КРИПИТРЕД
>18:43:06
>КРИПИТРЕД
да ты ебанулась, улиточка
>КРИПИТРЕД
да ты ебанулась, улиточка
Я живу в простой московской пятиэтажке в квартире под номером 47. Соседствует со мной, естественно, квартира, на двери которой чуть-чуть косо висит жёлтая табличка с числом 48. Именно об этой квартире и пойдёт речь.
И нет, опережая вопросы — в этой квартире, насколько я знаю, за всю её сорокалетнюю историю никто не умирал. Люди, которые в ней жили, не жаловались на странные шумы и видения или на то, что стулья в ней сами собой скользят по полу. По всем признакам это среднестатистическая однокомнатная квартира со всеми удобствами, идеальное обиталище для одиноких молодых (и не очень) людей. Собственно, даже среди местных жильцов она не пользуется дурной репутацией, никаких баек и легенд «о нехорошей квартире» здесь отродясь не было. Если подумать, то я, наверное, первый и единственный, кто заметил, что в квартире номер 48 происходит что-то неладное — и то лишь из-за того, что живу в непосредственной близости от неё.
Живу я в этом доме двадцать восемь лет, и за это время у квартиры сменилось шесть жильцов. Учитывая, что квартира ещё с советских времён была съемной, это не так уж много. Но обстоятельства, при которых выселялся каждый из арендаторов, были примечательными.
Когда я только переехал в квартиру 47, соседнюю квартиру занимал благообразного вида пенсионер в очках — типичный советский интеллигент. Как и было положено образованному человеку тех лет, он выписывал кипу газет и журналов, и я часто встречал его на лестнице, когда он спускался к почтовому ящику. Мы с ним здоровались и перекидывались иногда парой фраз о погоде и футбольных матчах (мы оба яро болели за «Спартак»). Где-то года через два я заметил, что поток корреспонденции для пенсионера стал чахнуть — никаких больше толстых журналов и профильных изданий, только практически обязательные для каждого уважающего себя гражданина «Правда» и «Известия». Потом почтальон перестал носить и их, и почтовый ящик квартиры 48 опустел. В тот период, когда «Правду» ещё доставляли, я видел иногда своего соседа в подъезде, и его внешний вид ясно давал понять, что у человека большие нелады со здоровьем. Ну что ж, возраст у него был преклонный, медицина у нас сами знаете какая, так что мне оставалось только посочувствовать ему. Потом я перестал его видеть — казалось, пенсионер не выходит даже в магазин за продуктами, не выносит мусор. Через пять лет после моего заселения он окончательно уехал куда-то — по слухам, на деревню, и в тот последний раз, когда я видел его при отъезде, он произвёл на меня тягостное впечатление. Впалые серые щеки, потухшие глаза, абсолютно белые волосы клочьями, дрожащие руки, комплекция дистрофика — это была лишь бледная тень полноватого энергичного старичка, с которым я знакомился пять лет назад.
После него квартира пустовала пару месяцев, потом в неё заселился молодой рабочий. С ним мне особого контакта установить не удалось — молодой человек вечно куда-то спешил и был себе на уме, уходил рано утром и возвращался поздно вечером. Это поначалу. Прошла пара лет, и он начал проводить внутри своей квартиры гораздо больше времени. Кое-кто шушукался, что он крупно провинился на работе и его уволили. Постепенно стало ясно, что бывший рабочий крепко прикладывается к бутылке: когда я его в кои-то веки замечал в подъезде или около дома, в его руке всегда была авоська либо с большой банкой пива, либо с бутылкой «Русской водки». Я ещё удивлялся, откуда у него средства на регулярную выпивку и оплату аренды, если он практически безвылазно сидит в квартире. Внешний вид у парня, как у всякого стремительно деградирующего алкоголика, преображался не в лучшую сторону: грязная мятая одежда, постоянный перегар, болезненная худоба, круги под глазами, отёчная кожа... За пять лет он постарел буквально на четверть века. Потом и вовсе умер — подрался ночью в очереди за очередной бутылкой горькой, и его там пырнули ножом.
Следующим жильцом был мужчина средних лет. Примечателен он был тем, что ездил на огромном чёрном «джипе» с тонированными стеклами (к тому времени стояла середина девяностых, и подобный транспорт вполне однозначно указывал на то, к какой касте принадлежит его владелец). Про него я ничего определённого сказать не могу. Вроде бы какие-то торговые ларьки он держал, которых тогда в городе было как грибов после дождя, попадал в больницу после разборок с «братками», водил к себе женщин лёгкого поведения... У меня тогда были собственные серьёзные проблемы, и за жизнью соседей я особо не следил. Но за те пять лет, которые коммерсант жил в квартире 48, он тоже таял, как спичка. На исходе его пребывания там розовощекий молодчик с бульдожьим взглядом обернулся едва ковыляющим по ступенькам трясущимся доходягой, чьи жидкие волосы сыпались с головы на каждом шагу. Оно, конечно, можно попенять на нервную профессию и последствия тех самых больничек, но...
После того, как «новый русский» пропал бесследно (точных обстоятельств, увы, не знаю), квартира пустовала недолго. На этот раз это была женщина с ребенком лет пяти. Говорили, что она бухгалтер. Днём она ходила на работу и оставляла ребенка одного — видимо, на детский сад не хватало денег или же очередь была длинная, как обычно. И что бы вы думали?.. Через два года, когда ребенку пришла пора ходить в школу, она уволилась с работы и стала сидеть дома, да и ребенка отказалась пускать в школу. К ней наведывались работники социальных служб, так она устроила им такой скандальчик, что всё было слышно через стену в моей квартире. Потом они ещё несколько раз приходили, но в итоге, похоже, решили махнуть рукой — во всяком случае, ребёнок так и не пошёл в первый класс. В остальное время, когда женщину не трогали, в квартире было всё спокойно, ребёнок не кричал, мать не пила и мужиков не водила. Так продолжалось несколько лет, потом однажды в моё отсутствие (дело было летом, я был на югах в отпуске) соседи услышали громкий плач и вызвали милицию. Те вскрыли дверь квартиры и увидели, что женщина без сознания лежит в горячей ванне. Ишемический инсульт. Её, как мне сказали впоследствии, откачали, но она слишком долго оставалась без медицинской помощи и окончательно в себя не пришла — проще говоря, стала инвалидом, прикованным к постели. Что стало с ребёнком, отдали ли его в детдом или нашлись родственники, согласные его усыновить, не знаю — но Фёдор Андреевич с 45-й мне рассказал, что сама Галина (та женщина) выглядела прямо-таки живым трупом, причём ни на какой инсульт это списать было нельзя: восковая кожа, дряблое лицо, какие-то язвы на руках и на шее, вес — кило максимум сорок...
Именно после этого четвёртого жильца и красочного рассказа Андреича у меня в голове, что называется, щелкнуло. Последовательность событий сложилась в жутковатый ряд, и я принял решение в дальнейшем пристально следить за тем, что творится в квартире 48.
И нет, опережая вопросы — в этой квартире, насколько я знаю, за всю её сорокалетнюю историю никто не умирал. Люди, которые в ней жили, не жаловались на странные шумы и видения или на то, что стулья в ней сами собой скользят по полу. По всем признакам это среднестатистическая однокомнатная квартира со всеми удобствами, идеальное обиталище для одиноких молодых (и не очень) людей. Собственно, даже среди местных жильцов она не пользуется дурной репутацией, никаких баек и легенд «о нехорошей квартире» здесь отродясь не было. Если подумать, то я, наверное, первый и единственный, кто заметил, что в квартире номер 48 происходит что-то неладное — и то лишь из-за того, что живу в непосредственной близости от неё.
Живу я в этом доме двадцать восемь лет, и за это время у квартиры сменилось шесть жильцов. Учитывая, что квартира ещё с советских времён была съемной, это не так уж много. Но обстоятельства, при которых выселялся каждый из арендаторов, были примечательными.
Когда я только переехал в квартиру 47, соседнюю квартиру занимал благообразного вида пенсионер в очках — типичный советский интеллигент. Как и было положено образованному человеку тех лет, он выписывал кипу газет и журналов, и я часто встречал его на лестнице, когда он спускался к почтовому ящику. Мы с ним здоровались и перекидывались иногда парой фраз о погоде и футбольных матчах (мы оба яро болели за «Спартак»). Где-то года через два я заметил, что поток корреспонденции для пенсионера стал чахнуть — никаких больше толстых журналов и профильных изданий, только практически обязательные для каждого уважающего себя гражданина «Правда» и «Известия». Потом почтальон перестал носить и их, и почтовый ящик квартиры 48 опустел. В тот период, когда «Правду» ещё доставляли, я видел иногда своего соседа в подъезде, и его внешний вид ясно давал понять, что у человека большие нелады со здоровьем. Ну что ж, возраст у него был преклонный, медицина у нас сами знаете какая, так что мне оставалось только посочувствовать ему. Потом я перестал его видеть — казалось, пенсионер не выходит даже в магазин за продуктами, не выносит мусор. Через пять лет после моего заселения он окончательно уехал куда-то — по слухам, на деревню, и в тот последний раз, когда я видел его при отъезде, он произвёл на меня тягостное впечатление. Впалые серые щеки, потухшие глаза, абсолютно белые волосы клочьями, дрожащие руки, комплекция дистрофика — это была лишь бледная тень полноватого энергичного старичка, с которым я знакомился пять лет назад.
После него квартира пустовала пару месяцев, потом в неё заселился молодой рабочий. С ним мне особого контакта установить не удалось — молодой человек вечно куда-то спешил и был себе на уме, уходил рано утром и возвращался поздно вечером. Это поначалу. Прошла пара лет, и он начал проводить внутри своей квартиры гораздо больше времени. Кое-кто шушукался, что он крупно провинился на работе и его уволили. Постепенно стало ясно, что бывший рабочий крепко прикладывается к бутылке: когда я его в кои-то веки замечал в подъезде или около дома, в его руке всегда была авоська либо с большой банкой пива, либо с бутылкой «Русской водки». Я ещё удивлялся, откуда у него средства на регулярную выпивку и оплату аренды, если он практически безвылазно сидит в квартире. Внешний вид у парня, как у всякого стремительно деградирующего алкоголика, преображался не в лучшую сторону: грязная мятая одежда, постоянный перегар, болезненная худоба, круги под глазами, отёчная кожа... За пять лет он постарел буквально на четверть века. Потом и вовсе умер — подрался ночью в очереди за очередной бутылкой горькой, и его там пырнули ножом.
Следующим жильцом был мужчина средних лет. Примечателен он был тем, что ездил на огромном чёрном «джипе» с тонированными стеклами (к тому времени стояла середина девяностых, и подобный транспорт вполне однозначно указывал на то, к какой касте принадлежит его владелец). Про него я ничего определённого сказать не могу. Вроде бы какие-то торговые ларьки он держал, которых тогда в городе было как грибов после дождя, попадал в больницу после разборок с «братками», водил к себе женщин лёгкого поведения... У меня тогда были собственные серьёзные проблемы, и за жизнью соседей я особо не следил. Но за те пять лет, которые коммерсант жил в квартире 48, он тоже таял, как спичка. На исходе его пребывания там розовощекий молодчик с бульдожьим взглядом обернулся едва ковыляющим по ступенькам трясущимся доходягой, чьи жидкие волосы сыпались с головы на каждом шагу. Оно, конечно, можно попенять на нервную профессию и последствия тех самых больничек, но...
После того, как «новый русский» пропал бесследно (точных обстоятельств, увы, не знаю), квартира пустовала недолго. На этот раз это была женщина с ребенком лет пяти. Говорили, что она бухгалтер. Днём она ходила на работу и оставляла ребенка одного — видимо, на детский сад не хватало денег или же очередь была длинная, как обычно. И что бы вы думали?.. Через два года, когда ребенку пришла пора ходить в школу, она уволилась с работы и стала сидеть дома, да и ребенка отказалась пускать в школу. К ней наведывались работники социальных служб, так она устроила им такой скандальчик, что всё было слышно через стену в моей квартире. Потом они ещё несколько раз приходили, но в итоге, похоже, решили махнуть рукой — во всяком случае, ребёнок так и не пошёл в первый класс. В остальное время, когда женщину не трогали, в квартире было всё спокойно, ребёнок не кричал, мать не пила и мужиков не водила. Так продолжалось несколько лет, потом однажды в моё отсутствие (дело было летом, я был на югах в отпуске) соседи услышали громкий плач и вызвали милицию. Те вскрыли дверь квартиры и увидели, что женщина без сознания лежит в горячей ванне. Ишемический инсульт. Её, как мне сказали впоследствии, откачали, но она слишком долго оставалась без медицинской помощи и окончательно в себя не пришла — проще говоря, стала инвалидом, прикованным к постели. Что стало с ребёнком, отдали ли его в детдом или нашлись родственники, согласные его усыновить, не знаю — но Фёдор Андреевич с 45-й мне рассказал, что сама Галина (та женщина) выглядела прямо-таки живым трупом, причём ни на какой инсульт это списать было нельзя: восковая кожа, дряблое лицо, какие-то язвы на руках и на шее, вес — кило максимум сорок...
Именно после этого четвёртого жильца и красочного рассказа Андреича у меня в голове, что называется, щелкнуло. Последовательность событий сложилась в жутковатый ряд, и я принял решение в дальнейшем пристально следить за тем, что творится в квартире 48.
Пятым был ещё один пенсионер-одиночка. Впрочем, на этом его сходство с тем тихим вежливым интеллигентом из восьмидесятых заканчивалось. Это был желчный сгорбленный старикан маленького роста, постоянно что-то ворчащий себе под нос и провожающий любого встретившегося ему на пути человека злобным взглядом своих сверкающих глаз. Вроде бы он был не совсем русским, а каких-то восточных кровей, но не суть. Старик был глуховат и по вечерам включал на полную громкость телевизор, чем мешал спать и страшно раздражал меня. В ответ на любые претензии он разражался крикливым карканьем, мол, он будет жаловаться туда и сюда, что обижают старого больного человека и ущемляют его права. В общем, сосед был пренеприятный, и, наблюдая в последующие четыре года его ускоренное дряхление, я не испытывал особой жалости. За это время он стал с трудом передвигаться при помощи трости, полностью облысел, у него выпала половина зубов, к тому же он стал практически слепым. Собственно, слепота и стала причиной того, что его в итоге увезли в дом престарелых — сам себя обслуживать старый хрыч уже больше не мог. Когда его выносили, он громко матерился и клял весь свет, начиная с санитаров и заканчивая неблагодарными родственниками, которые решили сжить его со свету, отправив гнить в доме престарелых.
Последний на сегодняшний день жилец обитает в квартире уже почти четыре года. Это молодая девушка-студентка, которая приехала откуда-то из глубинки и успешно поступила в ВУЗ. Но числится ли она там по сей день — за это я ручаться уже не могу. Когда я впервые увидел её — свежую, красивую, только делающую шаг во взрослую жизнь, — у меня упало сердце. Собравшись с духом, я однажды вечером постучался к ней в дверь и рассказал всё, что знаю о квартире, которую она заняла, и посоветовал ей подыскивать себе другое жилище. Однако это юное создание, видимо, посчитало меня за сбрендившего старикана и только посмеялось. Нет, конечно, она пообещала «что-нибудь предпринять», но то лишь чтобы отвязаться от меня. На деле она как жила, так и живёт там до сих пор. Вот разве только на учёбу ходить с некоторых пор перестала. И опять же встаёт вопрос, как она оплачивает аренду — и вообще, кто владелец этой странной квартиры? Я за все двадцать восемь лет хозяина ни разу не видел: жильцы заселялись и покидали квартиру исключительно самостоятельно.
На днях перед майскими праздниками на лестничной клетке я увидел свою соседку. Редкий случай, надо сказать — она практически исчезла из виду ещё полгода назад. Выглядела она хуже некуда. Лицо осунулось, скулы заострились, глаза стали какими-то выпученными, в них проступали красные прожилки. Во время короткого разговора со мной было хорошо слышно, как она постоянно скрипит зубами. Мне её вид напомнил какую-нибудь наркоманку. Кто её знает, может, она и вправду стала наркоманкой.
— С вами всё в порядке? — спросил я.
— Да, всё хорошо, — ответила она нервно, пытаясь пройти мимо.
— Вы плохо выглядите. Помните, что я говорил вам тогда, несколько лет назад, про вашу квартиру?
— Помню, — она посмотрела на меня с такой неприкрытой злобой, будто я нанёс ей страшное оскорбление. — Так вы дадите мне пройти?
— Простите, — я отодвинулся в сторону. — И всё-таки лучше бы вам съехать, пока не поздно.
Она сделала пару шагов в сторону своей квартиры, потом остановилась и обернулась, услышав мои слова. Лицо её напоминало скелет.
— Мне там хорошо, — сказала она. — Нет никакой причины съезжать. Вы не представляете, КАК там хорошо.
После этого она подошла к двери квартиры, повозилась немного с замком, гремя ключами, потом вошла, захлопнула дверь и двинула железный засов с той стороны. Я несколько секунд тупо смотрел на криво приколоченную желтую табличку с номером 48, потом вздохнул и пошёл к себе.
Когда-то давно, когда я училась еще на первых курсах, мне приснился любопытный сон. Я не помню его начала, да и до конца его досмотреть не получилось, но кое-что осталось в памяти, и я запомнила это очень хорошо. В том сне я обнаружила себя в железнодорожном купе. Я была одна, но дверь в коридор была открыта. Выйдя, я осмотрелась. Мое купе оказалось в середине вагона, остальные двери тоже открыты. Кроме меня в вагоне никого не было, но откуда-то снаружи доносились голоса. Я отодвинула шторку и выглянула в окно. Десятка три людей, очевидно, других пассажиров, стояли у вагона и о чем-то возбужденно переговаривались. Вокруг под тяжелым серым небом была неподвижная степь, поросшая желтоватой травой. Я поспешила к выходу. Спустившись на землю, я увидела, что вагон, в котором была, стоит отцепленный на запасном пути, а рядом, в нескольких метрах, проходила основная железнодорожная ветка. Вокруг, насколько хватало глаз, раскинулась степь, покрытая невысокими холмами. Наш вагон и рельсы были единственными признаками цивилизации и выглядели чужеродными на фоне такого пейзажа.
Между тем я узнала от других пассажиров, что произошло. Ночью, пока все спали, наш вагон отцепили от остального состава и отогнали на запасные пути, что, в общем, было очевидным. В толпе оказался и проводник вагона. Выглядел он как типичный выходец из Средней Азии и на плохом русском пытался успокоить пассажиров, которые, впрочем, не сильно переживали, однако о причинах остановки он ничего не говорил.
— Не знаю. Не знаю, скоро поедем. Скоро поедем. Все хорошо.
Постояв вместе со всеми некоторое время, я решила вернуться в купе. Когда я забиралась по лестнице в вагон, то с удивлением заметила, как сильно он запылился. Я села на свое место и стала смотреть в окно. Стекло покрывал толстый слой пыли и мелкие царапины. Наверное, пыль нанесло ветром из степи. Вскоре в купе вернулись мои попутчики, остальные пассажиры также разошлись по своим местам и только проводник остался снаружи, ходил вдоль вагона, осматривая его и чему-то улыбаясь.
Во сне прошли день, ночь, и наступило новое утро. Я снова была в том вагоне одна. Выйдя наружу, где, как и вчера, толпились пассажиры, я обратила внимание, насколько шаткой и скрипучей стала железная лестница. Пассажиры шумно обсуждали исчезновение нескольких человек. Чей-то муж, чья-то сестра, чей-то друг, чья-то дочь, чей-то отец — всего пять человек пропало за прошедшую ночь. Местность вокруг вагона была уже неоднократно осмотрена. Люди уверяли, что никаких следов пропавших они не нашли. Проводник с хитрой улыбкой говорил, что понятия не имеет, куда могли подеваться пропавшие, но пообещал, что на ночь запрет входные двери. Ему никто не верил. В толпе я нашла своих соседей по купе, с ними все было в порядке. Я попросила их будить меня, когда они соберутся выходить из вагона в следующий раз. Мне не хотелось оставаться там одной.
Люди еще некоторое время возмущались произошедшим, требовали от проводника объяснений, просили его связаться по радио с ближайшей станцией или хотя бы объяснить, где мы сейчас находимся, но тот лишь улыбался и говорил, что ничего не знает.
— Поезд поехал другая дорога. Отцепил вагон. Не знаю. Скоро поедем. Другая дорога — не знаю, где мы. Все хорошо.
Так ничего и не добившись, вечером все разошлись по своим местам. Зайдя в купе, я увидела, что мои руки испачканы ржавчиной. Я держалась за поручни, когда вылезала и забиралась в вагон, но утром мои руки были чистыми. Поручни проржавели за один день.
Следующей ночью я не спала. С первыми лучами солнца я вышла в коридор и стала ждать. Мои соседи тоже не спали, но остались в купе. Я видела их, а они меня. Вскоре из других купе в коридор стали выходить пассажиры. Появился и проводник, он открыл двери в тамбур, которые действительно запирал на ночь. Некоторые люди пошли на улицу, другие вернулись на свои места. Я осталась в коридоре. Несмотря на царившее вокруг оживление и шум, из двух купе так никто и не вышел. Я сказала об этом проводнику, но он отмахнулся от меня. Это заметили другие. Вместе мы открыли двери и увидели абсолютно пустые купе. Людей не было ни на верхних полках, ни в багажных отделениях. Не было никаких следов, они просто исчезли. Исчезло еще пять человек.
Мы окружили проводника и потребовали от него объяснений. Мы дали понять, что не шутим. Несколько мужчин избили его, но так ничего и не добились. Проводник плакал, клялся и божился, что ничего не знает. В вагоне было несколько детей разного возраста. Мальчик лет шести ехал вместе со своей бабушкой. Несмотря на нависшее напряжение, казалось, что ни мальчик, ни его бабушка не понимали, что происходит. Они с безмятежным видом подходили к пассажирам, мальчик тянул их за рукав, разговаривал и что-то показывал им, а потом его одергивала бабушка и они шли дальше. Краска на нашем вагоне облупилась, обнажив ржавый метал. Стекла в окнах помутнели и покрылись царапинами. Рельсы запасного пути заносило песком, а главный путь и вовсе исчез. Я не знала, замечал ли это кто-то кроме меня.
Вечером, сидя в купе, мы решили дежурить парами. Мы пытались как-то организовать дежурства и с другими пассажирами, но никто никому не доверял. Все предпочли просто запираться на ночь, но с двумя соседними купе мы договорились, что будем стучать друг другу в стену каждые полчаса, что бы знать, что все в порядке.
Я дежурила первой. Со мной дежурил мужчина. Он был одним из тех, кто избивал проводника. Мы сидели в напряженном молчании, лишь стук каждые полчаса разрывал плотную тишину. За окнами была кромешная тьма, смотреть туда не хотелось. Отдежурив, мы разбудили остальных. Я была вымотана и почти сразу заснула. Во сне я слышала стук и знала, что пока все нормально.
Проснулась я от того, что кто-то громкого барабанил в дверь купе и кричал. Я была одна в купе. За оконным стеклом метались тени, с улицы кто-то пытался заглянуть внутрь. Я открыла дверь и на меня набросились с расспросами о пропавших людях. Я сказала, что спала последние несколько часов и ничего не знаю. Оказывается, последний час наше купе не отвечало на стук, а последние полчаса они пытались выяснить, что случилось, но дверь была заперта, а окна занавешены. Мои попутчики пропали. Также выяснилось, что пропало еще несколько человек, в том числе и проводник.
В этот день никто не выходил на улицу. Все сидели в своих купе и напряженно вглядывались в соседей. Я же осталась одна. Меня испугала прошедшая ночь, но еще больше пугала предстоящая. Я прошлась по вагону, просилась в другие купе, где еще оставались люди, но меня никто не пустил. Мне не доверяли. Никто никому не доверял. Я выбралась из вагона, спрыгнув на землю — последние ступеньки лестницы уже превратились в труху — и наступать на них я не рискнула. Я стояла у проржавевшего насквозь вагона и вглядывалась в степь. Сверху давило тяжелое осеннее небо. Казалось, что в мире больше ничего не осталось. Ко мне подошел мальчик со своей бабушкой. Он требовательно подергал меня за рукав, а его бабушка стояла рядом и снисходительно улыбалась.
Между тем я узнала от других пассажиров, что произошло. Ночью, пока все спали, наш вагон отцепили от остального состава и отогнали на запасные пути, что, в общем, было очевидным. В толпе оказался и проводник вагона. Выглядел он как типичный выходец из Средней Азии и на плохом русском пытался успокоить пассажиров, которые, впрочем, не сильно переживали, однако о причинах остановки он ничего не говорил.
— Не знаю. Не знаю, скоро поедем. Скоро поедем. Все хорошо.
Постояв вместе со всеми некоторое время, я решила вернуться в купе. Когда я забиралась по лестнице в вагон, то с удивлением заметила, как сильно он запылился. Я села на свое место и стала смотреть в окно. Стекло покрывал толстый слой пыли и мелкие царапины. Наверное, пыль нанесло ветром из степи. Вскоре в купе вернулись мои попутчики, остальные пассажиры также разошлись по своим местам и только проводник остался снаружи, ходил вдоль вагона, осматривая его и чему-то улыбаясь.
Во сне прошли день, ночь, и наступило новое утро. Я снова была в том вагоне одна. Выйдя наружу, где, как и вчера, толпились пассажиры, я обратила внимание, насколько шаткой и скрипучей стала железная лестница. Пассажиры шумно обсуждали исчезновение нескольких человек. Чей-то муж, чья-то сестра, чей-то друг, чья-то дочь, чей-то отец — всего пять человек пропало за прошедшую ночь. Местность вокруг вагона была уже неоднократно осмотрена. Люди уверяли, что никаких следов пропавших они не нашли. Проводник с хитрой улыбкой говорил, что понятия не имеет, куда могли подеваться пропавшие, но пообещал, что на ночь запрет входные двери. Ему никто не верил. В толпе я нашла своих соседей по купе, с ними все было в порядке. Я попросила их будить меня, когда они соберутся выходить из вагона в следующий раз. Мне не хотелось оставаться там одной.
Люди еще некоторое время возмущались произошедшим, требовали от проводника объяснений, просили его связаться по радио с ближайшей станцией или хотя бы объяснить, где мы сейчас находимся, но тот лишь улыбался и говорил, что ничего не знает.
— Поезд поехал другая дорога. Отцепил вагон. Не знаю. Скоро поедем. Другая дорога — не знаю, где мы. Все хорошо.
Так ничего и не добившись, вечером все разошлись по своим местам. Зайдя в купе, я увидела, что мои руки испачканы ржавчиной. Я держалась за поручни, когда вылезала и забиралась в вагон, но утром мои руки были чистыми. Поручни проржавели за один день.
Следующей ночью я не спала. С первыми лучами солнца я вышла в коридор и стала ждать. Мои соседи тоже не спали, но остались в купе. Я видела их, а они меня. Вскоре из других купе в коридор стали выходить пассажиры. Появился и проводник, он открыл двери в тамбур, которые действительно запирал на ночь. Некоторые люди пошли на улицу, другие вернулись на свои места. Я осталась в коридоре. Несмотря на царившее вокруг оживление и шум, из двух купе так никто и не вышел. Я сказала об этом проводнику, но он отмахнулся от меня. Это заметили другие. Вместе мы открыли двери и увидели абсолютно пустые купе. Людей не было ни на верхних полках, ни в багажных отделениях. Не было никаких следов, они просто исчезли. Исчезло еще пять человек.
Мы окружили проводника и потребовали от него объяснений. Мы дали понять, что не шутим. Несколько мужчин избили его, но так ничего и не добились. Проводник плакал, клялся и божился, что ничего не знает. В вагоне было несколько детей разного возраста. Мальчик лет шести ехал вместе со своей бабушкой. Несмотря на нависшее напряжение, казалось, что ни мальчик, ни его бабушка не понимали, что происходит. Они с безмятежным видом подходили к пассажирам, мальчик тянул их за рукав, разговаривал и что-то показывал им, а потом его одергивала бабушка и они шли дальше. Краска на нашем вагоне облупилась, обнажив ржавый метал. Стекла в окнах помутнели и покрылись царапинами. Рельсы запасного пути заносило песком, а главный путь и вовсе исчез. Я не знала, замечал ли это кто-то кроме меня.
Вечером, сидя в купе, мы решили дежурить парами. Мы пытались как-то организовать дежурства и с другими пассажирами, но никто никому не доверял. Все предпочли просто запираться на ночь, но с двумя соседними купе мы договорились, что будем стучать друг другу в стену каждые полчаса, что бы знать, что все в порядке.
