятный шум с какими-то посвистами. Это вообще было странно, потому что связь в подвале была просто отменная. Мы когда к знакомым девчонкам с узла связи бегали домой позвонить, так слышимость была как из соседней комнаты. А тут шум какой-то и свист. Помощник несколько раз потребовал от звонящего представиться, и вдруг сквозь шум и посвисты, чётко и ясно донеслись слова «на треугольнике не запускать». Выговор был очень похож на выговор майора Рокотова. Потом вызов погас.
Помощник тут же стал связываться с дальним по ГГС, но без толку. Мне опять стало страшно, не знаю почему. Капитан взбеленился, я никогда его таким не видел. Он стал куда-то звонить, ругался, выражений не выбирал, клялся что всех похоронит за такие шутки. Потом вспомнил обо мне, сказал, что со смены меня снимает, чтобы я топал в роту и помалкивал. Я заартачился: стал упираться. Потому что снять дежурного со смены, это страшный залёт, а я никакой вины за собой не видел. Капитан сказал, чтобы я не ссал, наверх будет доложено, что я типа выполнял особые поручения дежурного и по технике безопасности мне положен отдых. Обещал увольнительных, если буду помалкивать, и всё такое. Вообще, я и сам уже понял, что толку от меня в таком состоянии на смене будет немного, и, дождавшись сменщика, ушел в роту.
Дежурный по роте уже был в курсе, спросил только как я, живой-нет. Ещё сказал, что велено меня до обеда не будить. Думал, не усну, но отрубился сразу.
Перед обедом меня растолкал дежурный, сказал что в отделе ЧП, погиб майор Рокотов. Упал в шахту лифта на дальнем узле и разбился. Странно, но в этот момент никаких особенных чувств я не испытал. То ли спросонья, то ли просто выгорело все внутри.
... Пришли наши из отдела. Рассказали, что с утра майор разговаривал по телефону с дежурным, и этот разговор его страшно развеселил. Он взял ефрейтора Грицюка, того самого бойца который не смог починить механизм на дальнем и сказал, что они пойдут на дальний заканчивать ремонт. Из отдела они вышли вместе, но потом Рокотов зашел на КДП, а Грицюку сказал идти на дальний и там его ждать. По пути на дальний Грицюк встретил парней из другого отдела, они зацепились языками, и проболтали минут пять. Вообще, от этих парней и стало известно, что Рокотов задержался на КДП, а Грицюк пошел на дальний один. Где-то через час в части поднялся страшный шухер, с ментами, прокуратурой, особистами, командирами разного уровня. Грицюка вывел начкар и отвел в штаб. Ещё через час подняли закрытые плащами ОЗК носилки. Потом весь батальон согнали в клуб, комбат официально сообщил нам о несчастном случае, на вопрос о Грицюке сказал, что он пока проходит как свидетель, но до выяснения обстоятельств, будет содержаться изолировано. Потом главный инженер долго распинался о технике безопасности и все такое.
Перед самым отбоем меня вызвали к дежурному по части. Дежурный велел заглянуть в офицерскую курилку. В курилке меня ждали сменившиеся с дежурства капитан и прапор. Выглядели оба паршиво. Поинтересовались, как я. Сказал, что всё в порядке. Помолчали. Наконец, капитан сказал, что, мол, вон оно как дело повернулось. Называл по имени. Попросил рассказать, что на самом деле вечером на дальнем случилось. Не давил, просто попросил. Почему-то я и не подумал упираться, а рассказал, всё, как было. Ну, или как оно мне привиделось. Думал, тяжело будет. Нет, как-то совсем спокойно получилось рассказать, будто не со мной это было а рассказ какой-то пересказывал. Дежурные глаз с меня не сводили, каждое слово ловили. Когда дошел до того места, как майор падал, впервые увидел, как лица каменеют от ужаса. Такое в кино не увидишь. Вроде бы, ничего особенно в лице не меняется, не корчит его, не перекашивает. Но вот только что лицо было хмурое и напряжённое, но живое. И вдруг разом бац, и каменеет, мертвое становится. Не знаю, как это описать. Я даже остановился на полуслове, так меня эта перемена поразила. Первым прапорщик ожил, кивнул и сказал, чтобы дальше рассказывал. Капитан так и сидел окаменевший. Зрелище было жутковатое и я старался на него не смотреть. Закончил я рассказывать. Какое-то время сидели молча, курили. Потом прапор спросил, что теперь делать. Капитан криво усмехнулся и сказал что нихрена тут не поделаешь. Прапор кивнул в мою сторону и спросил, как быть со мной. Капитан сказал, что он может мне рассказать, если хочет, и если я захочу. И ушел. А прапор спросил, хочу ли я знать, что случилось с майором Рокотовым. Точно помню, мне почему-то очень не хотелось, чтобы он мне это рассказывал. Но я всё равно кивнул, и прапор рассказало вот чего.
С утра дежурный поговорил с Рокотовым и осторожно рассказал ему о вечерних событиях, чем очень насмешил майора. Рокотов всерьёз всё это не воспринял, и в итоге они даже повздорили. Капитан категорически запретил майору отправляться на дальний одному, и потребовал, чтобы работы были официально зарегистрированы. Удивленный майор, отправил на дальний Грицюка, а сам по пути зашел на КДП, где у них с капитаном состоялась обстоятельная беседа, к концу которой майор перестал улыбаться.
Особенно его поразило две вещи. Во-первых, набор щупов, о котором была речь в предпоследнем звонке с дальнего был личным инструментом Рокотова, он принёс его лишь вчера, брал с собой на дальний, и после оставил в своём столе, специально зарыв в бумагах, чтобы никто не спёр. То есть, о том, что в столе Рокотова находится набор щупов, знать никто не мог. Тем более об этом не мог знать шутник, который звонил с дальнего.
Во-вторых, фраза «на треугольнике не запускать», которую мы слышали в последнем звонке с дальнего, имела конкретный смысл. Дело было в том, что неисправность механизма на дальнем, с которой разбирался майор Рокотов, проявлялась только тогда, когда обмотки электродвигателя переключались на схему «треугольник». Но об этом Рокотов никому не говорил – в том числе, и мне.
Дежурный заподозрил было меня. Но с майором у меня были очень хорошие личные отношения, я даже домой к нему в Солнцево в гости ездил в увольнение, и он за меня заступился. Но пообещал вечером зайти в роту и поговорить со мной. На том и порешили, и Рокотов ушел на дальний, где его уже ждал ефрейтор Грицюк.
Через двадцать минут с дальнего позвонил Грицюк, и доложил, что майор Рокотов только что на его глазах упал в шахту лифта на дальнем узле, просил помощи и спрашивал, что делать. Капитан велел ничего не делать, к шахте не приближаться, от телефона не отходить и ждать спасательную команду. Когда через несколько минут спасатели во главе дежурным прибыли к стволу на каре и открыли запертые двери шахты, они действительно нашли на полу тело майора Рокотова. Вывернутые руки-ноги и разбитый череп явно
взъерошенный, без пилотки и где ремкоплект. Я только тут заметил, что я и правда без пилотки и сумки, только включенный фонарь в руке зажат. А что говорить, не знаю. Сказать, что видел как майор в шахту падает, так со смен попрут без разговоров. А мне служить-то совсем немного осталось. Капитан, похоже, сомнения мои уловил. Не ссы, говорит, рассказывай что было. Никто ничего не узнает, всё между нами останется. Мне вдруг почему-то сразу легче стало. В подробности не вдавался. Сказал, что уже после того, как доложил на КДП, что на дальнем никого нет, мне показалось, что увидел майора. Но когда ближе подошел, то на том месте никого не было. Тут мне чего-то страшно стало. Мол, один, глубоко под землей, темно. До обитаемых мест километр по тёмному ходку топать. Нервы, короче не выдержали. Вообще, я и не соврал ни слова, только не сказал, что привиделось, как майор в шахту свалился.
Дежурные переглянулись, капитан сунул мне кружку с чаем, велел сидеть тихо, а сам с помощником ушёл в комнату отдыха. Дверь они закрыли и там несколько минут о чем-то говорили. Я пил чай, вкуса не чувствовал. В голове словно предохранитель перегорел. Почти успокоился уже, только дрожь никак не проходила, кружка в руках ходила ходуном. Тут вдруг вижу, что на пульте на коммутаторе у дежурного кнопка мигает. И вот смотрю я на эту кнопку мигающую и чего-то опять становится мне неспокойно. Дежурные за дверью бубнят, а кнопка все мигает. Я не выдержал, поднялся и глянул, откуда вызов. Вызов был с дальнего. Я позвал капитана. Ввалились дежурные. Уставились на меня. Я кивнул на пульт. Помощник тут же врубил громкую связь. Из динамиков раздался мягкий приятный шум с какими-то посвистами. Это вообще было странно, потому что связь в подвале была просто отменная. Мы когда к знакомым девчонкам с узла связи бегали домой позвонить, так слышимость была как из соседней комнаты. А тут шум какой-то и свист. Помощник несколько раз потребовал от звонящего представиться, и вдруг сквозь шум и посвисты, чётко и ясно донеслись слова «на треугольнике не запускать». Выговор был очень похож на выговор майора Рокотова. Потом вызов погас.
Помощник тут же стал связываться с дальним по ГГС, но без толку. Мне опять стало страшно, не знаю почему. Капитан взбеленился, я никогда его таким не видел. Он стал куда-то звонить, ругался, выражений не выбирал, клялся что всех похоронит за такие шутки. Потом вспомнил обо мне, сказал, что со смены меня снимает, чтобы я топал в роту и помалкивал. Я заартачился: стал упираться. Потому что снять дежурного со смены, это страшный залёт, а я никакой вины за собой не видел. Капитан сказал, чтобы я не ссал, наверх будет доложено, что я типа выполнял особые поручения дежурного и по технике безопасности мне положен отдых. Обещал увольнительных, если буду помалкивать, и всё такое. Вообще, я и сам уже понял, что толку от меня в таком состоянии на смене будет немного, и, дождавшись сменщика, ушел в роту.
Дежурный по роте уже был в курсе, спросил только как я, живой-нет. Ещё сказал, что велено меня до обеда не будить. Думал, не усну, но отрубился сразу.
Перед обедом меня растолкал дежурный, сказал что в отделе ЧП, погиб майор Рокотов. Упал в шахту лифта на дальнем узле и разбился. Странно, но в этот момент никаких особенных чувств я не испытал. То ли спросонья, то ли просто выгорело все внутри.
... Пришли наши из отдела. Рассказали, что с утра майор разговаривал по телефону с дежурным, и этот разговор его страшно развеселил. Он взял ефрейтора Грицюка, того самого бойца который не смог починить механизм на дальнем и сказал, что они пойдут на дальний заканчивать ремонт. Из отдела они вышли вместе, но потом Рокотов зашел на КДП, а Грицюку сказал идти на дальний и там его ждать. По пути на дальний Грицюк встретил парней из другого отдела, они зацепились языками, и проболтали минут пять. Вообще, от этих парней и стало известно, что Рокотов задержался на КДП, а Грицюк пошел на дальний один. Где-то через час в части поднялся страшный шухер, с ментами, прокуратурой, особистами, командирами разного уровня. Грицюка вывел начкар и отвел в штаб. Ещё через час подняли закрытые плащами ОЗК носилки. Потом весь батальон согнали в клуб, комбат официально сообщил нам о несчастном случае, на вопрос о Грицюке сказал, что он пока проходит как свидетель, но до выяснения обстоятельств, будет содержаться изолировано. Потом главный инженер долго распинался о технике безопасности и все такое.
Перед самым отбоем меня вызвали к дежурному по части. Дежурный велел заглянуть в офицерскую курилку. В курилке меня ждали сменившиеся с дежурства капитан и прапор. Выглядели оба паршиво. Поинтересовались, как я. Сказал, что всё в порядке. Помолчали. Наконец, капитан сказал, что, мол, вон оно как дело повернулось. Называл по имени. Попросил рассказать, что на самом деле вечером на дальнем случилось. Не давил, просто попросил. Почему-то я и не подумал упираться, а рассказал, всё, как было. Ну, или как оно мне привиделось. Думал, тяжело будет. Нет, как-то совсем спокойно получилось рассказать, будто не со мной это было а рассказ какой-то пересказывал. Дежурные глаз с меня не сводили, каждое слово ловили. Когда дошел до того места, как майор падал, впервые увидел, как лица каменеют от ужаса. Такое в кино не увидишь. Вроде бы, ничего особенно в лице не меняется, не корчит его, не перекашивает. Но вот только что лицо было хмурое и напряжённое, но живое. И вдруг разом бац, и каменеет, мертвое становится. Не знаю, как это описать. Я даже остановился на полуслове, так меня эта перемена поразила. Первым прапорщик ожил, кивнул и сказал, чтобы дальше рассказывал. Капитан так и сидел окаменевший. Зрелище было жутковатое и я старался на него не смотреть. Закончил я рассказывать. Какое-то время сидели молча, курили. Потом прапор спросил, что теперь делать. Капитан криво усмехнулся и сказал что нихрена тут не поделаешь. Прапор кивнул в мою сторону и спросил, как быть со мной. Капитан сказал, что он может мне рассказать, если хочет, и если я захочу. И ушел. А прапор спросил, хочу ли я знать, что случилось с майором Рокотовым. Точно помню, мне почему-то очень не хотелось, чтобы он мне это рассказывал. Но я всё равно кивнул, и прапор рассказало вот чего.
С утра дежурный поговорил с Рокотовым и осторожно рассказал ему о вечерних событиях, чем очень насмешил майора. Рокотов всерьёз всё это не воспринял, и в итоге они даже повздорили. Капитан категорически запретил майору отправляться на дальний одному, и потребовал, чтобы работы были официально зарегистрированы. Удивленный майор, отправил на дальний Грицюка, а сам по пути зашел на КДП, где у них с капитаном состоялась обстоятельная беседа, к концу которой майор перестал улыбаться.
Особенно его поразило две вещи. Во-первых, набор щупов, о котором была речь в предпоследнем звонке с дальнего был личным инструментом Рокотова, он принёс его лишь вчера, брал с собой на дальний, и после оставил в своём столе, специально зарыв в бумагах, чтобы никто не спёр. То есть, о том, что в столе Рокотова находится набор щупов, знать никто не мог. Тем более об этом не мог знать шутник, который звонил с дальнего.
Во-вторых, фраза «на треугольнике не запускать», которую мы слышали в последнем звонке с дальнего, имела конкретный смысл. Дело было в том, что неисправность механизма на дальнем, с которой разбирался майор Рокотов, проявлялась только тогда, когда обмотки электродвигателя переключались на схему «треугольник». Но об этом Рокотов никому не говорил – в том числе, и мне.
Дежурный заподозрил было меня. Но с майором у меня были очень хорошие личные отношения, я даже домой к нему в Солнцево в гости ездил в увольнение, и он за меня заступился. Но пообещал вечером зайти в роту и поговорить со мной. На том и порешили, и Рокотов ушел на дальний, где его уже ждал ефрейтор Грицюк.
Через двадцать минут с дальнего позвонил Грицюк, и доложил, что майор Рокотов только что на его глазах упал в шахту лифта на дальнем узле, просил помощи и спрашивал, что делать. Капитан велел ничего не делать, к шахте не приближаться, от телефона не отходить и ждать спасательную команду. Когда через несколько минут спасатели во главе дежурным прибыли к стволу на каре и открыли запертые двери шахты, они действительно нашли на полу тело майора Рокотова. Вывернутые руки-ноги и разбитый череп явно
Часть 4 (Последняя)
говорили, что он упал в шахту сверху. На верху обнаружили едва живого ефрейтора Грицюка, всё ещё сжимавшего в руке трубку телефона. Капитан запретил что либо трогать, немедленно отправил спасателей на каре обратно, связался с помощником и велел докладывать наверх. Потом потребовал у Грицюка рассказывать все как было. Грицюк рассказал, что он пришел минут на десять раньше Рокотова, и подождав немного, решил зайти за поворот и покурить, чтобы майор, когда придёт, не почувствовал запах дыма. Когда он уже делал последнюю затяжку, он услышал скрип отодвигаемой загородки шахты. Грицюк быстро затоптал бычок и пошел к шахте. Выйдя из-за поворота, он увидел майора, стоявшего к нему спиной на самом краю открытой шахты. Грицюк хотел было окликнуть майора, но побоялся, что тот может от неожиданности упасть. Грицюк рассказал, что в тот момент ему показалось, что откуда-то из-за спины кто-то окликнул майора. Он даже повернулся, но никого не увидел. Когда он вновь посмотрел на майора, тот уже стоял к нему лицом, смотрел куда-то через него и улыбался. Потом майор медленно поднял руки, как будто по команде руки вверх, и медленно повалился спиной в шахту. Грицюк бросился к телефону, доложил на КДП о происшествии и до прибытия дежурного от телефона не отходил.
Я выслушал этот рассказ почти безразлично, безо всякого волнения. Наверное, сознание было уже неспособно реагировать на эту чертовщину. А может быть, я просто знал, что мне расскажут. Кое-как попрощался с прапором и ушёл в роту.
Следствие было недолгим. Экспертиза установила, что в момент удара о пол шахты Рокотов был жив, следов других повреждений не нашли. Не нашли следов алкоголя и наркотических средств. Мотивов к самоубийству тоже не нашли, списали все на несчастный случай. Грицюк проходил по делу свидетелем, но в части он больше не появлялся. Что с ним стало дальше, я не знаю.
Конечно, звёзд полетело много. Выгнали начальника отдела, сняли командира подразделения. Дежурный и помощник отделались взысканиями, хотя упрекнуть их, вобщем, было не в чем, потому что работы в тот день были надлежащим образом оформлены и зарегистрированы. Но на дежурство оба больше не ходили, в скором времени капитан уволился, а прапор перевелся в Чехов.
Я отошёл довольно быстро. Всё-таки, молодой был, психика ещё была здоровая. Поначалу была какая-то апатия, которая не давала задумываться о том, что это было. Потом, были разные думки, но и это прошло. На смены я ходить не перестал, подвал меня по прежнему не пугал, я много раз ходил на дальний, специально оставался там один, но ничего пугающего ни разу не ощутил. Капитан и прапор, пока ещё были в части, пытались заводить со мной разговоры на эту тему, но я этого всяко избегал, и они быстро отстали.
Я человек простой. Долго ломать себе голову над разными непонятками не в моих правилах. Как это в армейке говорили – день прошёл, да и хер с ним. Потом был дембель, родной дом, любимая девчонка, свадьба. Сын родился. Ну и пошла обычная жизнь своим чередом.
Контактов с армейскими друзьями старался не терять. Тем более, что многие с Донбаса. То я к ним в гости, то они ко мне. Много лет с тех пор прошло.
И вот однажды позвонил я одному приятелю в Луганск, а в трубке странный такой шум. Я даже не сразу понял, с чего мне этот шум знаком, а внутри всё уже как-то в комок сжалось. Спокойный такой шум, даже приятный, с такими посвистами, будто тушкан свистит. А мне вдруг страшно стало. Трубку бросил, снова перезвонил, снова тот же шум. Позвонил по другим номерам, в Луганск, Мариуполь, Киев. Там всё нормально. Или отвечают, или гудки и обычный треск. А когда приятелю набираю, то этот радостский шум с посвистами. Тогда вдруг и вспомнил я КДП, и этот звонок с дальнего, и этот шум и посвисты. Чего-то подсел на измену. Дозвонился всё же до приятеля, спросил как дела. Тот весёлый, говорит, всё хорошо. Завтра на свадьбу к племяннику идёт. Хрен его знает, что мне в голову стукнуло, я вдруг стал его отговаривать. Приятель охренел, говорит, ты чего, мол, свихнулся. А мне чего ему ответить, что шум в телефоне не понравился?
Короче, приятеля на свадьбе пырнули ножом и он помер на следующий день.
Я поэтому и не люблю по телефону разговаривать, всё больше смсками
Конец
говорили, что он упал в шахту сверху. На верху обнаружили едва живого ефрейтора Грицюка, всё ещё сжимавшего в руке трубку телефона. Капитан запретил что либо трогать, немедленно отправил спасателей на каре обратно, связался с помощником и велел докладывать наверх. Потом потребовал у Грицюка рассказывать все как было. Грицюк рассказал, что он пришел минут на десять раньше Рокотова, и подождав немного, решил зайти за поворот и покурить, чтобы майор, когда придёт, не почувствовал запах дыма. Когда он уже делал последнюю затяжку, он услышал скрип отодвигаемой загородки шахты. Грицюк быстро затоптал бычок и пошел к шахте. Выйдя из-за поворота, он увидел майора, стоявшего к нему спиной на самом краю открытой шахты. Грицюк хотел было окликнуть майора, но побоялся, что тот может от неожиданности упасть. Грицюк рассказал, что в тот момент ему показалось, что откуда-то из-за спины кто-то окликнул майора. Он даже повернулся, но никого не увидел. Когда он вновь посмотрел на майора, тот уже стоял к нему лицом, смотрел куда-то через него и улыбался. Потом майор медленно поднял руки, как будто по команде руки вверх, и медленно повалился спиной в шахту. Грицюк бросился к телефону, доложил на КДП о происшествии и до прибытия дежурного от телефона не отходил.
Я выслушал этот рассказ почти безразлично, безо всякого волнения. Наверное, сознание было уже неспособно реагировать на эту чертовщину. А может быть, я просто знал, что мне расскажут. Кое-как попрощался с прапором и ушёл в роту.
Следствие было недолгим. Экспертиза установила, что в момент удара о пол шахты Рокотов был жив, следов других повреждений не нашли. Не нашли следов алкоголя и наркотических средств. Мотивов к самоубийству тоже не нашли, списали все на несчастный случай. Грицюк проходил по делу свидетелем, но в части он больше не появлялся. Что с ним стало дальше, я не знаю.
Конечно, звёзд полетело много. Выгнали начальника отдела, сняли командира подразделения. Дежурный и помощник отделались взысканиями, хотя упрекнуть их, вобщем, было не в чем, потому что работы в тот день были надлежащим образом оформлены и зарегистрированы. Но на дежурство оба больше не ходили, в скором времени капитан уволился, а прапор перевелся в Чехов.
Я отошёл довольно быстро. Всё-таки, молодой был, психика ещё была здоровая. Поначалу была какая-то апатия, которая не давала задумываться о том, что это было. Потом, были разные думки, но и это прошло. На смены я ходить не перестал, подвал меня по прежнему не пугал, я много раз ходил на дальний, специально оставался там один, но ничего пугающего ни разу не ощутил. Капитан и прапор, пока ещё были в части, пытались заводить со мной разговоры на эту тему, но я этого всяко избегал, и они быстро отстали.
Я человек простой. Долго ломать себе голову над разными непонятками не в моих правилах. Как это в армейке говорили – день прошёл, да и хер с ним. Потом был дембель, родной дом, любимая девчонка, свадьба. Сын родился. Ну и пошла обычная жизнь своим чередом.
Контактов с армейскими друзьями старался не терять. Тем более, что многие с Донбаса. То я к ним в гости, то они ко мне. Много лет с тех пор прошло.
И вот однажды позвонил я одному приятелю в Луганск, а в трубке странный такой шум. Я даже не сразу понял, с чего мне этот шум знаком, а внутри всё уже как-то в комок сжалось. Спокойный такой шум, даже приятный, с такими посвистами, будто тушкан свистит. А мне вдруг страшно стало. Трубку бросил, снова перезвонил, снова тот же шум. Позвонил по другим номерам, в Луганск, Мариуполь, Киев. Там всё нормально. Или отвечают, или гудки и обычный треск. А когда приятелю набираю, то этот радостский шум с посвистами. Тогда вдруг и вспомнил я КДП, и этот звонок с дальнего, и этот шум и посвисты. Чего-то подсел на измену. Дозвонился всё же до приятеля, спросил как дела. Тот весёлый, говорит, всё хорошо. Завтра на свадьбу к племяннику идёт. Хрен его знает, что мне в голову стукнуло, я вдруг стал его отговаривать. Приятель охренел, говорит, ты чего, мол, свихнулся. А мне чего ему ответить, что шум в телефоне не понравился?
Короче, приятеля на свадьбе пырнули ножом и он помер на следующий день.
Я поэтому и не люблю по телефону разговаривать, всё больше смсками
Конец
Фиалочка
Часть Первая
В этой истории не будет ни каннибалов в подвале, ни чудовищ в лесу, ни жертв, ни убийств. Будут лишь возвратившиеся из детства страхи и какая-то кошмарная неопределенность, которая убивает меня. Все, о чем я сейчас расскажу вам, я считаю чистой правдой. Поэтому, если вы дочитаете мой рассказ до конца, то, надеюсь, поймете, каково мне сейчас, и посочувствуете.
Мне было бы далеко не так страшно узнать, что у нас в подвале действительно живут людоеды, пожирающие жильцов дома. Настоящий ужас, поверьте, берет тогда, когда ты лежишь ночью на кровати в собственной квартире и не может сомкнуть глаз, осознавая, что там, в темноте, может находиться что-то, что приходит не через входную дверь. Но давайте обо всем по порядку.
Началось это очень давно. Мои воспоминания о ней являются одними из самых первых. Я не могу назвать свое детство очень радужным. Нет, родители у меня хорошие, и со сверстниками отношения тоже были прекрасные, но что существенно отравляло мне жизнь, так это паническая боязнь моей комнаты. Я жил с отцом и матерью на третьем этаже типичной двухкомнатной «сталинки». Маленькая комната была моей, большая – родителей. Каждая была снабжена балконом.
Меня ужасала лишь одна мысль находиться в своей комнате вечером или ночью одному. Из-за моих постоянных истерик родители позволяли мне спать с открытой дверью. Я благодарил судьбу всякий раз, когда отец или мать выходили вечером в туалет или взять что-нибудь из холодильника. Слыша их перемещение и видя их тени на полу, я мог на время перестать бояться и попытаться быстро уснуть. Иногда мне становилось настолько страшно, что я, не оглядываясь, бежал в их комнату и всеми силами умолял поспать с ними. Но боялся я, разумеется, не самой комнаты и не темноты в ней, а того, кто, по моему мнению, мог там находиться. Я боялся ее.
Она – это Фиалочка, собирательный образ моих детских кошмаров. Скрывающаяся тварь, которая никогда не давала родителям знать о своем существовании, при этом неизменно изводила меня, когда я находился один. Я знаю, что у многих детей есть свои выдуманные монстры, живущие в шкафах, под кроватями, за занавесками. Мой был особенно реалистичным и пугающим. Я боялся ее так сильно, что мог в детстве до полуночи гулять на улице, лишь бы не идти домой. Потом, конечно, все равно приходилось возвращаться. Я изрядно получал ремня, быстро ужинал и отправлялся спать. Оставалось лишь радоваться тому, что я сильно уставал за день, и засыпал практически сразу же, не давая страху полностью поглотить себя.
Фиалочка... Вам это имя, должно быть, кажется смешным и крайне глупым, но у меня каждый раз мурашки пробегали по спине, когда я мысленно произносил его. И как только дети придумывают имена своим персональным чудищам? Я точно знал, что ее зовут именно так, что у нее именно это имя: несерьезное, детское, уменьшительно-ласкательное. И это заставляло меня дрожать от страха гораздо больше, чем если бы я величал ее, скажем, Детоубийцей или Потрошительницей.
У меня была огромная двуспальная кровать. Раньше ей пользовались родители, однако с одной стороны сильно деформировались пружины, и спать двоим там уже было нельзя. Я же, мелкий, мог разлечься на этой кровати как угодно, места было предостаточно.
К несчастью, спастись во сне я мог отнюдь не всегда. Время от времени я просыпался от кошмарного чувства, как будто меня только что кто-то щекотал. Также было стойкое ощущение, что когда я так просыпаюсь, матрас на моей кровати быстро распрямляется, словно еще мгновение назад кто-то находился рядом со мной. Оставалось, не шевелясь, лежать и в ужасе обливаться потом, пока снова не провалишься в сон или не наберешься храбрости побежать к родителям. Моя кровать располагалась боком возле стены, и я боялся поворачиваться к стене лицом. Если у меня затекали другой бок и спина, и я все же отворачивался от комнаты, мне сразу начинало казаться, что Фиалочка уже ползет ко мне по кровати. Мне снова мерещилось, что матрас прогибается под ее тяжестью.
Как видите, спалось мне в детстве невесело. У детей очень бурное воображение, и я очень хотел бы списать все свои детские страхи именно на разыгравшуюся фантазию, но не могу, поскольку потом все стало значительно хуже.
Лет в шесть я впервые услышал ночью этот звук. Его трудно описать словами, но я попробую. Представьте себе высокое блеяние, похожее на козье, но очень искаженное, булькающее, как будто у кого-то сильно повреждено горло. Что-то в этом звуке было даже от детского смеха. Звук был очень тихим и, как мне показалось, несколько враждебным. Я тогда решил, что он слышится с улицы. Дом находится на самой окраине города, поэтому было не исключено, что где-то действительно блеяла коза. Я слушал это с минуту и уже стал снова закрывать глаза, как вдруг у меня в прямом смысле встали дыбом волосы от внезапной догадки. Я резко понял, что звук слышится не с улицы, а с моего балкона. Нижняя четверть балконных дверей была деревянной, все остальное было стеклянным.
Звук слышался именно оттуда, снаружи и снизу. Блеяние было не далеким, а близким, просто очень тихим. Я метнулся из комнаты и разбудил родителей. Они резонно выругали меня и сказали, что в таком возрасте уже стыдно бояться. Я плакал, умолял их все проверить, и мать, в конце концов, согласилась переночевать в тот раз у меня, а я улегся с отцом. На следующий день мать сказала, что ничего в ту ночь не слышала и никто ее не щекотал. В общем, родители мне, разумеется, не верили.
Главный эксцесс случился, когда к отцу и матери вечером пришли гости – их женатые бывшие однокурсники. Так близко ко взрослым эта блеющая тварь еще не подходила. Но я знал, почему она так сделала.
Родители и их друзья сидели в кухне: ужинали, выпивали, разговаривали. Я сперва поел вместе с ними, потом все бегал таскать шоколадные конфеты из принесенной гостями коробки. Мать в какой-то момент сказала, что мне пора спать, ибо завтра надо идти в садик, и я не стал возражать.
Я забыл упомянуть, что маленькая комната в нашей квартире располагается как раз напротив кухни через коридор. Мать попросила меня закрыть свою дверь, однако кухонную пообещала не трогать. В этот вечер мне почти не было страшно идти спать. Взрослые совсем недалеко шумели, веселились, и я особо не боялся. Я зашел в свою комнату, прикрыл дверь, оставив маленькую щель, выключил свет и прыгнул в кровать.
Блеяние я услышал сразу, как завернулся в одеяло. В этот раз оно было куда более громким и страшным. У меня не осталось никаких сомнений, что слышалось оно именно с той стороны балконных дверей. Я пулей влетел в кухню, плакал, что-то кричал, а взрослые начали меня успокаивать. Отец даже разозлился, но мать вкратце рассказала гостям, почему я, по ее мнению, так себя веду, и их друг Владимир (тогда я называл его дядей Вовой) решил пойти вместе со мной проверить, все ли в моей комнате в порядке.
Когда мы пришли в комнату, я показал ему на балкон и попросил посмотреть туда. Дядя Вова отказался, сообщив мне, что я должен сделать это сам, иначе не перестану бояться. Я, понятное дело, стал упираться, но он настойчиво подтолкнул меня к балконной двери и сказал, что будет находиться в двух шагах от меня. Я шел к стеклу и понимал, что у меня просто кишка тонка взглянуть туда, стой за моей спиной хоть вооруженная группа спецназа. Я струсил и закрыл глаза, Владимир этого не мог видеть.
Когда я таким образом вплотную подошел к балкону, я буквально почувствовал ее. Она, согнувшись в три погибели, сидела там и злобно смотрела на меня снизу вверх. Поверьте, я знал это. Сквозь щели балконных дверей дул сквозняк, и я почувствовал трупный смрад, из-за которого меня чуть не стошнило.
«Ну что, пацан? – спросил Владимир. – Я же говорил, тут нечего бояться. К тому же тут все вон закрыто». Я моментально отпрянул от балкона, открыл глаза и попросил на этот раз его взглянуть туда. Я схватил Владимира за рукав и попытался подтащить к балконным дверям, но он освободил свою руку, улыбнулся, пожелал мне спокойной ночи и ушел. Он думал, я сам все посмотрел и, конечно же, ничего не увидел. Из кухни послышался строгий голос матери, требовавший, чтобы я выключал свет и ложился спать. Ситуация, как видите, безвыходная.
Часть Первая
В этой истории не будет ни каннибалов в подвале, ни чудовищ в лесу, ни жертв, ни убийств. Будут лишь возвратившиеся из детства страхи и какая-то кошмарная неопределенность, которая убивает меня. Все, о чем я сейчас расскажу вам, я считаю чистой правдой. Поэтому, если вы дочитаете мой рассказ до конца, то, надеюсь, поймете, каково мне сейчас, и посочувствуете.
Мне было бы далеко не так страшно узнать, что у нас в подвале действительно живут людоеды, пожирающие жильцов дома. Настоящий ужас, поверьте, берет тогда, когда ты лежишь ночью на кровати в собственной квартире и не может сомкнуть глаз, осознавая, что там, в темноте, может находиться что-то, что приходит не через входную дверь. Но давайте обо всем по порядку.
Началось это очень давно. Мои воспоминания о ней являются одними из самых первых. Я не могу назвать свое детство очень радужным. Нет, родители у меня хорошие, и со сверстниками отношения тоже были прекрасные, но что существенно отравляло мне жизнь, так это паническая боязнь моей комнаты. Я жил с отцом и матерью на третьем этаже типичной двухкомнатной «сталинки». Маленькая комната была моей, большая – родителей. Каждая была снабжена балконом.
Меня ужасала лишь одна мысль находиться в своей комнате вечером или ночью одному. Из-за моих постоянных истерик родители позволяли мне спать с открытой дверью. Я благодарил судьбу всякий раз, когда отец или мать выходили вечером в туалет или взять что-нибудь из холодильника. Слыша их перемещение и видя их тени на полу, я мог на время перестать бояться и попытаться быстро уснуть. Иногда мне становилось настолько страшно, что я, не оглядываясь, бежал в их комнату и всеми силами умолял поспать с ними. Но боялся я, разумеется, не самой комнаты и не темноты в ней, а того, кто, по моему мнению, мог там находиться. Я боялся ее.
Она – это Фиалочка, собирательный образ моих детских кошмаров. Скрывающаяся тварь, которая никогда не давала родителям знать о своем существовании, при этом неизменно изводила меня, когда я находился один. Я знаю, что у многих детей есть свои выдуманные монстры, живущие в шкафах, под кроватями, за занавесками. Мой был особенно реалистичным и пугающим. Я боялся ее так сильно, что мог в детстве до полуночи гулять на улице, лишь бы не идти домой. Потом, конечно, все равно приходилось возвращаться. Я изрядно получал ремня, быстро ужинал и отправлялся спать. Оставалось лишь радоваться тому, что я сильно уставал за день, и засыпал практически сразу же, не давая страху полностью поглотить себя.