Я дежурила первой. Со мной дежурил мужчина. Он был одним из тех, кто избивал проводника. Мы сидели в напряженном молчании, лишь стук каждые полчаса разрывал плотную тишину. За окнами была кромешная тьма, смотреть туда не хотелось. Отдежурив, мы разбудили остальных. Я была вымотана и почти сразу заснула. Во сне я слышала стук и знала, что пока все нормально.
Проснулась я от того, что кто-то громкого барабанил в дверь купе и кричал. Я была одна в купе. За оконным стеклом метались тени, с улицы кто-то пытался заглянуть внутрь. Я открыла дверь и на меня набросились с расспросами о пропавших людях. Я сказала, что спала последние несколько часов и ничего не знаю. Оказывается, последний час наше купе не отвечало на стук, а последние полчаса они пытались выяснить, что случилось, но дверь была заперта, а окна занавешены. Мои попутчики пропали. Также выяснилось, что пропало еще несколько человек, в том числе и проводник.
В этот день никто не выходил на улицу. Все сидели в своих купе и напряженно вглядывались в соседей. Я же осталась одна. Меня испугала прошедшая ночь, но еще больше пугала предстоящая. Я прошлась по вагону, просилась в другие купе, где еще оставались люди, но меня никто не пустил. Мне не доверяли. Никто никому не доверял. Я выбралась из вагона, спрыгнув на землю — последние ступеньки лестницы уже превратились в труху — и наступать на них я не рискнула. Я стояла у проржавевшего насквозь вагона и вглядывалась в степь. Сверху давило тяжелое осеннее небо. Казалось, что в мире больше ничего не осталось. Ко мне подошел мальчик со своей бабушкой. Он требовательно подергал меня за рукав, а его бабушка стояла рядом и снисходительно улыбалась.
— Что ты хочешь, малыш?
— Тетя, купите себе день жизни? Хотите? — мальчик протянул мне листок, разлинованный по времени, наподобие ежедневника: 9:00, 10:00 и так далее до 21 часа. В другой руке он держал блокнотик, из которого, очевидно, и вырвал этот листок.
— Сколько он стоит? — спросила я.
— Сегодня — сто рублей.
— Простите его, ребенок играет просто… — бабушка протянула руки, что бы увести малыша, но я остановила её.
— Нет-нет, постойте. Я куплю. Вот сто рублей.
Мальчик забрал у меня деньги, потом молча и старательно нацарапал что–то огрызком карандаша на своем листочке, который и протянул мне.
— Вот! Держите! Теперь сработает.
— Спасибо.
Я аккуратно сложила листок и убрала его в карман, провожая взглядом эту странную пару. Они прошли вдоль вагона, мальчик махал руками и что-то оживленно рассказывал своей бабушке, подбирал камешки с земли, рассматривал их и кидал прочь. Потом они не без труда забрались в вагон, а я постояла еще немного и вернулась в свое купе.
Для меня ночь прошла спокойно. Утром обнаружилась пропажа еще нескольких человек. В большинстве купе теперь оставалось всего по 2-3 человека. Одиночек вроде меня тоже прибавилось. Все вышли на улицу и пытались решить, что делать дальше. Мужчины спорили и ругались, женщины плакали. В изрядно поредевшей толпе я высматривала мальчика и его бабушку.
— Привет! Я хочу купить у тебя еще один день. Сколько это стоит?
— Сегодня сто пятьдесят, но для вас можно и за сто!
— Почему так?
— Сегодня вам ничего не грозит.
— Откуда ты знаешь?
— Ну знаю… Просто.
— Я куплю, вот 150 рублей.
— Как хотите, тетя.
Мальчик достал свой заметно похудевший блокнотик и вырвал из него листок. Потом начертил на нем что-то карандашом и протянул мне. Он уже собрался идти дальше, но я остановила его.
— Ты всем продаешь такие листки?
— Продаю всем! А предлагаю только кому надо. Вчера было надо вам.
— А откуда ты знаешь, кому «надо»?
— Просто знаю.
— Малыш, а что будет, когда твой блокнот закончится?
— Не знаю, — мальчик пожал плечами с самым беспечным видом.
— Ты знаешь, что тут происходит?
— Не знаю… Забирают нас просто. Ладно, тетя, мне пора! А то бабушка потеряет…
Он ушел, а я осталась разглядывать листок, который он мне дал. Люди вокруг меня волновались, они собирались оставить вагон и уходить, но не могли решить в какую сторону двигаться. Холмы, поросшие выгоревшей травой, обступали нас со всех сторон. Серое небо стремительно темнело. В конце концов наступил вечер, и было решено продолжить обсуждение завтра. Все потянулись ко входам в вагон.
Неожиданно раздался скрежет металла и испуганные крики. Окончательно проржавевшая лестница не выдержала веса очередного пассажира и развалилась прямо под ним. Мужчина, забиравшийся в вагон, упал и довольно сильно поранился. Его перебинтовали и затащили внутрь, как и всех остальных. Я забиралась последней и видела, что рельс уже совсем не осталось. Колесные тележки вагона глубоко увязли в сухой степной земле. Кое-где сквозь трухлявый металл уже пробивалась рыжеватая трава. Внутри дела обстояли не лучше. Отделочные панели разрушались, покрывались плесенью. Обивка сидений протерлась, пол прогибался под ногами, все скрипело и шаталось.
Ко мне в купе зашла девушка и молодой мужчина. Они также остались одни и думали, что провести ночь вместе будет безопаснее. Я не возражала.
— К вам подходил этот мальчик с блокнотом? — спросила девушка.
— Подходил, — ответил мужчина.
— И что? Вы купили себе день жизни?
— Конечно же нет! А Вы купили?
— Да.
— Перестаньте! Это же просто смешно! Ребенок играет, а Вы…
— Пожалуйста, сделайте для меня кое-что, — обратилась я к мужчине, протягивая ему приобретенный сегодня листик, — сохраните это у себя до утра.
— Вы серьезно? Ну, если Вам от этого будет легче…
Мужчина забрал у меня листок и сунул его в карман. Мы еще немного поговорили, и я не заметила, как заснула.
Разбудил меня грохот и звон разбившегося стекла. Я открыла глаза и увидела, что оконная рама нашего купе развалилась, а стекло выпало наружу. Над холмами уже брезжил рассвет. В его свете я увидела девушку. Она сидела на полке, забившись глубоко в угол, и смотрела на меня безумными глазам. Молодого мужчины нигде не было. На полке, где он сидел, я нашла свой листок.
Девушка была напугана и не реагировала на мои вопросы. Я оставила её и вышла в коридор. Ковровая дорожка уже давно истлела, и теперь в полу были сквозные дыры, через которые тянулись стебли травы. Осторожно пройдя по коридору, я вышла из вагона. Нас осталось не больше дюжины. Все были напуганы и растеряны. В центре стоял мужчина и говорил, что мы должны уходить. В руках он держал ружье. Остальные слушали его. Я искала глазами мальчика с блокнотом, но не находила. Страх медленно охватывал меня. Вдруг где-то совсем рядом раздался пронзительный звонок. Все вокруг с недоумением уставились на меня. Я невольно попятилась назад. Звонок звенел где-то совсем рядом, буквально у меня над ухом. В растерянности я посмотрела по сторонам, стала ощупывать себя и поняла, что это звонит мой будильник. Он, словно рыболовный крючок, зацепил мое сознание, стремительно вытягивая его в реальность. Мне пора было просыпаться. Испытывая непонятную смесь ужаса и облегчения, я в последний раз оглянулась по сторонам. Будильник требовательно звенел, и за мгновение до того, как открыть глаза, я увидела мальчика. Он держал в руках пустую обложку своего блокнотика и смотрел на меня глазами, полными слез. Солнечный свет ослепил меня. Люди, ржавый остов вагона в холмистой степи, осеннее небо растаяли, уступая новому утру, но оставили после себя ощущение неудовлетворенности, недосказанности. Никогда больше я не видела этот сон.
Это воспоминание я бережно храню уже много лет. Я никогда и ни с кем не обсуждала его, и, пожалуй, никогда по настоящему не задумывалась, что оно может означать. Это мое глубоко личное переживание и я даже не буду пытаться объяснить, чем оно для меня является.
Была у нас на даче "местная знаменитость": древняя-предревняя старуха, которая ходила с двумя палками. Не как классические хромоватые бабульки, а как какой-нибудь недолыжник. Как её на самом деле звали никто в деревне уже и не помнит: померла бабка давно, а жила она крайне уединённо. Даже домик её маленький, на самой ближней к лесу улице, был как-то отгорожен от соседских елями и можжевельником. Когда мы с друзьями проезжали мимо этого дома на великах, там всё время висели зассаные матрацы на заборе. И собачьи черепа. В деревне говорили, будто бабка ест собак.
Про бабку эту вообще много чего говорили: что она больная, что ведьма, знахарка и прочие деревенские враки. Старуху ненавидели всей деревней, очень трусливо и по-тихому.
Однажды поутру бабушка отправила нас с сестрой в деревенский магазин. Когда мы пришли, магазин был ещё закрыт, а у крыльца собралась внушительная толкучка из местных старух. Вдруг со стороны колодца к магазину стала подходить та самая бабуська с двумя клюками. Я видела, как одна наша соседка специально выставила ногу так, чтобы бабка упала, и я громко предупредила её, чтобы та не запнулась. Все местные старухи уставились на меня, как на восставшего Гитлера.
Вечером того же дня я играла в нашем палисаднике с сестрой. Вдруг, словно из воздуха, появилась эта старуха, и через забор громким шёпотом сказала, чтобы мы передали бабушке, что с завтрашнего дня воду из колодца за магазином брать нельзя целую неделю. И ушла. Мы сказали об этом бабушке, и она нас послушала, всё-таки боялись старуху все, даже дачники. Воду мы теперь брали из дальнего колодца. А вот с деревенскими началось что-то неладное: умер местный алкаш белым днём идя по дороге, барак сгорел у коровницы, а в нём - пол семьи, лесник пропал. И всё в одну неделю.
Ходили слухи, будто бабка с двумя клюками воду в колодце чем-то испортила. Только с тех пор бабку с двумя клюками никто не видел, и только через месяц её в доме мёртвую соседи нашли. Пролежала она, по слухам, чуть ли не месяц, а следов разложения, говорят, не было.
Про бабку эту вообще много чего говорили: что она больная, что ведьма, знахарка и прочие деревенские враки. Старуху ненавидели всей деревней, очень трусливо и по-тихому.
Однажды поутру бабушка отправила нас с сестрой в деревенский магазин. Когда мы пришли, магазин был ещё закрыт, а у крыльца собралась внушительная толкучка из местных старух. Вдруг со стороны колодца к магазину стала подходить та самая бабуська с двумя клюками. Я видела, как одна наша соседка специально выставила ногу так, чтобы бабка упала, и я громко предупредила её, чтобы та не запнулась. Все местные старухи уставились на меня, как на восставшего Гитлера.
Вечером того же дня я играла в нашем палисаднике с сестрой. Вдруг, словно из воздуха, появилась эта старуха, и через забор громким шёпотом сказала, чтобы мы передали бабушке, что с завтрашнего дня воду из колодца за магазином брать нельзя целую неделю. И ушла. Мы сказали об этом бабушке, и она нас послушала, всё-таки боялись старуху все, даже дачники. Воду мы теперь брали из дальнего колодца. А вот с деревенскими началось что-то неладное: умер местный алкаш белым днём идя по дороге, барак сгорел у коровницы, а в нём - пол семьи, лесник пропал. И всё в одну неделю.
Ходили слухи, будто бабка с двумя клюками воду в колодце чем-то испортила. Только с тех пор бабку с двумя клюками никто не видел, и только через месяц её в доме мёртвую соседи нашли. Пролежала она, по слухам, чуть ли не месяц, а следов разложения, говорят, не было.
Я задержался в Туле, но опоздать я не хотел, поэтому вместо привычной маршрутки до юга Москвы я выбрал электричку. Был ноябрьский вечер, причём будничный. И народу в вагоне, на удивление, было мало. Я сел в восьмой вагон, на одну из свободных скамеек, ближе к окну. Лицом в сторону движения. До Москвы из Тулы ехать примерно три с половиной часа, мне до этого приходилось кататься на такой электричке. Я уже не маленький мальчик, поэтому насчёт длинного пути не расстраивался, воткнул наушники и закутавшись в куртку начал дремать. Мерный стук колёс, тёплый свет. Вечеряющая Россия за окном и мягкие мелодии медленно убаюкивали меня. Альбом, что я включил и слушал, состоит из 10 песен, в среднем по четыре минуты. Когда я почувствовал «это», шла восьмая песня. В полудрёме я узнал песню и приоткрыл глаза. Свет из тускловато жёлтого стал белым, как у ламп дневного света. Я не придал этому значения и лишь поёжился холодку, который забирался за шиворот. Я как и прежде сидел один на своей лавке, попутчиков было немного, и я обратил внимание, что не все из них были со мной с отправления, часть «туляков», что сели со мной, куда-то ушла. Новые попутчики, казалось, не придавали необычной пустоте вагона никакого значении. Я поковырялся в плеере и поставил в список воспроизведения следующий альбом. Он в целом длится минут пятьдесят. Вновь укутавшись и расслабившись, я попытался задремать. Дальше, периодические просыпаясь, я замечал, как из вагона в тамбур уходят испуганные «туляки». Несколько раз меня будил шум хлопающих дверей, и я замечал обеспокоенные лица моих «оригинальных» попутчиков, убегающих в соседний вагон. Но музыка играла, куртка грела, и я вновь впадал в сладкую дрёму. Пока на окончании последней песни второго альбома, через полтора часа после посадки в электричку, я не проснулся. Причём, как ни банально, резко. Дремота и зыбкость восприятия исчезли в секунду. Я поёжился, продираемый сильным холодом. За окном темно. Свет, не греющий, а такой же холодный как и сквозняк в вагоне, освещал вагон хорошо. И только теперь, по-цыплячьи вытянув шею, я осмотрелся вокруг.
Первое что я заметил: в вагоне ни одного оригинального попутчика, что сели со мной в Туле. Лишь пришлые. Я легко их отличил, потому что туляки были одеты как подобает жителям крупного самодостаточного областного центра. Окружающие попутчики сели явно на промежуточных остановках. И мужчины, и женщины были одеты в тёмных цветов одежды, без каких либо лейблов или опознавательных знаков, абсолютно. Второе: все они улыбались. Неестественно, не как обычные люди. Улыбка была странной, необычной. Не как после хорошей шутки, не как от тёплых воспоминаний. Нет. Даже не хитрая ухмылка. Создавалось впечатление, будто весь вагон: — я насчитал 11 человек: — будто весь вагон решил улыбаться, без всякой причины. Просто корчил улыбающееся лицо. Я поёжился. Странно. Очень странно, я выключил плеер и несколько минут вглядывался в окно. Глухой лес, хотя периодически на такой оживлённой линии должны встречаться селения. Я вглядывался на протяжении десяти минут. Ничего. Лес. Глухой. А когда была последняя остановка? Я не могу вспомнить, когда мы останавливались в последний раз. И уж тем более, когда вошли все те люди, с которыми я сидел в этом вагоне. Белый свет неприятно резал глаза, я вытер выступившие слёзы. Обернулся и понял, что сижу не один: — напротив меня, на краю противоположной скамьи, сидел парень и улыбался. Всё бы ничего, но смотрел он прямо на меня, прямо мне в глаза. Мне сперва как скептику показалось, что это очередной сельский бык, которому захотелось попугать городского. Я громко хмыкнул и, расправившись на скамье, вылупился на него в ответ. Но это не сработало, и очень скоро от страха ёжился я. Парень не среагировал на меня. Он так же, не мигая, улыбался и смотрел. Я хмыкал, грозно морщил брови, подмигивал, но это не работало. Вообще. Он смотрел и улыбался. Я спросил «Что надо?» Парень смотрел на меня. Я поднял голову и заметил, что все, кто был в вагоне, стягивались к нам. Ко мне. Толпа попутчиков в тёмном собиралась ближе. Причём их перемещения я не видел. Отвлекаясь на смотрящего в упор парня, я не успевал заметить движения. Вот женщина в очках за три ряда позади меня. А вот за два ряда. А теперь за один. Я испугался, вновь смахнул набежавшие из-за яркого света слёзы. Стряхнув влагу с глаз, я огляделся и вскрикнул. Вокруг нас сидели все тёмные пассажиры. А парень улыбался сильнее. Я видел его зубы, и мне они не понравились. Я дрожал. Это были острые клыки, причём все зубы были клыками. Они составляли идеальный прикус, один клык на один. Вокруг сидели остальные, я почему-то подумал, что они вместе. Что они заодно. Вдруг в дверь впереди, громко свистя в свисток, вошёл контролёр. Попутчики резко обернулись и, как мне показалось, сузили глаза. Контролёр крикнул «Сюда, парень, ты, в красной куртке, да вставай уже и беги сюда!» Я, не раздумывая, побежал к нему. Он стоял в тамбуре, придерживая дверь. Свет слепил глаза. Но я почти наощупь добежал до тамбура. Обежав его, я ужаснулся. Вся компания стояла позади скользящих дверей. А парень уже не улыбался. Он зло шевелил челюстью, будто грызя самого себя за зубы. Компания позади него, казалось, жутко злилась, их брови искривились, а губы сжались в ненавидящем оскале. Контролёр снова дёрнул меня и втащил в переход между вагонами. Там мне внезапно поплохело, голова закружилась, а на виски начало давить.
Первое что я заметил: в вагоне ни одного оригинального попутчика, что сели со мной в Туле. Лишь пришлые. Я легко их отличил, потому что туляки были одеты как подобает жителям крупного самодостаточного областного центра. Окружающие попутчики сели явно на промежуточных остановках. И мужчины, и женщины были одеты в тёмных цветов одежды, без каких либо лейблов или опознавательных знаков, абсолютно. Второе: все они улыбались. Неестественно, не как обычные люди. Улыбка была странной, необычной. Не как после хорошей шутки, не как от тёплых воспоминаний. Нет. Даже не хитрая ухмылка. Создавалось впечатление, будто весь вагон: — я насчитал 11 человек: — будто весь вагон решил улыбаться, без всякой причины. Просто корчил улыбающееся лицо. Я поёжился. Странно. Очень странно, я выключил плеер и несколько минут вглядывался в окно. Глухой лес, хотя периодически на такой оживлённой линии должны встречаться селения. Я вглядывался на протяжении десяти минут. Ничего. Лес. Глухой. А когда была последняя остановка? Я не могу вспомнить, когда мы останавливались в последний раз. И уж тем более, когда вошли все те люди, с которыми я сидел в этом вагоне. Белый свет неприятно резал глаза, я вытер выступившие слёзы. Обернулся и понял, что сижу не один: — напротив меня, на краю противоположной скамьи, сидел парень и улыбался. Всё бы ничего, но смотрел он прямо на меня, прямо мне в глаза. Мне сперва как скептику показалось, что это очередной сельский бык, которому захотелось попугать городского. Я громко хмыкнул и, расправившись на скамье, вылупился на него в ответ. Но это не сработало, и очень скоро от страха ёжился я. Парень не среагировал на меня. Он так же, не мигая, улыбался и смотрел. Я хмыкал, грозно морщил брови, подмигивал, но это не работало. Вообще. Он смотрел и улыбался. Я спросил «Что надо?» Парень смотрел на меня. Я поднял голову и заметил, что все, кто был в вагоне, стягивались к нам. Ко мне. Толпа попутчиков в тёмном собиралась ближе. Причём их перемещения я не видел. Отвлекаясь на смотрящего в упор парня, я не успевал заметить движения. Вот женщина в очках за три ряда позади меня. А вот за два ряда. А теперь за один. Я испугался, вновь смахнул набежавшие из-за яркого света слёзы. Стряхнув влагу с глаз, я огляделся и вскрикнул. Вокруг нас сидели все тёмные пассажиры. А парень улыбался сильнее. Я видел его зубы, и мне они не понравились. Я дрожал. Это были острые клыки, причём все зубы были клыками. Они составляли идеальный прикус, один клык на один. Вокруг сидели остальные, я почему-то подумал, что они вместе. Что они заодно. Вдруг в дверь впереди, громко свистя в свисток, вошёл контролёр. Попутчики резко обернулись и, как мне показалось, сузили глаза. Контролёр крикнул «Сюда, парень, ты, в красной куртке, да вставай уже и беги сюда!» Я, не раздумывая, побежал к нему. Он стоял в тамбуре, придерживая дверь. Свет слепил глаза. Но я почти наощупь добежал до тамбура. Обежав его, я ужаснулся. Вся компания стояла позади скользящих дверей. А парень уже не улыбался. Он зло шевелил челюстью, будто грызя самого себя за зубы. Компания позади него, казалось, жутко злилась, их брови искривились, а губы сжались в ненавидящем оскале. Контролёр снова дёрнул меня и втащил в переход между вагонами. Там мне внезапно поплохело, голова закружилась, а на виски начало давить.
«Всё в порядке, успокойся. На вот, воды выпей», — поднимая меня с пола, сказал мой спаситель. Я осмотрелся, я уже был в другом вагоне. Рядом стояли несколько курильщиков и удивлённо смотрели на меня, поднимающегося с пола. Контролёр вручил мне бутылку воды и велел идти за ним. Я, радуясь спасению, непонятно отчего шёл по вагонам следом за ним. Обычные люди, кое-где толкучка. Блики деревень и крупных городов за окнами. Тёплый жёлтый свет. Дойдя до головы поезда, мы прошли в небольшую комнату, в которой он мне попытался всё разъяснить.
«Ты сам-то как? А то бывает те, кого успеваем вытащить, того, умом трогаются. Нормально, скажи хоть что-то! Вопросы, всегда вопросы. А вот и чай. Я на этой линии уже пять лет, и раз в полгода кого-то затягивает, чаще всего тех, кто засыпает и не обращает внимание на вагон. На всё вокруг. Обычно-то люди сами понимают, что дело другой оборот принимает. Не знаю я, парень. Просто так бывает. Я, когда пришёл сюда, тоже думал, что надо мной подшучивают, а потом сам наткнулся, иду по поезду — и вдруг вагон какой-то не такой. Тогда меня самого чуть не затянуло. А чёрт его знает… Потом вроде получалось спасти таких забытых. Умные-то сами в другой вагон уходят, как увидят этих попутчиков. Да не видно, когда они появляются, и вагон этот, странная история с ним. Вроде есть, а вроде и нет. Как из ниоткуда. Лишний восьмой. А потом пропадает с такими как ты внутри. В прошлом году не успел. Сидел молодой парень, как ты, за ноутбуком. Работал что ли? Не заметил, как окружили. Ты-то ещё цел оказался. А он на одной скамье с этим, что зубы скалит. Прямо в толпе. Я и крикнуть не успел, как всё исчезло, вместе с парнем и этими людьми. И вагон обычный без этого света, пассажиры, селения за окнами, а не лес. Спрашивай-не спрашивай, не знаю что это. Ты главное, парень, шум не поднимай, нам и без шума хлопот хватает. Сейчас они чаще появляются».
Примерно так звучал полумонолог контролёра. Я выслушал, но больше ответов не получил, да и сам он немного знал. Выходит, что где-то на путях в поезд вклинивается лишний вагон с попутчиками, причём появляются они не сразу. А медленно, словно из ниоткуда. Постепенно большая часть людей со страхом сбегает в соседние, пока в вагоне не остаются попутчики и жертва, а затем щёлк — и нет вагона. Вместе с жертвой. Я был напуган, но прошло время, позже я начал искать ответ на этот вопрос. В свободные дни я регулярно в одно и тоже время начал ездить на электричке по этому пути, туда и обратно. А позже, когда зародились первые подозрения, в любое время. На всех рейсах.
А теперь читай внимательно:
Никогда не спи в электричках.
Никогда не отвлекайся ни на что.
И если свет стал бледно белым, если за окнами густой лес, беги из вагона. Уходи, если рядом с тобой сел улыбающийся незнакомец. Уходи туда, где люди. Они делают так каждый раз. Каждый раз. Контролёр ошибается. Такое случается каждый рейс. Иногда они остаются ни с чем. Но они выходят на охоту всегда. Всегда. Когда-нибудь ты почувствуешь неладное, взглянув на сидящую рядом с тобой странно улыбающуюся женщину. Прошу тебя, убегая из вагона, захвати с собой тех, кто не замечает, спаси их.
Я встречаюсь с ними почти всегда. Иногда я под каким-то предлогом вывожу кого-нибудь, иногда мне приходится силой вытаскивать тех, кто не видит происходящего, иногда я не успеваю. Но я устал, я пробовал предпринять что-то, но ничего не работает. Если стрелять в них, всё мигает, а вагон становится обычным. Очень сложно объяснить, почему ты стоишь в тамбуре с дымящимся пистолетом в руке. Молитвы не работают, святая вода тоже. Я устал кататься туда-сюда, стараясь понять, что это. Пропавшие люди, их просто не находят нигде. Я пробовал фотографировать вагон, но на фото он обычный, я пробовал заговорить с ними, но они лишь улыбаются. Я попробовал ждать, следить за ними, но сладкая дремота, несмотря на литры кофе, чуть не убила меня. Я снова оказался в ситуации, подобной первому разу. Но в этот раз я сам успел сбежать. Прежде чем они появились поближе. Я не могу продолжать. У меня есть работа, должна быть личная жизнь, а я трачу свободное время, катаясь из Тулы в Москву и обратно. Я перерыл всю историю и вагонов, и линии, и мест, и пассажиров, ничего! Пусто. Ни намёка. Я просто не знаю, что это, кто они. И я сдаюсь. Я пишу это чтобы ты, конкретно ты, смог что-то сделать. Я устал. Не знаю, происходит ли это на других линиях. Но, но самое страшное, что недавно их стало больше, у одной из попутчиц я увидел на руках годовалого ребёнка. Он ещё только учится улыбаться.
История реальная, произошла в июне 2006 года. Еще совсем недавно я мог бы предоставить пруфлинк в виде фотоматериалов, но, к сожалению, бесценные кадры безвозвратно утеряны. Так что, Анон, не обессудь. Как и многие подобные истории, эта началась с… Ты все правильно понял.
Короче, бухих нас потянуло играть в футбол. Сказано – сделано. Отдыхали мы на даче, на берегу озера. Ночь была светлой-светлой, так, что все было видно как днем, только в приглушенных тонах. Всей толпой (человек восемь-девять, точно уж не вспомню) вывалились на берег. Ворота были только одни, ну да так даже веселей. Меня для пущей потехи, как самого пьяного, на них и поставили. И матч начался.
Стоит отдельно остановиться на той луже, что я гордо назвал «озером». Это именно лужа, самое глубокое место которой едва ли достигает двух метров, но при это весьма внушительных размеров – километров восемь в ширину, и десять-двенадцать в длину. Народный юмор всегда был остр на язычок, так что с относительно недавних пор в нашем городе есть топоним «бездонка». Бездонка, надо сказать, была местом достаточно рыбным: ассортимент невелик, все караси, ротаны да гальяны, но зато всегда в достатке, так что рыбаки никогда не уходили с пустыми садками. Ну да я углубляюсь в детали.
В начале двухтысячных озеро без видимых на то причин сначала метров на двести расширилось, а потом за несколько лет так же стремительно иссохло метров на пятьсот, и все это пространство покрылось зарослями высоченного, порою в два человеческих роста камыша. Я никогда такого не видел. Местность моментально заболотилась, зарослями этими были поглощены некоторые участки дорог, детские пляжики (совсем небольшие, обустроенные дачниками), а иногда и целые дачные домики. Согласитесь, это уже само по себе звучит жутковато.
И вот мы гоняем в футбик, а поле наше прям впритык к зарослям. Мяч пинаем, пьем тут же, хохочем – весело. И тут Вова (а он, кстати говоря, в свое время выступал во втором дивизионе) как пробьет! Мяч выше ворот ушел метров на семь, если не больше, и в заросли. Далеко улетел, собака, только чуть-чуть шелест камышей послышался.
Стали спорить, кому по «джунглям» блуждать. Все (кроме меня, естественно) порешили, что за мячом должен бегать вратарь. Ну, поматерился я, поворчал и полез, ток зашел чуть левее. Там нечто вроде тропинки есть поначалу. Пацаны пока, пользуясь случаем…
Иду. Тропинка узехонькая, слева вода вперемешку с грязью, ряской, полусгнившими корнями, корягами, справа – тот же вид. Вонь еще та. Закончилась тропинка. Прикинул: мне еще вперед шагов на сорок и вправо. Пьяному море по колено, как известно, а уж болото… Короче полез я. Продираюсь сквозь сухой камыш, тут же измазался весь по колено, вода в кросах хлюпает. Да еще пацанов почти неслышно стало, как на зло, хотя удалился я от них не так уж что б очень далеко. Жутковато стало, сразу истории про «болотных людей» стали вспоминаться, ну, тех, которые в топях пропадают, а потом их находят через много лет почти не сгнившими, потому что в болотах процессы гниения зачастую практически останавливаются. Иду. Увяз крепко, кое-как ноги переставляю, приходится с силой выдергивать из няши, вот-вот кроссовок оставлю. Звуки еще такие противные, чавкающие, самый раз сошли бы для озвучки какой-нибудь извращенной японской порнографии (да-да, у меня богатое воображение). Пацанов вообще уже не слышно. И тут, о чудо! Вот он мячик, прям на меня глядит!
Подобрался я к нему (а сам уж по пояс в жиже), взял и обратно. Топаю. Все на свете проклинаю, протрезвел уж почти, грязный весь, заросли вокруг, хуже чем в лесу заблудиться… и ни звука. Только камыши шуршат так противно, да чавканье это. Минут через пять я понимаю, что иду не своим прежним маршрутом, а куда-то отклонился, либо болото стерло за считанные минуты все мои следы. Плутаю я, плутаю, а вокруг одно и то же: сырые коряги, кочки, вода, няша. Да еще и след потерянный с толку сбил – я то влево поверну, то вправо, то назад вернусь. Страшно мне стало, Анон, по-настоящему страшно. Страшно, как человеку, который заблудился. Стал я кричать. Ну, пацанов разумеется. Кричу:
- Пацаны!
Слышу отдаленные-отдаленные возгласы. Кажется смех, да какие-то реплики. Чего уж тут смешного: пьяный в болоте вот-вот сгинет. Снова кричу:
- Пацаны! Я заблудился!
И затих, чтоб их слышать, да на звук сориентироваться. Снова те же едва различимые звуки. Я опять:
- Пацаны! Пацаны! Эй!!!
Снова замолчал. Прямо замер. И тут слышу: чего-то в камышах шуршит. Или шуршит, или скользит, на последнее больше похоже. Я попытался себя успокоить: мол утка какая-нибудь, или ондатра, или бобер. Но сейчас меня могли испугать и утка, и ондатра, и бобер, потому что я пьяный заблудился ночью в настоящем лесу из камышей. Молчу, слушаю. Скользит. Совсем страшно стало и кричать мне расхотелось. А там все шуршит, и звук все лучше слышен, то есть ко мне ползет. Я, мягко говоря, заочковал и попер в обратную сторону от звука. Но, видимо, слишком медленно, потому как звук все приближался и приближался. В какой-то момент я выбрел на этакий островок. Камыши там расступались, образовывая нечто вроде опушки посреди которой возвышалась груда поваленных деревьев. Я выбросил к черту мячик. Не долго думая, а вернее не думая вообще, я стал активно карабкаться на кучу. Там можно было увидеть, где друзья, куда идти… и там можно было максимально отдалиться от камышей.
Взобравшись на кучу, я огляделся и… Господи, как далеко были мои друзья! Я шел в противоположную от них сторону. Их фигуры едва виднелись вдали. А шорох все приближался. У меня уже началась настоящая паника, да и что бы началось у вас в подобной ситуации? Я огляделся вновь. До озера (то есть непосредственно до воды) уже ближе, чем до друзей. Если пуститься вплавь или вброд, то, проплыв метров двести, можно будет добраться до трассы, а потом и до дачи, где мы бухали.
Но этот шорох… Кто мог меня преследовать? Тут-то я и понял, что не утка это, и не ондатра, и не бобер даже, потому что только хищник может так целенаправленно следовать за своей жертвой. А хищник преследует свою жертву только в том случае, если сможет с ней справиться. Мой протрезвевший мозг впитал эту истину в секунды. С холодком в груди я уставился туда, откуда приближался звук.
Сразу скажу, Анон, что история и впрямь реальна. Это было со мной, и я это видел. Просто, спустя годы, волей-неволей описываешь это все в духе маэстро Кинга, и история реального человека, становится рассказом или крипи-трэдом. Не знаю, как описать это еще реалистичней.
Итак, я на куче сырой древесины, вокруг камыши, друзья бесконечно далеки, а ко мне ползет какая-то хрень. И даже не ко мне, а «за мной». И вот я уже вижу колышущиеся верхушки, сердце колотится, как поршни паровоза, я замер. Что-то мелькнуло внизу, но все же, насколько бы ни была светла та ночь, увидеть мне ничего не удалось до тех пор, пока ЭТО не выползло на свет Луны…
Анон, ничего ужаснее, страшнее и отвратительнее я в жизни не видел! Это мог быть все-таки обычный бобер, тогда бы я его убил, это мог быть какой-нибудь фантастический мутант вроде паука, но это не был паук, в конце-концов это могла быть невероятная НЕХ, но и ей там не пахло. На меня выползло нечто похуже. Нечто настолько уродливое, жуткое, неприятное и одновременно опасное, что уже от одного ее имени во рту появляется сладковатый привкус ужаса, а по коже бегут мурашки, где бы ты ни был, хоть в объятиях любимой.
Сколопендра… Да, именно эта тварь, самое страшное на мой взгляд насекомое во всем мире, та, что обитает где-то на Ямайке и у латиносов… да где угодно, блять, но не в средней полосе России! Но именно она выползла на меня в болоте, в самой середине, блять, средней полосы России. С-к-о-л-о-п-е-н-д-р-а… И не обычная: гигантская, длинной не меньше двух метров, а толщиной с водосточную трубу. Да знаю я, знаю прекрасно, что размером они едва ли достигают тридцати сантиметров, гуглил после той истории. И тем не менее видел я то, что видел – двухметровая, фиолетовая тварь, с бесчисленным множеством ярко-желтых лапок по бокам, и красными лапками-клещами на отвратительной красной же башке.
Помню, как я онемел. Как мышцы в миг стали дряблыми и слабыми. Помню, что во рту появился солоноватый вкус, как бывает перед рвотными позывами. Помню, как зашевелились волосы на теле и голове.
Тварь полностью выползла из камышей (Боже, как отвратительны эти ее многочисленные ножки!), взгромоздилась передними конечностями на кучу, где стоял я, и тоже замерла. Только передние лапки медленно двигались, на них выступила какая-то густая жижа, вроде секреции.
Меня взяла крупная дрожь. Не представить себе смерти страшней, чем стать ужином у этой сволочи. Я заплакал, я вспотел и, наконец, намочил в штаны. Видимо запах, что я источал (запах жертвы), взбудоражил хищника и она ринулась вперед, шустро перебирая лапками по скользким стволам деревьев. А я так и стоял, оцепенев, как мышь, заброшенная в аквариум к удаву. Я мог бы попробовать отмахнуться чем-нибудь, или на худой конец побежать, но вместо этого я стоял и округлившимися глазами смотрел на приближающегося гада.
В какой-то момент тварь замерла, слишком большим было расстояние от сука, где она находилась, до вывороченного корневища. Но, видимо решив рискнуть, она перекинула переднюю часть своего гибкого тела на один из корней и в этот момент сорвалась вниз, пропав из виду. Тут-то и я отошел от ступора и рванулся назад. Но и меня постигла та же участь, я соскользнул и с шумом полетел через ветки и суки. Пару раз крепко ударившись, я плюхнулся в кучу палок, камышей и сучьев, вперемешку с водой и грязью. Тут-то страх и панику помножило в сто крат, потому как это тварь сейчас барахталась где-то здесь же. Каждая ветка, каждый сучек, все-то, что я сейчас физически ощущал телом могло оказаться вовсе не веткой или сучком, а ей. Засуньте руку в коробку с трехдюймовыми мадагаскарскими тараканами, и вы на сотую долю прочувствуете то отвращение смешанное с ужасом, что испытал я.
А я тогда заорал, как ненормальный. Заорал и рванул что было сил в сторону воды. Не помню того кросса. Честно. Даже и описать как следует не смогу, потому что перед глазами сплошная картина из камышей, а потом просвет и вода. Помню, что сначала брел по пояс в воде, а потом лег на воду и поплыл. Поплыл так, как никогда не плавал, греб и греб, сам не понимая, двигаюсь ли я к берегу, или в центр озера. Ужас, страх и омерзение не просто не отступали, а напротив все усиливались и усиливались. Больше всего я боялся, что снова заплыву в камыши, и только это заставляло меня время от времени осматриваться.
В какой-то момент я понял, что нахожусь на берегу. Наверное я немного рехнулся. Побежал, что есть сил, выскочил на трассу, чуть не был сбит машиной, затем второй, упал прямо на асфальт, стал его целовать, заорал, забился в конвульсиях, хохотал, снова вскочил и снова побежал. Потом наткнулся на друзей (они все еще подбухивали у ворот), что-то крикнул им и, не останавливаясь, умотал на дачу. Там я захлопнул дверь, скинул с себя одежду и нырнул под одеяло, где и разревелся.
Вернулись друганы, обескураженные моим долгим отсутствием и, мягко говоря, странным возвращением, а моя истерика уже была на грани нервного срыва. На силу меня отпоили водкой, успокоили и заставили все рассказать. Получилось не сразу. Не смотря на водку, говорить я все еще нормально не мог. Только ближе к утру я смог сбивчиво рассказать о произошедшем. Друзья нахмурились и в рассказ поверили. Уже возвращаясь домой, я даже нашел в себе силы извиниться за испорченный праздник. Не знаю на хрена – то ж друзья.
Пять лет назад это было. Я с тех пор заикаюсь, а еще у меня появился нервный тик. Мне вечно кажется, что на веках образовывается складка и, выправляя ее, я резко вскидываю брови. Парни говорят, что в этот момент у меня крайне идиотское выражение лица…
Ту тварь, к слову сказать, через год нашли рыбаки. Дохлая, истрепанная и выцветшая, уже гниющая туша болталась у берега в тине и была сперва принята за ондатру или еще какую живность. Потом пригляделись и охуели. Ну, пофоткали, конечно, журналисту даже звонили какому-то. Только фотки вышли не так, чтобы очень хорошие. Большинство из них канули в лету. Последние хранились на компе у Мишы, но тот два года назад свой комп продал вместе со всем содержимым. А там уж поди-найди, да и не стал бы я искать только ради рассказа своего. Что говорится, хотите верьте, хотите – нет, я заикаться в любом случае меньше не стану.
Случилось быть мне однажды в деревне со странным названием Могилицы. Небольшая такая деревенька дворов на двадцать. Лес кругом. Единственная достопримечательность - лесопилка километрах в трёх. Мужики-то там и работают. И уж совсем я собрался уезжать. Остановился у сельмага. И вот тут, совершенно случайно узнал, что лесопилка - это вовсе не единственная, да и никакая ни достопримечательность. Ну заготавливают лес, ну пилят брус, доску, ну отправляют куда-то по железке. Ну и что здесь интересного. Достопримечательность - это дядя Гриша. Бабы, что были в магазине, дружно закивали головами. "Интересно",- подумал я и поинтересовался, а чем же знаменит дядя Гриша. То, что я услышал, поставило крест на моих планах еще засветло покинуть эту деревеньку с неуютным названием.
Дом дяди Гриши стоял недалеко от магазина. Ничем не выделялся среди других. Добротный, ухоженный. Тесовая крыша над воротами. Просторный двор. Во всём чувствовалась хозяйская рука. Сам хозяин встретил меня на крылечке. На вид лет шестьдесят. Не богатырь, но плотный. Серые брюки, синяя майка. На ногах калоши. Мужик как мужик. Прошли в дом. Обычный деревенский дом. Чисто, уютно, добротно. "Это моя хозяюшка, Мария", - дядя Гриша указал на женщину его лет, которая хлопотала у плиты. Узнав о цели моего приезда, дядя Гриша велел загнать машину в ограду. Потом мы сидели с ним на застекленной веранде за столом. Пили водочку, специально мною купленную для этого случая. Под соленые грибочки и пузатенькие огурчики. На столе дымилась в чугунке картошка. Закурили. Дядя Гриша начал неторопливо рассказывать:
"Было это три года назад 18 июня. Я точно помню. Сын у меня, Тимка, в соседнем Илюшино живёт. Село побольше нашего. Клуб, школа, три магазина. Если по большаку, то километров двенадцать до него будет. А вот напрямик лесной дорогой так где-то около пяти. Решил я навестить сына. Баньку помочь ему поставить. Можно было, конечно, на автобусе, но я решил пешком. Лето ведь. Теплынь. Дорога хоть и лесная, а колея набита. Молодёжь в клуб на мотоциклах гоняет. Да и так летом на машинах ездят. Иду я значит, сумкой с инструментом, топор там, ножовка, побалтываю. Лес шумит. Птичий гомон. Кузнечики в траве стрекочут. И так захотелось мне посидеть, лес послушать. Присел на упавшую берёзу, закурил. И вот тут то ли я так задумался, то ли задремал... Одним словом, очнулся от того, что сигарета палец обожгла. Притушил я сигарету-то и дальше пошел.
Осталось-то совсем ерунда. Сейчас вот за поворотом по левую руку лесопилка будет, а там еще километра два. Лесопилку-то не видно за лесом, а уж шуму-то хватает. Пилы визжат, вагоны на подъездных путях клацают, трелёвочники надрываются. Вот и поворот. Только почему-то не слышно привычного шума работающей лесопилки. Остановился я. Странно как-то. Страшно даже стало. Столько лет пташек пугала, а сегодня молчит. И решил я заглянуть. Что там такое могло случиться? Сотню метров в сторону. Чего там. Свернул. Только не было там лесопилки. Меня аж холодный пот прошиб. Деревня там стояла. Две небольшие улочки. Почерневшие от времени избы. Странная такая деревня. Никаких столбов электрических, антенн телевизионных. Ребятишки голопузые по улице бегают. Бабы у колодца о чём-то судачат.
Закрыл я глаза. Думаю привиделось всё. Открыл. Нет! На месте деревня. Облокотился я на жердь, что поскотина была загорожена. Ноги дрожат. Вспомнил, как батя рассказывал, что была до войны рядом с Могилицами ещё одна деревня - Карповка. Он и родился в ней. А вскоре после войны, в шестидесятых решили деревню расселить как не перспективную. Оно конечно, мужиков-то почти всех на войне поубивало. Только вон дед Пахом и остался. В Могилицах сейчас живёт. А что бабы. Не отстояли они, значит, деревню. Поразъехались кто куда. А на месте деревни лесопилку построили. Так и шумела она с середины прошлого века. А сегодня вот исчезла. Страх-то постепенно прошел. Перелез я, значит, через изгородь. Иду вдоль улицы. Живёт деревня своей жизнью. На меня никакого внимания. Как будто меня и нет.
Свернул я в переулок. По другой улице иду. Навстречу телега. Мужичок лет сорока. Баба с ним. Слышу, что разговаривают, а разобрать не могу. Смеются. Мимо проехали. На меня никто никакого внимания не обращает. Решил я сам проявить себя. Спрошу, думаю, вон у того мужика, что дровишки колет, куда, мол, я попал. И уже шаг в его сторону сделал, как, вдруг, услышал сзади голос: "Заговоришь с кем-нибудь, навеки здесь останешься". Знакомый голос. Повернулся я и... по спине ручейки холодные побежали. Стоит передо мной Варвара Жукова. Наша деревенская. Из Могилиц. Года два назад пошла в лес по ягоды и больше её никто не видел. Поискали, потом оплакали. Семён-то Жуков - муж Варвары - дом продал и уехал к дочери. "Беги", - прошептала она и пошла в сторону колодца. Только вёдра на коромысле покачиваются.
Вот тут я и струхнул. И откуда только силы взялись. Выбежал за околицу. Сумка-то с инструментом по ногам хлещет. Остановился я на минутку. Отдышался. Сумку-то в овраг толкнул. Дерево там приметное. Всегда отыскать можно. Дальше побежал. Вот уже и Илюшино видно. Добежал до первого дома. Тут силы меня и оставили. Упал. Подняться хочу, а не могу. Очнулся в больнице. Мария у кровати сидит. Тимка в дверях топчется. Мария-то как увидела, что я на неё смотрю, заплакала. Тимка подскочил: "Папка, где ты был? Где ты был, папка?" У самого слёзы. И чего это они так копошатся. Вышел из дома в девятом, сейчас вон на стенке часы показывают одиннадцать. За два часа не торопясь... "Баньку-то будем ставить?" - посмотрел я на Тимку. Тут Марьюшка взяла меня за руку: "Гришенька, где ты был целый год?" Я вспомнил всё.
Получалось, что я шел в соседнюю деревню целый год. Этого я понять никак не мог. Не доходило до меня. Потом начались мои мытарства. Первым делом милиция. Дело они, видите ли, розыскное завели. Искали меня год. Теперь, поскольку я нашелся, дело надо прекращать. Моему рассказу участковый, конечно, не поверил. Хотя добросовестно записал слово в слово. Потом стало еще хуже. Меня увезли в область. Там в больнице я десятки раз рассказывал свою историю. Мне никто не верил. Неделю я лежал весь опутанный проводами. Потом даже дня два в психиатричке. Никаких отклонений в психике у меня не обнаружили. Отпустили домой, но при выписке профессор посматривал на меня загадочно. Вернулся я домой ближе к осени. Хотел сразу сходить за сумкой с инструментом. Топор-то новый прямо с топорищем я купил за два дня до того случая. Марья не пустила.
Дом дяди Гриши стоял недалеко от магазина. Ничем не выделялся среди других. Добротный, ухоженный. Тесовая крыша над воротами. Просторный двор. Во всём чувствовалась хозяйская рука. Сам хозяин встретил меня на крылечке. На вид лет шестьдесят. Не богатырь, но плотный. Серые брюки, синяя майка. На ногах калоши. Мужик как мужик. Прошли в дом. Обычный деревенский дом. Чисто, уютно, добротно. "Это моя хозяюшка, Мария", - дядя Гриша указал на женщину его лет, которая хлопотала у плиты. Узнав о цели моего приезда, дядя Гриша велел загнать машину в ограду. Потом мы сидели с ним на застекленной веранде за столом. Пили водочку, специально мною купленную для этого случая. Под соленые грибочки и пузатенькие огурчики. На столе дымилась в чугунке картошка. Закурили. Дядя Гриша начал неторопливо рассказывать:
"Было это три года назад 18 июня. Я точно помню. Сын у меня, Тимка, в соседнем Илюшино живёт. Село побольше нашего. Клуб, школа, три магазина. Если по большаку, то километров двенадцать до него будет. А вот напрямик лесной дорогой так где-то около пяти. Решил я навестить сына. Баньку помочь ему поставить. Можно было, конечно, на автобусе, но я решил пешком. Лето ведь. Теплынь. Дорога хоть и лесная, а колея набита. Молодёжь в клуб на мотоциклах гоняет. Да и так летом на машинах ездят. Иду я значит, сумкой с инструментом, топор там, ножовка, побалтываю. Лес шумит. Птичий гомон. Кузнечики в траве стрекочут. И так захотелось мне посидеть, лес послушать. Присел на упавшую берёзу, закурил. И вот тут то ли я так задумался, то ли задремал... Одним словом, очнулся от того, что сигарета палец обожгла. Притушил я сигарету-то и дальше пошел.
Осталось-то совсем ерунда. Сейчас вот за поворотом по левую руку лесопилка будет, а там еще километра два. Лесопилку-то не видно за лесом, а уж шуму-то хватает. Пилы визжат, вагоны на подъездных путях клацают, трелёвочники надрываются. Вот и поворот. Только почему-то не слышно привычного шума работающей лесопилки. Остановился я. Странно как-то. Страшно даже стало. Столько лет пташек пугала, а сегодня молчит. И решил я заглянуть. Что там такое могло случиться? Сотню метров в сторону. Чего там. Свернул. Только не было там лесопилки. Меня аж холодный пот прошиб. Деревня там стояла. Две небольшие улочки. Почерневшие от времени избы. Странная такая деревня. Никаких столбов электрических, антенн телевизионных. Ребятишки голопузые по улице бегают. Бабы у колодца о чём-то судачат.
Закрыл я глаза. Думаю привиделось всё. Открыл. Нет! На месте деревня. Облокотился я на жердь, что поскотина была загорожена. Ноги дрожат. Вспомнил, как батя рассказывал, что была до войны рядом с Могилицами ещё одна деревня - Карповка. Он и родился в ней. А вскоре после войны, в шестидесятых решили деревню расселить как не перспективную. Оно конечно, мужиков-то почти всех на войне поубивало. Только вон дед Пахом и остался. В Могилицах сейчас живёт. А что бабы. Не отстояли они, значит, деревню. Поразъехались кто куда. А на месте деревни лесопилку построили. Так и шумела она с середины прошлого века. А сегодня вот исчезла. Страх-то постепенно прошел. Перелез я, значит, через изгородь. Иду вдоль улицы. Живёт деревня своей жизнью. На меня никакого внимания. Как будто меня и нет.
Свернул я в переулок. По другой улице иду. Навстречу телега. Мужичок лет сорока. Баба с ним. Слышу, что разговаривают, а разобрать не могу. Смеются. Мимо проехали. На меня никто никакого внимания не обращает. Решил я сам проявить себя. Спрошу, думаю, вон у того мужика, что дровишки колет, куда, мол, я попал. И уже шаг в его сторону сделал, как, вдруг, услышал сзади голос: "Заговоришь с кем-нибудь, навеки здесь останешься". Знакомый голос. Повернулся я и... по спине ручейки холодные побежали. Стоит передо мной Варвара Жукова. Наша деревенская. Из Могилиц. Года два назад пошла в лес по ягоды и больше её никто не видел. Поискали, потом оплакали. Семён-то Жуков - муж Варвары - дом продал и уехал к дочери. "Беги", - прошептала она и пошла в сторону колодца. Только вёдра на коромысле покачиваются.
Вот тут я и струхнул. И откуда только силы взялись. Выбежал за околицу. Сумка-то с инструментом по ногам хлещет. Остановился я на минутку. Отдышался. Сумку-то в овраг толкнул. Дерево там приметное. Всегда отыскать можно. Дальше побежал. Вот уже и Илюшино видно. Добежал до первого дома. Тут силы меня и оставили. Упал. Подняться хочу, а не могу. Очнулся в больнице. Мария у кровати сидит. Тимка в дверях топчется. Мария-то как увидела, что я на неё смотрю, заплакала. Тимка подскочил: "Папка, где ты был? Где ты был, папка?" У самого слёзы. И чего это они так копошатся. Вышел из дома в девятом, сейчас вон на стенке часы показывают одиннадцать. За два часа не торопясь... "Баньку-то будем ставить?" - посмотрел я на Тимку. Тут Марьюшка взяла меня за руку: "Гришенька, где ты был целый год?" Я вспомнил всё.
Получалось, что я шел в соседнюю деревню целый год. Этого я понять никак не мог. Не доходило до меня. Потом начались мои мытарства. Первым делом милиция. Дело они, видите ли, розыскное завели. Искали меня год. Теперь, поскольку я нашелся, дело надо прекращать. Моему рассказу участковый, конечно, не поверил. Хотя добросовестно записал слово в слово. Потом стало еще хуже. Меня увезли в область. Там в больнице я десятки раз рассказывал свою историю. Мне никто не верил. Неделю я лежал весь опутанный проводами. Потом даже дня два в психиатричке. Никаких отклонений в психике у меня не обнаружили. Отпустили домой, но при выписке профессор посматривал на меня загадочно. Вернулся я домой ближе к осени. Хотел сразу сходить за сумкой с инструментом. Топор-то новый прямо с топорищем я купил за два дня до того случая. Марья не пустила.
Поверил моему рассказу только дед Пахом. Когда я описал ему мужичка и бабу, которые встретились мне на телеге в деревне, дед даже подскочил со стула. "Так это ж брат мой, Митька с Алёной своей! И кобыла рыжая его, - дед смотрел на меня, как будто я побывал на том свете, - Только сгинул Митька-то на войне. Убили Митьку в сорок четвертом. А Алёна-то двадцать лет уже как померла". В этот же день мы с дедом Пахомом пошли за инструментом. Дерево около оврага я отыскал быстро. Приметное дерево. Лесопилка гремела рядом. Перекопав почти весь овраг, сумку с инструментом мы не нашли. Нашли кусок ржавого железа. Я хотел кинуть его обратно в овраг, но дед Пахом разглядел в этом куске ржавчины очертания топора. Правда без топорища. Дед Пахом-то помер в прошлом году. Больше эту историю я никому не рассказывал".
Было уже за полночь, когда дядя Гриша закончил свой рассказ. Пустая бутылка стояла на столе. В пепельнице горой лежали окурки. "Подожди, я сейчас", - сказал он и вышел во двор. Через минуту вернулся, положил на стол пакет. Я вопросительно посмотрел на него. В пакете лежал солидный кусок ржавого металла, в котором безошибочно угадывался топор. Судя по ржавчине, пролежал он в земле, или в воде никак не менее века. Не поверить я дяде Грише никак не мог. Поверить тоже. За окном двадцать первый век. Все чудеса описаны и разоблачены. Топор, точнее то, что от него осталось, тоже не факт. Мало ли с каких времён он в овраге валялся. Ну не мог он за год так заржаветь. А вот то, что дяди Гриши год не было в деревне - это факт. Розыскное дело, если таковое имеется - тоже факт.
Утром поднялись рано. Решил я это дело до конца раскопать. Пакет с топором дядя Гриша отдал мне без колебаний. Он и сам не меньше меня хотел докопаться до истины. По приезду в город, я первым делом направился в милицию. Действительно 18 июня 2005 года Будаков Григорий Павлович утром ушёл из дома в село Илюшино и пропал без вести. Поиски ничего не дали. А вот 18 июня 2006 года около 11 часов утра он был обнаружен в бессознательном состоянии у дома номер два по улице Рябиновой села Илюшино. Теперь я был уверен, что дядя Гриша рассказал мне правду. Начальник милиции, выслушав мой рассказ, предложил помощь. Топор был упакован, опечатан, как положено, и направлен в экспертно-технический отдел Управления. Оставалось только ждать.
Прошел почти месяц. Передо мной на столе лежит заключение экспертов. С подписями, печатями. Читаное перечитанное. Из него следует, что топор пролежал в воде ни много - ни мало, а не менее семидесяти лет. Но это и не так важно. До войны тоже были топоры. Мало ли как он попал в овраг. Удивительно и не поддаётся осмыслению другое. На топоре было обнаружено клеймо завода - изготовителя. Большое спасибо экспертам. Так вот такое клеймо нового образца завод начал ставить на товары народного потребления с 1 января 2005 года. Получив документ, я сразу же поехал в Могилицы. Дом дяди Гриши встретил меня аккуратно забитыми досками окнами. Сосед пояснил, что Григорий, примерно через неделю после моего отъезда вместе с Марией ушли в лес. Ни домой, ни к сыну они не пришли. Искали их, но... А я знаю где они. Я вижу их, идущими по улице деревни. Деревни, живущей вне времени и пространства.
Когда мне было около 18-ти лет, я поступила в мед.ВУЗ, потому что всегда тянуло к познаниям в этой области, и хотелось приносить больше пользы больным людям.
Так вот, этот случай произошёл со мной на первом курсе учёбы. Как всегда мы периодически проходили практику в стенах Омского морга, который находится в центре города. Участвовали во вскрытиях трупов, препарировании, помогали взрослым медикам и много всего такого. В один из таких дней, ближе к вечеру, когда время практических занятий подошло к концу всё как положено, пошли в местный душ при морге. Я где-то подзадержалась, и в душ пошла, когда уже все оттуда вышли. Минут 15 приводила себя в порядок, оделась и пошла на выход, он пролегал через секционный зал, зал в котором лежат трупы, приготовленные к дальнейшему вскрытию и обследованию. Пройдя безмолвные тела, подошла к двери, ведущей к долгожданному выходу, дёрнула её - она закрыта.
Некоторое время ещё пыталась мучить ручку, потом стучать, пинать в дверь ногами, но она предательски не открывалась. Проходило время, становилось поздно, но никаких звуков, движения, присутствия снаружи людей не обнаруживалось. У меня резко началась паника. Как-же так? Почему меня не дождались и забыли? Когда про меня вспомнят и придут? Но все вопросы повисали в гробовой тишине.
Долгое время борясь с дверью и крича, прося о помощи я вдруг поняла, что в здании никого из живых уже давно нет, лишь только я и эти полуразложившиеся трупы. Стала постепенно себя успокаивать, думая "ну раз так вышло, придётся как-то терпеть и дожидаться утра". Часов у меня не было, сотового телефона тогда тем более, ждать выручки уже не приходилось, и я немного освоившись с обстоятельствами, пошла бродить среди лежащих на столах, они меня сильно не пугали, ведь почти каждый день приходилось иметь дело с ними.
Прошло несколько часов и я окончательно успокоившись пристроилась в одном из углов большого зала, решила убивать время во сне, тем более было тихо, ни как в общежитии, где всегда стояла какая-то возня. Не успев заснуть, я слегка почувствовала некое движение возле моих ног. Открыв глаза, я ничего не увидела и снова закрыв их стала пытаться заснуть, думая о чём-нибудь нейтральном. Как вдруг что-то брякнуло об кафельный пол. Я напряглась. Привстала, и то, что я потом увидела, я не могу забыть всю жизнь.