Фиалочка... Вам это имя, должно быть, кажется смешным и крайне глупым, но у меня каждый раз мурашки пробегали по спине, когда я мысленно произносил его. И как только дети придумывают имена своим персональным чудищам? Я точно знал, что ее зовут именно так, что у нее именно это имя: несерьезное, детское, уменьшительно-ласкательное. И это заставляло меня дрожать от страха гораздо больше, чем если бы я величал ее, скажем, Детоубийцей или Потрошительницей.
У меня была огромная двуспальная кровать. Раньше ей пользовались родители, однако с одной стороны сильно деформировались пружины, и спать двоим там уже было нельзя. Я же, мелкий, мог разлечься на этой кровати как угодно, места было предостаточно.
К несчастью, спастись во сне я мог отнюдь не всегда. Время от времени я просыпался от кошмарного чувства, как будто меня только что кто-то щекотал. Также было стойкое ощущение, что когда я так просыпаюсь, матрас на моей кровати быстро распрямляется, словно еще мгновение назад кто-то находился рядом со мной. Оставалось, не шевелясь, лежать и в ужасе обливаться потом, пока снова не провалишься в сон или не наберешься храбрости побежать к родителям. Моя кровать располагалась боком возле стены, и я боялся поворачиваться к стене лицом. Если у меня затекали другой бок и спина, и я все же отворачивался от комнаты, мне сразу начинало казаться, что Фиалочка уже ползет ко мне по кровати. Мне снова мерещилось, что матрас прогибается под ее тяжестью.
Как видите, спалось мне в детстве невесело. У детей очень бурное воображение, и я очень хотел бы списать все свои детские страхи именно на разыгравшуюся фантазию, но не могу, поскольку потом все стало значительно хуже.
Лет в шесть я впервые услышал ночью этот звук. Его трудно описать словами, но я попробую. Представьте себе высокое блеяние, похожее на козье, но очень искаженное, булькающее, как будто у кого-то сильно повреждено горло. Что-то в этом звуке было даже от детского смеха. Звук был очень тихим и, как мне показалось, несколько враждебным. Я тогда решил, что он слышится с улицы. Дом находится на самой окраине города, поэтому было не исключено, что где-то действительно блеяла коза. Я слушал это с минуту и уже стал снова закрывать глаза, как вдруг у меня в прямом смысле встали дыбом волосы от внезапной догадки. Я резко понял, что звук слышится не с улицы, а с моего балкона. Нижняя четверть балконных дверей была деревянной, все остальное было стеклянным.
Звук слышался именно оттуда, снаружи и снизу. Блеяние было не далеким, а близким, просто очень тихим. Я метнулся из комнаты и разбудил родителей. Они резонно выругали меня и сказали, что в таком возрасте уже стыдно бояться. Я плакал, умолял их все проверить, и мать, в конце концов, согласилась переночевать в тот раз у меня, а я улегся с отцом. На следующий день мать сказала, что ничего в ту ночь не слышала и никто ее не щекотал. В общем, родители мне, разумеется, не верили.
Главный эксцесс случился, когда к отцу и матери вечером пришли гости – их женатые бывшие однокурсники. Так близко ко взрослым эта блеющая тварь еще не подходила. Но я знал, почему она так сделала.
Родители и их друзья сидели в кухне: ужинали, выпивали, разговаривали. Я сперва поел вместе с ними, потом все бегал таскать шоколадные конфеты из принесенной гостями коробки. Мать в какой-то момент сказала, что мне пора спать, ибо завтра надо идти в садик, и я не стал возражать.
Я забыл упомянуть, что маленькая комната в нашей квартире располагается как раз напротив кухни через коридор. Мать попросила меня закрыть свою дверь, однако кухонную пообещала не трогать. В этот вечер мне почти не было страшно идти спать. Взрослые совсем недалеко шумели, веселились, и я особо не боялся. Я зашел в свою комнату, прикрыл дверь, оставив маленькую щель, выключил свет и прыгнул в кровать.
Блеяние я услышал сразу, как завернулся в одеяло. В этот раз оно было куда более громким и страшным. У меня не осталось никаких сомнений, что слышалось оно именно с той стороны балконных дверей. Я пулей влетел в кухню, плакал, что-то кричал, а взрослые начали меня успокаивать. Отец даже разозлился, но мать вкратце рассказала гостям, почему я, по ее мнению, так себя веду, и их друг Владимир (тогда я называл его дядей Вовой) решил пойти вместе со мной проверить, все ли в моей комнате в порядке.
Когда мы пришли в комнату, я показал ему на балкон и попросил посмотреть туда. Дядя Вова отказался, сообщив мне, что я должен сделать это сам, иначе не перестану бояться. Я, понятное дело, стал упираться, но он настойчиво подтолкнул меня к балконной двери и сказал, что будет находиться в двух шагах от меня. Я шел к стеклу и понимал, что у меня просто кишка тонка взглянуть туда, стой за моей спиной хоть вооруженная группа спецназа. Я струсил и закрыл глаза, Владимир этого не мог видеть.
Когда я таким образом вплотную подошел к балкону, я буквально почувствовал ее. Она, согнувшись в три погибели, сидела там и злобно смотрела на меня снизу вверх. Поверьте, я знал это. Сквозь щели балконных дверей дул сквозняк, и я почувствовал трупный смрад, из-за которого меня чуть не стошнило.
«Ну что, пацан? – спросил Владимир. – Я же говорил, тут нечего бояться. К тому же тут все вон закрыто». Я моментально отпрянул от балкона, открыл глаза и попросил на этот раз его взглянуть туда. Я схватил Владимира за рукав и попытался подтащить к балконным дверям, но он освободил свою руку, улыбнулся, пожелал мне спокойной ночи и ушел. Он думал, я сам все посмотрел и, конечно же, ничего не увидел. Из кухни послышался строгий голос матери, требовавший, чтобы я выключал свет и ложился спать. Ситуация, как видите, безвыходная.
Часть Вторая (Последняя)
Я не придумал ничего лучше, как достать из тумбочки фонарик и включить его. Когда родители в очередной раз крикнули, чтобы я выключал свет, я сделал это. Я буквально прилип к двери. Мои руки дрожали, и свет фонарика неистово метался по темной комнате. Оставаться там было сущим адом, но и бежать к родителям я не мог. Мне казалось, что если я буду так истерить, меня просто-напросто закроют в комнате.
Я услышал, как взрослые выходят из кухни, чтобы пойти покурить в подъезд. Когда они закрыли за собой входную дверь, я быстро открыл дверь своей комнаты и встал на пороге. Свет фонарика в моей руке по-прежнему бегал по стенам, мебели, потолку. И тут я впервые увидел ее... Искренне надеюсь, что подобного ужаса вы никогда в своей жизни не испытаете.
Когда фонарик осветил верхнюю часть высокой стенки, доходящей практически до потолка, я заметил ее лежащей там, сверху. Уверен, спрятаться она не хотела. Она выжидала, пока я увижу ее, точнее ее высунувшиеся руку (если эту конечность можно так назвать) и голову.
У Фиалочки была грязно-голубая кожа, как будто гниющая, отмирающая. Ее лапа была похожа на паука. Конечность была предельно худой, с не менее чем десятью-двенадцатью тонкими и длинными пальцами. Голова – вытянутая, похожая на лошадиную. Два непропорционально огромных желтых глаза с узкими вертикальными зрачками располагались спереди и сверлили меня с невероятной свирепостью. Ее беззубый рот, находящийся в нижней части головы и похожий на черную дыру, улыбался. И эта гнилая вонь, теперь я ощущал ее полной грудью...
Содержимое моих кишечника и мочевого пузыря сразу оказались в пижаме. Я выронил фонарик, захлопнул дверь комнаты и помчался в пустую кухню. Там я залез под большой стол. Сидя в собственных нечистотах и обливаясь слезами, я с ужасом думал о том, что взрослые не вернутся, а если и вернутся, то увидят меня и опять прогонят спать.
Но они увидели меня нескоро. Родители и гости были уже достаточно пьяными. Придя из подъезда, они снова сели за стол и стали разговаривать. Вытяни кто-нибудь из них ноги, и я сразу оказался бы замеченным. Теперь надо отметить, что половина этого большого стола располагалась напротив стены, а другая половина – напротив кухонной двери. Мне стоило огромных усилий немного вытянуть голову и посмотреть на дверь своей комнаты.
И да, вы отгадали: моя дверь была приоткрыта. Фиалочка находилась прямо за ней и смотрела на меня, сидящего под столом. Лишь мельком увидев ее огромные глаза и пасть, я быстро зажмурился. Она сидела там, в моей комнате, и как будто говорила мне: «Смотри, я здесь, рядом. Твоей тупой мамаше стоит лишь повернуть голову, чтобы увидеть меня, но ей нет никакого дела. Я могу подобраться к тебе так близко, как захочу».
Дальше я уже плохо помню, что случилось. Я явно потерял сознание и некоторое время пролежал под столом, прислонившись спиной к стене. Когда я услышал крик матери, гостей у нас дома уже не было. Родители достали меня из-под стола, помыли, одели в чистое, дали какое-то лекарство и уложили у себя в комнате.
Конечно, это случилось уже давно. Кое-что я мог добавить или «приукрасить», однако в целом я в данный момент помню эти события хорошо. Что спасло меня от всего этого ужаса, так это такая нелицеприятная вещь, как развод родителей. Мне тогда было семь. Уверен, свою лепту в разрыв отношений между отцом и матерью истеричный полусумасшедший ребенок в моем лице тоже внес, однако что я мог поделать?
Они расстались полюбовно. Квартира досталась отцу, а мы с матерью уехали жить в дом ее сестры, который находится на другом конце страны. Пару раз к нам приезжал отец, однако чаще ездил к нему я, когда подрос. Он два года назад рассказал, что нашел себе молодую женщину в деревне неподалеку от города, и настроены они были очень серьезно. Когда я приезжал в нему, то мы в основном сидели в баре, а ночевал я всегда гостинице, так как не хотел им мешать (его женщина жила тогда с ним).
Все снова началось в этом году. Я закончил ВУЗ в своем городе, и в начале лета позвонил отец. Он сказал приехать, ибо квартиру он перепишет на меня, а сам уедет с невестой жить в деревню. Я был несказанно рад, поскольку, во-первых, жилье просто отличное, а во-вторых, в этом городе мне будет гораздо легче найти хорошую работу. Там, где я жил с матерью, у меня не было ни нормальной девушки, ни полноценных друзей. Одним словом, переезд ничем не отягощался.
После длительного и вымотавшего все силы оформления документов я оказался в собственной квартире. Многое здесь изменилось. Отец сделал ремонт, обклеил стены натуральными обоями, поменял большую часть мебели. Все это он оставил мне. Спать я решил во все той же маленькой комнате. «Мне двадцать два года, – думал я. – Какие тут могут быть страхи?»
Став студентом, я заимел привычку ложиться спать очень поздно. Все благодаря такому изобретению, как компьютер с Интернетом. Странные вещи, как бы это банально не звучало, начались сразу же. Сперва я всеми силами отказывался связывать их с событиями из детства.
Теперь под прицелом оказалась не только маленькая комната, но и вся квартира. К примеру, в кухне постоянно перегорают лампочки. Постоянно. Я позвонил отцу, но он уверил меня, что с проводкой в квартире все в полном порядке. Похоже, что стоит вкрутить в кухонную люстру новые лампочки и уйти, как кто-то непременно выкручивает их, трясет и ставит обратно.
На полу в ванной и туалете стала появляться какая-то грязная вонючая каша, как будто там кого-то периодически рвет. Хотя бы раз в день приходится ее убирать. Едешь в город – приезжаешь вечером домой – лампочки в кухне не горят, а санузел в этой дряни. Я стал постепенно вспоминать то, чего так боялся в детстве. Бывает, засыпаю ночью и уже кошусь на балконные двери и стенку, которую отец оставил в квартире.
Неделю назад я проснулся ночью от когда-то так хорошо знакомого чувства, как будто меня щекотали во сне. Кровать у меня сейчас небольшая односпальная, и знаете, я готов поклясться, что на момент пробуждения мне показалось, что с меня кто-то только что слез. А на следующий вечер я ужинал в кухне и отчетливо слышал тихое блеяние из маленькой комнаты.
Я перетащил в большую комнату кровать и компьютер, а маленькую закрыл на ключ и больше не открываю. Когда я прохожу мимо нее ночью, я зачастую слышу тихое царапанье с той стороны двери. Самое страшное то, что я, когда сплю, закрываю на ключ и дверь большой комнаты. В последние дни я стал отчетливо слышать это тихое, но настойчивое царапанье уже за ней. Я знаю, что когда-нибудь дверь откроется, и я в этот момент не буду спать...
Я не придумал ничего лучше, как достать из тумбочки фонарик и включить его. Когда родители в очередной раз крикнули, чтобы я выключал свет, я сделал это. Я буквально прилип к двери. Мои руки дрожали, и свет фонарика неистово метался по темной комнате. Оставаться там было сущим адом, но и бежать к родителям я не мог. Мне казалось, что если я буду так истерить, меня просто-напросто закроют в комнате.
Я услышал, как взрослые выходят из кухни, чтобы пойти покурить в подъезд. Когда они закрыли за собой входную дверь, я быстро открыл дверь своей комнаты и встал на пороге. Свет фонарика в моей руке по-прежнему бегал по стенам, мебели, потолку. И тут я впервые увидел ее... Искренне надеюсь, что подобного ужаса вы никогда в своей жизни не испытаете.
Когда фонарик осветил верхнюю часть высокой стенки, доходящей практически до потолка, я заметил ее лежащей там, сверху. Уверен, спрятаться она не хотела. Она выжидала, пока я увижу ее, точнее ее высунувшиеся руку (если эту конечность можно так назвать) и голову.
У Фиалочки была грязно-голубая кожа, как будто гниющая, отмирающая. Ее лапа была похожа на паука. Конечность была предельно худой, с не менее чем десятью-двенадцатью тонкими и длинными пальцами. Голова – вытянутая, похожая на лошадиную. Два непропорционально огромных желтых глаза с узкими вертикальными зрачками располагались спереди и сверлили меня с невероятной свирепостью. Ее беззубый рот, находящийся в нижней части головы и похожий на черную дыру, улыбался. И эта гнилая вонь, теперь я ощущал ее полной грудью...
Содержимое моих кишечника и мочевого пузыря сразу оказались в пижаме. Я выронил фонарик, захлопнул дверь комнаты и помчался в пустую кухню. Там я залез под большой стол. Сидя в собственных нечистотах и обливаясь слезами, я с ужасом думал о том, что взрослые не вернутся, а если и вернутся, то увидят меня и опять прогонят спать.
Но они увидели меня нескоро. Родители и гости были уже достаточно пьяными. Придя из подъезда, они снова сели за стол и стали разговаривать. Вытяни кто-нибудь из них ноги, и я сразу оказался бы замеченным. Теперь надо отметить, что половина этого большого стола располагалась напротив стены, а другая половина – напротив кухонной двери. Мне стоило огромных усилий немного вытянуть голову и посмотреть на дверь своей комнаты.
И да, вы отгадали: моя дверь была приоткрыта. Фиалочка находилась прямо за ней и смотрела на меня, сидящего под столом. Лишь мельком увидев ее огромные глаза и пасть, я быстро зажмурился. Она сидела там, в моей комнате, и как будто говорила мне: «Смотри, я здесь, рядом. Твоей тупой мамаше стоит лишь повернуть голову, чтобы увидеть меня, но ей нет никакого дела. Я могу подобраться к тебе так близко, как захочу».
Дальше я уже плохо помню, что случилось. Я явно потерял сознание и некоторое время пролежал под столом, прислонившись спиной к стене. Когда я услышал крик матери, гостей у нас дома уже не было. Родители достали меня из-под стола, помыли, одели в чистое, дали какое-то лекарство и уложили у себя в комнате.
Конечно, это случилось уже давно. Кое-что я мог добавить или «приукрасить», однако в целом я в данный момент помню эти события хорошо. Что спасло меня от всего этого ужаса, так это такая нелицеприятная вещь, как развод родителей. Мне тогда было семь. Уверен, свою лепту в разрыв отношений между отцом и матерью истеричный полусумасшедший ребенок в моем лице тоже внес, однако что я мог поделать?
Они расстались полюбовно. Квартира досталась отцу, а мы с матерью уехали жить в дом ее сестры, который находится на другом конце страны. Пару раз к нам приезжал отец, однако чаще ездил к нему я, когда подрос. Он два года назад рассказал, что нашел себе молодую женщину в деревне неподалеку от города, и настроены они были очень серьезно. Когда я приезжал в нему, то мы в основном сидели в баре, а ночевал я всегда гостинице, так как не хотел им мешать (его женщина жила тогда с ним).
Все снова началось в этом году. Я закончил ВУЗ в своем городе, и в начале лета позвонил отец. Он сказал приехать, ибо квартиру он перепишет на меня, а сам уедет с невестой жить в деревню. Я был несказанно рад, поскольку, во-первых, жилье просто отличное, а во-вторых, в этом городе мне будет гораздо легче найти хорошую работу. Там, где я жил с матерью, у меня не было ни нормальной девушки, ни полноценных друзей. Одним словом, переезд ничем не отягощался.
После длительного и вымотавшего все силы оформления документов я оказался в собственной квартире. Многое здесь изменилось. Отец сделал ремонт, обклеил стены натуральными обоями, поменял большую часть мебели. Все это он оставил мне. Спать я решил во все той же маленькой комнате. «Мне двадцать два года, – думал я. – Какие тут могут быть страхи?»
Став студентом, я заимел привычку ложиться спать очень поздно. Все благодаря такому изобретению, как компьютер с Интернетом. Странные вещи, как бы это банально не звучало, начались сразу же. Сперва я всеми силами отказывался связывать их с событиями из детства.