Недалеко от меня стоял мужчина и смотрел в мою сторону, но у него не было глаз, ртом он производил какие-то странные движения и немного качаясь, размахивал руками. Стало страшно невмоготу, я постаралась поморгать глазами, думая, что это сон, но ничего не менялось. Секунды спустя мужчина двинулся к дверям, которые я атаковала вечером, но там он уже был не один. Несколько человекоподобных тел присоединились к нему, и одной кучей они столпились возле двери. Я смотрела, как они судорожно пытались открыть её, но кроме возни, у них ничего не выходило.
Через время ко мне "подплыли" две женщины, одна совсем молодая, вторая значительно старше, я почувствовала, как их руки гладят меня, их рты будто что-то хотят сказать, но слов я не слышала. Видимо как-то они подействовали на меня и их присутствие, мне даже показалось каким-то спасительным, мне стало не так страшно, и я просто уже без особого ужаса, стараясь не привлекать к себе внимания, тихонько решила наблюдать за этими (существами). Они бродили по залу, некоторые плавно исчезали, как бы улетая куда-то, хотя на столах где они все лежали так и находились прежние очертания лежащих мёртвых тел.
Не знаю, чем бы всё это закончилось, если бы неожиданно не распахнувшаяся дверь, которую открыл местный вахтёр, проходивший по коридору и увидевший полоску света из-под дверей этого зала - он решил проверить и выключить свет. Это и было моё спасение.
Остаток ночи я провела у вахтёра, пили чай, на мой рассказ о случившемся со мной он просто молча кивал головой и ухмылялся. Но этот случай всё равно не отбил у меня охоты заниматься любимым делом.
Так вот, этот случай произошёл со мной на первом курсе учёбы. Как всегда мы периодически проходили практику в стенах Омского морга, который находится в центре города. Участвовали во вскрытиях трупов, препарировании, помогали взрослым медикам и много всего такого. В один из таких дней, ближе к вечеру, когда время практических занятий подошло к концу всё как положено, пошли в местный душ при морге. Я где-то подзадержалась, и в душ пошла, когда уже все оттуда вышли. Минут 15 приводила себя в порядок, оделась и пошла на выход, он пролегал через секционный зал, зал в котором лежат трупы, приготовленные к дальнейшему вскрытию и обследованию. Пройдя безмолвные тела, подошла к двери, ведущей к долгожданному выходу, дёрнула её - она закрыта.
Некоторое время ещё пыталась мучить ручку, потом стучать, пинать в дверь ногами, но она предательски не открывалась. Проходило время, становилось поздно, но никаких звуков, движения, присутствия снаружи людей не обнаруживалось. У меня резко началась паника. Как-же так? Почему меня не дождались и забыли? Когда про меня вспомнят и придут? Но все вопросы повисали в гробовой тишине.
Долгое время борясь с дверью и крича, прося о помощи я вдруг поняла, что в здании никого из живых уже давно нет, лишь только я и эти полуразложившиеся трупы. Стала постепенно себя успокаивать, думая "ну раз так вышло, придётся как-то терпеть и дожидаться утра". Часов у меня не было, сотового телефона тогда тем более, ждать выручки уже не приходилось, и я немного освоившись с обстоятельствами, пошла бродить среди лежащих на столах, они меня сильно не пугали, ведь почти каждый день приходилось иметь дело с ними.
Прошло несколько часов и я окончательно успокоившись пристроилась в одном из углов большого зала, решила убивать время во сне, тем более было тихо, ни как в общежитии, где всегда стояла какая-то возня. Не успев заснуть, я слегка почувствовала некое движение возле моих ног. Открыв глаза, я ничего не увидела и снова закрыв их стала пытаться заснуть, думая о чём-нибудь нейтральном. Как вдруг что-то брякнуло об кафельный пол. Я напряглась. Привстала, и то, что я потом увидела, я не могу забыть всю жизнь.
Недалеко от меня стоял мужчина и смотрел в мою сторону, но у него не было глаз, ртом он производил какие-то странные движения и немного качаясь, размахивал руками. Стало страшно невмоготу, я постаралась поморгать глазами, думая, что это сон, но ничего не менялось. Секунды спустя мужчина двинулся к дверям, которые я атаковала вечером, но там он уже был не один. Несколько человекоподобных тел присоединились к нему, и одной кучей они столпились возле двери. Я смотрела, как они судорожно пытались открыть её, но кроме возни, у них ничего не выходило.
Через время ко мне "подплыли" две женщины, одна совсем молодая, вторая значительно старше, я почувствовала, как их руки гладят меня, их рты будто что-то хотят сказать, но слов я не слышала. Видимо как-то они подействовали на меня и их присутствие, мне даже показалось каким-то спасительным, мне стало не так страшно, и я просто уже без особого ужаса, стараясь не привлекать к себе внимания, тихонько решила наблюдать за этими (существами). Они бродили по залу, некоторые плавно исчезали, как бы улетая куда-то, хотя на столах где они все лежали так и находились прежние очертания лежащих мёртвых тел.
Не знаю, чем бы всё это закончилось, если бы неожиданно не распахнувшаяся дверь, которую открыл местный вахтёр, проходивший по коридору и увидевший полоску света из-под дверей этого зала - он решил проверить и выключить свет. Это и было моё спасение.
Остаток ночи я провела у вахтёра, пили чай, на мой рассказ о случившемся со мной он просто молча кивал головой и ухмылялся. Но этот случай всё равно не отбил у меня охоты заниматься любимым делом.
3 сентября
Все началось с того, что у меня пропал Интернет. Это было обычным делом для моего города, и я бы не обратил на это внимания, если бы на следующее утро весь мой ПТУ не говорил об этом. Сеть пропала у всех, и далеко не у всех был одинаковый провайдер.
По телевизору в тот день сказали, что случилась авария, и что доступ восстановят как только смогут, но еще тогда у меня появилось какое-то беспокойство. Люди вокруг, даже те, кто об Интернете знал лишь понаслышке, начали вести себя странно, внезапно у всех начали сдавать нервы. Участились драки в общественном транспорте и на улице. Продавцы в магазинах хамили, как никогда. Про ДТП я вообще молчу. И все три дня дул необычный для наших краев северный ветер.
На третий день солнце не встало, ну или так нам показалось. Телевизор работал в режиме чрезвычайной ситуации, по всем каналам крутили только одно сообщение - о штормовом предупреждении. Кругом стояла темнота, неба видно не было - не ясно было, то ли это были очень плотные тучи, то ли это был дым, то ли не пойми откуда все небо закрыл один огромный стальной купол. Вопреки ожиданиям паника не началась, вместо этого люди лишь помрачнели, начав молча разбирать запасы из магазинов. Некоторые все же поддались нервам и попытались уехать из города, однако чуть дальше городских фонарей начиналась кромешная тьма, и редкие фонари могли с ней совладать, освещая из последних сил лишь круглое пятно под собой. Никто не знает, что случилось с теми, кто уехал. Телефоны не работали уже два дня, телевидение молчало. Я решил начать вести этот журнал, чтобы не сойти с ума и записать происходящее хоть куда-то.
Все началось с того, что у меня пропал Интернет. Это было обычным делом для моего города, и я бы не обратил на это внимания, если бы на следующее утро весь мой ПТУ не говорил об этом. Сеть пропала у всех, и далеко не у всех был одинаковый провайдер.
По телевизору в тот день сказали, что случилась авария, и что доступ восстановят как только смогут, но еще тогда у меня появилось какое-то беспокойство. Люди вокруг, даже те, кто об Интернете знал лишь понаслышке, начали вести себя странно, внезапно у всех начали сдавать нервы. Участились драки в общественном транспорте и на улице. Продавцы в магазинах хамили, как никогда. Про ДТП я вообще молчу. И все три дня дул необычный для наших краев северный ветер.
На третий день солнце не встало, ну или так нам показалось. Телевизор работал в режиме чрезвычайной ситуации, по всем каналам крутили только одно сообщение - о штормовом предупреждении. Кругом стояла темнота, неба видно не было - не ясно было, то ли это были очень плотные тучи, то ли это был дым, то ли не пойми откуда все небо закрыл один огромный стальной купол. Вопреки ожиданиям паника не началась, вместо этого люди лишь помрачнели, начав молча разбирать запасы из магазинов. Некоторые все же поддались нервам и попытались уехать из города, однако чуть дальше городских фонарей начиналась кромешная тьма, и редкие фонари могли с ней совладать, освещая из последних сил лишь круглое пятно под собой. Никто не знает, что случилось с теми, кто уехал. Телефоны не работали уже два дня, телевидение молчало. Я решил начать вести этот журнал, чтобы не сойти с ума и записать происходящее хоть куда-то.
4 сентября
Встретил друга-радиолюбителя. Он сразу потащил меня к себе на чердак, обещая что-то показать. Еще попросил поделиться припасами. Я заглянул домой и взял с собой пару банок фасоли. У меня много тушенки, но ей я делиться не буду.
5 снетрября
Мне все сильнее кажется, что никто за нами не придёт. Что будет, если электричество кончится? (много раз зачеркнуто) Вчера друг показывал мне свою самую большую антенну, и уверял, что эта антенна способна послать сигнал в космос. Мы просидели несколько часов, пытаясь поймать хоть какой-то сигнал. Нашли только шум и шифрованные частоты. Еще была одна станция, вещающая на китайском, все время повторяющая не очень длинную речь. Перевести ее нет никакой надежды. Я не возвращался домой в этот день - нами овладело стойкое чувство, что открывать дверь совсем нельзя. Этой ночью мне снился кошмар. В нем я видел, как открывается дверь, и в нее пролезает длинная пасть с уродливыми зубами. Проснулся я еще до того, как увидел морду этого гостя, и на всякий случай проверил замок. Замок был закрыт. На "утро" страх прошел, но другу снился похожий сон. Интересно, что это было.
6 сентября
Видел за окном странные огоньки. Сегодня электричество пропадало на час. Во дворе соседи разожгли из мусора огромный костер. Выдался хороший шанс поговорить с ними. Оказывается, домашние животные у всех пропали, а те, что в клетках, умерли. Было страшно, так как несколько раз я видел на грани света и темноты собак. Быть может, дикие животные в порядке? Я давно не слышал птиц.
8 сентября
Я не могу в это поверить! Я целый день не вёл журнал потому, что солнце вернулось. Погода ужасно пасмурная, но стало видно небо. Кругом сплошная пелена туч. Я весь день гулял, но мне всё ещё не по себе. Узнал от соседей, что из города пропали ещё и бомжи. Связи все еще нет.
9 сентября
Мы не можем покинуть город. Сегодня вернулись несколько машин, решившихся уехать когда всё началось. У водителей сильное обезвоживание. Говорят, что дорога не кончалась, а заправок нигде не было. Ближайшая деревня полностью пуста, несколько домов сгорело. Уезжать ещё дальше никто не решился.
10 сентября
Сегодня ночью в город вернулись собаки. Пришлось заколачивать двери и окна, чтобы спастись, но паре бедолаг не повезло. Это были уже не те собаки, которые пропали, это было что-то ужасное. В темноте их было почти не разглядеть, но то, что выхватывал фонарь, я могу описать только как кусок фарша с торчащими отовсюду зубами, когтями и глазами. Как они вообще двигаются? Я надеюсь, что бомжи не вернутся.
Я потерял дату. Больше не знаю, какой сегодня день. Электричество пропало довольно давно, воды в кранах нет. С оставшимися соседями решили собрать экспедицию, чтобы уехать так далеко, как только сможем. Оставаться тут уже никому не хочется.
Больше половины людей умерло. Это даже не самое ужасное. Я очень хочу забыть то, что я видел сегодня. Эти собаки совсем не знали, когда остановиться. Они жрали убитых, пока им не разорвало желудки, и даже истекая кровью, они продолжали заглатывать мясо. Кругом это мясо и зубы. Только бы из этого кошмара был выход.
>ночью страшно
Мы в пути уже 2 день, и все ужасно хотят спать. Мы меняли друг друга за рулем, и даже заправлялись на ходу - высунувшись с канистрой из окна. Мы пытались остановится трижды, и трижды замечали неподалеку нечто. Мне кажется, это были те самые собаки и люди, которых они сожрали, только все это теперь одно целое. Еды хватит еще на 4 дня, но вода уже на исходе. Решили наполнять мочой пустые бутылки.
Выхода нет. Я, наверное, последний. Мы доехали до ближайшего города, тут ещё больше этих штук. Они выглядят как огромные куски мяса, обросшие глазами и зубами, некоторые из них размером с грузовик! К счастью я нашёл длинный кусок провода и смогу сам всё закончить. Не хочу, чтобы меня сожрали заживо, как остальных. Их просто втягивало внутрь и перемалывало, как же повезло тем, кого затащили головой вперед. Интересно, так везде? Что это? Хотя ка (на этом запись просто обрывается)
СУКА ПИДОР ЧТО ЭТО ЗА ХУЕТА БЛЯДИНА???
Ебашь в один пост, не размазывай.
Бляджд! Зачем ты мне это напомнил? Я теперь снова не смогу уснуть до утра, а завтра по делам ехать. Простите, что такая простыня вышла.
Запиливаю историю. Двачевал как-то до рассвета, смотрел аниму, гонял в какую-то игрушку, да и сам, просто, гонял своего ананаса. Решил перед сном сходить на кухню и взять молока с печеньем ну как в фильмах. Прошёл по коридору, открыл дверцу. Набрал хавчика, налил стаканчик и отправился в сычевальню. На улице уже светало. Я сел к компьютеру и стал потихоньку потягивать moloko, как краем глаза заметил какое-то движение в коридоре. Ну я решил, что уже залипаю и продолжил дальше скроллить интернеты. Спустя пару минут я услышал скрип половиц. Вот тут уже у меня начал туз сжиматься. Я повернул голову и, да, я увидел ебаную хуйню. Как описывали аноны. Высокий, но сгорбленный, тёмный человеческий силуэт. То что я классифицировал как "голову" было выставлено чуть вперёд. "Горб" же шёл дальше шеи и туловища, выше дверного косяка. И да, я как половина треда просто ЗАЛИП. Рассмотреть эту мразь я не мог, хотя смотрел прямо на неё. Будто пеленой глаза заволокло. Чудовищными усилиями мне удалось отвести голову к экрану. Я стал пристально изучать логотип вконтактика, но боковым зрением я следил за НЕХ. Я не шевелился. Просто сидел. Я надеялся, что сейчас придёт сообщение от какого-нибудь другана и это ужасная фантасмагория рассеяться. НЕХ не двигалась, а просто СТОЯЛА, но при этом вокруг меня, будто, клубила мрачная атмосфера безысходности и создавала вакуум. Я просто не слышал НИ ЕДИНОГО ЗВУКА. Прошло ещё пару минут. Я готов был руку себе отсечь лишь бы услышать какой-нибудь посторонний звук: сообщения в вк, сигналку на улице, собаку соседей, звонок мобилы, но блять на часах 5:12. Даже вид уведомления из Стима, что "Такой то долбоёб дрочится в такую хуйню" был бы самым лучшим моментом в моей жизни. Всё что я слышал это биение своего сердца, падающие кирпичи из жопы и пот, градом льющийся, с моего испуганного ебальника. Больше такого положения дел я терпеть не мог. Окно хоть и находилось рядом, но было закрыто. Хотя у меня второй этаж и возможно я отделался бы переломом. Но я понятия не имел, что эта хуйня мне сделает если я рыпнусь. К тому же меня просто пугала вероятность, того что она вообще хотя бы пошевелится. Я всё ещё периферией наблюдал за ней и мне уже начало казаться, что с НЕХ что-то происходит. Оно будто менялось, как пятна с маски Роршаха. Паника нарастала. Я сидел и прокручивал в голове мысль, что это сон. Искал зацепки в окружении, чтобы понять реально ли происходящее. Мне нихуя не верилось, что это говно происходит СО МНОЙ в ИРЛ. Я вспоминал свою комнату и как она у меня обставлена в жизни. Но, блять, вот же она! Я вспомнил, что во сне человек не может читать, но я чётко видел ебучую надпись "вконтакте" и моё имя с ником из дотана. 5:13. Также припомнил сон из детства. Мне снилось, что я выхожу в подъезд и встречают там свою бабушку. Она маленькая ростом. Я что-то у неё спрашиваю, тут она смотрит на меня козьими глазами. У неё другие черты лица и чем больше я на неё смотрю, тем больше она начинает меняться и просто таит. "Самый страшный монстр это друг, только немного изменённый". Может эта хуйня, что слева тоже когда-то была моим другом? Всё. Я решил, что если я сейчас не побегу, то я просто сойду с ума и слягу в больничке. Это ещё если выживу нахуй. Всё. Теперь точно ВСЁ. Нужно было действовать. Я напряг всё своё дрищуганское тело. Опустил руки на кресло. Приподнял тело. Я был всё ещё жив. Я решил повернуться и резко включить спринт до входной двери. Шпингалет, ключ, ручка и бегом до соседской двери. Такой вот план.Я молился, чтобы со мной не случился "эффект ватных ног" как это бывает во сне при побеге от кошмарной ебаки. Быстрый вдох и БЕЖАТЬ, БЕЖАТЬ, БЕЖАТЬ БЛЯТЬ. Сквозь эту хуйню, меж неё, поебать, поворот через толкан и шпингалет.
Пелена, размытость и тут я получаю удар в живот и в колено. "Ты чё сука пидор охуел?". Я тут же ёбнулся рядом со шкафом. "Сука, блять, пидор чмошный, что думал то сидел, что растворюсь нахуй?". Сущность обрабатывала мои рёбра и хуячила прямо по лицу. Я закрыл клюв руками, но боль была чудовищная. "Обрыган галимый, тварь ебучая, сосальщик недоёбнный. Заебись, бля? Круто, бля? Чо, бля? Охуенно? Заебись, бля?. Пидор. Чмо. Сука ебучая. Распиздяй". Я просто лежал и плакал. Кости чувствовали каждый удар. Этого не может быть. Просто НЕ МО ЖЕ Т. "Я тебя блять караулить тут ещё должен, щенок ебаный? Тряпка обоссная. Пошёл ты нахуй. Чёртила. Обоссанец. Говноед. Ротожуй. Слыш бля? Слышешь блять?". Что-то тёплое и омерзительно гнусное, чуждое человеческому лицу и сознанию полилось мне на глаза. "Пидор. Ты пидор. Понял блять? Ты пидор. Пидор". На утро меня нашла мать. Она открыла дверь своим ключом. Как она сказала - я сидел в своей комнате, у батареи и повторял "Я не пидор. Хватит. Звуки. Я знаю где розовый фламинго прячет тюбик. Я не пидор. Фламинго". Я этого не помню. У меня были переломаны рёбра, сломан нос, многочисленные гематомы, рассечена бровь. Я провёл в больнице почти полтора месяца. Меня отпиздила и унизила НЕХ. Зря, я тогда стал рыпаться. Прошло уже почти полгода. Я до сих пор не знаю, что за тюбик прячет розовый фламинго и что же произошло в ту страшную ночь. Но я всё это списываю на сонный паралич.
Запиливаю историю. Двачевал как-то до рассвета, смотрел аниму, гонял в какую-то игрушку, да и сам, просто, гонял своего ананаса. Решил перед сном сходить на кухню и взять молока с печеньем ну как в фильмах. Прошёл по коридору, открыл дверцу. Набрал хавчика, налил стаканчик и отправился в сычевальню. На улице уже светало. Я сел к компьютеру и стал потихоньку потягивать moloko, как краем глаза заметил какое-то движение в коридоре. Ну я решил, что уже залипаю и продолжил дальше скроллить интернеты. Спустя пару минут я услышал скрип половиц. Вот тут уже у меня начал туз сжиматься. Я повернул голову и, да, я увидел ебаную хуйню. Как описывали аноны. Высокий, но сгорбленный, тёмный человеческий силуэт. То что я классифицировал как "голову" было выставлено чуть вперёд. "Горб" же шёл дальше шеи и туловища, выше дверного косяка. И да, я как половина треда просто ЗАЛИП. Рассмотреть эту мразь я не мог, хотя смотрел прямо на неё. Будто пеленой глаза заволокло. Чудовищными усилиями мне удалось отвести голову к экрану. Я стал пристально изучать логотип вконтактика, но боковым зрением я следил за НЕХ. Я не шевелился. Просто сидел. Я надеялся, что сейчас придёт сообщение от какого-нибудь другана и это ужасная фантасмагория рассеяться. НЕХ не двигалась, а просто СТОЯЛА, но при этом вокруг меня, будто, клубила мрачная атмосфера безысходности и создавала вакуум. Я просто не слышал НИ ЕДИНОГО ЗВУКА. Прошло ещё пару минут. Я готов был руку себе отсечь лишь бы услышать какой-нибудь посторонний звук: сообщения в вк, сигналку на улице, собаку соседей, звонок мобилы, но блять на часах 5:12. Даже вид уведомления из Стима, что "Такой то долбоёб дрочится в такую хуйню" был бы самым лучшим моментом в моей жизни. Всё что я слышал это биение своего сердца, падающие кирпичи из жопы и пот, градом льющийся, с моего испуганного ебальника. Больше такого положения дел я терпеть не мог. Окно хоть и находилось рядом, но было закрыто. Хотя у меня второй этаж и возможно я отделался бы переломом. Но я понятия не имел, что эта хуйня мне сделает если я рыпнусь. К тому же меня просто пугала вероятность, того что она вообще хотя бы пошевелится. Я всё ещё периферией наблюдал за ней и мне уже начало казаться, что с НЕХ что-то происходит. Оно будто менялось, как пятна с маски Роршаха. Паника нарастала. Я сидел и прокручивал в голове мысль, что это сон. Искал зацепки в окружении, чтобы понять реально ли происходящее. Мне нихуя не верилось, что это говно происходит СО МНОЙ в ИРЛ. Я вспоминал свою комнату и как она у меня обставлена в жизни. Но, блять, вот же она! Я вспомнил, что во сне человек не может читать, но я чётко видел ебучую надпись "вконтакте" и моё имя с ником из дотана. 5:13. Также припомнил сон из детства. Мне снилось, что я выхожу в подъезд и встречают там свою бабушку. Она маленькая ростом. Я что-то у неё спрашиваю, тут она смотрит на меня козьими глазами. У неё другие черты лица и чем больше я на неё смотрю, тем больше она начинает меняться и просто таит. "Самый страшный монстр это друг, только немного изменённый". Может эта хуйня, что слева тоже когда-то была моим другом? Всё. Я решил, что если я сейчас не побегу, то я просто сойду с ума и слягу в больничке. Это ещё если выживу нахуй. Всё. Теперь точно ВСЁ. Нужно было действовать. Я напряг всё своё дрищуганское тело. Опустил руки на кресло. Приподнял тело. Я был всё ещё жив. Я решил повернуться и резко включить спринт до входной двери. Шпингалет, ключ, ручка и бегом до соседской двери. Такой вот план.Я молился, чтобы со мной не случился "эффект ватных ног" как это бывает во сне при побеге от кошмарной ебаки. Быстрый вдох и БЕЖАТЬ, БЕЖАТЬ, БЕЖАТЬ БЛЯТЬ. Сквозь эту хуйню, меж неё, поебать, поворот через толкан и шпингалет.
Пелена, размытость и тут я получаю удар в живот и в колено. "Ты чё сука пидор охуел?". Я тут же ёбнулся рядом со шкафом. "Сука, блять, пидор чмошный, что думал то сидел, что растворюсь нахуй?". Сущность обрабатывала мои рёбра и хуячила прямо по лицу. Я закрыл клюв руками, но боль была чудовищная. "Обрыган галимый, тварь ебучая, сосальщик недоёбнный. Заебись, бля? Круто, бля? Чо, бля? Охуенно? Заебись, бля?. Пидор. Чмо. Сука ебучая. Распиздяй". Я просто лежал и плакал. Кости чувствовали каждый удар. Этого не может быть. Просто НЕ МО ЖЕ Т. "Я тебя блять караулить тут ещё должен, щенок ебаный? Тряпка обоссная. Пошёл ты нахуй. Чёртила. Обоссанец. Говноед. Ротожуй. Слыш бля? Слышешь блять?". Что-то тёплое и омерзительно гнусное, чуждое человеческому лицу и сознанию полилось мне на глаза. "Пидор. Ты пидор. Понял блять? Ты пидор. Пидор". На утро меня нашла мать. Она открыла дверь своим ключом. Как она сказала - я сидел в своей комнате, у батареи и повторял "Я не пидор. Хватит. Звуки. Я знаю где розовый фламинго прячет тюбик. Я не пидор. Фламинго". Я этого не помню. У меня были переломаны рёбра, сломан нос, многочисленные гематомы, рассечена бровь. Я провёл в больнице почти полтора месяца. Меня отпиздила и унизила НЕХ. Зря, я тогда стал рыпаться. Прошло уже почти полгода. Я до сих пор не знаю, что за тюбик прячет розовый фламинго и что же произошло в ту страшную ночь. Но я всё это списываю на сонный паралич.
> описание нех
> бля мне правдо было страшно посоны, я ни вру, нидайбох такого говна никаму((9 плак плак
Соль в конце же, ну чего ты, братишка
Лучше бы внезапную жополеблю и поедание говна добавил.
Что-то есть в этом пике ламповое.
Жуткой и дождливой всем ночи, аноны! Тут выше один охранник-кун пилил кулстори про бабку в морге и прочие интересности. Поделюсь и я своей историей.
Работал охранником в историческом музее. Музей представлял собой военно-хозяйственные постройки 18 века. В советское время там была воинская часть. В постперестроечные годы часть была заброшена, и вот недавно власти города решили восстановить, так сказать, историческое наследие.
Работал я сутками, с напарником. Спали поочереди, один уходил в каморку дворника на территории, чтобы не палиться под камерами, второй оставался полночи в музее, потом менялись. Музей представлял из себя старую двухэтажную солдатскую казарму времен еще наверное царя Петра. Мы располагались на первом этаже, там же были экскурсионное бюро, выставочные залы народного творчества со всякими лубками, вязаными куклами, резными ложками, глиняными черепками, каменными бабами с даунским выражением лица и прочая лабуда, какой ее там только не было. Помню, по полуосвещенным залам всегда неприятно было ходить ночью, особенно в зале где стоял гигантский деревянный самострел, все преследовало ощущение, что кто-то пристально и тяжело смотрит тебе в спину. Я думаю, многим это знакомо.
Второй этаж был закрыт. На него вела лестница в самом конце коридора. Я туда поднимался как-то днем, закрыть форточки:постоянно их распахивало, выйдешь утром на улицу после смены — хотя бы одна да открыта будет обязательно. На втором этаже валялись кучи строительной пыли и известки, свет проникал сквозь затянутые паутиной окна, от стены было много места, где пола вообще не было — рабочие разобрали все, остались только поперечные перекрытия. Не знаю, что собирались делать на втором этаже, но я застал его именно в таком состоянии.
Одним темным дождливым вечером, а точнее уже заполночь, я решил наведаться в столовую, попить кофейку. Напарник уже спал в каморке, я был совершенно один. Столовая была тут же, маленькая такая столовая для сотрудников музея. Дверь оставил открытой, чтобы из столовой был виден коридор. Поев и попив, я так и сидел, пока меня не сморило в полудрему (сутки стоять без сна, все-таки сказывается), такое состояние, вроде еще и не спишь, но вот-вот уже заснешь. И тут мне почудилось, как будто что-то промелькнуло в коридоре, так быстро-быстро, мелькнула какая-то черная тень, будто пробежал кто-то. Я спросонья ничего не понял толком, но все же взял дубинку и пошел по залам. Обязанность есть обязанность. А вдруг залез кто-то в музей или остался после закрытия и его заперли, а теперь он околачивается тут. Естественно, я никого не обнаружил. В залах было пусто. Я решил, что причудилось от недосыпа, но больше не спал, сидел, бодрствовал, решил дождаться сменщика.
Посреди ночи с потолка, а именно со второго этажа, стал раздаваться отчетливый хруст, как будто кто-то ходил по битым кирпичам и строительному мусору. Осторожно так шагал, тихо шуршал и скрипел песок под ногами. Это не было галлюцинацией:звук шагов раздавался явственно, туда-сюда. Мне было не по себе от этого звука. "Какой черт еще забрался туда и интересно как?", — думал я. Может бомж залез? Но как — двери-то на второй этаж были всегда закрыты. Это было не очень-то правдоподобное объяснение. Голуби тоже отметались, так как они уж тем более не могут так ходить, да и спят они ночью. Бомж, кстати, тоже, если бы залез, то не думаю, что захотел бы посреди ночи разминаться.