Теперь под прицелом оказалась не только маленькая комната, но и вся квартира. К примеру, в кухне постоянно перегорают лампочки. Постоянно. Я позвонил отцу, но он уверил меня, что с проводкой в квартире все в полном порядке. Похоже, что стоит вкрутить в кухонную люстру новые лампочки и уйти, как кто-то непременно выкручивает их, трясет и ставит обратно.
На полу в ванной и туалете стала появляться какая-то грязная вонючая каша, как будто там кого-то периодически рвет. Хотя бы раз в день приходится ее убирать. Едешь в город – приезжаешь вечером домой – лампочки в кухне не горят, а санузел в этой дряни. Я стал постепенно вспоминать то, чего так боялся в детстве. Бывает, засыпаю ночью и уже кошусь на балконные двери и стенку, которую отец оставил в квартире.
Неделю назад я проснулся ночью от когда-то так хорошо знакомого чувства, как будто меня щекотали во сне. Кровать у меня сейчас небольшая односпальная, и знаете, я готов поклясться, что на момент пробуждения мне показалось, что с меня кто-то только что слез. А на следующий вечер я ужинал в кухне и отчетливо слышал тихое блеяние из маленькой комнаты.
Я перетащил в большую комнату кровать и компьютер, а маленькую закрыл на ключ и больше не открываю. Когда я прохожу мимо нее ночью, я зачастую слышу тихое царапанье с той стороны двери. Самое страшное то, что я, когда сплю, закрываю на ключ и дверь большой комнаты. В последние дни я стал отчетливо слышать это тихое, но настойчивое царапанье уже за ней. Я знаю, что когда-нибудь дверь откроется, и я в этот момент не буду спать...
Сейчас пять утра, у меня колом стоит бизнес, а тут ты Фиалочка! Знаешь что, да пошла ты нахуй Фиалочка!!11
Не мог не ракануть жи эсъ посоны, лол.
Больше паст чтобы ОП это я начал звонить в службу спасения.
Ребята не стоит вскрывать эту тему. Вы молодые, шутливые, вам все легко. Это не то. Это не Чикатило и даже не архивы спецслужб. Сюда лучше не лезть. Серьезно, любой из вас будет жалеть. Лучше закройте тему и забудьте что тут писалось. Я вполне понимаю что данным сообщением вызову дополнительный интерес, но хочу сразу предостеречь пытливых - стоп. Остальные просто не найдут.
Предприимчивые молодые люди, стоит интересоваться этой темой. Вы молодые, здоровые, умные. Это то что надо. Это яхты и виллы. Сюда нужно вливаться незамедлительно. Серьезно, любой из вас будет счастлив от такого. Это лучше чем сидеть на жопе и создавать треды про еот. Я вполне понимаю что данным сообщением вызову дополнительный интерес, но хочу сразу предостеречь — самое опасное в жизни — прожить ее, не заметив, как она прошла, будучи серой мышью. Остальные просто не будут такими умными чтобы сделать все чисто
«Меня зовут Андрей Степанович Барсуков, 1946 года рождения. Пенсионер. Вдовец. Детей нет. Это письмо я кладу в ящик к Вам, Зинаида Ивановна, чтобы вы знали: я не исчез, я не умер и не сошёл с ума, у меня всё хорошо, и что я решился войти в дверь.
Как помните, мы с Вами были обеспокоены исчезновениями наших сверстников и людей немногим моложе. В нашем маленьком городе такого рода события быстро становятся известны. Помните, как боялись выйти на улицу в страхе, что какой-нибудь негодяй подойдёт, как даст по голове, и не будет Андрея Степановича? Так вот, пожалуйста, не бойтесь и дочитайте письмо до конца, потому что здесь совершенно нет ничего страшного, и я надеюсь, что Вы тоже сможете решиться, как и я.
Дело в том, что на одной из своих прогулок я зашёл на пустырь за Сталеварным районом и обнаружил дверь, лежащую на земле. Был прохладный тёмный вечер, накануне выпал и не растаял снег, и эта белая дверь должна была остаться незамеченной, тем не менее виднелась совершенно отчётливо. Моё внимание сразу привлекло то обстоятельство, что к этой двери вело несколько пар следов, но в обратную сторону они не шли, а как будто бы исчезали за этой дверью. Я сразу подумал, что там, возможно, находится погреб или бункер, но когда я попробовал поднять её за ручку, то увидел только мёрзлую землю и жухлую траву. Вы знаете, я человек не суеверный, но мне стало как-то не по себе. Положив дверь на место, я оттуда быстро ушёл.
Несколько дней я старался держаться от пустыря за Сталеварным подальше. В это время Вы мне рассказали о том, что куда-то исчезла ещё одна наша добрая знакомая, Зоя Никитична. Это было довольно необычно, учитывая, что последние несколько лет она не вставала с постели. Помню, Вы рассказывали со слов её дочери, что дверь в комнату Зои Никитичны была распахнута, постель не убрана, и что вся уличная одежда и обувь осталась на своих местах.
Тем же вечером я без всякого умысла решил снова прогуляться до пустыря. Стариковская бессонница замучала, а свежий воздух способствует засыпанию. К этому времени снега выпало ещё больше, и было достаточно зябко, так что прогулку я совершал в одиночестве. Пустырь был белым и почти нетронутым, однако из памяти не шли те загадочные следы, что я обнаружил в прошлый раз. И стоило только об этом подумать, как я увидел ещё одну цепочку отпечатков. Кто-то босой прошёл здесь, свернув с тропки и углубившись на пустырь. Мне стало тревожно, я тут же припомнил Ваш рассказ о Зое Никитичне, и тогда я отправился вдоль следов, понимая, что, возможно, мне предстоит увидеть там, где они закончатся. Но, к счастью, я увидел лишь ту же дверь, и следы заканчивались где-то под ней, потому что кругом расстилалась лишь нетронутая целина. Я хотел вновь приподнять дверь, но в воздухе вдруг запахло липовым цветом и зазвучал детский смех. Возможно, мне следовало бы испугаться, но я вдруг осознал, что давно не чувствовал себя настолько хорошо, точно с плеч слетели лет двадцать пять, если не все тридцать. Я огляделся по сторонам. Запах липового цвета не исчезал. И смех прозвучал снова, но теперь я отчётливо понял, что исходит он из-под лежащей на земле двери.
Здесь Вы, возможно, посчитаете, что я совершенно с ума сошёл на старости лет. Но прошу, читайте дальше. Хотя на тот момент я и сам усомнился в собственном рассудке, однако взялся за холодную стеклянную ручку и поднял дверь.
Вспышка яркого света буквально ослепила меня и я закрыл глаза свободной рукой. Вместе со светом из-за двери неслись запахи липы, свежего жаркого лета, а в журчании детского смеха я начал узнавать знакомых мне и дорогих людей! Пашку Стрельцова, с которым за одной партой сидел в детстве, он ещё с буквой «Р» не в ладах был. Иришку, старосту класса, расслышал. Сашка Карпов, Антон Рудый, все были там, в потоке белого света. И знаете что? Зою Никитичну я там тоже расслышал. Зойку Синицыну, вернее будет сказать. Самую красивую девочку в классе. Пишу вот, и краснею.
А главное, что и они меня узнали! «Андрей!» - кричали хором и смеялись. «Андрюшка! Давай к нам, в мяч погоняем!»
И звонкие удары ногой по мячу я слышал, и щебет купающихся в песке воробьёв. Отняв руку от глаз, я зажмурился, но потом свет, кажется, немного померк, а может быть, это я привык к нему. И тогда мне показалось, что я начинаю различать в нём силуэты. Проступил горизонт и футбольные ворота – помните, когда-то здесь, на пустыре, мы всё лето проводили, играя в мяч, так что матери дозваться не могли? Увидел и силуэты детей, махавших мне руками.
Я отчего-то испугался того, что могу разглядеть дальше и уронил створку. Сияние стихло, ушло летнее тепло и его запахи, а я вдруг продрог до самых костей. Посмотрел на часы – была половина первого ночи. Получается, я здесь простоял целых полчаса! С трудом разогнувшись, я побрёл домой.
Ох и донимало же меня ночью колено. Ваша мазь, конечно, немного успокаивала, но в него точно раскалённый прут вкручивали. Маялся я до утра, всё вспоминал школьные годы, друзей. Как в пионеры посвящали. Всё вспомнил — и мечты, и надежды. Никогда на ум не шло, а теперь вдруг нахлынуло. Но особенно вспоминалась та молодая лёгкость во всём теле, которая охватила меня, когда я открыл дверь. Так до самого утра и промаялся, пока нога не отпустила.
Зинаида Ивановна! Вы простите, что я к вам крайние дни редко заходил. Это я всё по ночам до пустыря ковылял. Дверь-то, она была там, вот только ни лета, ни детства, за ней не оказывалось. Только прямоугольник замёрзшей травы. Я тогда в отчаянии был, думал, раз в жизни напоследок показали мне чудо, а я отбросил его, ударив по протягивающейся руке. А потом время припомнил – время на часах было – полночь и тридцать минут. Так что пора мне заканчивать своё письмо, уже одиннадцать, а до пустыря ещё дойти надо. А как дойду – открою дверь, и тогда-то уж не забоюсь, войду внутрь и буду играть с ребятами в мяч, а потом обольюсь водой из колонки на углу. Я надеюсь, что вы решитесь следом за мной, и если да – запомните, полночь, пустырь за Сталеварным. Дверь хорошо видна, снег её отчего-то не заметает. И когда вы распахнёте её, клянусь, я буду звать Вас громче всех!
С уважением и надеждой на скорейшую встречу, Андрюха».
*
Несколько молодых парней в форме рыскали по пустырю за окраиной небольшого городка в области. Была весна и снег вовсю таял, обнажая камни, рыхлую тёмную землю и то, что зимой казалось простыми сугробиками, не вызывавшими никаких подозрений у местных.
— Ещё один «подснежник!» — гаркнул один, сметая щёткой снег со стариковского лица. Вот что их понесло сюда зимой? Всем городом искали, а по весне вон, нашлась пропажа.
Только вот что странно — на пустырь тоже захаживали, даже с собаками. Не нашли тогда. И улыбаются они все, как один — беззубые, с железными коронками, с вставными челюстями, — улыбаются так, точно дети при виде мороженого.
Вздохнув, парень выпрямляется в полный рост, хрустит пальцами и машет обеими руками, подзывая к себе коллег.
Никто из них не замечает, как в талом весеннем воздухе вдруг веет сладким липовым цветом.
Как помните, мы с Вами были обеспокоены исчезновениями наших сверстников и людей немногим моложе. В нашем маленьком городе такого рода события быстро становятся известны. Помните, как боялись выйти на улицу в страхе, что какой-нибудь негодяй подойдёт, как даст по голове, и не будет Андрея Степановича? Так вот, пожалуйста, не бойтесь и дочитайте письмо до конца, потому что здесь совершенно нет ничего страшного, и я надеюсь, что Вы тоже сможете решиться, как и я.
Дело в том, что на одной из своих прогулок я зашёл на пустырь за Сталеварным районом и обнаружил дверь, лежащую на земле. Был прохладный тёмный вечер, накануне выпал и не растаял снег, и эта белая дверь должна была остаться незамеченной, тем не менее виднелась совершенно отчётливо. Моё внимание сразу привлекло то обстоятельство, что к этой двери вело несколько пар следов, но в обратную сторону они не шли, а как будто бы исчезали за этой дверью. Я сразу подумал, что там, возможно, находится погреб или бункер, но когда я попробовал поднять её за ручку, то увидел только мёрзлую землю и жухлую траву. Вы знаете, я человек не суеверный, но мне стало как-то не по себе. Положив дверь на место, я оттуда быстро ушёл.
Несколько дней я старался держаться от пустыря за Сталеварным подальше. В это время Вы мне рассказали о том, что куда-то исчезла ещё одна наша добрая знакомая, Зоя Никитична. Это было довольно необычно, учитывая, что последние несколько лет она не вставала с постели. Помню, Вы рассказывали со слов её дочери, что дверь в комнату Зои Никитичны была распахнута, постель не убрана, и что вся уличная одежда и обувь осталась на своих местах.
Тем же вечером я без всякого умысла решил снова прогуляться до пустыря. Стариковская бессонница замучала, а свежий воздух способствует засыпанию. К этому времени снега выпало ещё больше, и было достаточно зябко, так что прогулку я совершал в одиночестве. Пустырь был белым и почти нетронутым, однако из памяти не шли те загадочные следы, что я обнаружил в прошлый раз. И стоило только об этом подумать, как я увидел ещё одну цепочку отпечатков. Кто-то босой прошёл здесь, свернув с тропки и углубившись на пустырь. Мне стало тревожно, я тут же припомнил Ваш рассказ о Зое Никитичне, и тогда я отправился вдоль следов, понимая, что, возможно, мне предстоит увидеть там, где они закончатся. Но, к счастью, я увидел лишь ту же дверь, и следы заканчивались где-то под ней, потому что кругом расстилалась лишь нетронутая целина. Я хотел вновь приподнять дверь, но в воздухе вдруг запахло липовым цветом и зазвучал детский смех. Возможно, мне следовало бы испугаться, но я вдруг осознал, что давно не чувствовал себя настолько хорошо, точно с плеч слетели лет двадцать пять, если не все тридцать. Я огляделся по сторонам. Запах липового цвета не исчезал. И смех прозвучал снова, но теперь я отчётливо понял, что исходит он из-под лежащей на земле двери.
Здесь Вы, возможно, посчитаете, что я совершенно с ума сошёл на старости лет. Но прошу, читайте дальше. Хотя на тот момент я и сам усомнился в собственном рассудке, однако взялся за холодную стеклянную ручку и поднял дверь.
Вспышка яркого света буквально ослепила меня и я закрыл глаза свободной рукой. Вместе со светом из-за двери неслись запахи липы, свежего жаркого лета, а в журчании детского смеха я начал узнавать знакомых мне и дорогих людей! Пашку Стрельцова, с которым за одной партой сидел в детстве, он ещё с буквой «Р» не в ладах был. Иришку, старосту класса, расслышал. Сашка Карпов, Антон Рудый, все были там, в потоке белого света. И знаете что? Зою Никитичну я там тоже расслышал. Зойку Синицыну, вернее будет сказать. Самую красивую девочку в классе. Пишу вот, и краснею.
А главное, что и они меня узнали! «Андрей!» - кричали хором и смеялись. «Андрюшка! Давай к нам, в мяч погоняем!»
И звонкие удары ногой по мячу я слышал, и щебет купающихся в песке воробьёв. Отняв руку от глаз, я зажмурился, но потом свет, кажется, немного померк, а может быть, это я привык к нему. И тогда мне показалось, что я начинаю различать в нём силуэты. Проступил горизонт и футбольные ворота – помните, когда-то здесь, на пустыре, мы всё лето проводили, играя в мяч, так что матери дозваться не могли? Увидел и силуэты детей, махавших мне руками.
Я отчего-то испугался того, что могу разглядеть дальше и уронил створку. Сияние стихло, ушло летнее тепло и его запахи, а я вдруг продрог до самых костей. Посмотрел на часы – была половина первого ночи. Получается, я здесь простоял целых полчаса! С трудом разогнувшись, я побрёл домой.
Ох и донимало же меня ночью колено. Ваша мазь, конечно, немного успокаивала, но в него точно раскалённый прут вкручивали. Маялся я до утра, всё вспоминал школьные годы, друзей. Как в пионеры посвящали. Всё вспомнил — и мечты, и надежды. Никогда на ум не шло, а теперь вдруг нахлынуло. Но особенно вспоминалась та молодая лёгкость во всём теле, которая охватила меня, когда я открыл дверь. Так до самого утра и промаялся, пока нога не отпустила.
Зинаида Ивановна! Вы простите, что я к вам крайние дни редко заходил. Это я всё по ночам до пустыря ковылял. Дверь-то, она была там, вот только ни лета, ни детства, за ней не оказывалось. Только прямоугольник замёрзшей травы. Я тогда в отчаянии был, думал, раз в жизни напоследок показали мне чудо, а я отбросил его, ударив по протягивающейся руке. А потом время припомнил – время на часах было – полночь и тридцать минут. Так что пора мне заканчивать своё письмо, уже одиннадцать, а до пустыря ещё дойти надо. А как дойду – открою дверь, и тогда-то уж не забоюсь, войду внутрь и буду играть с ребятами в мяч, а потом обольюсь водой из колонки на углу. Я надеюсь, что вы решитесь следом за мной, и если да – запомните, полночь, пустырь за Сталеварным. Дверь хорошо видна, снег её отчего-то не заметает. И когда вы распахнёте её, клянусь, я буду звать Вас громче всех!
С уважением и надеждой на скорейшую встречу, Андрюха».
*
Несколько молодых парней в форме рыскали по пустырю за окраиной небольшого городка в области. Была весна и снег вовсю таял, обнажая камни, рыхлую тёмную землю и то, что зимой казалось простыми сугробиками, не вызывавшими никаких подозрений у местных.
— Ещё один «подснежник!» — гаркнул один, сметая щёткой снег со стариковского лица. Вот что их понесло сюда зимой? Всем городом искали, а по весне вон, нашлась пропажа.
Только вот что странно — на пустырь тоже захаживали, даже с собаками. Не нашли тогда. И улыбаются они все, как один — беззубые, с железными коронками, с вставными челюстями, — улыбаются так, точно дети при виде мороженого.
Вздохнув, парень выпрямляется в полный рост, хрустит пальцами и машет обеими руками, подзывая к себе коллег.
Никто из них не замечает, как в талом весеннем воздухе вдруг веет сладким липовым цветом.
Ну что же вы поцоны? ... оцоны ... оцоны ... цоны ... цоны ... оны ... оны ...ыы ... ыыыыы
Кто здесь? ... о здесь ... о здесь ... о есь ... о есь ... оесь ... оесь ...еь
Кто здесь? ... о здесь ... о здесь ... о есь ... о есь ... оесь ... оесь ...еь
Фиалочка, фан-арт.