Около трех притащился сменщик, Леха. "Ходит уже с полчаса наверное", — сказал я ему и кивнул на потолок, — чо делать-то будем?". Леха прислушался, помрачнел. Теперь шагов не было так явственно слышно, они стали слабее и были едва различимы, словно затухали. Будто наш ночной гость догадывался, что мы про него говорим.
К нам на территорию музея каждую ночь приходили менты, ППС-ники. На патрульных машинах приезжали со всего района наверное, понаедет пол-роты, кто спит, кто в карты режется на деньги. Мы им открывали постоянно одно помещение, они там и сидели где-то с двух часов ночи и до пол-шестого, пока светать не начинало, потом уходили. Просто наши казармы были для них единственным местом в районе (а располагались мы в центре, недалеко от УВД и городской администрации), где им можно было перекантоваться до утра. К тому же, согласитесь, неплохо всегда иметь под рукой собственный отряд милиции, в случае чего пригодятся. И похоже, это был тот самый случай.
Я сходил за ментами, сказал, что вроде кто-то ходит на втором этаже, где пусто и никого нет, возможно, бич забрался, хотя мне самому такой вариант ничего не объяснял, просто нужно же было какое-то логическое объяснение. Они пришли с собакой-овчаркой. Мы открыли дверь и стали подниматься по темной лестнице. Менты освещали дорогу фонариком.
Поднялись. Наверху было пусто и тишина, только с улицы в окна чуть струился желтый свет фонарей, да доносился шепот дождя. Никого наверху не было. Пахло сухой кирпичной пылью. Мы все облазили, осмотрели до того места, где заканчивался пол. Собака тогда еще странно так заскулила и постоянно упиралась. Не найдя никого и ничего, мы спустились вниз. Списали все, как обычно на крыс да мышей, живущих под полом. Но я-то могу отличить человеческие шаги от крысиной возни.
Шагов больше не было. Мы с Лехой сидели в уютной столовой, пили чай. Я видел, что он что-то знает (все-таки намного больше меня проработал) насчет всего этого, но говорить не хочет. Я ему невзначай так сказал, что привиделась мне херня какая-то, будто кто-то пробежал в коридоре. "Тут бывает такое, — сказал Леха, — ничего особо страшного в этом нет, просто привыкни. Вот и ЭТОТ опять сегодня пришел. Давненько его не было". "Кто-этот?", — спросил я.
Тут у моего напарника язык видимо развязался. Видно было, что он хотел поделиться с кем-нибудь, да боялся видать, что его могут неправильно понять. Алексей сказал, что ему тоже иногда бывает мерещатся всякие тени непонятные или силуэты в помещениях музея. Сначала опасался, а потом привык. Когда говорит, спишь в этой самой столовой, всегда кошмары жуткие снятся. Просто место это такое особое, со своей многовековой историей. Сколько тут людей поумирало, и все они были подневольные. При царе в этих казармах были арестантские роты, ссылали сюда каторжан. Вот и шаги наверху-явление не новое, бывало такое и раньше, только уже давненько. А тут-на тебе, опять объявился ночной гость. И никакой это не бомж. Я вспомнил, как собака наверху ощетинилась и не хотела идти дальше и мне снова стало не по себе.
Я пошел в каморку, лег, но после рассказа Алексея уснуть не мог. В сознании все мерещился тихий, осторожный скрип шагов. Я вышел из душной темной будки на свежий воздух. Дождь почти кончился, шел мелкий. Фонари отражались в лужах на асфальте. Я пошел на обход территории. Полуразрушенные казармы, которым еще предстояла долгая реставрация, зияли распахнутыми пастями дверей и пустыми окнами. В некоторых казармах дверей просто не было, дверные проемы были забраны стальными ржавыми решетками с амбарными замками, а внутри зияла темнота. Днем я заглядывал внутрь. Там валялся всякий хлам: обрывки картона, какое-то тряпье, битое стекло и кирпичи опять же. Но теперь я боялся даже смотреть в сторону этих дверей. Мне чудилось, что там, в глубине, живут такие же "обитатели", как и у нас на втором этаже и они наблюдают за мной. Походу, я переволновался тогда и начался приступ легкой шизофрении. Необъяснимый, иррациональный страх накатывал на меня волнами, по спине туда-сюда носились толпы мурашек.
Проходя под окнами, я затылком ощущал тот самый тяжелый взгляд, как будто из окна за мной наблюдали. Одно радовало-что здесь неподалеку, в трех шагах от меня сидят, курят, матерятся, режутся в карты живые менты, а не какие-то каторжане, умершие 150 лет назад.
Работал охранником в историческом музее. Музей представлял собой военно-хозяйственные постройки 18 века. В советское время там была воинская часть. В постперестроечные годы часть была заброшена, и вот недавно власти города решили восстановить, так сказать, историческое наследие.
Работал я сутками, с напарником. Спали поочереди, один уходил в каморку дворника на территории, чтобы не палиться под камерами, второй оставался полночи в музее, потом менялись. Музей представлял из себя старую двухэтажную солдатскую казарму времен еще наверное царя Петра. Мы располагались на первом этаже, там же были экскурсионное бюро, выставочные залы народного творчества со всякими лубками, вязаными куклами, резными ложками, глиняными черепками, каменными бабами с даунским выражением лица и прочая лабуда, какой ее там только не было. Помню, по полуосвещенным залам всегда неприятно было ходить ночью, особенно в зале где стоял гигантский деревянный самострел, все преследовало ощущение, что кто-то пристально и тяжело смотрит тебе в спину. Я думаю, многим это знакомо.
Второй этаж был закрыт. На него вела лестница в самом конце коридора. Я туда поднимался как-то днем, закрыть форточки:постоянно их распахивало, выйдешь утром на улицу после смены — хотя бы одна да открыта будет обязательно. На втором этаже валялись кучи строительной пыли и известки, свет проникал сквозь затянутые паутиной окна, от стены было много места, где пола вообще не было — рабочие разобрали все, остались только поперечные перекрытия. Не знаю, что собирались делать на втором этаже, но я застал его именно в таком состоянии.
Одним темным дождливым вечером, а точнее уже заполночь, я решил наведаться в столовую, попить кофейку. Напарник уже спал в каморке, я был совершенно один. Столовая была тут же, маленькая такая столовая для сотрудников музея. Дверь оставил открытой, чтобы из столовой был виден коридор. Поев и попив, я так и сидел, пока меня не сморило в полудрему (сутки стоять без сна, все-таки сказывается), такое состояние, вроде еще и не спишь, но вот-вот уже заснешь. И тут мне почудилось, как будто что-то промелькнуло в коридоре, так быстро-быстро, мелькнула какая-то черная тень, будто пробежал кто-то. Я спросонья ничего не понял толком, но все же взял дубинку и пошел по залам. Обязанность есть обязанность. А вдруг залез кто-то в музей или остался после закрытия и его заперли, а теперь он околачивается тут. Естественно, я никого не обнаружил. В залах было пусто. Я решил, что причудилось от недосыпа, но больше не спал, сидел, бодрствовал, решил дождаться сменщика.
Посреди ночи с потолка, а именно со второго этажа, стал раздаваться отчетливый хруст, как будто кто-то ходил по битым кирпичам и строительному мусору. Осторожно так шагал, тихо шуршал и скрипел песок под ногами. Это не было галлюцинацией:звук шагов раздавался явственно, туда-сюда. Мне было не по себе от этого звука. "Какой черт еще забрался туда и интересно как?", — думал я. Может бомж залез? Но как — двери-то на второй этаж были всегда закрыты. Это было не очень-то правдоподобное объяснение. Голуби тоже отметались, так как они уж тем более не могут так ходить, да и спят они ночью. Бомж, кстати, тоже, если бы залез, то не думаю, что захотел бы посреди ночи разминаться.
Около трех притащился сменщик, Леха. "Ходит уже с полчаса наверное", — сказал я ему и кивнул на потолок, — чо делать-то будем?". Леха прислушался, помрачнел. Теперь шагов не было так явственно слышно, они стали слабее и были едва различимы, словно затухали. Будто наш ночной гость догадывался, что мы про него говорим.
К нам на территорию музея каждую ночь приходили менты, ППС-ники. На патрульных машинах приезжали со всего района наверное, понаедет пол-роты, кто спит, кто в карты режется на деньги. Мы им открывали постоянно одно помещение, они там и сидели где-то с двух часов ночи и до пол-шестого, пока светать не начинало, потом уходили. Просто наши казармы были для них единственным местом в районе (а располагались мы в центре, недалеко от УВД и городской администрации), где им можно было перекантоваться до утра. К тому же, согласитесь, неплохо всегда иметь под рукой собственный отряд милиции, в случае чего пригодятся. И похоже, это был тот самый случай.
Я сходил за ментами, сказал, что вроде кто-то ходит на втором этаже, где пусто и никого нет, возможно, бич забрался, хотя мне самому такой вариант ничего не объяснял, просто нужно же было какое-то логическое объяснение. Они пришли с собакой-овчаркой. Мы открыли дверь и стали подниматься по темной лестнице. Менты освещали дорогу фонариком.
Поднялись. Наверху было пусто и тишина, только с улицы в окна чуть струился желтый свет фонарей, да доносился шепот дождя. Никого наверху не было. Пахло сухой кирпичной пылью. Мы все облазили, осмотрели до того места, где заканчивался пол. Собака тогда еще странно так заскулила и постоянно упиралась. Не найдя никого и ничего, мы спустились вниз. Списали все, как обычно на крыс да мышей, живущих под полом. Но я-то могу отличить человеческие шаги от крысиной возни.
Шагов больше не было. Мы с Лехой сидели в уютной столовой, пили чай. Я видел, что он что-то знает (все-таки намного больше меня проработал) насчет всего этого, но говорить не хочет. Я ему невзначай так сказал, что привиделась мне херня какая-то, будто кто-то пробежал в коридоре. "Тут бывает такое, — сказал Леха, — ничего особо страшного в этом нет, просто привыкни. Вот и ЭТОТ опять сегодня пришел. Давненько его не было". "Кто-этот?", — спросил я.
Тут у моего напарника язык видимо развязался. Видно было, что он хотел поделиться с кем-нибудь, да боялся видать, что его могут неправильно понять. Алексей сказал, что ему тоже иногда бывает мерещатся всякие тени непонятные или силуэты в помещениях музея. Сначала опасался, а потом привык. Когда говорит, спишь в этой самой столовой, всегда кошмары жуткие снятся. Просто место это такое особое, со своей многовековой историей. Сколько тут людей поумирало, и все они были подневольные. При царе в этих казармах были арестантские роты, ссылали сюда каторжан. Вот и шаги наверху-явление не новое, бывало такое и раньше, только уже давненько. А тут-на тебе, опять объявился ночной гость. И никакой это не бомж. Я вспомнил, как собака наверху ощетинилась и не хотела идти дальше и мне снова стало не по себе.
Я пошел в каморку, лег, но после рассказа Алексея уснуть не мог. В сознании все мерещился тихий, осторожный скрип шагов. Я вышел из душной темной будки на свежий воздух. Дождь почти кончился, шел мелкий. Фонари отражались в лужах на асфальте. Я пошел на обход территории. Полуразрушенные казармы, которым еще предстояла долгая реставрация, зияли распахнутыми пастями дверей и пустыми окнами. В некоторых казармах дверей просто не было, дверные проемы были забраны стальными ржавыми решетками с амбарными замками, а внутри зияла темнота. Днем я заглядывал внутрь. Там валялся всякий хлам: обрывки картона, какое-то тряпье, битое стекло и кирпичи опять же. Но теперь я боялся даже смотреть в сторону этих дверей. Мне чудилось, что там, в глубине, живут такие же "обитатели", как и у нас на втором этаже и они наблюдают за мной. Походу, я переволновался тогда и начался приступ легкой шизофрении. Необъяснимый, иррациональный страх накатывал на меня волнами, по спине туда-сюда носились толпы мурашек.
Проходя под окнами, я затылком ощущал тот самый тяжелый взгляд, как будто из окна за мной наблюдали. Одно радовало-что здесь неподалеку, в трех шагах от меня сидят, курят, матерятся, режутся в карты живые менты, а не какие-то каторжане, умершие 150 лет назад.
— Россия, — любила повторять бабка Арина, — держится на трёх китах: Боге, Сталине и железных дорогах. Как сталинскую зону закрыли, так и ветку железнодорожную, что к зоне вела, бросили. А как дороги не стало, так и часть России, что от неё кормилась, померла.
В словах старухи была доля истины. Этот суровый таёжный край колонизировался в буквальном смысле: где появится колония строгого режима, туда и змеятся рельсы, там и цивилизация. Вглубь болот прокладывали путь зеки-первопроходцы, а по сторонам дороги возникали посёлки и целые города.
В 34-ом от железной дороги Архангельск-Москва отпочковалась ведомственная ветка, не обозначенная ни на одной схеме. Вела она далеко на Юг, в закрытую тогда зону и заканчивалась станцией 33 — в народе прозванной Трёшки. На Трёшках находился исправительно-трудовой лагерь, в котором бабка Арина во времена молодости была поварихой. Обслуживающий персонал лагеря проживал в рабочем посёлке Ленинск, но Арина поселилась южнее, в рыбацкой деревушке у полноводной реки Мокрова. Там живёт она по сей день с мужем Борисом, хотя и река уже не та, и лагеря больше нет. После того, как Трёшки закрыли, лагерный район опустел. Ветку за ненадобностью частично демонтировали, Ленинск, как и десятки других поселений, обезлюдел. Сегодня в рыбацкой деревне живут три человека: Арина с мужем да старичок Кузьмич, их единственный сосед.
Тайга жадно пожирает брошенный кусок цивилизации. Зарастает мхом да кустарником дорога. Долгие зимы рушат пустые домики в посёлке. Трёшки ушли в лес, загородились стыдливо сосняком и лиственницей. Воплощенный в бесчисленных колониях Сталин канул в вечность, унеся за собой безымянные железнодорожные полосы.
— Вся надежда, что Бог удержит нашу Россию, — шепчет Арина, под Россией подразумевая себя, деда Бориса и Кузьмича, забытых на околице Родины стариков.
А Мокрова бежит серебряным шнурком, впадая где-то в Северную Двину, и никуда не впадающие рельсы проглядывают под зеленью.
— Бог, говоришь, — качает головой Борис, показывая жене очередной улов.
Раньше в Мокрове рыбы водилось видимо-невидимо, и Борис тянул полные сети своими сильными загорелыми руками, а Арина любовалась, какой он у неё крепкий и красивый. Силы и в восемьдесят не покинули Бориса: мышцы молодецки выступали под дубленой кожей, когда он доставал улов. Но рыбы с тех пор в Мокрове поубавилось. А в последнее время попадались какие-то калеки: то карася достанет слепого от рождения, то корюшку с костяными наростами на голове.
— Гляди, — показывает Борис и вовсе странный экземпляр, вроде краснопёрка, но прозрачная вся, кости видно сквозь желейные бока и глазных впадин не предусмотрено никаких. — Мутант, едрить его!
Арина ругает мужа за такие слова:
— Нечисть к ночи не поминай! А рыбу сожги, крестясь.
Борис подшучивает над недалёкой старухой, но улов бросает в костёр и крестится исподтишка.
А за Мокровой поднимается синим пламенем лес, и где-то в его недрах, в ядовитом болотном тумане стоит Чёрная Церковь.
— Что вы знаете про Чёрную Церковь? — спрашивают стариков гости из Архангельска, принимая у Арины тарелки с ухой. Уху она делает из консервов, не доверяет больше реке.
В двухтысячных они сюда зачастили — субтильные городские юноши и девушки с огромными рюкзаками и огромными фотоаппаратами. На арендованных «нивах» они приезжают в тайгу, чтобы запечатлеть брошенные города. Сталкерами себя кличут, да знают ли что про жизнь в мёртвой таёжной зоне?
Их маршрут обычно пролегает через Ленинск в Трёшки. Там и правда есть на что посмотреть. Арина, когда поясница не хватает, ходит на место бывшей работы ежевику собирать. В лагере всё осталось как раньше: покидали его в спешке, никому из расформированного конвоя не хотелось задерживаться здесь. Бараки гниют, нары в них гниют, потерявшие ценность бумаги гниют, учебки и медсанчасти гниют. Скоро-скоро Трёшки станут перегноем, рухнут, как рухнула старая караульная вышка, и ничего не останется, лишь тайга.
Щёлкайте фотоаппаратами, пока можете, бледные городские дети.
Сегодня на ужин их трое пришло: два мальчика и девочка, красивая, как актриса из кино забытого. Туристы всегда заходят в посёлок, поглядеть, что это за рыбаки живут на окраине мира, почему не уехали вместе с остальными. Удивляются, узнав, что на всю деревушку три старика осталось. Арина с Борисом их радушно принимают, и Кузьмич в гости приходит. Он хоть маленько из ума выжил, но молодежь любит.
Дети показывают трофеи: пожелтевшие розыскные карточки, подобранные в Ленинске, фотографии Трёшки (на одной видна столовая, где работала Арина). Стариков больше интересует жизнь в Архангельске. Путин, Медведев. А Ельцин умер уже. Если даже Ельцин умер, что останется завтра, кроме тайги и болот?
Борис родился в Южанске, самом крупном населённом пункте на пути безымянной ветки. Сейчас там проживают человек триста, но всего десять лет назад это был обычный провинциальный город с достаточно развитой инфраструктурой. В 96-ом там даже газету выпускали — «НЛО» называлась. На всё СНГ выходила. Знаете, какие темы тогда в моде были: снежные люди, пришельцы, ерунда всякая. Народ в перестройку Солженицинами накушался, хотелось фантастики лёгкой. Вот «НЛО» и удовлетворяло запросы. Статьи там печатались одна другой глупее, но попадались и исключения. Именно в «НЛО» опубликовали забытую историю о Чёрной (или по-другому, Болотной) Церкви, и именно оттуда о ней знали гости Бориса.
Но он-то жёлтую прессу не читал, он про Церковь и её Архитектора с детства слышал. В Южанске про неё тогда все слышали.
— Не слышал я ни про какую Чёрную Церковь, — качает головой Борис, а сам на Кузьмича смотрит, глазами показывает, чтоб он молчал. Кузьмич дурной, но понимает, что детям про такое говорить нельзя, и только сопит расстроено. Про Путина хочет разговаривать, про перспективы их края: а вдруг Путин заново лагеря построит, и жизнь наладится, и, как раньше, по брошенной дороге поезда поедут. Кузьмич бы им руками махал и дудел бы, как паровозный гудок…
— Но, как же, — настаивает красивая девочка — Лиза её зовут. — Мы давно этой темой интересуемся, в Южанске были. Вот, посмотрите.
И она протягивает старику ксерокопию документа, написанного от руки красивым почерком с ятями и упразднённым «і». Документ обозначен, как доклад, и датирован 1866 годом.
«Судомъ разсматривалось дѣло крестьянина Григорія Петровича Своржа, 1831 года рожденія, русскаго, крещённаго, проживающаго въ городѣ Южанскѣ, Архангельской губерніи. Указанный крестьянинъ былъ взятъ подъ стражу по подозрѣнію въ убійствѣ настоятеля Михайловскаго храма города Южанска, отца Иннокентія, въ міру — Саввы Мироновича Павлицкаго, убитаго звѣрскимъ способомъ въ ночь на 1 мая текущаго года на порогѣ храма. Въ ходѣ разслѣдованія подозрѣваемый призналъ свою вину и разсказалъ, что убилъ отца Иннокентія топоромъ съ цѣлью завладѣнія церковнымъ имуществомъ. Жандармамъ, указавшимъ на отсутствія грабежа въ составѣ преступленія, пояснилъ, что не взялъ изъ храма ничего, ввиду сильнаго испуга отъ содѣяннаго. Учитывая чистосердечное признаніе подсудимаго, судъ постановилъ заковать его въ кандалы и ближайшимъ временемъ отправить на каторжныя работы въ Сибирь пожизненно».
В словах старухи была доля истины. Этот суровый таёжный край колонизировался в буквальном смысле: где появится колония строгого режима, туда и змеятся рельсы, там и цивилизация. Вглубь болот прокладывали путь зеки-первопроходцы, а по сторонам дороги возникали посёлки и целые города.
В 34-ом от железной дороги Архангельск-Москва отпочковалась ведомственная ветка, не обозначенная ни на одной схеме. Вела она далеко на Юг, в закрытую тогда зону и заканчивалась станцией 33 — в народе прозванной Трёшки. На Трёшках находился исправительно-трудовой лагерь, в котором бабка Арина во времена молодости была поварихой. Обслуживающий персонал лагеря проживал в рабочем посёлке Ленинск, но Арина поселилась южнее, в рыбацкой деревушке у полноводной реки Мокрова. Там живёт она по сей день с мужем Борисом, хотя и река уже не та, и лагеря больше нет. После того, как Трёшки закрыли, лагерный район опустел. Ветку за ненадобностью частично демонтировали, Ленинск, как и десятки других поселений, обезлюдел. Сегодня в рыбацкой деревне живут три человека: Арина с мужем да старичок Кузьмич, их единственный сосед.
Тайга жадно пожирает брошенный кусок цивилизации. Зарастает мхом да кустарником дорога. Долгие зимы рушат пустые домики в посёлке. Трёшки ушли в лес, загородились стыдливо сосняком и лиственницей. Воплощенный в бесчисленных колониях Сталин канул в вечность, унеся за собой безымянные железнодорожные полосы.
— Вся надежда, что Бог удержит нашу Россию, — шепчет Арина, под Россией подразумевая себя, деда Бориса и Кузьмича, забытых на околице Родины стариков.
А Мокрова бежит серебряным шнурком, впадая где-то в Северную Двину, и никуда не впадающие рельсы проглядывают под зеленью.
— Бог, говоришь, — качает головой Борис, показывая жене очередной улов.
Раньше в Мокрове рыбы водилось видимо-невидимо, и Борис тянул полные сети своими сильными загорелыми руками, а Арина любовалась, какой он у неё крепкий и красивый. Силы и в восемьдесят не покинули Бориса: мышцы молодецки выступали под дубленой кожей, когда он доставал улов. Но рыбы с тех пор в Мокрове поубавилось. А в последнее время попадались какие-то калеки: то карася достанет слепого от рождения, то корюшку с костяными наростами на голове.
— Гляди, — показывает Борис и вовсе странный экземпляр, вроде краснопёрка, но прозрачная вся, кости видно сквозь желейные бока и глазных впадин не предусмотрено никаких. — Мутант, едрить его!
Арина ругает мужа за такие слова:
— Нечисть к ночи не поминай! А рыбу сожги, крестясь.
Борис подшучивает над недалёкой старухой, но улов бросает в костёр и крестится исподтишка.
А за Мокровой поднимается синим пламенем лес, и где-то в его недрах, в ядовитом болотном тумане стоит Чёрная Церковь.
— Что вы знаете про Чёрную Церковь? — спрашивают стариков гости из Архангельска, принимая у Арины тарелки с ухой. Уху она делает из консервов, не доверяет больше реке.
В двухтысячных они сюда зачастили — субтильные городские юноши и девушки с огромными рюкзаками и огромными фотоаппаратами. На арендованных «нивах» они приезжают в тайгу, чтобы запечатлеть брошенные города. Сталкерами себя кличут, да знают ли что про жизнь в мёртвой таёжной зоне?
Их маршрут обычно пролегает через Ленинск в Трёшки. Там и правда есть на что посмотреть. Арина, когда поясница не хватает, ходит на место бывшей работы ежевику собирать. В лагере всё осталось как раньше: покидали его в спешке, никому из расформированного конвоя не хотелось задерживаться здесь. Бараки гниют, нары в них гниют, потерявшие ценность бумаги гниют, учебки и медсанчасти гниют. Скоро-скоро Трёшки станут перегноем, рухнут, как рухнула старая караульная вышка, и ничего не останется, лишь тайга.
Щёлкайте фотоаппаратами, пока можете, бледные городские дети.
Сегодня на ужин их трое пришло: два мальчика и девочка, красивая, как актриса из кино забытого. Туристы всегда заходят в посёлок, поглядеть, что это за рыбаки живут на окраине мира, почему не уехали вместе с остальными. Удивляются, узнав, что на всю деревушку три старика осталось. Арина с Борисом их радушно принимают, и Кузьмич в гости приходит. Он хоть маленько из ума выжил, но молодежь любит.
Дети показывают трофеи: пожелтевшие розыскные карточки, подобранные в Ленинске, фотографии Трёшки (на одной видна столовая, где работала Арина). Стариков больше интересует жизнь в Архангельске. Путин, Медведев. А Ельцин умер уже. Если даже Ельцин умер, что останется завтра, кроме тайги и болот?
Борис родился в Южанске, самом крупном населённом пункте на пути безымянной ветки. Сейчас там проживают человек триста, но всего десять лет назад это был обычный провинциальный город с достаточно развитой инфраструктурой. В 96-ом там даже газету выпускали — «НЛО» называлась. На всё СНГ выходила. Знаете, какие темы тогда в моде были: снежные люди, пришельцы, ерунда всякая. Народ в перестройку Солженицинами накушался, хотелось фантастики лёгкой. Вот «НЛО» и удовлетворяло запросы. Статьи там печатались одна другой глупее, но попадались и исключения. Именно в «НЛО» опубликовали забытую историю о Чёрной (или по-другому, Болотной) Церкви, и именно оттуда о ней знали гости Бориса.
Но он-то жёлтую прессу не читал, он про Церковь и её Архитектора с детства слышал. В Южанске про неё тогда все слышали.
— Не слышал я ни про какую Чёрную Церковь, — качает головой Борис, а сам на Кузьмича смотрит, глазами показывает, чтоб он молчал. Кузьмич дурной, но понимает, что детям про такое говорить нельзя, и только сопит расстроено. Про Путина хочет разговаривать, про перспективы их края: а вдруг Путин заново лагеря построит, и жизнь наладится, и, как раньше, по брошенной дороге поезда поедут. Кузьмич бы им руками махал и дудел бы, как паровозный гудок…
— Но, как же, — настаивает красивая девочка — Лиза её зовут. — Мы давно этой темой интересуемся, в Южанске были. Вот, посмотрите.
И она протягивает старику ксерокопию документа, написанного от руки красивым почерком с ятями и упразднённым «і». Документ обозначен, как доклад, и датирован 1866 годом.
«Судомъ разсматривалось дѣло крестьянина Григорія Петровича Своржа, 1831 года рожденія, русскаго, крещённаго, проживающаго въ городѣ Южанскѣ, Архангельской губерніи. Указанный крестьянинъ былъ взятъ подъ стражу по подозрѣнію въ убійствѣ настоятеля Михайловскаго храма города Южанска, отца Иннокентія, въ міру — Саввы Мироновича Павлицкаго, убитаго звѣрскимъ способомъ въ ночь на 1 мая текущаго года на порогѣ храма. Въ ходѣ разслѣдованія подозрѣваемый призналъ свою вину и разсказалъ, что убилъ отца Иннокентія топоромъ съ цѣлью завладѣнія церковнымъ имуществомъ. Жандармамъ, указавшимъ на отсутствія грабежа въ составѣ преступленія, пояснилъ, что не взялъ изъ храма ничего, ввиду сильнаго испуга отъ содѣяннаго. Учитывая чистосердечное признаніе подсудимаго, судъ постановилъ заковать его въ кандалы и ближайшимъ временемъ отправить на каторжныя работы въ Сибирь пожизненно».
Ниже: дата, подпись судебного пристава (инициалы неразборчивы).
Арина читает доклад вместе с мужем, заглядывая ему через плечо. Мурашки бегут по коже. Оба вспоминают далёкий 79-й год и белозубую улыбку Павлика.
Павлик — Паша Овсянников — был им как сын, хотя знакомы они были меньше года. Его, старшего лейтенанта, перевели в Трёшки из Архангельска за диссидентские разговорчики. Тридцатилетний красавец, обладавший недюжим интеллектом и собственным взглядом на мир, возглавил лагерный конвой. Вот уж не думал Борис, что сойдётся с вертухаем, а с Пашей сдружился сразу же и накрепко. От ужасов лагерной жизни сбегал лейтенант на выходные к Мокрове удить рыбу. Так они познакомились, так Паша стал добрым гостем в их доме. Мутантов в 79-ом в реке не водилось, поезда шли мимо густонаселённых берегов, зеки валили лес и прокладывали дорогу вглубь таёжных массивов, а Борис и Паша собирались за штофом водки обсудить политику да прессу. Интересовали лейтенанта и северные легенды, коих немало знал старший товарищ.
Арина любила Пашу, видя в нём сына, которого Бог ей не дал. Она никогда не говорила об этом вслух, но вину за смерть лейтенанта возлагала на супруга. Кто дёрнул его за язык, заставил рассказать про Церковь? Известно кто. Тот же, кто надоумил душегуба Своржа эту Церковь построить.
Женщина закрывает глаза и слышит паровозный гудок… и шум далёкой стройки, и рёв грузовичка, спускающегося к рыбацкому посёлку со стороны Ленинска.
— Эй, старый! — кричит она. — Прячь антисоветскую пропаганду! НКВД едет!
— Ох, дожились! — шутливо отвечает помолодевший на тридцать лет Борис. — Слава Партии, есть заначка Бухарина!
Овсянников входит в дом, кланяется хозяевам. У него ямочки на щеках и глаза голубые, как Мокрова в апреле. Только сегодня в них затаилась тревога, и задумчивая морщинка легла меж бровей.
Он снимает шинель, садится за стол.
Уж не приключилось ли чего? — думает Борис.
— Приключилось, Борис Иваныч, приключилось.
Побеги в Трёшках случались нечасто, тем более в 79-ом, когда вместе с государственным режимом смягчился и режим заключённых. Да и раньше бегали одни самоубийцы: бегать-то здесь особо некуда. Ежели на восток, в Архангельск или, там, Южанск, поймают в три счёта. А к Вологодской области, в тайгу смысла и того меньше. Дед Бориса говорил, что архангельские болота прямо в ад идут, что глубина их непостижима. Ерунда, конечно, однако утонуть в трясине проще простого. Потом, медведи, волки, кикиморы — тайга полна разным зверьём. Заключённые и при Ежове с Берией считали, что расстрел лучше, чем сгнить в лесу. А тут такое — побег!
Борис справедливо полагал, что за последнее время ВОХРа совсем обленилась, переложив свои обязанности по охране зеков на природные условия края. И вот итог, вчера перед отбоем обнаружили нехватку двоих рецидивистов.
— Мы, — Паша говорит, — до рассвета подождали, а только небо порозовело, пошли на восток. В октябре проверка из Москвы, не хватало нам такого конфуза. Взвод пошёл, там, где рельсы заканчиваются, разделились по трое.
— Через Пешницу пошли? — спрашивает Борис. Пешница — так называлось когда-то село за станцией, его, когда Боря маленьким был, лесной пожар уничтожил, да так и осталось пепелище.
— Через Пешницу и вглубь. Где Мокрова мельчает.
Борис присвистывает: далеко зашли. В памяти всплывают истории стариков про духов леса, про кикимор с болотницами, про церковь Своржа.
А Паша рассказывает. Шёл он с двумя подчинёнными, палкой прощупывал почву на предмет топи. Выбирал такой маршрут, какой выбрал бы, будь он беглецом. К девяти утра наткнулся на прогнившие деревянные сваи, что в былые времена поддерживали мост. Моста нет, а эти почерневшие бивни остались. И возле них следы недавнего привала. Попались, голубчики.
По свежим следам повёл Паша свою группу дальше. А потом… потом…
— Ты, Паша, рассказывай, ничего не скрывай. И не бойся глупым показаться. Ужель птицы петь перестали?
Паша удивлённо вскидывает брови: откуда знаете?
— Да как же, пятьдесят лет здесь обитаю. Кое-чего про тайгу нашу слышал.
— Да, — продолжает Паша, — птицы замолчали. Будто пластинку кто-то выключил. Резко так. И потемнело, словно сумерки уже. Мне не по себе стало, но я от ребят скрыть пытаюсь, хотя вижу, и они смущены. Вокруг сосны, торфяник. Мысли о смерти в голову лезут. И ещё чушь всякая. И это… перекреститься захотелось.
Член партии опускает глаза смущённо. Он, наверно, и креститься-то не умеет, а вот, захотел. Потребовалось.
— Стыдиться нечего, — твёрдо говорит Борис, — я в детстве туда по грибы ходил. И креститься хотелось, и в монахи постричься. Нехорошее место, Павлик, очень плохое. Если зеки твои пропали, не найдёшь. И искать не стоит.
Лейтенант молча смотрит в окно, на тайгу за Мокровой, а потом негромко говорит:
— Так мы нашли. Нашли.
И впрямь нашли — недалеко от моста разрушенного, на природной залысине посреди леса. Одного мёртвым, другого абсолютно сумасшедшим.
— Бывает ли такое, чтоб человек за одну ночь с ума сошёл? — спрашивает Паша. — Да ладно, человек — Михайлов, бандит, каких свет не видел. Он в Омске дюжину людей зарезал, и ничего, психика не расстроилась. А тут…
А тут рецидивист Михайлов задушил товарища по побегу Челядинова, набил полные уши болотного ила (и себе, и трупу) и сел посреди поляны дожидаться конвоиров.
— Ещё и пел при этом! — подчёркивает ошарашенный Овсянников.
— Что пел? — не из праздного любопытства уточняет Борис.
— Да, может, и не пел, а просто повторял: «бом, бом, бом»… Но нараспев так… На нас никак не прореагировал. Глаза стеклянные, в одну точку смотрит и талдычит своё. Мы его под белые ручки доставили в лагерь. Он сейчас в лазарете связанный, что с ним делать — ума не приложу. Мои орлы тоже молодцы — едва заставил вернуться за Челядиновым. Борис Иваныч, я вот думаю, может, они ягод каких съели, что крыша у них поехала?
— Тут не в ягодах дело, — отвечает Борис. — Ты, Паша, про Чёрную Церковь слышал?
— Не слышали мы ни про какую церковь, — отвечает Борис детям в 2009 году. — Ближайшая церковь в Южанске. Раньше в лагере было что-то вроде молитвенного домика — будка такая с иконой. Но она в девяностых сгорела.
Кузьмич прячет глаза, когда красавица Лиза обводит присутствующих пытливым взором.
«Не верит, — понимает Арина, и тоска пронзает её сердце. — Истину ищут, бесята, а истина-то в болоте на дне».
— Вы не могли о ней не слышать, — произносит Лиза. Она явно главная в их троице. Парни молчат, смущённые её наглостью, — вот здесь о ней писали.
Девушка достаёт из рюкзака потрёпанную газету со статуями острова Пасхи на обложке. Южанское «НЛО» за 96-ой год.
Борис хочет ответить, что подобный мусор не читает, но его сбивает выражение Лизиного лица. С какой мольбой, с какой надеждой смотрит она на него.
— Я эту статью в детстве прочитала, — говорит девушка. — В девять лет. И так мне эта история врезалась в память, что когда мы с ребятами начали сайт про аномальные явления верстать, первое, что в голову пришло, написать о Болотной Церкви. Я все архивы облазила, всё, что можно, нашла. Здесь она была, возле Трёшки. Но где именно? Где?
Борис разворачивает газету, шелестит жёлтыми страницами. На развороте статья с громким названием «Таёжное чудо».
Старик пробегает глазами по строчкам: «Чем занимался Сворж в ссылке, никто не знает, но доподлинно известно, что через 13 лет после убийства батюшки он вновь появился в Южанске. Живой и очень страшный».
О том, что Григорий Петрович Сворж вернулся, в Южанске слышали. Его даже видели несколько раз: заросшего бородой до самых глаз, постаревшего, будто почерневшего кожей. Он-де ночевал по оврагам, питался на базарной помойке. Сдавать жандармам его не стали. Люди полагали, что человек, который пешком прошёл от Сибири до Южанска, свой ад уже перенёс и мучить его сверх того не по-божески. Была ещё одна причина: жуткий взгляд чёрных-пречёрных глаз каторжника. Связываться с ним не хотели. Поговаривали, что из ссылки он сбежал не один, и что товарищами своими в пути питался. Поговаривали, что за грязными усами он скрывает клыки. Да мало ли чего поговаривали. В конце концов, Сворж недолго пробыл в Южанске. В 1880 году (ему тогда было почти пятьдесят) ушёл на восток, и след его затерялся ещё на несколько лет.
Всплыло имя Григория Петровича в середине восьмидесятых девятнадцатого века. По краю прошёл слух, будто на болотах за Пешницой поселился страшный как черт мужик, и будто строит он там дом.
— Не дом он строит, а дворец! — говорили сельские жители. — Уже три этажа возвёл, самостоятельно!
— Из чего ему строить? — не верили скептики. — Не иначе в Вологде гвоздей закупил?
— Без гвоздей строит! — клялись первые. — Из коряг, из окаменевших деревьев да грязи. А по ночам ему строить караконджалы помогают. Караконджалами в народе называли спутников Лиха Одноглазого, рогатых безобразных тварей.
— Вот что! — вступал в разговор взрослых веснушчатый мальчуган. — Я на болотах ягоду собирал, собственными глазами стройку видел. Нет там никаких караконджал. А Сворж есть. Косматый, злой. И то, что он строит, верно, только это не дом, а церковь. Чёрная она, что стены, что крыша. По бокам её балки подпирают — брёвна сосновые. Вся она неровная, неправильная, жуть берёт. С купола ил стекает, а на маковке заместо креста перекрученная коряга. Я, как увидел, сразу оттудова дёру дал!
И вновь пошли слухи от Пешницы до Южанска, про Церковь Болотную Чёрную, хоть её саму мало кто видел. Не потому, что пряталась она, а из-за страха людского разумного на грешное дело смотреть. Но были смельчаки, и подтверждали они: Церковь существует.
— Ну и что! — отмахивались упрямые скептики. — Согрешил человек, теперь вот грехи замаливает, храм для лесных зверюшек строит.
— Не для зверюшек, а для хмырей болотных. И сам он уже на человека не похож: лает, на четвериках скачет да, знай, бока своего уродства глиной смазывает.
Но какой бы невидалью ни была болотная стройка, глаза она не тёрла, ибо оставалась скрытой в таёжной чаще. И Архитектор (как прозвали каторжника) к людям не захаживал. Шли годы, Церковь превратилась в местную страшилку, обросла вымышленными подробностями, вроде икон с рогатыми мордами и трона внутри (для самого Лиха). В 18-ом году людям было не до фольклора. Гражданская война докатилась и до самой тайги. Интервенты захватили Архангельск. Потом, в 20-ом, пришли большевики, и неожиданно даже для местных жителей один архангельский комиссар вспомнил про Болотную Церковь.
Борис опускает глаза вниз газетной страницы на фамилию автора статьи.
— Почему бы вам не расспросить этого Павлухина В.А?
Он искренне надеется, что некий Павлухин В. А. давно мёртв и не сможет послать детей туда, куда сам Борис когда-то послал лейтенанта Овсянникова. Он удивляется, когда Лиза говорит:
— Мы хотели его разыскать, но оказалось, что автор «Таёжного чуда» погиб. Незадолго после выхода этого номера Павлухина разорвала его собственная овчарка.
— Случается, — стараясь скрыть эмоции, бубнит Борис.
— Может быть, вы вспомните? — просит девушка. — В детстве вы наверняка слышали эту историю. Большевики хотели использовать Церковь в антирелигиозной пропаганде, показать народу, до каких извращений дошли богомольцы. Они отыскали храм Своржа, но что случилось потом?
Потом…
Потом был 79-й год, водка в граненых стаканах, сало и чёрный хлеб, закат на пиках сибирских елей и ещё живой Паша Овсянников…
— И что же, нашли большевики эту Церковь?- спрашивает Паша. А Борис продолжает рассказывать историю Своржа и не замечает, как горят глаза слушателя. Как жадно внимает он каждому слову.
— А то. Их местный мальчуган провёл. Комиссары как увидели плод многолетних трудов мастера-отшельника, так и побагровели от ярости. Всякое желание агитировать пропало. Одно желание осталось: стереть с лица земли богомерзкое сооружение да поскорее. Они-то все умерли вскоре, красноармейцы эти, но мальчик-проводник прожил долго и говорил, что старшой их плевался и кричал, мол, уничтожить немедленно. Порешили они вернуться с пулемётами и издалека Церковь расстрелять.
— А чего ж не сжечь или взорвать?
— Того, что к самой Церкви они дороги не нашли. Будто из самой топи она росла, так что только издалека смотреть и можно. Они притащили доски, сколотили помост на берегу. Уже приготовились стрелять, как вдруг из лесу выбежало что-то похожее на большого пса. Ну, это им так показалось, на самом деле, то был старик, только уж больно неухоженный, заросший и чёрный. И передви
гался он, как пёс.
Рассказывают, зыркнул дикарь на советскую власть глазищами горящими — и шасть в Церковь. Лишь внутрь зашёл, как постройка покачнулась, заскрипела чёрными брёвнами и вмиг исчезла. Утонула в болоте, только рябь над кривым крестом пошла. Не в кого стрелять красноармейцам, пошли они домой. А затем и умерли один за другим, кто от чего.
— Враки!- горячо восклицает член партии Овсянников. — Где такое видано, чтоб здание на трясине стояло!
— Тише, тише, — шепчет Борис, косясь на дверь. Не хочет, чтоб жена услышала, какими он байками тешит гостя. — Не враки, а легенды. С легенд спроса нет, и доказательства им не нужны, и этот ваш реализм. Мне дед рассказывал. Я тебе рассказал.
— Хотите сказать, что это было на том месте, где мы беглецов нашли.
— Нет. Много глубже. Это сейчас тайга начинается за Пешницей, а в 20-ом там ещё Мокрова текла. Оттуда и остатки моста. Я там в детстве гулял, вопреки родительским наставлениям. Отец, узнав, журил, а бабка прям порола. Порола и повторяла: «Хошь болотные колокола услышать, пострел?»
Паша спрашивает про колокола.
— Это тоже часть легенды. Как Церковь в болоте утонула, так из топи по ночам колокольный звон раздаётся. Мол, за старания, бесы подарили Своржу колокол, кто его звон услышит, тот разума лишится. Старики запрещали в тайгу ходить, чтоб ненароком на проклятое место не напороться. Но это, как ты понимаешь, тоже выдумки.
Борис подливает лейтенанту водку.
— Погодите, Борис Иваныч. Не хотите ли вы сказать, что Михайлов услышал звон болотных колоколов?
Паша спрашивает так серьёзно, что Бориса охватывает смутное беспокойство.
— Да ну, — нарочито весело отвечает он. — Говорю же тебе, если и была Церковь, то намного южнее. И вообще, какая Церковь Болотная, когда наши спутники бороздят космос?
— Фольклор не из воздуха возник! — спорит Лиза, возвращая старика в сегодняшний день. — Существовала она, вы нам просто дорогу показать не желаете, ведёте себя с нами, как с детьми. А у нас всё оборудование имеется, и по болотам нам ходить не впервой.
— Фу-ты, ну-ты, заладила! — злится Борис. — Если б существовала она, сюда бы давно туристы нагрянули, разобрали бы её на сувениры. На месте Трёшки построили бы ларьки, чтоб торговать уменьшенными копиями.
Кузьмич радуется этой мысли, свистит, как паровоз, но никто не обращает на него внимания.
— Вычитали глупость и сами глупостью занимаетесь! — заканчивает Борис гневную тираду. Арина гладит его по плечу: «Ну, не надо, они не собирались тебя обидеть!»
Лиза, виновато потупившись, извиняется.
— Мы так надеялись, — говорит она.
А в памяти Бориса возникает Паша. Красивый, молодой. Смотрит он на старика пытливо и говорит:
— А я, Борис Иваныч, недавно был в тайге.
— За грибами, небось, ходил? — спрашивает непонятливый Борис. Он слишком сосредоточен на поплавке и про Церковь совсем забыл. С тех пор, как он рассказал о ней товарищу, прошёл месяц.
— Я на том месте был, где мы беглых нашли.
Удочка едва не выскальзывает из рук Бориса:
— Это ещё зачем?
— Ну, как же. Интересно мне стало. Михайлов-то так в себя и не пришёл, вынуждены были его в область конвоировать. Пускай, нет там ничего, но причины для его безумия быть должны. Научные причины. Может, газы какие, может, акустика особая.
— Научные! — восклицает Борис. — Нет там никакой науки, и соваться туда нечего!
— Нет, вы послушайте! — мягко возражает Паша. — Принимали ведь раньше обычное болотное свечение за болотных духов! Называли его свечками покойников, считали, что это древние призраки клады стерегут. А теперь мы знаем про возгорание метана, радиоактивные осадки, фосфоресцирующие организмы! Стало быть, и другие мифы объяснимы с научной точки зрения. И про колокол ваш тоже!
Борис, бросив удочку, спорит, убеждает, умоляет друга оставить затею, не приближаться к болотам, и тот вроде соглашается…
Вроде…
— Ты что же, старый болван, Павлику про Церковь рассказал?! — кричит Арина, вернувшись с работы. — Он у всех в лагере о ней спрашивает, ко мне в столовую с расспросами заходил!
— Да я так, байку травил, — бурчит Борис. — Не веришь же ты в самом деле, что она там до сих пор?
И жена качает головой и пьёт настойку от сердца, и Мокрова течёт и течёт вдаль.
А Пашки в феврале не стало. Пропал без вести, как его ни искали, не нашли. Известно лишь, что он незадолго до исчезновения в областную психбольницу ездил, Михайлова навещал.
Течёт быстрая Мокрова вдоль живописных берегов. Течёт параллельно ей старая железка, укутанная травой и мхом. Жёлтый и зелёный цвета правят в этом краю всеми своими оттенками. И вдруг — брошенная изба чёрным пятном посреди луга. Остов трактора с ещё сохранившейся синей краской на ржавых боках. Потом болота, всё ещё крепкие железнодорожные мосты, покосившиеся семафоры. Устремляются рельсы сквозь заросли лиственницы, а за ними целый посёлок: десятки заколоченных домов, деревянный клуб с провалившейся крышей, пожарная часть… Некому больше здесь жить, нечего охранять. Дальше на юг пожираемая тайгой, похожая на покусанное яблоко колония. Перекрытия крыш вывороченными рыбьими рёбрами торчат над бараками. Кое-где ещё сохранились стёкла. Над оврагами гниют мостки, огороженные ржавыми решётками. Тронешь железо — превратится в труху, как обратился в труху смысл бодрых, но лживых лозунгов, развешенных то тут, то там. За Трёшкой нет ничего. Ничего человеческого.
Весной 89-го приснился Борису сон, будто кто-то в избу стучит посреди ночи. Он двери отпирает, а на пороге Паша. Шинель насквозь мокрая, лицо белее белой глины, а под глазами тёмные круги.
— Где же ты был столько лет? — ахает Борис, впуская гостя в избу.
Входит Паша. Походка у него странная, ноги не гнутся, и пахнет от него болотом, и тина с шинельки свисает. Но ведь это Пашка! Пашка вернулся!
Борис кидается на кухню, режет хлеб, наливает в стопки водку. Гость, скрипя суставами, садится за стол. Берёт ломтик ржаного. Нюхает.
— Всё это правда, — говорит он грудным булькающим голосом и смотрит на старика пронзительным взглядом. — Про Своржа и колокола.
Он накрывает хлебом свою стопку и произносит тихо:
— Ты, Борис Иваныч, меня найди. Там несложно. От старого моста на север. Сам всё поймёшь. Только ищи меня на Пасху. На Пасху болотным колоколам звонить запрещено. Никто тебя не тронет. Как найдёшь, сам поймёшь, что делать.
Засим он встаёт и тяжело уходит к дверям.
— Пашенька, подожди, я Арину разбужу! Она за тобой каждый день плачет, пусть хоть краем глаза на тебя посмотрит.
Но гость уходит, не поворачиваясь, и Борис просыпается в холодном поту.
На Пасху он взял у соседа мотоцикл с коляской и поехал на юг, ничего не сказав Арине. Оставил транспорт в Пешнице, оттуда пешком. В одной руке лопата, в другой — багор. А в голове все байки, что он когда-либо слышал. Про желтолицего болотняника, пугающего грибников вздохами да всхлипами. Про кикимор, заманивающих путников в трясину криками о помощи. Про болотных криксов, запрыгивающих на спину и катающихся на человеке верхом до первых петухов. А ещё про хитрых лесавок, уродливых шурале, злыдней и хмырей…
А вокруг, куда ни глянь, топи; и чёрные столбы деревьев стекают с зелёных крон, и колышется ряска над смертельными ямами. Ягод — видимо-невидимо, и слышны голоса тетеревов, глухарей, пищух, неясытей. А потом нет голосов. Нет птиц. И хочется побежать назад, но Борис не сворачивает, на ощупь идёт через тайгу.
Сегодня Пасха. Сегодня нечисти на земле делать нечего.
Пашу он нашёл. Паша лежал на изумрудно-белом покрывале кислицы, почерневший, но не разложившийся за десять лет. Чёрная выдубленная кожа облегала высушенное лицо, перекрученные кисти торчали из рукавов шинели. А шинель мокрая насквозь, хотя дождей не было уже месяц. Значит, раньше он лежал в болоте, где кислород не мог разрушить ткани, где холод и сфагнум законсервировали его труп, обратили в торфяную мумию. И лишь недавно кто-то достал Пашу из болота, чтобы Борис придал его земле.
Хоронили лейтенанта рыбаки из посёлка. Никому в Ленинске не сказали. Там никого уже не осталось, кто помнил бы Овсянникова, а родных у Паши не было. Кроме Арины с Борисом. Не хватало, чтобы, узнав о мумифицированном трупе, в тайгу нагрянули учёные. Нет в тайге науки. Чёрная Церковь есть, а науки нет.
— Простите нас, — говорит Лиза, пряча в рюкзак злосчастную газету. — И спасибо за угощение.
— Вы нас простите, — смягчается Борис. — Мы здесь совсем от людей отвыкли. Сколько лет втроём кукуем.
Гости собираются, благодарят за уху. Испортившаяся атмосфера вновь налаживается. Кузьмич достаёт из кармана горстку конфет «Холодок» и протягивает Лизе. Улыбается. И вдруг, впервые за весь вечер начинает говорить:
— Это ещё что! Это разве невидаль! Вот была война, фашисты землю забирать пришли! Весь народ советский встал супротив. И звери встали, и птицы. И все существа встали. И домовые, и банники, и лесавки с водяными — все на войну пошли. Сталин отряд сформировал из нечистой силы, и она с фашистами сражалась, вот как было. Банники их камнями раскалёнными били, лесавки в топь заманивали. Леший с пути сбивал и прямо на мины вёл. Здесь это было, у нас. Не зря на гербе нашей Архангельской области Святой Архистратиг Михаил в лазуревом вооружении с червленым пламенеющим мечом и с лазуревым щитом, украшенным золотым крестом, попирает чёрного лежащего дьявола. Низвергнут лукавый, фашисты низвергнуты. Лишь болота остались. Чёрт, когда мир создавался, похитил у Господа кусок земли, съел да выблевал. Вот и болота получились. А вы говорите, невидаль.
Все смотрят на Кузьмича удивлённо, а потом Лиза произносит своим красивым голосом:
— Ну, нам пора. А Церковь мы и сами найдём. Тайгу с ног на голову поставим, но найдём.
И долго потом смотрят старики, как арендованная в Архангельске «нива» поднимается по склону от рыбацких избушек, делает поворот и уносится в строну Пешницы.
— Так тому и быть, — вздыхает Борис. — Вы Церковь найдёте, я — вас найду.
Арина крестится и заставляет Кузьмича перекреститься, но тот гудит, как паровоз, и машет птичьей лапкой вслед исчезающему автомобилю. Вот уже двадцать лет подряд ходит Борис на Пасху в тайгу. В этот день отдаёт болото по одной своей жертве, выкладывает её аккуратно на покрывало кислицы, чтоб старик забрать мог. Раньше легче было, а нынче он совсем дряхлый стал. Порой до сумерек волочит труп по лесу. Все они под ольхой похоронены, недалеко от посёлка. Пашка первый был. Сейчас там маленькое кладбище. Двадцать торфяных мумий. Борис, когда ещё почта до них доходила, выписывал журнал «Дружба народов» и прочёл в одном из номеров стихотворение Александра Блока:
Полюби эту вечность болот:
Никогда не иссякнет их мощь.
Этот злак, что сгорел, — не умрет.
Этот куст — без истления — тощ.
Теперь, закапывая очередную мумию, он читает блоковское стихотворение вместо молитвы, и Кузьмич сопровождает чтение паровозными гудками сложенных в трубочку губ:
Одинокая участь светла.
Безначальная доля свята.
Это Вечность Сама снизошла
И навеки замкнула уста.
Однажды он и Лизу похоронит: почерневшую, скорченную. Если до Пасхи сам не помрёт.
И мерещится ему болото, где под ряской, под трёхметровым слоем утрамбованных трупов лосей, росомах, волков, лисиц, белок, бурундуков, стоит Чёрная Церковь. И горят в её оконцах бледно-голубые огни — свечи покойников. И ждёт она, что однажды опоздает старый Борис, не успеет до окончания Пасхи из леса уйти.
И мощь её никогда не иссякнет.
Один молодой человек отправился со своей невестой на медовый месяц в Париж. Она села рядом с женихом и пугающе серьезно спросила его, бросил ли он её, не будь она так красива. Молодой человек засмеялся, решив, что невеста просто показывает, как она хороша. Но та схватила тряпочку и вытерла свое лицо, стирая макияж, под которым оказалось множество безобразных пурпурных родинок. Разумеется, молодой человек не бросил бы её, но он имел неосторожность издать вздох, увидев эти родинки.
Невеста заплакала и убежала, не вернувшись к тому времени, когда медовый месяц должен был закончиться. У нее не было ни денег, ни паспорта, и испуганный молодой человек пошел в полицию. Там решили, что невеста просто передумала с браком, однако, она не умела говорить по-французски и у нее не было никаких документов, так что поиски начались. Но ничего не дали. Шли недели, месяцы, а молодой человек все никак не мог найти свою невесту. Его жизнь рухнула, ибо он был убит горем.
Тогда он отправился бродить по миру, надеясь найти что-либо, способное смягчить его боль. Однажды, много лет спустя, он попал на остров Борнео, где отправился поглазеть на шоу уродов, проводившееся в старом, полуразрушенном здании. В одной из грязных клеток он увидел странную, изуродованную шрамами и синяками женщину, которая покачивалась из стороны в сторону, издавая животные звуки. Тогда человек громко закричал, ибо лицо этого существа было покрыто пурпурными родинками.
Невеста заплакала и убежала, не вернувшись к тому времени, когда медовый месяц должен был закончиться. У нее не было ни денег, ни паспорта, и испуганный молодой человек пошел в полицию. Там решили, что невеста просто передумала с браком, однако, она не умела говорить по-французски и у нее не было никаких документов, так что поиски начались. Но ничего не дали. Шли недели, месяцы, а молодой человек все никак не мог найти свою невесту. Его жизнь рухнула, ибо он был убит горем.
Тогда он отправился бродить по миру, надеясь найти что-либо, способное смягчить его боль. Однажды, много лет спустя, он попал на остров Борнео, где отправился поглазеть на шоу уродов, проводившееся в старом, полуразрушенном здании. В одной из грязных клеток он увидел странную, изуродованную шрамами и синяками женщину, которая покачивалась из стороны в сторону, издавая животные звуки. Тогда человек громко закричал, ибо лицо этого существа было покрыто пурпурными родинками.
История произошла, когда я купил новую квартиру в центре города. Молодой парень, только что закончивший учёбу, ищущий свой путь, которому квартира в центре города досталось почти задаром. Вот это я называю — подфартило. На радостях я пригласил жить к себе свою девушку, ныне жену, сгрёб все вещи и понёсся, окрыленный, в своё жилище.
Квартира находилась в приличном микрорайоне, где обитали только пожилые люди да молодые семьи. Рядом имелся палисадник с деткой площадкой, огороженный низким цветастым забором, всякие качельки-карусельки, лавочки и сидящий на них пожилой народ, наблюдающий за подрастающим поколением. В общем — благодать! Я, довольный тем, что наконец начал обустраивать свою жизнь и более-менее обживаться самостоятельно, был приятно удивлён, когда бывшие хозяева дома любезно отдали мне добрую часть мебели. То были кресла с резными подлокотниками, такой же диван, стеллаж (правда, без книг) и стол на кухне. Я бы такие вещи никому не отдал. Чистой воды антиквариат, а хозяева, люди серьёзные, как мне показалось, чуть ли мне на силой эту мебель на спину не взвалили. Я сначала отказывался, мол, и так цена низкая, район хороший, а они — вы молодые, добра ещё не нажили, так что забирайте. Ну, больше я ничего не сказал, подписал парочку бумажек и вскоре уже сидел на кухне и попивал чай из нового чайника.
Всё шло хорошо первые три дня — обмыли новоселье, потом так же обмыли всю квартиру после этого новоселья, а там уже и афтепати с девушкой на диване. В общем, я был доволен жизнью, пока мне не начало казаться, что время в квартире как-то странно, очень медленно движется.
Сидел я, значит, читал книгу, взглянул на экран мобильного телефона — два пополудни. Времени навалом, выходной, сижу довольный, прочитал около трёх довольно-таки больших глав, снова посмотрел на время и обнаружил, что прошло только 15 минут. Я никогда не считал себя какой-то считывающей машиной или каким-то роботом, чтобы прочитывать главы за такое минимальное количество времени. Читал я лениво, порой мог задуматься, и приходилось перечитывать строчки по второму разу. Потом оказалось, что я не единственный, кто заметил, что время тянется как жевательная резинка — девушка сказала, что просыпалась ночью выспавшаяся и бодрая и, посмотрев на часы в мобильнике, искренне удивилась, что время было около двух часов ночи. Тогда я пускал слюни в подушку и был доволен, что наконец-то выспался, пока не столкнулся со случаем с книгой.