Ну и фиалочка.
Такие оторванные от реальности пасты конечно хороши, но они как бы 4/10. А вот типа ОП-пасты, такая бытовуха бытовушная, а посреди нее пиздец - вот это 10/10. Таких очень мало.
вверх
сажа приклеилась
Да, надо бы повыше.
Больше паст, аноны.
Сажа прилипла.
Да, больше паст.
А ты пока читни "Болотная тварь" например http://mrakopedia.ru/wiki/%D0%91%D0%BE%D0%BB%D0%BE%D1%82%D0%BD%D0%B0%D1%8F_%D0%A2%D0%B2%D0%B0%D1%80%D1%8C
Нудятина какая-то. Дропнул где-то на середине.
Часть 1
Выложил это на другом ресурсе, там посоветовали разместить мои воспоминания по этому адресу. Все нижеизложенное — чистая правда.
Разные имена носило это прекрасное заведение, но в памяти рожденных в СССР оно укоренилось как ЛТП (лечебно-трудовой профилакторий), или наркологический диспансер. Трудился я там в конце девяностых — начале нулевых.
90-е годы — это был самый разгар наркомании. Попадали к нам наркоманы от 12 (!) до 90 лет. Иногда целыми семейными подрядами. Цыганские семьи не удивляли вообще никого.
Первом делом за поступившего берется приемный покой. Пациента опрашивают (если он может говорить), замеряют вес, рост, температуру, давление, проверяют на педикулез (вши) и отправляют в жуткого вида помещения — ванную. Там моют как вонючих бомжей, так и школьниц, которых родители поймали на «травке» и притащили «лечиться».
Если пациент в силах ходить, за ним приходит кто-нибудь из персонала того отделения, в которое он был распределен. С этого момента антураж убогой больнички начинает меняться на тюремный. Длинные коридоры, множество дверей, решеток, решетчатых калиток, недобрые окрики персонала...
По прибытию в отделение происходит процедура обыска, ощупывание швов, и конечно же, заглядывание в задницу. У женщин заглядывают еще кое-куда. Заставляем голым задом поприседать в коридоре, где пациент открыт взглядам всего отделения. И с этого момента вновь прибывший не только не сможет выйти на улицу по собственному желанию, но даже покурить не пойдёт, или в туалет.
Вы возмутились? А вот успокойтесь. Если поступившего тщательно не осмотреть, эти фокусники могут пронести невообразимое количество наркотиков в естественных складках своего тела. А на нашей совести будет несколько смертей от передозировки.
Как и в тюрьме, у нас есть множество «рецидивистов», которые проходят курс лечения далеко не по первому разу. Вы думаете, что если наркоман идет в наркологичку по собственному желанию, то он «мощь-пацан» и вообще охренительный борец со своим недугом? А вот нет! Наркоманы приходят сами в это заточение только для того, чтобы переломаться. Когда ломки закончатся, наркомана снова будет «торкать» маленькая доза, за сравнительно небольшие деньги. Когда он снова нагонит слоновью дозу — он снова придет к нам, если до этого не помрет.
Итак, ведем новенького не в обычную палату, а в волшебную. Зверинец. Кунсткамера. Палата интенсивной терапии. Эдакая недореанимация. Там свой пост. Находиться там надо круглосуточно, в составе двух человек минимум. Клиента раздеваем догола, кладем на обшитый клеенкой матрац, даем две простыни. Подушки запрещены. В туалет — только в сопровождении. Курить нельзя. Прием пищи — прямо в койках. Лежачих и привязанных кормим сами, иногда насильно. Вязки — главнейшая вещь в этом помещении. Стоит только клиенту «поплыть», как они становятся его лучшими друзьями на ближайшую неделю.
Почему такая строгость и постоянный контроль? Когда алкоголик перестает пить после длительного запоя, через несколько дней к нему приходит «белочка». Не всегда, но как правило. И мы сидим, ждем. И всегда дожидаемся.
Палата большая, на 20 коек, и всегда полная. И с каждой койки — свой концерт. У этого цыгане и собаки пришли, второй по батарее тихонько стучит, чертиков выгоняет. Третий залез на оконные решетки и с криком «тут летают души умерших детей» сверзился вниз. Не дай бог прозевать приход «белочки», потом будешь получать по полной за то, что у тебя пациенты травмированы. Тихих дурачков мало, почти все орут. К вечеру от бреда, ора, запаха испражнений начинает накрывать и тебя.
— Доктор, у вас колибри на плече!
— Да-да, хорошо. Но это вроде воробей.
С попытками отшутиться начинаешь разговаривать с ними на равных.
Ночь — самое тяжелое время. Активизируются все психозы, без исключения. Кто во что горазд. Слипаются глаза у дежурного, и под эту какофонию он отрубается. А в это время бывший уже пять дней в адекватном состоянии парень срывается с кровати и отвязывает самого буйного. Вот так, без причины, по наитию. И тощий, трясущийся, безумный наркоман вновь лезет по решеткам, просачивается через небольшой зазор и летит с четвертого этажа.
В яблоневом саду, разбившись под окнами наркологии, лежит труп. На нем нет царапин, нет переломов, целая голова. Вот только внутри на куски разлетелись остатки печени, как потом скажут на вскрытии.
Его несут обратно туда, откуда он так хотел вырваться, по тем же бетонным пролетам, где каждая щель заварена решетками. По коридорам проходных отделений, где покачают вслед головой, а потом забудут, да и примутся за старое местные обитатели.
Слишком жарко, опасно оставлять в тепле тело человека, который начал гнить уже при жизни. Его оставляют на одном из лестничных пролетов, где до утра он будет смотреть незакрытыми глазами в осыпающуюся побелку потолка, пугая своим видом мимо проходящих медсестричек.
В женском отделении ждет еще один труп, но пока еще живой. Она уже не первый месяц лежит в «кунсткамере». Совершенно безумная, истощенная. От длительного лежания у нее образовываются дичайшие пролежни, переходящие в сквозные гнойные дыры. Копчик, колени-локти, места выпирания тазовых костей, затылок — все это смердящие ямы. Через пару часов она составит компанию неудавшемуся беглецу.
Утром на главном крыльце рыдает мужчина, бьется в истерике женщина — родители. У женщины, видимо, не оказалось близких.
Мы садимся в «буханку», куда уже погрузили тело наркомана. Едем в морг. Скидываем с носилок труп на бетонную полку, под потолком раздается звук упавшей доски.
Не доезжая до диспансера, слышим мат дежурного врача. Поступила мерзкая на вид алкашка, на руке грязный гипс.
— Когда наложен гипс?
— Не помню. Года два, наверное.
Врач снимает гипс, оттуда падают белые опарыши.
— Помните Ольку? Выписали неделю назад из женского.
— Помним.
— Так померла от передоза, на трассе, в машине под мужиком.
Ей не было и пятнадцати лет...
Снова поднимаемся к себе в отделение. Через мужское отделение идет на обед колонна женщин.
— По правой стороне, б!
Это опять кто-то пытается заговорить, а то и забежать в палату к мужикам.
Чаще всего попытки побега происходят на пути в столовую. В трусах и в сорочке, зимой, им всё равно. Сносят конвой в белых халатах и бегут. А ловить надо. Прохожие не помогают никогда. И дай бог, если они не сопротивляются при поимке. Тут все как в тюрьме, вполне можешь получить в бок заточку из ложки.
Раньше позволяли свидания, теперь запретили. Слишком много возможностей для контрабанды. Девушка, поцеловав своего парня, передала изо рта в рот «чуток» героина. И это далеко не единичный случай.
Теперь берем только «передачи», тщательно проверяем, читаем записки, строго наказываем за неожиданные находки и неправильные тексты.
Иногда из «кунсткамеры» попадаются целые алмазы. Все отделения ходили смотреть на барышню неполных 30 килограмм, которая проснулась после запоя с бомжами в подвале, а никого нет, и дверь заперта. Криков никто не слышал, сидела она там почти два месяца.
Кстати, оголенными костями и смердящими язвами не удивить никого.
Бьют ли пациентов? Бьют. Но просто так — никогда, слишком страшно им уподобиться. Чаще из самообороны. Страшно подумать, что было бы с моей головой, если бы я растерялся, когда очередной «белочник» схватил бутылку физраствора и пытался ею меня прибить.
Как-то раз меня чуть не настигла смерть от удушья, когда 150 килограмм живого веса швырнуло меня на панцирную сетку кровати и увалилось сверху.
Через пару дней я еле вынул его из петли в туалете. Ржавый бачок времен Наполеона умудрился это выдержать.
Верить нельзя никому. Вообще. Никогда. Нельзя за чистую монету принимать слезливые истории о бедной маме, которая не видела сыночка много лет. Скорее всего эта «мама» пришла, чтобы по-свойски «подбодрить» своего «сыночка».
Самое распространенное наказание — перевод с общего режима обратно в интенсивную терапию. Ну и все прилагающееся: нужные лекарства, вязки, отсутствие передач, записок, табака и т. д.
Порядки на общем режиме — очередной частью, если хотите. Пока полноценно все не получается написать, времени не хватает.
Выложил это на другом ресурсе, там посоветовали разместить мои воспоминания по этому адресу. Все нижеизложенное — чистая правда.
Разные имена носило это прекрасное заведение, но в памяти рожденных в СССР оно укоренилось как ЛТП (лечебно-трудовой профилакторий), или наркологический диспансер. Трудился я там в конце девяностых — начале нулевых.
90-е годы — это был самый разгар наркомании. Попадали к нам наркоманы от 12 (!) до 90 лет. Иногда целыми семейными подрядами. Цыганские семьи не удивляли вообще никого.
Первом делом за поступившего берется приемный покой. Пациента опрашивают (если он может говорить), замеряют вес, рост, температуру, давление, проверяют на педикулез (вши) и отправляют в жуткого вида помещения — ванную. Там моют как вонючих бомжей, так и школьниц, которых родители поймали на «травке» и притащили «лечиться».
Если пациент в силах ходить, за ним приходит кто-нибудь из персонала того отделения, в которое он был распределен. С этого момента антураж убогой больнички начинает меняться на тюремный. Длинные коридоры, множество дверей, решеток, решетчатых калиток, недобрые окрики персонала...
По прибытию в отделение происходит процедура обыска, ощупывание швов, и конечно же, заглядывание в задницу. У женщин заглядывают еще кое-куда. Заставляем голым задом поприседать в коридоре, где пациент открыт взглядам всего отделения. И с этого момента вновь прибывший не только не сможет выйти на улицу по собственному желанию, но даже покурить не пойдёт, или в туалет.
Вы возмутились? А вот успокойтесь. Если поступившего тщательно не осмотреть, эти фокусники могут пронести невообразимое количество наркотиков в естественных складках своего тела. А на нашей совести будет несколько смертей от передозировки.
Как и в тюрьме, у нас есть множество «рецидивистов», которые проходят курс лечения далеко не по первому разу. Вы думаете, что если наркоман идет в наркологичку по собственному желанию, то он «мощь-пацан» и вообще охренительный борец со своим недугом? А вот нет! Наркоманы приходят сами в это заточение только для того, чтобы переломаться. Когда ломки закончатся, наркомана снова будет «торкать» маленькая доза, за сравнительно небольшие деньги. Когда он снова нагонит слоновью дозу — он снова придет к нам, если до этого не помрет.
Итак, ведем новенького не в обычную палату, а в волшебную. Зверинец. Кунсткамера. Палата интенсивной терапии. Эдакая недореанимация. Там свой пост. Находиться там надо круглосуточно, в составе двух человек минимум. Клиента раздеваем догола, кладем на обшитый клеенкой матрац, даем две простыни. Подушки запрещены. В туалет — только в сопровождении. Курить нельзя. Прием пищи — прямо в койках. Лежачих и привязанных кормим сами, иногда насильно. Вязки — главнейшая вещь в этом помещении. Стоит только клиенту «поплыть», как они становятся его лучшими друзьями на ближайшую неделю.
Почему такая строгость и постоянный контроль? Когда алкоголик перестает пить после длительного запоя, через несколько дней к нему приходит «белочка». Не всегда, но как правило. И мы сидим, ждем. И всегда дожидаемся.
Палата большая, на 20 коек, и всегда полная. И с каждой койки — свой концерт. У этого цыгане и собаки пришли, второй по батарее тихонько стучит, чертиков выгоняет. Третий залез на оконные решетки и с криком «тут летают души умерших детей» сверзился вниз. Не дай бог прозевать приход «белочки», потом будешь получать по полной за то, что у тебя пациенты травмированы. Тихих дурачков мало, почти все орут. К вечеру от бреда, ора, запаха испражнений начинает накрывать и тебя.
— Доктор, у вас колибри на плече!
— Да-да, хорошо. Но это вроде воробей.
С попытками отшутиться начинаешь разговаривать с ними на равных.
Ночь — самое тяжелое время. Активизируются все психозы, без исключения. Кто во что горазд. Слипаются глаза у дежурного, и под эту какофонию он отрубается. А в это время бывший уже пять дней в адекватном состоянии парень срывается с кровати и отвязывает самого буйного. Вот так, без причины, по наитию. И тощий, трясущийся, безумный наркоман вновь лезет по решеткам, просачивается через небольшой зазор и летит с четвертого этажа.
В яблоневом саду, разбившись под окнами наркологии, лежит труп. На нем нет царапин, нет переломов, целая голова. Вот только внутри на куски разлетелись остатки печени, как потом скажут на вскрытии.
Его несут обратно туда, откуда он так хотел вырваться, по тем же бетонным пролетам, где каждая щель заварена решетками. По коридорам проходных отделений, где покачают вслед головой, а потом забудут, да и примутся за старое местные обитатели.
Слишком жарко, опасно оставлять в тепле тело человека, который начал гнить уже при жизни. Его оставляют на одном из лестничных пролетов, где до утра он будет смотреть незакрытыми глазами в осыпающуюся побелку потолка, пугая своим видом мимо проходящих медсестричек.
В женском отделении ждет еще один труп, но пока еще живой. Она уже не первый месяц лежит в «кунсткамере». Совершенно безумная, истощенная. От длительного лежания у нее образовываются дичайшие пролежни, переходящие в сквозные гнойные дыры. Копчик, колени-локти, места выпирания тазовых костей, затылок — все это смердящие ямы. Через пару часов она составит компанию неудавшемуся беглецу.
Утром на главном крыльце рыдает мужчина, бьется в истерике женщина — родители. У женщины, видимо, не оказалось близких.
Мы садимся в «буханку», куда уже погрузили тело наркомана. Едем в морг. Скидываем с носилок труп на бетонную полку, под потолком раздается звук упавшей доски.
Не доезжая до диспансера, слышим мат дежурного врача. Поступила мерзкая на вид алкашка, на руке грязный гипс.
— Когда наложен гипс?
— Не помню. Года два, наверное.
Врач снимает гипс, оттуда падают белые опарыши.
— Помните Ольку? Выписали неделю назад из женского.
— Помним.
— Так померла от передоза, на трассе, в машине под мужиком.
Ей не было и пятнадцати лет...
Снова поднимаемся к себе в отделение. Через мужское отделение идет на обед колонна женщин.
— По правой стороне, б!
Это опять кто-то пытается заговорить, а то и забежать в палату к мужикам.
Чаще всего попытки побега происходят на пути в столовую. В трусах и в сорочке, зимой, им всё равно. Сносят конвой в белых халатах и бегут. А ловить надо. Прохожие не помогают никогда. И дай бог, если они не сопротивляются при поимке. Тут все как в тюрьме, вполне можешь получить в бок заточку из ложки.
Раньше позволяли свидания, теперь запретили. Слишком много возможностей для контрабанды. Девушка, поцеловав своего парня, передала изо рта в рот «чуток» героина. И это далеко не единичный случай.
Теперь берем только «передачи», тщательно проверяем, читаем записки, строго наказываем за неожиданные находки и неправильные тексты.
Иногда из «кунсткамеры» попадаются целые алмазы. Все отделения ходили смотреть на барышню неполных 30 килограмм, которая проснулась после запоя с бомжами в подвале, а никого нет, и дверь заперта. Криков никто не слышал, сидела она там почти два месяца.
Кстати, оголенными костями и смердящими язвами не удивить никого.
Бьют ли пациентов? Бьют. Но просто так — никогда, слишком страшно им уподобиться. Чаще из самообороны. Страшно подумать, что было бы с моей головой, если бы я растерялся, когда очередной «белочник» схватил бутылку физраствора и пытался ею меня прибить.
Как-то раз меня чуть не настигла смерть от удушья, когда 150 килограмм живого веса швырнуло меня на панцирную сетку кровати и увалилось сверху.
Через пару дней я еле вынул его из петли в туалете. Ржавый бачок времен Наполеона умудрился это выдержать.
Верить нельзя никому. Вообще. Никогда. Нельзя за чистую монету принимать слезливые истории о бедной маме, которая не видела сыночка много лет. Скорее всего эта «мама» пришла, чтобы по-свойски «подбодрить» своего «сыночка».
Самое распространенное наказание — перевод с общего режима обратно в интенсивную терапию. Ну и все прилагающееся: нужные лекарства, вязки, отсутствие передач, записок, табака и т. д.
Порядки на общем режиме — очередной частью, если хотите. Пока полноценно все не получается написать, времени не хватает.
Часть 2
Когда в палате интенсивной терапии пациент наконец перебесится и отойдет от "белочки" (благодаря фильму "Кавказская пленница" вы знаете её научное название - алкогольный делирий или Delirium tremens - это на латыни), то его переводят на общий режим.
Палаты, как и в большинстве психбольниц - без дверей. Свет не выключается никогда. Все попытки занавесить лампу газеткой - жестоко караются.
Но пациентам там намного привольнее. Можно разжиться кипятком, можно своими ножками сходить на обед, что уже целое событие после недель постоянного лежания в одном помещении. Можно получать передачи, самостоятельно ходить в туалет, курить и носить одежду. Женщинам краситься не разрешается, но у же сам факт, что они пытаются следить за собой радует.
Как и в рассказах про СИЗО, здесь бытуют похожие нравы. Да и многие наши постояльцы уже прошли через тюрьмы.
Дороги - на нитках затягиваются или спускаются запрещенные предметы или малявы, поэтому нам надо постоянно обходить палаты и следить, чтобы никто не висел на оконных решетках. Пакет на веревке называется "конем". Особо бесстрашные или новенькие пытаются даже поговорить/поорать с соседями или пришедшими корешами, стоящие по окнами. Их тоже выдворяем.
Так же дороги прокладываются во время походов на обед. Либо просто украдкой стараются поменяться/передать что-либо, либо присматривают трещины в стенах, коробки с пожарными брандспойтами и т.д. и стараются сныкать там что-либо. После ухода колонны обитатели проходного отделения бегут с секретному месту и извлекают письма и прочие ништяки.
Валюта - та же самая, что и в тюрьме. Чай, сигареты, сахар-конфеты. Этим расплачиваются за все услуги. Откупиться от очереди помывки полов ( свои палаты пациенты должны мыть сами), кому-то что-то постирать, ну и так далее.
Один предприимчивый гражданин из отделения на втором этаже замутил нехилый бизнес (первый этаж вообще ахтунг). Он убедил одного полного дурачка ходить с ним по ночам в туалет, где через оконные решетки заставил ... отсасывать херы каких то пацанов, уже в обговоренное время висящих на решетках второго этажа снаружи, с уже приготовленными оголенными хуями. Не палился он достаточно долго. Делал вид, что водит ущербного в туалет, ибо мочился и срал он под себя, типа доброе дело делал, ага. Не задерживался там надолго и все процедуры проводил в исключительной тишине.
Когда просекли, сбивали этих педиков кирпичами, весело было, когда они с криком съхуяривались со второго этажа со спущенными штанами.
Когда слежка за всем была достаточно надежной, и веществ затянуть было неоткуда, то пили ребятки, естественно, чефир. Из забродившего варенья или сахара пытались сделать что-то алкогольное. Частенько на батареях мы находили эту бурду.
Без стукачей дело тоже не обходилось, за кусок масла сдадут все нычки, дороги, припрятанный самогон, самопальные розетки, схроны и т.д. А иногда и бесплатно, так, ради искусства.
Но мы тоже иногда проявляли лояльность, если более-менее адекватный человек просил передать корешу из другого отделения коробочек заварки или сигарет, то обычно не отказывали. Хотя чай тоже был запрещен.
Кроме стукачей и отрицал (были и такие, которые после интенсивки и вязок перестают быть таковыми), существовали и что-то вроде "мужиков". Вели себя прилично, помогали персоналу в уборке, в укладке буйных, ну и прочих работах, следили за собой. Таких, собственно, и быстрее выписали.
Конечно же были и "чушпаны". Деградирующие личности, воняющие мочой, говном, потом. Со вшами, венерическими заболевания и прочей гадостью. Женщин видеть в таком состоянии еще ужаснее. Дефилирует себе такая по отделению в сорочке, а сзади засохшие такие пятнища от менструации. Трехмесячной давности.
Приволокли, помню, бабищу в 130 кг, в запое была год. И ни разу за это время не мылась. Когда ей ляхи раздвинули ... В общем, я съебался в ужасе, а перед персоналом женского отделения теперь преклоняюсь.
Одна сотрудница страдала от ЖКБ, был очередной приступ, сидит зеленая вся, а коллектив бросить вообще никак, психозы пачками поступают. Ей пять кубов обезболивающего по вене впаяли и она продолжала работать. А кто не в курсе, делать при камнях в желчном это категорически запрещено, но срочно надо было заглушить боль. Потом её на скорой увезли, камень в проток пошел.
Ну, чем еще у нас клиенты занимаются ...
Жрут! Без остановки и все подряд, отъедаются за все голодные запои. Наркоманы жрут еще больше, особенно сладкого, пораженная печень требует глюкозы.
У кого не идут передачи - тем хреново. Больничное жорево, сами знаете какое. А у них жор дикий открываются, такие за пачку бич-пакета и отсосать могут.
И снова про непотребство. Захожу в интенсивку, а там один тихий дурачок без вязок был, шывырялся себе на шконке, "нитки" изо рта вытаскивал. Так вот захожу я в палату, а этот кадр сидит верхом на одном из привязанных и пытается хер его обвисший себе в задний проход направить.
Я ему:
- Ах ты ж пидрила поганая, ты что творишь то, анафема!
А он смотрит на меня глазами ребенка и вкрадчиво так спрашивает:
- А что, нельзя, да?
Занавес.
Малолетки умиляли всегда. У них самые интересные романы по переписке были. Они ведь взаправду влюблялись, страдали, плакали, добивались встреч.
Заходит малява в отделение из женского, мол познакомлюсь с парнем, такая-то такая, выгляжу так-то, увлекаюсь тем-то. Вот кто социальные сети то разрабатывал, блеать))
И понесется. Знакомятся, влюбляются, краем глаза пытаются на обеде увидится, а то и за ручку подержаться, подарки шлют друг-другу. От сигареток и конфет, до шикарных комплектов постельного белья.
Выпишут если любимую - тоска у парня. За таким надо смотреть в оба, сразу ставим метку в карточку, что склонен к побегу.
А в сортирах то какие баталии из-за женщин организуются.
Там и сральня, и курилка. Десяток человек набьется и стоят вокруг срущих, общаются. По-другому не пообщаться, в палатах большие сборища не допускаются.
Ну и начнет кто-нибудь:
- Так Наташка шалава ведь, блядина последняя.
А срущий влюбленный рыцарь ему говном в рожу. Потасовка.
Говно по всем окружающим разлетелось, так всем сортиром и пиздят этого Ромео.
На вольную больничку тоже стараются съехать. Коперфильд нервно курит. Глотают ложки, зажигалки, копят таблетки, а потом жрут оптом. Поэтому на раздаче лекарств надо каждому варежку осмотреть-пощупать, ибо смертей таких тоже немало было.
Еще одни фокусники из мусора шприцы тырят ломанные. Чинят их (охуеть умельцы, чуть ли не самодельные создают) и колют себе всякую парашу куда придется.
Иногда даже спасаем.
Устал я сегодня, до следующей части, наверное последней.
Когда в палате интенсивной терапии пациент наконец перебесится и отойдет от "белочки" (благодаря фильму "Кавказская пленница" вы знаете её научное название - алкогольный делирий или Delirium tremens - это на латыни), то его переводят на общий режим.
Палаты, как и в большинстве психбольниц - без дверей. Свет не выключается никогда. Все попытки занавесить лампу газеткой - жестоко караются.
Но пациентам там намного привольнее. Можно разжиться кипятком, можно своими ножками сходить на обед, что уже целое событие после недель постоянного лежания в одном помещении. Можно получать передачи, самостоятельно ходить в туалет, курить и носить одежду. Женщинам краситься не разрешается, но у же сам факт, что они пытаются следить за собой радует.
Как и в рассказах про СИЗО, здесь бытуют похожие нравы. Да и многие наши постояльцы уже прошли через тюрьмы.
Дороги - на нитках затягиваются или спускаются запрещенные предметы или малявы, поэтому нам надо постоянно обходить палаты и следить, чтобы никто не висел на оконных решетках. Пакет на веревке называется "конем". Особо бесстрашные или новенькие пытаются даже поговорить/поорать с соседями или пришедшими корешами, стоящие по окнами. Их тоже выдворяем.
Так же дороги прокладываются во время походов на обед. Либо просто украдкой стараются поменяться/передать что-либо, либо присматривают трещины в стенах, коробки с пожарными брандспойтами и т.д. и стараются сныкать там что-либо. После ухода колонны обитатели проходного отделения бегут с секретному месту и извлекают письма и прочие ништяки.
Валюта - та же самая, что и в тюрьме. Чай, сигареты, сахар-конфеты. Этим расплачиваются за все услуги. Откупиться от очереди помывки полов ( свои палаты пациенты должны мыть сами), кому-то что-то постирать, ну и так далее.
Один предприимчивый гражданин из отделения на втором этаже замутил нехилый бизнес (первый этаж вообще ахтунг). Он убедил одного полного дурачка ходить с ним по ночам в туалет, где через оконные решетки заставил ... отсасывать херы каких то пацанов, уже в обговоренное время висящих на решетках второго этажа снаружи, с уже приготовленными оголенными хуями. Не палился он достаточно долго. Делал вид, что водит ущербного в туалет, ибо мочился и срал он под себя, типа доброе дело делал, ага. Не задерживался там надолго и все процедуры проводил в исключительной тишине.
Когда просекли, сбивали этих педиков кирпичами, весело было, когда они с криком съхуяривались со второго этажа со спущенными штанами.
Когда слежка за всем была достаточно надежной, и веществ затянуть было неоткуда, то пили ребятки, естественно, чефир. Из забродившего варенья или сахара пытались сделать что-то алкогольное. Частенько на батареях мы находили эту бурду.
Без стукачей дело тоже не обходилось, за кусок масла сдадут все нычки, дороги, припрятанный самогон, самопальные розетки, схроны и т.д. А иногда и бесплатно, так, ради искусства.
Но мы тоже иногда проявляли лояльность, если более-менее адекватный человек просил передать корешу из другого отделения коробочек заварки или сигарет, то обычно не отказывали. Хотя чай тоже был запрещен.
Кроме стукачей и отрицал (были и такие, которые после интенсивки и вязок перестают быть таковыми), существовали и что-то вроде "мужиков". Вели себя прилично, помогали персоналу в уборке, в укладке буйных, ну и прочих работах, следили за собой. Таких, собственно, и быстрее выписали.
Конечно же были и "чушпаны". Деградирующие личности, воняющие мочой, говном, потом. Со вшами, венерическими заболевания и прочей гадостью. Женщин видеть в таком состоянии еще ужаснее. Дефилирует себе такая по отделению в сорочке, а сзади засохшие такие пятнища от менструации. Трехмесячной давности.
Приволокли, помню, бабищу в 130 кг, в запое была год. И ни разу за это время не мылась. Когда ей ляхи раздвинули ... В общем, я съебался в ужасе, а перед персоналом женского отделения теперь преклоняюсь.
Одна сотрудница страдала от ЖКБ, был очередной приступ, сидит зеленая вся, а коллектив бросить вообще никак, психозы пачками поступают. Ей пять кубов обезболивающего по вене впаяли и она продолжала работать. А кто не в курсе, делать при камнях в желчном это категорически запрещено, но срочно надо было заглушить боль. Потом её на скорой увезли, камень в проток пошел.
Ну, чем еще у нас клиенты занимаются ...
Жрут! Без остановки и все подряд, отъедаются за все голодные запои. Наркоманы жрут еще больше, особенно сладкого, пораженная печень требует глюкозы.
У кого не идут передачи - тем хреново. Больничное жорево, сами знаете какое. А у них жор дикий открываются, такие за пачку бич-пакета и отсосать могут.
И снова про непотребство. Захожу в интенсивку, а там один тихий дурачок без вязок был, шывырялся себе на шконке, "нитки" изо рта вытаскивал. Так вот захожу я в палату, а этот кадр сидит верхом на одном из привязанных и пытается хер его обвисший себе в задний проход направить.
Я ему:
- Ах ты ж пидрила поганая, ты что творишь то, анафема!
А он смотрит на меня глазами ребенка и вкрадчиво так спрашивает:
- А что, нельзя, да?
Занавес.
Малолетки умиляли всегда. У них самые интересные романы по переписке были. Они ведь взаправду влюблялись, страдали, плакали, добивались встреч.
Заходит малява в отделение из женского, мол познакомлюсь с парнем, такая-то такая, выгляжу так-то, увлекаюсь тем-то. Вот кто социальные сети то разрабатывал, блеать))
И понесется. Знакомятся, влюбляются, краем глаза пытаются на обеде увидится, а то и за ручку подержаться, подарки шлют друг-другу. От сигареток и конфет, до шикарных комплектов постельного белья.
Выпишут если любимую - тоска у парня. За таким надо смотреть в оба, сразу ставим метку в карточку, что склонен к побегу.
А в сортирах то какие баталии из-за женщин организуются.
Там и сральня, и курилка. Десяток человек набьется и стоят вокруг срущих, общаются. По-другому не пообщаться, в палатах большие сборища не допускаются.
Ну и начнет кто-нибудь:
- Так Наташка шалава ведь, блядина последняя.
А срущий влюбленный рыцарь ему говном в рожу. Потасовка.
Говно по всем окружающим разлетелось, так всем сортиром и пиздят этого Ромео.
На вольную больничку тоже стараются съехать. Коперфильд нервно курит. Глотают ложки, зажигалки, копят таблетки, а потом жрут оптом. Поэтому на раздаче лекарств надо каждому варежку осмотреть-пощупать, ибо смертей таких тоже немало было.
Еще одни фокусники из мусора шприцы тырят ломанные. Чинят их (охуеть умельцы, чуть ли не самодельные создают) и колют себе всякую парашу куда придется.
Иногда даже спасаем.
Устал я сегодня, до следующей части, наверное последней.
Часть 3
Сейчас вспоминаю девочку, лет двадцати. Из благополучной семьи, хорошо училась, начала работать в сельской библиотеке, собсна библиотекарем. В скучный зимний вечер к ней зашел ухажер, привез из города некое вещество и угостил даму. Дама сперва отказывалась, но на уговоры поддалась. Через некоторое время молодой человек покинул возлюбленную и та осталась дорабатывать свой рабочий день. Под закрытие пришли два школьника, то ли сдать, то ли выбрать книжки. В общем, юную библиотекаршу поклинило и утром обнаружили предположительно трупы двух детей. Почему предположительно? Да потому, что были размолочены молотком. В кашу.
Потаскав по всем психушкам, через нашу в том числе, девушку признали невменяемой и отправили в Казань. В психбольницу для преступников. Место, куда более страшное, чем все тюрьмы и дурдомы вместе взятые.
И такие преступления далеко не единичны. А самоубийства - так вообще норма.
До сих пор не могу не удивляться, когда вижу потрясающую скорость деградации наркозависимых. Вроде полгода назад у нас лечилась вполне себе девушка с формами и всего лишь с легкой нервозностью. А сейчас передо мной машет обвислыми сиськами древняя старуха. Кокетливо запускает руку в бывшие когда то прекрасными волосы, которые превратились в уродливые колтуны и живут собственной жизнью. Да-да, они шевелятся. От живущих в них полчищ вшей. Напоминает клубок змей, если смотреть издалека. Так и прозвали её - "медуза-горгона".
Персонал не мало страдает от разнообразной живности в отделениях. Зачастую приносят домой и вшей, и тараканов, и клопов, и прочую ебень, которая даже не известна науке. Нет-нет, честное слово, иногда из постели больного выползет ну такая сикарашка, что потом до конца смены икаешь от страха.
Само постельное белье изумительно. В гнойных, кровавых, рвотных и еще хрен знает каких разводах. Коричневое от постоянных прожарок (если желтое - то это типо новое).
Еще буйным цветом процветает воровство в палатах. Был свидетелем целого крестового похода за пряниками. Лежала у нас злобнющая толстуха, у которой всегда в достатке были пряники и сигареты. А еще у нее в достатке было мрачной паранойи, что её хотят обокрасть. И как оказалось - небезосновательной. Толстуха обожала сплетни и сцены разборок, поэтому наркоманки устроили целый театр. Две из них демонстративно поорав матом, вцепились друг другу в волосы. Остальные две, по-пластунски скользя под койками подобрались к тумбочке злобной упырихи и вынесли её подчистую)) Все это я видел лично, но не стал мешать охотницам за пряниками
Бывает воровство ну совершенно дебильное. Молодая наркоманка, постирав свои стринги, повесила их, как водится, на батарею. Утром их не обнаружила, и подняла скандал. Не добившись справедливости, стала лично подходить к своим соседкам и задирать у них юбки, пытаясь обнаружить свою имущество. И что вы думаете? Обнаружила! На жопе восьмидесятилетней проссаной старухи. От смеха рухнули все. Громче всех ржала сама потерпевшая. И сменив гнев на милость, так и оставила этот предмет туалета старой дуре. Долго еще народ ходил и поднимал себе настроение, заглядывая под юбку этой мадам. Самой мадам это вольность была абсолютно по барабану. Она умела только жрать и срать соседям в тапки. В прямом смысле.
Я сейчас с ужасом смотрю на всякие "пацанские паблики" и нагромождение цитаток, типа "брат за брата, так за основу взято" и прочие картинки мальчишек с битами и кастетами, которые горчат неебически героические рожи. Как все это до сих пор выжило? Почему? Почему, блеать??? Через наше заведение прошли тысячи, если не миллионы подобных мелких идиотов, у которых мозги проссаны этой пацанско-криминальной лабудой. Насмотревшись американских фильмов с крутыми гангстерами, наслушавшись отечественной блатной "романтики", мальчишки начинали грабить, избивать, банчить наркотой, воображая себя ну просто сверх-мега-супер-дупер-мега-гангста. Во-первых, ни один барыга не останется чист после торговли наркотой. Рано или поздно он обязательно попробует. Во-вторых мифы о "брат за брата" развеивались за рекордно короткое время. С попавшим за решетку не оставался НИКТО и НИКОГДА! В-третьих, реальные нарковоротилы, реальные успешные криминальные элементы только посмеивались над этой глупой пехотой, попивая къянти на очередном курорте, подыскивая новых долбоебов и скармливали им очередную "уличную философию", смысл которой вы увидите на всех "пацанских пабликах".