Странная закономерность преследовала нас: на протяжении часа, между двумя и тремя часами, неважно — днём или ночью, время тянулось и тянулось, пока с трудом не переваливало за третий час. Потом всё было нормально, как обычно.
Постоянно время приходилось смотреть по телефону, так как настенных часов у нас не было, не успели купить. Да и не было их у прошлых хозяев. Вначале мне даже нравилось, что я такой бодрый и довольный, как домашний кот, глядя на не выспавшихся коллег на работе. Но потом стало откровенно не по себе, когда ты чувствуешь каждой клеточкой своего тела, что этот долгий час грядёт. Становилось жутко, и нередко мы просто сидели с девушкой в обнимку, разговаривали, иногда включали телевизор.
Однажды ночью, проснувшись, я услышал тиканье часов и, успокоив себя, что это наши часы такие громкие, снова закрыл глаза и уткнулся в подушку, как подскочил и шлёпнул себя по лбу — часов настенных у нас нет и не было! Звук был громкий и отчётливый, исходил из зала, так что я всё же решился сходить в гостиную. Когда я только зашёл в неё, звук прекратился, будто по щелчку выключателя. Я, свалив всё на усталость, отправился в спальню, а утром и вовсе забыл о ночном прошествии. Но на следующую ночь снова всё повторилось. Я стал нервным, раздражительным, девушка же ничего ночью не слышала.
Один раз мы сильно поссорились, и девушка уехала к своей матери. Я сидел один в квартире за компьютером, снова лихорадочно думая, когда же этот чёртов час расплавленного пломбира кончится. На следующий день я позвонил продавцам квартиры — женщина любезно пригласила меня к себе домой. В тот же вечер я, злой как чёрт, лохматый и недовольный, сидел на кухне и слушал рассказ женщины.
Был у них в роду мужик один, брат её дедушки. Работал часовщиком — то бишь чинил часы, свои собирал, обладал отменным зрением и был бы прекрасным хирургом, если бы пошёл в медицину. Руки не тряслись, не пил, но беда одна — не мог себе жену найти. Брат уже давно сыскал себе жену, детишек наплодил, грезил о счастливой старости, а тот всё со своими часами маялся. На особ противоположного пола не смотрел совсем. Слушать ничего не хотел, и ясно дело, в скором времени у него начала, пардон, сыпаться черепица с крыши. Когда к нему приходили родственники, закрывал перед носом дверь и как бы настойчиво ему ни стучали в дверь и ни звонили в звонок, не открывал. Вскоре все дружно на него обиделись — думали, образумится, когда почует, что на него будто бы всем всё равно, но тому это, похоже, было только в счастье.
Однажды, брат всё-таки решил прийти к нему. Стучится, а тот даже дверь не открыл. Ну, брат и забеспокоился, может, случилось чего, мало ли. Начал в дверь стучать, потом вызвал пожарных — те дверь с петель долой и внутрь. А там тело брата в кресле, безжизненное. Уже трупные пятна появились, а когда пошевелили его, чтобы на носилки положить, то вовсе мёртвым духом зловонным повеяло (я тогда был в бешенстве, мол, охренели сбагривать мебель, в которой когда-то мёртвый человек сидел, но меня женщина успокоила и сказала, что кресло то выкинули, а его собратьев осталось два, которые и ныне стоят в этой гостиной).
Я не понял: умер мужчина, бывает такое, но причём тут это тиканье, которое самого меня скоро в психа с нервным тиком превратит? Женщина сказала, что работ мужика так и не нашли, а раньше у него их была тьма-тьмущая этих часов. И говорил ей дед, что запрятал, видать, его брат все свои работы куда-то. То ли в стены замуровал, то ли что ещё, но нигде их не нашли. Линолеум срывали, там ничего не было. Мне стало жутко — неужели эти часы до сих пор тикают где-то внутри стен? Неужели так и отсчитывают часы, которое приближают к нам час смерти? Я рассказал про ночи, когда слышу это тиканье — днём его не слышно, а вот ночью оно предстаёт во всём своём великолепии. Женщина с горечью в голосе призналась, что с мужем и сыном они тоже их слышали, вот и решили продать квартиру.
Я был готов станцевать танец злобных сурикатов, чтобы эту квартиру они забрали обратно, а деньги вернули, и плевать как. Но потом пришёл муж этой женщины и увидел меня — злого, глаза мечут искры, — и попросил выйти, или я схлопочу по соплям. Я парень не робкого десятка, высокий, крепкий, так что тоже пригрозил, что познакомлю его глаз с мягким местом, и широкими шагами удалился.
Мне не хотелось возвращаться в свою квартиру, но пришлось проторчать там ещё пару дней. Я подал объявление, цена была смехотворной, так что покупатели нашлись быстро.
Мне очень жаль, что пришлось так поступить, но пришлось — ибо я вскоре превратился бы в дядю Олега из вооон того канализационного люка. Купив небольшой частный домик на окраине, я помирился с девушкой и вскоре женился на ней. Иногда мы вспоминаем эту историю — девушка со смехом, я с кислой миной. Ничего я девушке говорить не стал, а сослался на то, что решил продать квартиру, чтобы не думать о наших ссорах и бла-бла-бла... Меня сочли романтиком, обсыпали градом поцелуев, и я был снова доволен жизнью. Правда, у меня выработалась фобия — я терпеть не могу смотреть на время. Даже когда тороплюсь или опаздываю на встречу, стараюсь не смотреть на время. Редкий раз небрежно взгляну на дисплей телефона и снова по делам. Тот зловещий час прекратился, и слава богу. Настенные часы я тоже не хочу покупать, как бы не настаивала жена.
Квартира находилась в приличном микрорайоне, где обитали только пожилые люди да молодые семьи. Рядом имелся палисадник с деткой площадкой, огороженный низким цветастым забором, всякие качельки-карусельки, лавочки и сидящий на них пожилой народ, наблюдающий за подрастающим поколением. В общем — благодать! Я, довольный тем, что наконец начал обустраивать свою жизнь и более-менее обживаться самостоятельно, был приятно удивлён, когда бывшие хозяева дома любезно отдали мне добрую часть мебели. То были кресла с резными подлокотниками, такой же диван, стеллаж (правда, без книг) и стол на кухне. Я бы такие вещи никому не отдал. Чистой воды антиквариат, а хозяева, люди серьёзные, как мне показалось, чуть ли мне на силой эту мебель на спину не взвалили. Я сначала отказывался, мол, и так цена низкая, район хороший, а они — вы молодые, добра ещё не нажили, так что забирайте. Ну, больше я ничего не сказал, подписал парочку бумажек и вскоре уже сидел на кухне и попивал чай из нового чайника.
Всё шло хорошо первые три дня — обмыли новоселье, потом так же обмыли всю квартиру после этого новоселья, а там уже и афтепати с девушкой на диване. В общем, я был доволен жизнью, пока мне не начало казаться, что время в квартире как-то странно, очень медленно движется.
Сидел я, значит, читал книгу, взглянул на экран мобильного телефона — два пополудни. Времени навалом, выходной, сижу довольный, прочитал около трёх довольно-таки больших глав, снова посмотрел на время и обнаружил, что прошло только 15 минут. Я никогда не считал себя какой-то считывающей машиной или каким-то роботом, чтобы прочитывать главы за такое минимальное количество времени. Читал я лениво, порой мог задуматься, и приходилось перечитывать строчки по второму разу. Потом оказалось, что я не единственный, кто заметил, что время тянется как жевательная резинка — девушка сказала, что просыпалась ночью выспавшаяся и бодрая и, посмотрев на часы в мобильнике, искренне удивилась, что время было около двух часов ночи. Тогда я пускал слюни в подушку и был доволен, что наконец-то выспался, пока не столкнулся со случаем с книгой.
Странная закономерность преследовала нас: на протяжении часа, между двумя и тремя часами, неважно — днём или ночью, время тянулось и тянулось, пока с трудом не переваливало за третий час. Потом всё было нормально, как обычно.
Постоянно время приходилось смотреть по телефону, так как настенных часов у нас не было, не успели купить. Да и не было их у прошлых хозяев. Вначале мне даже нравилось, что я такой бодрый и довольный, как домашний кот, глядя на не выспавшихся коллег на работе. Но потом стало откровенно не по себе, когда ты чувствуешь каждой клеточкой своего тела, что этот долгий час грядёт. Становилось жутко, и нередко мы просто сидели с девушкой в обнимку, разговаривали, иногда включали телевизор.
Однажды ночью, проснувшись, я услышал тиканье часов и, успокоив себя, что это наши часы такие громкие, снова закрыл глаза и уткнулся в подушку, как подскочил и шлёпнул себя по лбу — часов настенных у нас нет и не было! Звук был громкий и отчётливый, исходил из зала, так что я всё же решился сходить в гостиную. Когда я только зашёл в неё, звук прекратился, будто по щелчку выключателя. Я, свалив всё на усталость, отправился в спальню, а утром и вовсе забыл о ночном прошествии. Но на следующую ночь снова всё повторилось. Я стал нервным, раздражительным, девушка же ничего ночью не слышала.
Один раз мы сильно поссорились, и девушка уехала к своей матери. Я сидел один в квартире за компьютером, снова лихорадочно думая, когда же этот чёртов час расплавленного пломбира кончится. На следующий день я позвонил продавцам квартиры — женщина любезно пригласила меня к себе домой. В тот же вечер я, злой как чёрт, лохматый и недовольный, сидел на кухне и слушал рассказ женщины.
Был у них в роду мужик один, брат её дедушки. Работал часовщиком — то бишь чинил часы, свои собирал, обладал отменным зрением и был бы прекрасным хирургом, если бы пошёл в медицину. Руки не тряслись, не пил, но беда одна — не мог себе жену найти. Брат уже давно сыскал себе жену, детишек наплодил, грезил о счастливой старости, а тот всё со своими часами маялся. На особ противоположного пола не смотрел совсем. Слушать ничего не хотел, и ясно дело, в скором времени у него начала, пардон, сыпаться черепица с крыши. Когда к нему приходили родственники, закрывал перед носом дверь и как бы настойчиво ему ни стучали в дверь и ни звонили в звонок, не открывал. Вскоре все дружно на него обиделись — думали, образумится, когда почует, что на него будто бы всем всё равно, но тому это, похоже, было только в счастье.
Однажды, брат всё-таки решил прийти к нему. Стучится, а тот даже дверь не открыл. Ну, брат и забеспокоился, может, случилось чего, мало ли. Начал в дверь стучать, потом вызвал пожарных — те дверь с петель долой и внутрь. А там тело брата в кресле, безжизненное. Уже трупные пятна появились, а когда пошевелили его, чтобы на носилки положить, то вовсе мёртвым духом зловонным повеяло (я тогда был в бешенстве, мол, охренели сбагривать мебель, в которой когда-то мёртвый человек сидел, но меня женщина успокоила и сказала, что кресло то выкинули, а его собратьев осталось два, которые и ныне стоят в этой гостиной).
Я не понял: умер мужчина, бывает такое, но причём тут это тиканье, которое самого меня скоро в психа с нервным тиком превратит? Женщина сказала, что работ мужика так и не нашли, а раньше у него их была тьма-тьмущая этих часов. И говорил ей дед, что запрятал, видать, его брат все свои работы куда-то. То ли в стены замуровал, то ли что ещё, но нигде их не нашли. Линолеум срывали, там ничего не было. Мне стало жутко — неужели эти часы до сих пор тикают где-то внутри стен? Неужели так и отсчитывают часы, которое приближают к нам час смерти? Я рассказал про ночи, когда слышу это тиканье — днём его не слышно, а вот ночью оно предстаёт во всём своём великолепии. Женщина с горечью в голосе призналась, что с мужем и сыном они тоже их слышали, вот и решили продать квартиру.
Я был готов станцевать танец злобных сурикатов, чтобы эту квартиру они забрали обратно, а деньги вернули, и плевать как. Но потом пришёл муж этой женщины и увидел меня — злого, глаза мечут искры, — и попросил выйти, или я схлопочу по соплям. Я парень не робкого десятка, высокий, крепкий, так что тоже пригрозил, что познакомлю его глаз с мягким местом, и широкими шагами удалился.
Мне не хотелось возвращаться в свою квартиру, но пришлось проторчать там ещё пару дней. Я подал объявление, цена была смехотворной, так что покупатели нашлись быстро.
Мне очень жаль, что пришлось так поступить, но пришлось — ибо я вскоре превратился бы в дядю Олега из вооон того канализационного люка. Купив небольшой частный домик на окраине, я помирился с девушкой и вскоре женился на ней. Иногда мы вспоминаем эту историю — девушка со смехом, я с кислой миной. Ничего я девушке говорить не стал, а сослался на то, что решил продать квартиру, чтобы не думать о наших ссорах и бла-бла-бла... Меня сочли романтиком, обсыпали градом поцелуев, и я был снова доволен жизнью. Правда, у меня выработалась фобия — я терпеть не могу смотреть на время. Даже когда тороплюсь или опаздываю на встречу, стараюсь не смотреть на время. Редкий раз небрежно взгляну на дисплей телефона и снова по делам. Тот зловещий час прекратился, и слава богу. Настенные часы я тоже не хочу покупать, как бы не настаивала жена.
Я часто развлекаю друзей историей о том, как ежедневно до 11 лет ездил до школы в другой город. Нет, я никогда не был жителем Подмосковья, к счастью, дело в другом.
Вся соль истории заключалась не в труднодоступности образовательного учреждения, а в способе передвижения.
Многие ли из вас, преодолевая расстояние между двумя населёнными пунктами, любовались при этом лесными и равнинными видами из окна трамвая? Да, да, не электрички, не автобуса, не машины, а именно трамвая.
Несмотря на крохотность городка, где я провёл своё детство — его население едва насчитывало пятнадцать тысяч жителей — в нём каким-то чудом сохранилась единственная трамвайная ветка.
Пронизывая весь город насквозь, она продолжала плестись сначала мимо редких, покосившихся дач, затем ныряла в лес, преодолевала луг длиной в пару километров и оканчивалась тупиком депо в соседнем поселении.
Каждое утро я тратил целый час на эту поездку. По началу, необходимость вставать раньше моих товарищей страшно расстраивала меня — получалось, что я был единственным кто не ходил в местную школу.
Но, возможно, не без помощи родителей, очень скоро я обнаружил сразу два преимущества своего положения. В такой ранний час ехали в основном одни взрослые на работу — значит, и я в полной мере мог считать себя большим парнем с серьёзными делами в другом городе. Это обстоятельство очень выгодно отличало меня от остальной малышни, которую не пускали без конвоя даже в соседний двор.
Переживаниями от радости, которую приносила вторая выгода междугороднего путешествия, я особо не делился со сверстниками, боясь стать жертвой насмешек. Я мог бесконечно любоваться весенними, зимними, осенними видами из окна трамвая, будто специально неспешного настолько, чтобы пассажир смог разглядеть каждую деталь восхитительного пейзажа.
Обычно, такие мелочи, как грязные разводы и трещины на стёклах, дребезжащих в рамах трамвая, мало отвлекали меня от происходящего за ними. Сами окна я принимался разглядывать лишь в том случае, когда зимой на них намерзали причудливые узоры, закрывая обзор, они одновременно становились самым интересными объектом для созерцания в убогом интерьере.
Но как-то раз, привычно глазея на деревца за окном, я почувствовал, как глаз будто «цепляется» за что-то, за какую-то назойливую и неуместную мелочь. Распознать причину, вызвавшую это ощущение оказалось нетрудно, достаточно было перевести внимание от видов на прозрачную преграду. На стекле, возле стоящего перед моим сидения, была трещина. Она расходилась лучами от небольшой, размером, может, с монетку в пять рублей, дырочки.
Отверстие было не слишком заметным, так как прилегало к резиновой прослойке, отделяющей стекло от рамы. С ним явно было что-то не так. Утро за окном было ясными, солнечным и золотистым — середина сентября. А в той самой дырочке мельтешило в такт размеренному ритму движения трамвая что-то мрачно-серое, совсем не похожее на цвета осеннего леса.
Будь я постарше, сразу бы сообразил — отверстие просто заткнули какой-то пробкой.
Но я был мал, а ум мой ещё был пытлив. Поэтому я дождался, когда сидение освободится, переместился поближе к трещине и осторожно выглянул через неё наружу.
Всё верно — мы монотонно проносились мимо леса.
Сначала я даже разочаровался, словно зритель, которому фокусник обещал кролика, а показал пустую шляпу. Затем, отстранившись от окна, подивился причудливой игрой света. И лишь, когда напоследок глянул в трещину, меня настигло запоздалое понимание — лес был чёрно-белым.
Не смея сделать вздох, я осторожно просунул палец в отверстие на стекле и не увидел, как он появляется с обратной стороны. В вагоне мой палец был, а там за стеклом продолжала разворачиваться радующая глаз осенняя картина без каких-либо посторонних элементов. Я глупо испугался, что палец отрезало, и быстро отдернул руку.
Ещё раз сравнив обстановку НА стекле и ЗА стеклом, я в конец убедился — зрение меня не обманывает — изображение разнилось.
В детстве всё необычное воспринимается куда проще, не шокирует и довольно быстро становиться обыденным, вписываясь в общий шаблон. Естественно, утреннее происшествие стало главным событиям дня.
Сомнений не было — в трамвае вместо окон были экраны.
Остановок на пути из нашего города в соседний не было — значит весь путь лежал через… А через, что собственно? Мне удалось разглядеть лишь странные, словно сошедшие со старых чёрно-белых фото, цвета этой зоны.
С горящими глазами я делился открытием с друзьями в школе и дворовыми пацанами. За что быстро заслужил прозвище «Гонза». Родители тоже не проявили особого сочувствия к моей «выдумке».
Самое обидное, что у меня существовало очень мало возможностей убедить других в моей правоте: въезд на лесную территорию, начинавшуюся за дачами, был отгорожен высокой, метра в четыре, стеной с колючей проволокой и нагоняющими страх табличками «Осторожно! Высокое напряжение».
Раньше я никогда не задумывался, почему, если поломка или обесточивание приводили к вынужденной остановке, водитель трамвая никогда не открывала дверей салона для желающих проветриться. Теперь, во время очередной аварийной стоянки пытался разузнать о мире по ту сторону стекла хоть малость, которую можно было бы продемонстрировать другим и восстановить своё доброе имя.
Возможно, я зря сейчас завожу этот разговор — но мне это удалось. Я видел достаточно, чтобы не вспоминать этот эпизод моего детства лишь как плод разыгравшейся фантазии.
Трамвай встал на полпути до соседнего городка. Было утро, и вагон разве только не трещал по швам от спешащих на работе пассажиров. Никто не заметил ребёнка прижавшегося к окошку кабины водителя, заклеенному календарём с полуголой филиппинкой.
Плакат был старый, ободранный по краям, и открывал достаточно пространства для наблюдения.
Кудрявая очкастая тётя-водитель в оранжевом жилете, которую я специально внимательно разглядел сегодня, обязательно должна выйти наружу при любой поломке трамвая, а сделать это она сможет только открыв дверь.
Тут-то я и надеялся подглядеть. К сожалению, мой план провалился с треском — вагон постоял и тронулся дальше самостоятельно — в каморке с приборами не было ни дверей, ни водителя.
Вся соль истории заключалась не в труднодоступности образовательного учреждения, а в способе передвижения.
Многие ли из вас, преодолевая расстояние между двумя населёнными пунктами, любовались при этом лесными и равнинными видами из окна трамвая? Да, да, не электрички, не автобуса, не машины, а именно трамвая.
Несмотря на крохотность городка, где я провёл своё детство — его население едва насчитывало пятнадцать тысяч жителей — в нём каким-то чудом сохранилась единственная трамвайная ветка.
Пронизывая весь город насквозь, она продолжала плестись сначала мимо редких, покосившихся дач, затем ныряла в лес, преодолевала луг длиной в пару километров и оканчивалась тупиком депо в соседнем поселении.
Каждое утро я тратил целый час на эту поездку. По началу, необходимость вставать раньше моих товарищей страшно расстраивала меня — получалось, что я был единственным кто не ходил в местную школу.
Но, возможно, не без помощи родителей, очень скоро я обнаружил сразу два преимущества своего положения. В такой ранний час ехали в основном одни взрослые на работу — значит, и я в полной мере мог считать себя большим парнем с серьёзными делами в другом городе. Это обстоятельство очень выгодно отличало меня от остальной малышни, которую не пускали без конвоя даже в соседний двор.
Переживаниями от радости, которую приносила вторая выгода междугороднего путешествия, я особо не делился со сверстниками, боясь стать жертвой насмешек. Я мог бесконечно любоваться весенними, зимними, осенними видами из окна трамвая, будто специально неспешного настолько, чтобы пассажир смог разглядеть каждую деталь восхитительного пейзажа.
Обычно, такие мелочи, как грязные разводы и трещины на стёклах, дребезжащих в рамах трамвая, мало отвлекали меня от происходящего за ними. Сами окна я принимался разглядывать лишь в том случае, когда зимой на них намерзали причудливые узоры, закрывая обзор, они одновременно становились самым интересными объектом для созерцания в убогом интерьере.
Но как-то раз, привычно глазея на деревца за окном, я почувствовал, как глаз будто «цепляется» за что-то, за какую-то назойливую и неуместную мелочь. Распознать причину, вызвавшую это ощущение оказалось нетрудно, достаточно было перевести внимание от видов на прозрачную преграду. На стекле, возле стоящего перед моим сидения, была трещина. Она расходилась лучами от небольшой, размером, может, с монетку в пять рублей, дырочки.
Отверстие было не слишком заметным, так как прилегало к резиновой прослойке, отделяющей стекло от рамы. С ним явно было что-то не так. Утро за окном было ясными, солнечным и золотистым — середина сентября. А в той самой дырочке мельтешило в такт размеренному ритму движения трамвая что-то мрачно-серое, совсем не похожее на цвета осеннего леса.
Будь я постарше, сразу бы сообразил — отверстие просто заткнули какой-то пробкой.
Но я был мал, а ум мой ещё был пытлив. Поэтому я дождался, когда сидение освободится, переместился поближе к трещине и осторожно выглянул через неё наружу.
Всё верно — мы монотонно проносились мимо леса.
Сначала я даже разочаровался, словно зритель, которому фокусник обещал кролика, а показал пустую шляпу. Затем, отстранившись от окна, подивился причудливой игрой света. И лишь, когда напоследок глянул в трещину, меня настигло запоздалое понимание — лес был чёрно-белым.
Не смея сделать вздох, я осторожно просунул палец в отверстие на стекле и не увидел, как он появляется с обратной стороны. В вагоне мой палец был, а там за стеклом продолжала разворачиваться радующая глаз осенняя картина без каких-либо посторонних элементов. Я глупо испугался, что палец отрезало, и быстро отдернул руку.
Ещё раз сравнив обстановку НА стекле и ЗА стеклом, я в конец убедился — зрение меня не обманывает — изображение разнилось.
В детстве всё необычное воспринимается куда проще, не шокирует и довольно быстро становиться обыденным, вписываясь в общий шаблон. Естественно, утреннее происшествие стало главным событиям дня.
Сомнений не было — в трамвае вместо окон были экраны.
Остановок на пути из нашего города в соседний не было — значит весь путь лежал через… А через, что собственно? Мне удалось разглядеть лишь странные, словно сошедшие со старых чёрно-белых фото, цвета этой зоны.
С горящими глазами я делился открытием с друзьями в школе и дворовыми пацанами. За что быстро заслужил прозвище «Гонза». Родители тоже не проявили особого сочувствия к моей «выдумке».
Самое обидное, что у меня существовало очень мало возможностей убедить других в моей правоте: въезд на лесную территорию, начинавшуюся за дачами, был отгорожен высокой, метра в четыре, стеной с колючей проволокой и нагоняющими страх табличками «Осторожно! Высокое напряжение».
Раньше я никогда не задумывался, почему, если поломка или обесточивание приводили к вынужденной остановке, водитель трамвая никогда не открывала дверей салона для желающих проветриться. Теперь, во время очередной аварийной стоянки пытался разузнать о мире по ту сторону стекла хоть малость, которую можно было бы продемонстрировать другим и восстановить своё доброе имя.
Возможно, я зря сейчас завожу этот разговор — но мне это удалось. Я видел достаточно, чтобы не вспоминать этот эпизод моего детства лишь как плод разыгравшейся фантазии.
Трамвай встал на полпути до соседнего городка. Было утро, и вагон разве только не трещал по швам от спешащих на работе пассажиров. Никто не заметил ребёнка прижавшегося к окошку кабины водителя, заклеенному календарём с полуголой филиппинкой.
Плакат был старый, ободранный по краям, и открывал достаточно пространства для наблюдения.
Кудрявая очкастая тётя-водитель в оранжевом жилете, которую я специально внимательно разглядел сегодня, обязательно должна выйти наружу при любой поломке трамвая, а сделать это она сможет только открыв дверь.
Тут-то я и надеялся подглядеть. К сожалению, мой план провалился с треском — вагон постоял и тронулся дальше самостоятельно — в каморке с приборами не было ни дверей, ни водителя.
это рашка.
> это рашка.
Веки Вию уже подняли?
нет
> нет
Поднимите ему веки.
Было приказано, чтобы казнь проводилась в саду ясики. Человек был отведен туда и поставлен на колени на широком посыпанном песком месте, пересеченном линией тоби-иси, или камней, используемых для мощения дорожек, какие все еще можно увидеть в японских декоративных садах. Его руки были связаны сзади. Слуги принесли ведра воды и мешки для риса, заполненные галькой. Они расставили эти мешки вокруг стоящего на коленях человека, так чтобы он не мог двигаться. Прибыл хозяин, который наблюдал за приготовлениями. Он счел их удовлетворительными и не сделал никакого замечания.
Внезапно осужденный человек выкрикнул ему:
– Достопочтенный господин, проступок, за который я был осужден, я совершил неумышленно. Только моя очень большая глупость послужила причиной ошибки. От рождения глупый из-за своей кармы, я не всегда мог понимать, что делаю ошибки. Но убивать человека за то, что он глуп, неправильно, и за это зло воздается. Вы убиваете меня, и я буду отмщен; из чувства обиды, которое вы вызываете, прибудет месть, и за зло будет воздано злом...
Если человека убить, когда тот чувствует сильную обиду, его призрак будет способен отомстить убийце. Это самурай знал. Он ответил очень мягко, почти ласково:
– Мы позволим вам пугать нас столько, сколько вы пожелаете – но после вашей смерти. Однако трудно представить, что вы осознаете то, о чем говорите. Попытаетесь ли вы дать нам какой-либо знак вашей большой обиды – после того, как ваша голова будет отрублена?
– Конечно, да, – ответил человек.
– Очень хорошо, – сказал самурай, доставая свой длинный меч, – теперь я отрублю вам голову. Прямо перед вами лежит камень. После того, как ваша голова будет отрублена, попробуйте его укусить. Если ваш рассерженный призрак поможет вам сделать это, некоторые из нас, может быть, испугаются... Вы попробуете укусить камень?
– Я укушу его! – кричал человек в большом гневе. – Я укушу его! Я укушу его!
Последовал быстрый, размашистый удар и глухой хруст. Связанное тело накренилось на мешки из-под риса, две струи крови хлынули из рассеченной шеи, голова слетела на песок. Она медленно покатилась к камню, а затем, внезапно подпрыгнув, вцепилась в верхний край камня зубами, отчаянно держалась за него на мгновение, упала и застыла.
Все молчали. Слуги в ужасе смотрели на своего хозяина. Он, казалось, был весьма беззаботным. Он просто передал меч ближайшему слуге, который из деревянного ковша полил водой на лезвие, а затем несколько раз тщательно протер сталь листом мягкой бумаги... Таким образом, окончилась официальная часть этого инцидента.
Несколько месяцев после этого слуги и члены семьи жили в постоянном страхе, что их посетит призрак. Никто из них не сомневался, что обещанная месть свершится, и постоянный ужас, в котором они находились, заставлял их слышать и видеть многое из того, чего не было. Они стали бояться звука ветра в бамбуке и теней в саду. Наконец, посовещавшись, они решили попросить своего хозяина совершить Сэгаки-службу от имени мстительного духа.
– Это излишне, – сказал самурай, когда его старший слуга передал ему общее желание. – Я понимаю, что стремление умирающего человека к мести может служить причиной для опасения. Но в этом случае бояться нечего.
Слуга смотрел на своего хозяина с мольбой в глазах, но не решался спросить о причине его удивительной самоуверенности.