Когда то наглые пацаны, у которых была своя "верная" свора, "бизнес" и прочие криминальные причиндалы и понты, рыдали в три ручья, сидя на вонючей койке. Оставшиеся совершенно одни, в одних трусах, с дикой ломкой и будущим сроком.
И только лишь родители, которые не разделяли интересы детей, поддерживали таких несчастных. Никто не будет любить вас так сильно, никто не будет так о вас заботиться, как ваши родители. Поверьте, я видел это тысячу раз. Ждали любимых, друзей, покровителей, но на помощь приходили только родители.
Помимо алкоголизма и наркомании в наше заведение приносят роскошные букеты из СПИДа, ВИЧа, всех видов гепатита, сифилиса и прочих ядреных ЗППП (заболевания передающихся половом путем). Многие наркоманы уже давно знают друг друга, знают кто чем болен. И продолжают колоться с одного шприца ... Им совершенно пофиг. Максимум - они его промоют водичкой из под крана перед следующим употреблением. В суровых фильмах про страшных наркоманов, которыми пугают школоту на просветработах, показывают, как колятся в локтевую вену, которую перетягивают ремнем. Херня! Надо показывать как они пробивают себе пах! Берется здоооорооовееннная (да, как йаазь) донорская игла. Нагуглите картинку, если хотите конкретики. И вот этой иголкой, с размаху, пробивается отверстие в районе детородного органа. Попадают далеко не с первого раза. Кровищщщщи, как со свиньи, льет и льет, а наркоман не сдается. Снова размахивает и снова всаживает. Наконец паховая вена пробита. В эту дыру свободно входит любая игла, что является огромной радостью для употребляющего. Ибо пробивают пах только конченные, которые сожгли себе вены абсолютно везде. Дыра в паху естественно не заживает, кровоточит, гноится, расширяется, гниет. Писькаотвалиська! Вам смешно, а я видел.
Один экземпляр пробивать пах побоялся, а колоть было ну совершенно некуда. Товарищ попросил корешей помочь, пять человек ползали вокруг него, пытаясь найти хоть какую то венку. Безуспешно. На исходе чуть ли не десятого часа, кто-то попал. Сделал забор, и только приготовился вводить, как в комнате с грохотом обрушилась древняя хрустальная люстра и погас свет. От такого облома чел реально поехал крышей, причем очень серьезно. Сначала переломался у нас, а потом был сослан на ПМЖ в обычную дурку.
Еще встречал ребят, которые были с рождения неполноценны. Ради хохмы их сажали на иглу, и весь район потешался над дурачком в кубе. Единственные люди, которых мне было действительно жаль.
Сейчас вспоминаю девочку, лет двадцати. Из благополучной семьи, хорошо училась, начала работать в сельской библиотеке, собсна библиотекарем. В скучный зимний вечер к ней зашел ухажер, привез из города некое вещество и угостил даму. Дама сперва отказывалась, но на уговоры поддалась. Через некоторое время молодой человек покинул возлюбленную и та осталась дорабатывать свой рабочий день. Под закрытие пришли два школьника, то ли сдать, то ли выбрать книжки. В общем, юную библиотекаршу поклинило и утром обнаружили предположительно трупы двух детей. Почему предположительно? Да потому, что были размолочены молотком. В кашу.
Потаскав по всем психушкам, через нашу в том числе, девушку признали невменяемой и отправили в Казань. В психбольницу для преступников. Место, куда более страшное, чем все тюрьмы и дурдомы вместе взятые.
И такие преступления далеко не единичны. А самоубийства - так вообще норма.
До сих пор не могу не удивляться, когда вижу потрясающую скорость деградации наркозависимых. Вроде полгода назад у нас лечилась вполне себе девушка с формами и всего лишь с легкой нервозностью. А сейчас передо мной машет обвислыми сиськами древняя старуха. Кокетливо запускает руку в бывшие когда то прекрасными волосы, которые превратились в уродливые колтуны и живут собственной жизнью. Да-да, они шевелятся. От живущих в них полчищ вшей. Напоминает клубок змей, если смотреть издалека. Так и прозвали её - "медуза-горгона".
Персонал не мало страдает от разнообразной живности в отделениях. Зачастую приносят домой и вшей, и тараканов, и клопов, и прочую ебень, которая даже не известна науке. Нет-нет, честное слово, иногда из постели больного выползет ну такая сикарашка, что потом до конца смены икаешь от страха.
Само постельное белье изумительно. В гнойных, кровавых, рвотных и еще хрен знает каких разводах. Коричневое от постоянных прожарок (если желтое - то это типо новое).
Еще буйным цветом процветает воровство в палатах. Был свидетелем целого крестового похода за пряниками. Лежала у нас злобнющая толстуха, у которой всегда в достатке были пряники и сигареты. А еще у нее в достатке было мрачной паранойи, что её хотят обокрасть. И как оказалось - небезосновательной. Толстуха обожала сплетни и сцены разборок, поэтому наркоманки устроили целый театр. Две из них демонстративно поорав матом, вцепились друг другу в волосы. Остальные две, по-пластунски скользя под койками подобрались к тумбочке злобной упырихи и вынесли её подчистую)) Все это я видел лично, но не стал мешать охотницам за пряниками
Бывает воровство ну совершенно дебильное. Молодая наркоманка, постирав свои стринги, повесила их, как водится, на батарею. Утром их не обнаружила, и подняла скандал. Не добившись справедливости, стала лично подходить к своим соседкам и задирать у них юбки, пытаясь обнаружить свою имущество. И что вы думаете? Обнаружила! На жопе восьмидесятилетней проссаной старухи. От смеха рухнули все. Громче всех ржала сама потерпевшая. И сменив гнев на милость, так и оставила этот предмет туалета старой дуре. Долго еще народ ходил и поднимал себе настроение, заглядывая под юбку этой мадам. Самой мадам это вольность была абсолютно по барабану. Она умела только жрать и срать соседям в тапки. В прямом смысле.
Я сейчас с ужасом смотрю на всякие "пацанские паблики" и нагромождение цитаток, типа "брат за брата, так за основу взято" и прочие картинки мальчишек с битами и кастетами, которые горчат неебически героические рожи. Как все это до сих пор выжило? Почему? Почему, блеать??? Через наше заведение прошли тысячи, если не миллионы подобных мелких идиотов, у которых мозги проссаны этой пацанско-криминальной лабудой. Насмотревшись американских фильмов с крутыми гангстерами, наслушавшись отечественной блатной "романтики", мальчишки начинали грабить, избивать, банчить наркотой, воображая себя ну просто сверх-мега-супер-дупер-мега-гангста. Во-первых, ни один барыга не останется чист после торговли наркотой. Рано или поздно он обязательно попробует. Во-вторых мифы о "брат за брата" развеивались за рекордно короткое время. С попавшим за решетку не оставался НИКТО и НИКОГДА! В-третьих, реальные нарковоротилы, реальные успешные криминальные элементы только посмеивались над этой глупой пехотой, попивая къянти на очередном курорте, подыскивая новых долбоебов и скармливали им очередную "уличную философию", смысл которой вы увидите на всех "пацанских пабликах".
Когда то наглые пацаны, у которых была своя "верная" свора, "бизнес" и прочие криминальные причиндалы и понты, рыдали в три ручья, сидя на вонючей койке. Оставшиеся совершенно одни, в одних трусах, с дикой ломкой и будущим сроком.
И только лишь родители, которые не разделяли интересы детей, поддерживали таких несчастных. Никто не будет любить вас так сильно, никто не будет так о вас заботиться, как ваши родители. Поверьте, я видел это тысячу раз. Ждали любимых, друзей, покровителей, но на помощь приходили только родители.
Помимо алкоголизма и наркомании в наше заведение приносят роскошные букеты из СПИДа, ВИЧа, всех видов гепатита, сифилиса и прочих ядреных ЗППП (заболевания передающихся половом путем). Многие наркоманы уже давно знают друг друга, знают кто чем болен. И продолжают колоться с одного шприца ... Им совершенно пофиг. Максимум - они его промоют водичкой из под крана перед следующим употреблением. В суровых фильмах про страшных наркоманов, которыми пугают школоту на просветработах, показывают, как колятся в локтевую вену, которую перетягивают ремнем. Херня! Надо показывать как они пробивают себе пах! Берется здоооорооовееннная (да, как йаазь) донорская игла. Нагуглите картинку, если хотите конкретики. И вот этой иголкой, с размаху, пробивается отверстие в районе детородного органа. Попадают далеко не с первого раза. Кровищщщщи, как со свиньи, льет и льет, а наркоман не сдается. Снова размахивает и снова всаживает. Наконец паховая вена пробита. В эту дыру свободно входит любая игла, что является огромной радостью для употребляющего. Ибо пробивают пах только конченные, которые сожгли себе вены абсолютно везде. Дыра в паху естественно не заживает, кровоточит, гноится, расширяется, гниет. Писькаотвалиська! Вам смешно, а я видел.
Один экземпляр пробивать пах побоялся, а колоть было ну совершенно некуда. Товарищ попросил корешей помочь, пять человек ползали вокруг него, пытаясь найти хоть какую то венку. Безуспешно. На исходе чуть ли не десятого часа, кто-то попал. Сделал забор, и только приготовился вводить, как в комнате с грохотом обрушилась древняя хрустальная люстра и погас свет. От такого облома чел реально поехал крышей, причем очень серьезно. Сначала переломался у нас, а потом был сослан на ПМЖ в обычную дурку.
Еще встречал ребят, которые были с рождения неполноценны. Ради хохмы их сажали на иглу, и весь район потешался над дурачком в кубе. Единственные люди, которых мне было действительно жаль.
Но попадались и таланты. В основном люди искусства. Певцы, художники, музыканты. Были и золоторукие технари, это в основном из алкоголиков. С помощью отвертки и какой-то там матери могли починить, собрать, изобрести абсолютно все. Их держали на работах и не увольняли даже тогда, когда те уходили в запой. Но даже они со временем деградировали и могли только, пардон, срать по углам.
А хотите озвучу нашу зарплату? Санитарка/санитар - Менее одной тысячи рублей. Медсестра/медбрат - неполные три тысячи. Врач - чуть побольше среднего медицинского персонала рублей на 500-800. Заведующий отделением - неполные 5 тысяч. Зарплату примерно выдавали один раз в три месяца. Так задерживали.
Все судьбы пациентов проходили, как правило, по трем сценариям. 1. В девяностые, оставшись без работы, глава семейства замутил какой-то бизнес. Как водится - попал на бабки какому-то уголовному элементу. Стал пить. Пил, постепенно забивая на долги, семью, жизнь ... И уже бесстрашно послал на йух всех, кому был должен. На что ему ответили, что тогда будет расплачиваться его сын. Не придав этому значения (что может выплатить подросток), батя принялся бухать дальше, утаскивая за собой в пропасть и жену. Кстати, так спивается большинство женщин. Поняв, что скандалами она ничего уже не добьется, испробовав лекарства и клиники, жена просто садится рядом с любимым и начинает квасить с ним, в надежде, что ему меньше достанется. В это время сына сажают на иглу, а дозы начинают продавать втридорога. Мол так и так, откупай сперва батины долги. Сын же уже наслушался вышесказанной блатной романтики и начинает дергать магнитолы, ходить на разборки, банчить и т.д.
2. Изначально неблагополучная семья. Все бухают и штырятся. Системы нет, все хаотично. Дети из такой клоаки совершенно безнадежны.
3. Благополучная семья. Может быть даже с хорошим достатком. А может и вообще мажоры. Любопытные, подающие надежды светлые головы ... Хочется попробовать, хочется новых ощущений, хочется показаться крутым. На первые дозы деньги есть, потом кражи из дома, потом замечают родители. Выяснение, лечение в наркологии. Некоторое время ремиссия и снова срыв. Точка невозврата пройдена.
Говорят, бывших наркоманов не бывает. Это правда. Есть единицы, которые "завязали", но они всю жизнь ходят по лезвию бритвы, всю жизнь живут с ужасным гнетом и воспоминаниями о том, как все хорошо и просто под кайфом.
Подросток пробовал героин, родители вовремя подняли шум, отвезли на лечение, потом держали в изоляции, переехали в другой город, окружили вниманием. Все стало хорошо, мальчик вырос, выучился, женился. Ему было где-то за тридцать, когда он пошел со своими детьми в поликлинику. В процедурном кабинете он услышал, как звякнули шприцы об бикс. Кинув детей в больницы, он умчался искать дозу.
Ты молод и хочешь танцевать на дискотеке всю ночь? Ты чувственная творческая девушка, желающая расширить границы своего сознания? Ты стеснительный парень, а смелость тебе дают только вещества? Ты просто любопытен и считаешь, что ВСЕ В ЖИЗНИ НАДО ПОПРОБОВАТЬ???
Ну что ж ...
Добро пожаловать!
Снова.
А хотите озвучу нашу зарплату? Санитарка/санитар - Менее одной тысячи рублей. Медсестра/медбрат - неполные три тысячи. Врач - чуть побольше среднего медицинского персонала рублей на 500-800. Заведующий отделением - неполные 5 тысяч. Зарплату примерно выдавали один раз в три месяца. Так задерживали.
Все судьбы пациентов проходили, как правило, по трем сценариям. 1. В девяностые, оставшись без работы, глава семейства замутил какой-то бизнес. Как водится - попал на бабки какому-то уголовному элементу. Стал пить. Пил, постепенно забивая на долги, семью, жизнь ... И уже бесстрашно послал на йух всех, кому был должен. На что ему ответили, что тогда будет расплачиваться его сын. Не придав этому значения (что может выплатить подросток), батя принялся бухать дальше, утаскивая за собой в пропасть и жену. Кстати, так спивается большинство женщин. Поняв, что скандалами она ничего уже не добьется, испробовав лекарства и клиники, жена просто садится рядом с любимым и начинает квасить с ним, в надежде, что ему меньше достанется. В это время сына сажают на иглу, а дозы начинают продавать втридорога. Мол так и так, откупай сперва батины долги. Сын же уже наслушался вышесказанной блатной романтики и начинает дергать магнитолы, ходить на разборки, банчить и т.д.
2. Изначально неблагополучная семья. Все бухают и штырятся. Системы нет, все хаотично. Дети из такой клоаки совершенно безнадежны.
3. Благополучная семья. Может быть даже с хорошим достатком. А может и вообще мажоры. Любопытные, подающие надежды светлые головы ... Хочется попробовать, хочется новых ощущений, хочется показаться крутым. На первые дозы деньги есть, потом кражи из дома, потом замечают родители. Выяснение, лечение в наркологии. Некоторое время ремиссия и снова срыв. Точка невозврата пройдена.
Говорят, бывших наркоманов не бывает. Это правда. Есть единицы, которые "завязали", но они всю жизнь ходят по лезвию бритвы, всю жизнь живут с ужасным гнетом и воспоминаниями о том, как все хорошо и просто под кайфом.
Подросток пробовал героин, родители вовремя подняли шум, отвезли на лечение, потом держали в изоляции, переехали в другой город, окружили вниманием. Все стало хорошо, мальчик вырос, выучился, женился. Ему было где-то за тридцать, когда он пошел со своими детьми в поликлинику. В процедурном кабинете он услышал, как звякнули шприцы об бикс. Кинув детей в больницы, он умчался искать дозу.
Ты молод и хочешь танцевать на дискотеке всю ночь? Ты чувственная творческая девушка, желающая расширить границы своего сознания? Ты стеснительный парень, а смелость тебе дают только вещества? Ты просто любопытен и считаешь, что ВСЕ В ЖИЗНИ НАДО ПОПРОБОВАТЬ???
Ну что ж ...
Добро пожаловать!
Снова.
Годнейшая паста.
>Когда просекли, сбивали этих педиков кирпичами, весело было, когда они с криком съхуяривались со второго этажа со спущенными штанами.
Сам чуть под стол не схуярился.
Что-то я поднавалил неслабо.
Базаришь.
В 2002 году Япония была потрясена ужасным открытием в токийском ж/д вокзале. Один из вагонов загорелся по причине электронеисправности, и пассажиры были вынуждены в спешке покинуть поезд. Через несколько часов, когда власти начали разбирать оставленный в панике багаж пассажиров, в одной из сумок они нашли нечто ужасное.
Девушка-подросток с ампутированными конечностями, упакованная в пластик, с небольшими отверстиями для дыхания. Её голосовые связки были удалены, чтобы лишить её возможности кричать. Поразительно было отсутствие на ней следов насилия, её здоровью ничего не угрожало, тело её было покалечено, но в хорошем состоянии. Девушка была завёрнута в тот же пластик, что используется при упаковке игрушек.
На свёртке с девушкой внутри маркером была написана цифра 72, в той же сумке был блокнот со списком её аллергий, календарём месячных и прочей информации, касающейся её здоровья. Полиция пыталась получить от неё информацию о лицах, сотворивших это с ней, но их попытки были безрезультатны. Ни говорить, ни писать она не могла, другими навыками общения не обладала.
6 лет спустя, уже 20–летняя женщина, наконец, смогла поделиться событиями прошлого. Женщину звали Кикуми Тоторо. Она считалась пропавшей без вести в 1999 из школы. Родители считали её мёртвой. Кикуми рассказала, что незнакомый мужчина сказал, что её родители послали его забрать её, и она села к нему в машину. Мужчина закрыл ей глаза и чем–то брызнул в лицо, после чего она потеряла сознание. В себя она пришла в большой, ярко освещённой белой комнате, в запертой клетке ещё с двумя девочками. В центре зала стоял операционный стол, за ним человек в хирургической одежде с электропилой в рукой, готовившийся отрезать лежащей перед ним девочке ногу. Одна нога у неё была ампутирована ранее, а рука, судя по бинтам, совсем недавно. Самое ужасное для Кикуми было то, что вдоль дальней стены она увидела лежащий девочек, уже перенёсших операцию. Несмотря на то, что они не двигались, они дышали и моргали. После увиденного Кикуми потеряла сознание.
Пришла она в себя на кровати, к которой была привязана. К её ужасу, она не могла произнести ни слова. Она безрезультатно пытается кричать, также она не ощущает пальцев на одной из рук. Её левая рука отрезана, а культя аккуратно зашита. В комнате она не одна. У лежащих там же девочек ампутированы от одной, до трёх конечностей, и все лишены голоса. Кто–то из них дёргается, пытаясь освободиться от держащих их наручников и цепей, другие просто смотрят вверх и плачут. Всё в полной тишине. Кикуми говорит, что утратила ощущение времени довольно быстро, так как ежедневно их пичкали наркотиками.
Её кормили 3 раза в день, оковы с её верхней части тела сняли, и она могла питаться оставшейся рукой. Сначала она скидывает еду на пол, потом поднимает её оттуда и начинает есть. Не имея возможности с кем–либо общаться, и не видя никого, кроме других девочек она начинает терять здравомыслие. Она не знает ни текущее время суток, ни своих похитителей, ни их цели. Время от времени кто–то из девочек исчезает, вскоре возвращаясь и имея на одну конечность меньше. Несмотря на то, что промежуток между ампутациями должен быть несколько недель, счёт времени потерян.
После потери своей последней конечности, левой ноги, она была перемещена в место, которое называет "выставочный зал".
Находясь в новом помещении, она по-прежнему лежит в постели; зал имеет круглую форму и чистый воздух, вдоль стен стоят платформы, на них кровати с девочками, рядом с каждой пометка. В центре операционный стол с инструментами, рядом с ним клетка, на тот момент пустая.
Впервые с её пребывания в роли пленницы она лицом к лицу видит своего похитителя. Это пожилой человек с седой бородой. Она видит на его лице сострадание, он выглядит как типичный "дедушке", ни капли зла нет в его глазах. Он снимает держащие её оковы, и она пытается укусить его. По–видимому он был готов к этому, он толкает её обратно на кровать, и прикрепляет к спине металлическую пластину, крепящуюся неким механизмом к затылку и тазу. Кикуми не знала, что в её череп и спину были вживлены крепления, в соединении с пластиной лишавшие её последней возможности двигаться. Мужчина принёс щит длиной примерно в полтора метра, с креплениями и двумя утолщениями. Мужчина взял Кикуми на руки, и, положив её на щит, закрепил её пластину. Щит с прикреплённой девочкой повесили на стену. Пожилой человек вышел из комнаты, свет в зале был выключен. Кикуми говорит, что первая ночь была настоящим кошмаром. Со всех сторон её окружали звуки моргающих ресниц, пугавшие сильнее, чем самый громкий крик. Она бодрствует несколько дней, прежде чем ей удаётся заснуть. После пробуждения лицо её освещено, но никого из ходящих рядом нет. На лицах остальных девушек макияж. Они расположены в порядке возраста, от младших к старшим. Она поняла, что их собирали достаточно долго. Все они выглядят как типичные японки, с длинными тёмными волосами и светлой кожей. В зал возвращается мужчина с бутылкой с чем–то жидким внутри. По очереди он подходит к каждой из них, и заливает содержимое им в рот. После этого он делает ещё один круг, на это раз поит их водой, и ещё один проверяет состояние тела. В 4–ый раз он просто любуется своей коллекцией, поправляет кому-нибудь волосы или припудривает. Время от времени отбираются 3 девочки, им отрезают левые руки, их последние конечности, и, заворачивая в пластик, прячут в коробки, которые уносят. Когда приходит её очередь, на её пластике пишут номер 72. Сквозь свой ящик она слышит шум мотора. Затем других людей.
Через несколько часов её найдут. Через несколько лет поймают её похитителя, который неожиданно и непонятно умрёт. Помещение с остальными жертвами так и не найдут.
Ежегодно в Японии пропадают несколько десятков тысяч человек. 70% из них несовершеннолетние девушки.
Девушка-подросток с ампутированными конечностями, упакованная в пластик, с небольшими отверстиями для дыхания. Её голосовые связки были удалены, чтобы лишить её возможности кричать. Поразительно было отсутствие на ней следов насилия, её здоровью ничего не угрожало, тело её было покалечено, но в хорошем состоянии. Девушка была завёрнута в тот же пластик, что используется при упаковке игрушек.
На свёртке с девушкой внутри маркером была написана цифра 72, в той же сумке был блокнот со списком её аллергий, календарём месячных и прочей информации, касающейся её здоровья. Полиция пыталась получить от неё информацию о лицах, сотворивших это с ней, но их попытки были безрезультатны. Ни говорить, ни писать она не могла, другими навыками общения не обладала.
6 лет спустя, уже 20–летняя женщина, наконец, смогла поделиться событиями прошлого. Женщину звали Кикуми Тоторо. Она считалась пропавшей без вести в 1999 из школы. Родители считали её мёртвой. Кикуми рассказала, что незнакомый мужчина сказал, что её родители послали его забрать её, и она села к нему в машину. Мужчина закрыл ей глаза и чем–то брызнул в лицо, после чего она потеряла сознание. В себя она пришла в большой, ярко освещённой белой комнате, в запертой клетке ещё с двумя девочками. В центре зала стоял операционный стол, за ним человек в хирургической одежде с электропилой в рукой, готовившийся отрезать лежащей перед ним девочке ногу. Одна нога у неё была ампутирована ранее, а рука, судя по бинтам, совсем недавно. Самое ужасное для Кикуми было то, что вдоль дальней стены она увидела лежащий девочек, уже перенёсших операцию. Несмотря на то, что они не двигались, они дышали и моргали. После увиденного Кикуми потеряла сознание.
Пришла она в себя на кровати, к которой была привязана. К её ужасу, она не могла произнести ни слова. Она безрезультатно пытается кричать, также она не ощущает пальцев на одной из рук. Её левая рука отрезана, а культя аккуратно зашита. В комнате она не одна. У лежащих там же девочек ампутированы от одной, до трёх конечностей, и все лишены голоса. Кто–то из них дёргается, пытаясь освободиться от держащих их наручников и цепей, другие просто смотрят вверх и плачут. Всё в полной тишине. Кикуми говорит, что утратила ощущение времени довольно быстро, так как ежедневно их пичкали наркотиками.
Её кормили 3 раза в день, оковы с её верхней части тела сняли, и она могла питаться оставшейся рукой. Сначала она скидывает еду на пол, потом поднимает её оттуда и начинает есть. Не имея возможности с кем–либо общаться, и не видя никого, кроме других девочек она начинает терять здравомыслие. Она не знает ни текущее время суток, ни своих похитителей, ни их цели. Время от времени кто–то из девочек исчезает, вскоре возвращаясь и имея на одну конечность меньше. Несмотря на то, что промежуток между ампутациями должен быть несколько недель, счёт времени потерян.
После потери своей последней конечности, левой ноги, она была перемещена в место, которое называет "выставочный зал".
Находясь в новом помещении, она по-прежнему лежит в постели; зал имеет круглую форму и чистый воздух, вдоль стен стоят платформы, на них кровати с девочками, рядом с каждой пометка. В центре операционный стол с инструментами, рядом с ним клетка, на тот момент пустая.
Впервые с её пребывания в роли пленницы она лицом к лицу видит своего похитителя. Это пожилой человек с седой бородой. Она видит на его лице сострадание, он выглядит как типичный "дедушке", ни капли зла нет в его глазах. Он снимает держащие её оковы, и она пытается укусить его. По–видимому он был готов к этому, он толкает её обратно на кровать, и прикрепляет к спине металлическую пластину, крепящуюся неким механизмом к затылку и тазу. Кикуми не знала, что в её череп и спину были вживлены крепления, в соединении с пластиной лишавшие её последней возможности двигаться. Мужчина принёс щит длиной примерно в полтора метра, с креплениями и двумя утолщениями. Мужчина взял Кикуми на руки, и, положив её на щит, закрепил её пластину. Щит с прикреплённой девочкой повесили на стену. Пожилой человек вышел из комнаты, свет в зале был выключен. Кикуми говорит, что первая ночь была настоящим кошмаром. Со всех сторон её окружали звуки моргающих ресниц, пугавшие сильнее, чем самый громкий крик. Она бодрствует несколько дней, прежде чем ей удаётся заснуть. После пробуждения лицо её освещено, но никого из ходящих рядом нет. На лицах остальных девушек макияж. Они расположены в порядке возраста, от младших к старшим. Она поняла, что их собирали достаточно долго. Все они выглядят как типичные японки, с длинными тёмными волосами и светлой кожей. В зал возвращается мужчина с бутылкой с чем–то жидким внутри. По очереди он подходит к каждой из них, и заливает содержимое им в рот. После этого он делает ещё один круг, на это раз поит их водой, и ещё один проверяет состояние тела. В 4–ый раз он просто любуется своей коллекцией, поправляет кому-нибудь волосы или припудривает. Время от времени отбираются 3 девочки, им отрезают левые руки, их последние конечности, и, заворачивая в пластик, прячут в коробки, которые уносят. Когда приходит её очередь, на её пластике пишут номер 72. Сквозь свой ящик она слышит шум мотора. Затем других людей.
Через несколько часов её найдут. Через несколько лет поймают её похитителя, который неожиданно и непонятно умрёт. Помещение с остальными жертвами так и не найдут.
Ежегодно в Японии пропадают несколько десятков тысяч человек. 70% из них несовершеннолетние девушки.
Накидаю вам немного, чтобы вы тоже боялись, падлы. Это КРИПИ ТРЕМБ начинается здесь.
Часть 1
Дальний узел
Срочную служил ещё при совке, в Москве, в одном из министерских зданий. Сейчас уже все знают, что подвалы у таких зданий большие и глубокие. Вот и тот, где я служил был глубокий и очень большой. Туда даже спускались не на лифтах, а на эскалаторе как в метро. Вход конечно по пропускам, двойной контроль.
В конце рабочего дня остаются только дежурные смены. Защитные двери задраиваются, такие двери ядерный удар держат. После этого вообще никто в подвал ни войти ни выйти не может, без того чтобы оперативный дежурный не знал. У меня боевой пост был блатной - когда рабочий день кончается только я и мой «второй номер» на посту оставались. Расположен пост так, что никто незаметно не подберется, поэтому по вечерам мы спокойно занимались своими делами, альбомы клеили, подшивались, чаи гоняли, «качались», всё такое.
В тот вечер всё так и было. Все ушли, мы всё, что положено сделали, нагрели чаю. Это был вечер пятницы, дежурным по подвалу заступил нормальный капитан, который смены не дёргал, и все надеялись на субботнюю расслабуху. Тут неожиданно объявился майор Рокотов. Позвонил с «нижней», велел, чтобы подняли.
С офицерами-инженерами в подвале вообще были другие отношения, чем в роте. Этим устав был пофигу. Работу свою делаешь, ну и молодец, остальное не колышет. И поболтать «за жизнь» с ними можно было запросто, и попросить чего-нибудь. Так вот Рокотов был хороший начальник, без нужды не придирался. Были у него, конечно, кой-какие «завихи», но у кого их не бывает. А инженер он действительно был от Бога, это да. Хотелось бы рассказать о нём пару историй, но совсем нельзя.
Ну так вот. Поднялся майор. Гляжу, он в «оперативке», весь перепачканный, уставший и недовольный. Мы чаем его отпоили, расспросили. Майор сказал, что на дальнем узле сломался один механизм. Механизм был довольно несложный, но двое моих сослуживцев-срочников неполадку устранить не смогли. Поэтому сам майор, нач. отделения, пошёл посмотреть, что там такое творится. Однако, и он, провозившись почти два часа, не смог понять, почему механизм не работает. Именно поэтому он вернулся поздно, был уставший и недовольный.
Механизм этот был вспомогательным устройством, использовался редко, необходимости срочно его ремонтировать не было. Майор попил чаю, повеселел, переоделся и ушёл домой. Я сам проводил его до выхода из подвала. Мы со «вторым» опять занялись своими делами.
Часа через полтора вдруг позвонил помощник дежурного и спросил, ушёл ли майор Рокотов. Я удивился и сказал, что он ушёл уже почти два часа назад. Помощник хмыкнул и положил трубку. Тогда я не придал никакого значения этому звонку.
Через несколько минут помощник позвонил снова, и вновь спросил, уверен ли я, что Рокотов покинул объект. Я несколько напрягся, но опять подтвердил, что лично проводил майора до самого выхода. Помощником был знакомый прапор, и я спросил его, в чём дело. Прапор ответил, что кто-то звонил с дальнего узла, представился майором Рокотовым, попросил подать питание на дальний и положил трубку. На звонки КДП и вызовы ГГС дальний не отвечал.
На КДП видно, откуда идёт вызов, и ошибки быть не может. А дальний, он потому и называется дальним, что топать до него больше километра, просто так туда никто не пойдёт, и тем более никому нет резона звонить оттуда дежурному и представляться майором Рокотовым. Кроме того, выход в ходок, который ведёт на дальний, после окончания рабочего дня перекрывался здоровенным гермозатвором, который открыть без ведома дежурного нельзя.
КДП удивился, но питание на дальний подал. Мало ли, может, сильно занят был человек и до ГГС ему тянуться неохота. Хотя вообще это серьёзное нарушение всех правил.
Ещё через полчаса КДП опять стал названивать на дальний, но никто не ответил. КДП решил, что майор закончил свои дела и свалил. Про закрытый затвор они, почему-то не вспомнили. Тогда помощник позвонил мне, и от меня узнал, что Рокотов уже давно ушёл домой. КДП не стал заморачиваться с нестыковками по времени, наверное решил, что я чего-то напутал. А раз майор ушёл, дежурный приказал снять питание с дальнего. При этом на дальнем выключается освещение и питание механизмов, остаётся только дежурное. Почти сразу же после этого с дальнего позвонил Рокотов, попросил снова питание подать, положил трубку и на вызовы больше не отвечал. Тогда помощник позвонил мне второй раз. Я снова подтвердил, что сам видел, как майор ушёл. Помощник ничего не сказал и отключился. Я ничего не мог понять.
Вообще, в подвал было ещё два входа. Но один вообще не для простых людей и его очень редко открывали. Второй в это время был закрыт. Да и вообще пройти в подвал без ведома дежурного нельзя, даже если бы майор захотел вернуться. В роте охраны у меня были знакомые корефаны, я позвонил им в бюро пропусков и они мне сказали, что пропуск майора Рокотова сдан. Это значит, что в подвале его никак быть не может. При этом корефаны сказали, что буквально за минуту до меня звонил КДП и тоже интересовался сдан ли пропуск Рокотова. Я совсем загрузился и стал думать, что всё это может значить. Вообще, на дальний узел можно было попасть ещё двумя путями. Во-первых, тот километровый ходок заканчивался ещё одним здоровым гермозатвором, но его даже КДП без особых разрешений открывать не мог. Во-вторых, на дальнем был выход из ещё одного нашего подвала. Самое простое было подумать, что кто-то выходит из этого подвала, звонит с телефона на дальнем в КДП и косит под майора Рокотова. Это бы всё объясняло. Но, во-первых, выход из этого дальнего подвала тоже был перекрыт ДЗГ под сигнализацией. Во-вторых, этот выход находился в поле зрения дежурного по дальнему подвалу и даже если бы кто-то захотел открыть дверь, заклинив концевики, ему бы это не удалось сделать незамеченным. В-третьих, это ведь не шарашкина контора какая-нибудь и здесь никому в голову не придёт шутить такие шутки с КДП.
Тут позвонил уже сам дежурный. Я уже говорил, что он был нормальный мужик, со срочниками общался запросто. Он, как обычно грубовато-шутливо поинтересовался, что это за фигня происходит с дальним и Рокотовым. Я сказал, что не врубаюсь, что происходит, и не понимаю, что от меня хотят. Дежурный сказал, что если это шутка, то он её оценил, но нефига перегибать палку и вообще, хватит уже. Я опять сказал, что не понимаю, что от меня хотят, и что я и мой второй номер видели, как Рокотов покинул объект больше двух часов назад, и я не знаю, кто звонит с дальнего. Честно сказать, тогда я стал даже подозревать, что КДП меня разыгрывает. Капитан был весельчак ещё тот, но не на смене же.
Тогда капитан сказал, что с дальнего только что звонил майор Рокотов и потребовал выслать к нему меня, и чтобы я взял ремкомплект и набор щупов из его стола. Тут я совсем обалдел. Я сказал, что этого быть не может, потому что я звонил в бюро пропусков и знаю, что пропуск Рокотова сдан. Капитан помолчал, а потом спросил, то есть, я считаю что он на пару с помощником совсем двинулся. Да, я забыл сказать, что у майора был очень своеобразный выговор, и даже по телефону его было трудно с кем-то спутать. Что касается пропуска, то вообще, можно было представить, что в конце рабочего дня, когда народ толпой прёт, Рокотов мог вернуться в подвал уже сдав пропуск, потому что часовые его знали в лицо или просто могли прозевать.
Я сказал дежурному, что это стопроцентно розыгрыш кого-то с дальнего подвала, но капитан ответил, что после второго звонка он попросил тамошнего дежурного проверить, есть ли кто на дальнем, и ему ответили, что никого нет. Капитан сказал, что ему позориться перед другим подразделением неохота, и чтобы я брал ремкомплект, щупы и сходил на дальний, посмотреть, что там такое.
Вообще, я полное право имел отказаться, по инструкции я не имел права отлучаться с поста. Но, как я говорил, с этим капитаном отношения у меня были очень хорошие, мы много раз друг друга выручали. Короче, охреневая, я взял ремкомлект, щупы и пошёл на дальний.