– О, причина достаточно проста, – объявил самурай, угадав невысказанное сомнение. – Только самое последнее намерение того человека могло быть опасно. Когда я спровоцировал его дать мне знак, я отвлек его внимание от желания отомстить. Он умер со страстным желанием вцепиться в камень, и только той цели он был способен достичь, но никакой иной. Все остальное он, должно быть, забыл. Так что вы не должны чувствовать никакого опасения в дальнейшем по этому поводу.
И действительно, мертвец не доставил никакой неприятности. Ничего вообще не произошло.
Внезапно осужденный человек выкрикнул ему:
– Достопочтенный господин, проступок, за который я был осужден, я совершил неумышленно. Только моя очень большая глупость послужила причиной ошибки. От рождения глупый из-за своей кармы, я не всегда мог понимать, что делаю ошибки. Но убивать человека за то, что он глуп, неправильно, и за это зло воздается. Вы убиваете меня, и я буду отмщен; из чувства обиды, которое вы вызываете, прибудет месть, и за зло будет воздано злом...
Если человека убить, когда тот чувствует сильную обиду, его призрак будет способен отомстить убийце. Это самурай знал. Он ответил очень мягко, почти ласково:
– Мы позволим вам пугать нас столько, сколько вы пожелаете – но после вашей смерти. Однако трудно представить, что вы осознаете то, о чем говорите. Попытаетесь ли вы дать нам какой-либо знак вашей большой обиды – после того, как ваша голова будет отрублена?
– Конечно, да, – ответил человек.
– Очень хорошо, – сказал самурай, доставая свой длинный меч, – теперь я отрублю вам голову. Прямо перед вами лежит камень. После того, как ваша голова будет отрублена, попробуйте его укусить. Если ваш рассерженный призрак поможет вам сделать это, некоторые из нас, может быть, испугаются... Вы попробуете укусить камень?
– Я укушу его! – кричал человек в большом гневе. – Я укушу его! Я укушу его!
Последовал быстрый, размашистый удар и глухой хруст. Связанное тело накренилось на мешки из-под риса, две струи крови хлынули из рассеченной шеи, голова слетела на песок. Она медленно покатилась к камню, а затем, внезапно подпрыгнув, вцепилась в верхний край камня зубами, отчаянно держалась за него на мгновение, упала и застыла.
Все молчали. Слуги в ужасе смотрели на своего хозяина. Он, казалось, был весьма беззаботным. Он просто передал меч ближайшему слуге, который из деревянного ковша полил водой на лезвие, а затем несколько раз тщательно протер сталь листом мягкой бумаги... Таким образом, окончилась официальная часть этого инцидента.
Несколько месяцев после этого слуги и члены семьи жили в постоянном страхе, что их посетит призрак. Никто из них не сомневался, что обещанная месть свершится, и постоянный ужас, в котором они находились, заставлял их слышать и видеть многое из того, чего не было. Они стали бояться звука ветра в бамбуке и теней в саду. Наконец, посовещавшись, они решили попросить своего хозяина совершить Сэгаки-службу от имени мстительного духа.
– Это излишне, – сказал самурай, когда его старший слуга передал ему общее желание. – Я понимаю, что стремление умирающего человека к мести может служить причиной для опасения. Но в этом случае бояться нечего.
Слуга смотрел на своего хозяина с мольбой в глазах, но не решался спросить о причине его удивительной самоуверенности.
– О, причина достаточно проста, – объявил самурай, угадав невысказанное сомнение. – Только самое последнее намерение того человека могло быть опасно. Когда я спровоцировал его дать мне знак, я отвлек его внимание от желания отомстить. Он умер со страстным желанием вцепиться в камень, и только той цели он был способен достичь, но никакой иной. Все остальное он, должно быть, забыл. Так что вы не должны чувствовать никакого опасения в дальнейшем по этому поводу.
И действительно, мертвец не доставил никакой неприятности. Ничего вообще не произошло.
Два месяца назад я сидел на крыше с твёрдым намерением свести счёты с жизнью. Девушка, с которой мы были вместе три года, ушла от меня. Последние полгода она мне изменяла. Хуже того, я мог от неё заразиться чем-нибудь нехорошим. Я сидел без работы, а того, что я откладывал, едва хватило бы на следующую неделю. Чтобы стало совсем хорошо, почти все друзья разъехались, а моя родня до сих пор злилась, что я решил работать, а не получать высшее образование.
Так что особенных причин дёргаться дальше я не видел. Сидел на краю крыши, болтал ногами на высоте четырнадцати этажей, а в ногах был этот задорный самоубийственный зуд, который можно ощутить, стоя на краю обрыва. Было холодно, по улице внизу время от времени катались машины… На секунду я занервничал, не грохнусь ли на чью-то машину, превратив при этом трагическое самоубийство в поступок мудака. Я посмеялся над тем, как глупо было об этом думать, и услышал за спиной мужской голос.
- Ты чё тут делаешь?
Я обернулся, едва удержав равновесие. За мной стоял этот здоровяк в голубом костюме и курил сигарету. Брюнет, лицо очень бледное… Когда поднимался, я его не видел, и не помню, чтобы дверь открывалась или закрывалась… но опять же, я тогда не об этом думал. Он вытянул в мою сторону руку и спросил: - Прыгать собираешься, или как?
- Ну… я это… да, наверное. А вы… вы коп или что-то вроде? - Спрашивать было глупо, но у него был такой властный вид, который у меня вечно ассоциируется с полицией. Только под арест мне и не хватало.
Он усмехнулся и сделал глубокую затяжку. - Не-а, просто видом любуюсь. Жить незачем, нет ради кого стараться?
Я вздохнул и вкратце обрисовал ему ситуацию. От того, что я поделился своей бедой, стало полегче, но самооценка упала ещё ниже.
Он посмеялся в ответ. Скорее даже кашлянул, но для ситуации это совсем не подходило. Он подкурил новую сигарету от окурка и кивнул мне.
- Парнишка, дела и вправду плохи… но давай так договоримся. Ты прыгаешь, избавляешься от всех этих бед. А я сейчас докурю и пойду вниз, подожду, пока ты не шмякнешься. Буду на месте первым, вытащу твой бумажник и в паспорте гляну, кто ты у нас есть. Потом ломану пароль от твоих соцсетей и прочей херни и найду всех, кто тебя любит или раньше любил, сначала их помучаю, а потом убью
Я просто смотрел, думая, не привиделось ли мне всё это. Даже не говорил, просто глядел на этого психа.
- Выкраду кого-нибудь из дома и буду пытать его или её в лесу, потом суну нож в брюхо, а тело достанется волкам. Ещё кого-нибудь застрелю в автомобиле, пусть катится в кювет и соображает, что это у него лёгкие вдруг перестали работать. Зарублю твоих близких, одноклассников и всех друзей, бывших и нынешних. - Он даже голос не повысил, говорил спокойным голосом, словно сообщал, который сейчас час.
-Д-да ты вообще чего? Так же… так нельзя, псих чёртов! - Меня трясло, и холод был СОВЕРШЕННО ни при чём. Этот мужик… я его совсем не знал, так что было возможно… Это было вообще из ряда вон, но у него словно.. была странная аура. Я смотрел на него, и у меня даже мысли не было, что он мог соврать.
- Тебе-то что за дело? Ты сдохнешь. На остальной мир тебе официально насрать, так что не ной о том, что будет после. - Он так и смотрел на меня, без каких-либо эмоций.
Я слетел с катушек. Запрыгнул на крышу и со всех ног полетел в квартиру. Вызвал полицию, сказал, что какой-то мужик на крыше угрожал мне убийством. Когда они приехали, его уже не было. В доме его никто не знал, я его раньше не видел, и после того случая тоже не видел. В итоге умудрился ничего не подцепить и устроиться на работу (пусть и паршивую) в местной закусочной. Квартиру пришлось снять сильно поскромнее. Насчёт девушки пока не успокоился, но всё пройдёт со временем.
Временами я мысленно возвращаюсь к той ночи. Это было так странно, даже не знаю, удастся ли когда-нибудь забыть. Не знаю, врал ли он, но что-то говорит мне, что не врал. На экране это выглядит так глупо, но вы бы его видели… вы бы его слышали… и у вас бы не возникло вопросов. Каким же психом надо быть, чтобы спасти человека от самоубийства, угрожая ему таким, что он боится уйти из жизни без присмотра. Каждый раз, когда читаю в новостях про нераскрытое убийство, вспоминаю тот случай.
Меня иногда спрашивают, что произошло той ночью. В ответ я говорю, что дьявол спас мне жизнь.
Так что особенных причин дёргаться дальше я не видел. Сидел на краю крыши, болтал ногами на высоте четырнадцати этажей, а в ногах был этот задорный самоубийственный зуд, который можно ощутить, стоя на краю обрыва. Было холодно, по улице внизу время от времени катались машины… На секунду я занервничал, не грохнусь ли на чью-то машину, превратив при этом трагическое самоубийство в поступок мудака. Я посмеялся над тем, как глупо было об этом думать, и услышал за спиной мужской голос.
- Ты чё тут делаешь?
Я обернулся, едва удержав равновесие. За мной стоял этот здоровяк в голубом костюме и курил сигарету. Брюнет, лицо очень бледное… Когда поднимался, я его не видел, и не помню, чтобы дверь открывалась или закрывалась… но опять же, я тогда не об этом думал. Он вытянул в мою сторону руку и спросил: - Прыгать собираешься, или как?
- Ну… я это… да, наверное. А вы… вы коп или что-то вроде? - Спрашивать было глупо, но у него был такой властный вид, который у меня вечно ассоциируется с полицией. Только под арест мне и не хватало.
Он усмехнулся и сделал глубокую затяжку. - Не-а, просто видом любуюсь. Жить незачем, нет ради кого стараться?
Я вздохнул и вкратце обрисовал ему ситуацию. От того, что я поделился своей бедой, стало полегче, но самооценка упала ещё ниже.
Он посмеялся в ответ. Скорее даже кашлянул, но для ситуации это совсем не подходило. Он подкурил новую сигарету от окурка и кивнул мне.
- Парнишка, дела и вправду плохи… но давай так договоримся. Ты прыгаешь, избавляешься от всех этих бед. А я сейчас докурю и пойду вниз, подожду, пока ты не шмякнешься. Буду на месте первым, вытащу твой бумажник и в паспорте гляну, кто ты у нас есть. Потом ломану пароль от твоих соцсетей и прочей херни и найду всех, кто тебя любит или раньше любил, сначала их помучаю, а потом убью
Я просто смотрел, думая, не привиделось ли мне всё это. Даже не говорил, просто глядел на этого психа.
- Выкраду кого-нибудь из дома и буду пытать его или её в лесу, потом суну нож в брюхо, а тело достанется волкам. Ещё кого-нибудь застрелю в автомобиле, пусть катится в кювет и соображает, что это у него лёгкие вдруг перестали работать. Зарублю твоих близких, одноклассников и всех друзей, бывших и нынешних. - Он даже голос не повысил, говорил спокойным голосом, словно сообщал, который сейчас час.
-Д-да ты вообще чего? Так же… так нельзя, псих чёртов! - Меня трясло, и холод был СОВЕРШЕННО ни при чём. Этот мужик… я его совсем не знал, так что было возможно… Это было вообще из ряда вон, но у него словно.. была странная аура. Я смотрел на него, и у меня даже мысли не было, что он мог соврать.
- Тебе-то что за дело? Ты сдохнешь. На остальной мир тебе официально насрать, так что не ной о том, что будет после. - Он так и смотрел на меня, без каких-либо эмоций.
Я слетел с катушек. Запрыгнул на крышу и со всех ног полетел в квартиру. Вызвал полицию, сказал, что какой-то мужик на крыше угрожал мне убийством. Когда они приехали, его уже не было. В доме его никто не знал, я его раньше не видел, и после того случая тоже не видел. В итоге умудрился ничего не подцепить и устроиться на работу (пусть и паршивую) в местной закусочной. Квартиру пришлось снять сильно поскромнее. Насчёт девушки пока не успокоился, но всё пройдёт со временем.
Временами я мысленно возвращаюсь к той ночи. Это было так странно, даже не знаю, удастся ли когда-нибудь забыть. Не знаю, врал ли он, но что-то говорит мне, что не врал. На экране это выглядит так глупо, но вы бы его видели… вы бы его слышали… и у вас бы не возникло вопросов. Каким же психом надо быть, чтобы спасти человека от самоубийства, угрожая ему таким, что он боится уйти из жизни без присмотра. Каждый раз, когда читаю в новостях про нераскрытое убийство, вспоминаю тот случай.
Меня иногда спрашивают, что произошло той ночью. В ответ я говорю, что дьявол спас мне жизнь.
Молодая женщина с мужем и четырёхлетней дочкой переехала в новую квартиру. Она была счастлива, что смогла перебраться из общежития, к тому же, прежние хозяева привели жилище в надлежащий вид, и ремонт ему не требовался. Даже мебель была в таком состоянии, будто её только купили. Женщина решила поделиться своей радостью с подругами и пофотографировать квартиру, планируя потом выложить фотографии в соцсети. Когда она снимала оставшиеся от предыдущих хозяев предметы мебели, дочка сначала ходила за ней, но быстро потеряла интерес и пошла смотреть телевизор. Оставив девочку наедине с мультфильмами, женщина закрыла дверь и сфотографировала старинный комод, стоявший слева от входа в комнату.
Женщина выложила фотографии, как и хотела. Проверяя реакцию друзей по сети, она увидела странный комментарий подруги под одной из фотографий:
- Чьи это ноги под дверью?
Ответ ей женщина написала уже в ЛС:
- На фотографии с ногами – моя дочурка) Она тогда в комнате сидела. Я даже не думала, что она в кадр попадёт, но получилось забавно))
Ответ, пришедший незамедлительно, женщина перечитывала несколько раз. Она долго пыталась вникнуть в смысл короткого сообщения, от которого по её спине забегали мурашки:
- А разве у твоей дочки по шесть пальцев на ногах?.. О.о
Женщина не могла понять, что имеет в виду её подруга. Она увеличила участок фото и увидела, что та права: из-под двери виднелись маленькие детские ножки, на которых было, в общей сложности, двенадцать аккуратных пальчиков.
В тот момент женщине показалось, что в квартире стало холоднее. Она уставилась в монитор, боясь даже посмотреть в сторону двери. Ей казалось, что оттуда прямо сейчас кто-то смотрит на неё. Тут она вспомнила, что именно в той комнате играет сейчас её дочь.
Иррациональное чувство страха никуда не делось, но к нему прибавилось желание защитить своего ребёнка. В конце концов, материнский инстинкт взял верх, и женщина медленно пошла в сторону двери. По мере её приближения к цели страх всё усиливался. Подойдя к двери вплотную, женщина поняла, что если не закроет глаза, увидит нечто ужасное. Затем она зажала уши, боясь что-то услышать.
Вернувшийся через пятнадцать минут муж обнаружил жену в странном положении. Она лежала, свернувшись на полу возле двери в комнату, где мирно спала их дочка. Женщина зажимала уши и глаза пальцами и тихонько плакала, что-то бормоча. Озадаченный супруг пытался узнать, в чём дело, но жена вела себя неадекватно и едва ли реагировала на его вопросы. Мужчина вызвал скорую.
Врачи определили у его жены серьёзное психическое расстройство, и та остаток жизни повела в лечебнице. Там её навещал только муж, так как на дочь женщина реагировала неадекватно. О том фото все забыли, да и зачем вспоминать обычный бред сумасшедшей?..
Девочка же выросла здоровой и психически уравновешенной, за одним исключением: она больше никогда не фотографировалась.
Женщина выложила фотографии, как и хотела. Проверяя реакцию друзей по сети, она увидела странный комментарий подруги под одной из фотографий:
- Чьи это ноги под дверью?
Ответ ей женщина написала уже в ЛС:
- На фотографии с ногами – моя дочурка) Она тогда в комнате сидела. Я даже не думала, что она в кадр попадёт, но получилось забавно))
Ответ, пришедший незамедлительно, женщина перечитывала несколько раз. Она долго пыталась вникнуть в смысл короткого сообщения, от которого по её спине забегали мурашки:
- А разве у твоей дочки по шесть пальцев на ногах?.. О.о
Женщина не могла понять, что имеет в виду её подруга. Она увеличила участок фото и увидела, что та права: из-под двери виднелись маленькие детские ножки, на которых было, в общей сложности, двенадцать аккуратных пальчиков.
В тот момент женщине показалось, что в квартире стало холоднее. Она уставилась в монитор, боясь даже посмотреть в сторону двери. Ей казалось, что оттуда прямо сейчас кто-то смотрит на неё. Тут она вспомнила, что именно в той комнате играет сейчас её дочь.
Иррациональное чувство страха никуда не делось, но к нему прибавилось желание защитить своего ребёнка. В конце концов, материнский инстинкт взял верх, и женщина медленно пошла в сторону двери. По мере её приближения к цели страх всё усиливался. Подойдя к двери вплотную, женщина поняла, что если не закроет глаза, увидит нечто ужасное. Затем она зажала уши, боясь что-то услышать.
Вернувшийся через пятнадцать минут муж обнаружил жену в странном положении. Она лежала, свернувшись на полу возле двери в комнату, где мирно спала их дочка. Женщина зажимала уши и глаза пальцами и тихонько плакала, что-то бормоча. Озадаченный супруг пытался узнать, в чём дело, но жена вела себя неадекватно и едва ли реагировала на его вопросы. Мужчина вызвал скорую.
Врачи определили у его жены серьёзное психическое расстройство, и та остаток жизни повела в лечебнице. Там её навещал только муж, так как на дочь женщина реагировала неадекватно. О том фото все забыли, да и зачем вспоминать обычный бред сумасшедшей?..
Девочка же выросла здоровой и психически уравновешенной, за одним исключением: она больше никогда не фотографировалась.
Какой отвратный перевод. Почти каждый раз, когда читаю переведенные пасты, кажется, что у переводчиков отсутствует чувство языка напрочь. Особенно это заметно по второй.
> кажется, что у переводчиков отсутствует чувство языка напрочь.
Ну в общем да. Я вот уже дошёл до того, что чаще читаю в английском переводе, чем в русском.
Я тут поразмыслил и решил написать. Как же это называется. А, точно. В общем, дело в том, что я – самый настоящий хикки. Не выхожу из дома неделями, фрилансю и в ус не дую. Позавчера заглянул в холодильник и из продуктов увидел только прошлогодний хуй без соли. Собрался и пошёл затовариться в ближайший супермаркет. Закупился всяким вредным говном и потопал домой. Вернулся на свой этаж, слышу какое-то мычание. Мммммм, Ммммммммм. Такое ощущение, будто кому-то рот заклеили, и он на помощь зовёт. Я как вкопанный встал и прислушиваюсь. Смотрю, со стороны общего балкона ко мне медленно идёт сосед. Я сначала не понял, почему этот мудила мычит, а потом дошло. У него были зашиты глаза и рот. НИТКАМИ, БЛЯДЬ! СРАНЫМИ НИТКАМИ! Он мычал и шёл в мою сторону, опираясь на стены, потому что нихуя не видел, как я понял.
Мне хватило нескольких секунд, чтобы разглядеть большие ожоги на его ногах и руках, а потом и порез на шее, когда он поднял голову и начал принюхиваться, как вшивая псина. Я молил всех богов, заставлял себя сдвинуться с места…блядь, такого ужаса я никогда не испытывал. И у меня получилось, я сделал шаг, но не рванул в сторону двери, а медленно попятился, достал ключи и просто пихал их в замочную скважину. Я просто не мог поверить в это говно, думал, что такое только в книжках от сказочников бывает. Пока я пытался вставить ключ, этот, блядь, сосед, вывернул на сторону моей площадки и в лучших традициях Сайлент Хила начал ковылять в мою сторону. Он принюхивался и почувствовал, что я стою в нескольких метрах и тихо рыдаю как баба, пытаясь открыть замок. Наконец у меня получилось, я потихоньку открыл дверь и заскочил в квартиру.
И тут этот пидорас перешёл с ковыляния на спринтерский бег и за пару шагов подскочил к двери. Я почти успел закрыть её, когда в проёме показалась рука. Обожженная вонючая рука. Я тянул дверь на себя изо всех сил, а он всё не унимался и пытался ухватить меня за горло. Хорошо что я вспомнил про брелок-ножик, незаточенный, ну да плевать. Одной рукой я держал дверь, а другой достал ножик и со всей дури ткнул в руку соседа. Блядь, как же завоняло. На пол начала капать вонючая жижа и этот мудила высунул руку наружу. С треском захлопнул дверь и наконец-то заперся, упал рядом и во весь голос зарыдал как девчонка. Вопреки моему ожиданию, никто не стал ломиться в дверь. Потом вытер вонючую лужу и побрёл спать.
Проснулся от стука в дверь, думаю, ну всё, пришёл снова. В глазок смотрю – полиция. Открыл, они представились, спрашивают, не видел ли я соседа? Я соврал, сказал что нет. Ну блядь, естественно, что мне сказать, что я вчера его видел разгуливающего с зашитыми глазами и ртом? А они говорят, что он убил свою бабу и дитё и в розыске. Позже от одной бабки я узнал, что он подвесил их за ноги и перерезал вены. Домочадцы так пару дней провисели, а этот джентльмен всё время тусовался в квартире. Не знаю, что случилось, но я больше никогда в жизни не буду выходить из дома безоружным. Блядь, да мне теперь даже просто из дома нет желания выходить.
Всё бы хорошо, но как я только не старался смыть эту вонь с пола – ничего не помогает. Этой ночью не мог заснуть и пялился в потолок. Почему? Потому что слышал мычание за стеной и какой-то треск. Сразу же вызвал полицию, через минут пятнадцать приехали. Так как звукоизоляция в старых домах уровня сраной хибары, слышу, зашли на площадку, зевают, остановились. И громкий голос: блядь, Вася, ну это нахуй, быстрее назад. НУ БЛЯДЬ, БЫСТРЕЕ! Слышно было, как они сваливали по лестнице, через минут двадцать на площадку завалилось, как я понял, не меньше пяти человек. Кто-то громко сказал что-то вроде бляяядь, ну это уже ни в какие ворота, давай труповозку сюда. Так и не смог уснуть, но слушать особо нечего было, ибо они почти не говорили. В общем, с утра снова заявились ко мне, спрашивали, не слышал ли я чего. Сказал как есть, что слышал только мычание и всё. Записали, сказали, чтобы я позвонил, если что-то вспомню ещё и ушли. Выглянул в подъезд – чисто. Только на щитке пара вмятин, а над ним пара больших гвоздей. В общем, съезжать надо.
Мне хватило нескольких секунд, чтобы разглядеть большие ожоги на его ногах и руках, а потом и порез на шее, когда он поднял голову и начал принюхиваться, как вшивая псина. Я молил всех богов, заставлял себя сдвинуться с места…блядь, такого ужаса я никогда не испытывал. И у меня получилось, я сделал шаг, но не рванул в сторону двери, а медленно попятился, достал ключи и просто пихал их в замочную скважину. Я просто не мог поверить в это говно, думал, что такое только в книжках от сказочников бывает. Пока я пытался вставить ключ, этот, блядь, сосед, вывернул на сторону моей площадки и в лучших традициях Сайлент Хила начал ковылять в мою сторону. Он принюхивался и почувствовал, что я стою в нескольких метрах и тихо рыдаю как баба, пытаясь открыть замок. Наконец у меня получилось, я потихоньку открыл дверь и заскочил в квартиру.
И тут этот пидорас перешёл с ковыляния на спринтерский бег и за пару шагов подскочил к двери. Я почти успел закрыть её, когда в проёме показалась рука. Обожженная вонючая рука. Я тянул дверь на себя изо всех сил, а он всё не унимался и пытался ухватить меня за горло. Хорошо что я вспомнил про брелок-ножик, незаточенный, ну да плевать. Одной рукой я держал дверь, а другой достал ножик и со всей дури ткнул в руку соседа. Блядь, как же завоняло. На пол начала капать вонючая жижа и этот мудила высунул руку наружу. С треском захлопнул дверь и наконец-то заперся, упал рядом и во весь голос зарыдал как девчонка. Вопреки моему ожиданию, никто не стал ломиться в дверь. Потом вытер вонючую лужу и побрёл спать.
Проснулся от стука в дверь, думаю, ну всё, пришёл снова. В глазок смотрю – полиция. Открыл, они представились, спрашивают, не видел ли я соседа? Я соврал, сказал что нет. Ну блядь, естественно, что мне сказать, что я вчера его видел разгуливающего с зашитыми глазами и ртом? А они говорят, что он убил свою бабу и дитё и в розыске. Позже от одной бабки я узнал, что он подвесил их за ноги и перерезал вены. Домочадцы так пару дней провисели, а этот джентльмен всё время тусовался в квартире. Не знаю, что случилось, но я больше никогда в жизни не буду выходить из дома безоружным. Блядь, да мне теперь даже просто из дома нет желания выходить.
Всё бы хорошо, но как я только не старался смыть эту вонь с пола – ничего не помогает. Этой ночью не мог заснуть и пялился в потолок. Почему? Потому что слышал мычание за стеной и какой-то треск. Сразу же вызвал полицию, через минут пятнадцать приехали. Так как звукоизоляция в старых домах уровня сраной хибары, слышу, зашли на площадку, зевают, остановились. И громкий голос: блядь, Вася, ну это нахуй, быстрее назад. НУ БЛЯДЬ, БЫСТРЕЕ! Слышно было, как они сваливали по лестнице, через минут двадцать на площадку завалилось, как я понял, не меньше пяти человек. Кто-то громко сказал что-то вроде бляяядь, ну это уже ни в какие ворота, давай труповозку сюда. Так и не смог уснуть, но слушать особо нечего было, ибо они почти не говорили. В общем, с утра снова заявились ко мне, спрашивали, не слышал ли я чего. Сказал как есть, что слышал только мычание и всё. Записали, сказали, чтобы я позвонил, если что-то вспомню ещё и ушли. Выглянул в подъезд – чисто. Только на щитке пара вмятин, а над ним пара больших гвоздей. В общем, съезжать надо.
Замечательно. Я знаю, что эту страницу скорее всего удалят, как спам, но я точно знаю, что ты успеешь ее прочитать. Ведь создавалась она именно для тебя, для того, кто, пробежавшись по первым буквам заголовка, заметил нечто необычное.
Спросишь, почему я пишу сюда? Все просто - мне нужно, чтобы ты не верил в то, что я напишу, до определенного момента. Когда все начнется. Или все пойдет совсем не так. Главное, что ты вспомнишь этот текст, и то, что тебе нужно делать.
Первое. Когда они на тебя нападут, не иди за огнестрельным оружием - оно бесполезно, абсолютно. Сразу беги.
Второе - если тебе будут предлагать убежище, не соглашайся - они проникнут туда и уничтожат выживших, как только закончат резню на улицах.
Третье - они не выйдут за пределы города. В лесу ты будешь в полной безопасности, желательно найти брошенный хутор.
Четвертое - не пытайся отговаривать тех, кто хочет поехать в город на поиски помощи. Иначе, когда ты с ними столкнешься - а это произойдет, - они будут особенно на тебя злы.
И пятое - твоя семья погибнет в первые часы. Это я тебе рассказываю лишь потому, что ты должен убедиться в правдивости слов.
Не буду тебе объяснять, кто я, и откуда это знаю. Сам поймешь.
И еще - единственный способ их убить - холодным оружием, причем тем, к которому ты привык, тем, что уже является частью тебя. У тебя будет такой.
Удачи.
Не забудь.
Спросишь, почему я пишу сюда? Все просто - мне нужно, чтобы ты не верил в то, что я напишу, до определенного момента. Когда все начнется. Или все пойдет совсем не так. Главное, что ты вспомнишь этот текст, и то, что тебе нужно делать.
Первое. Когда они на тебя нападут, не иди за огнестрельным оружием - оно бесполезно, абсолютно. Сразу беги.
Второе - если тебе будут предлагать убежище, не соглашайся - они проникнут туда и уничтожат выживших, как только закончат резню на улицах.
Третье - они не выйдут за пределы города. В лесу ты будешь в полной безопасности, желательно найти брошенный хутор.
Четвертое - не пытайся отговаривать тех, кто хочет поехать в город на поиски помощи. Иначе, когда ты с ними столкнешься - а это произойдет, - они будут особенно на тебя злы.
И пятое - твоя семья погибнет в первые часы. Это я тебе рассказываю лишь потому, что ты должен убедиться в правдивости слов.
Не буду тебе объяснять, кто я, и откуда это знаю. Сам поймешь.
И еще - единственный способ их убить - холодным оружием, причем тем, к которому ты привык, тем, что уже является частью тебя. У тебя будет такой.
Удачи.
Не забудь.
Где продолжение про 48 квартиру,блеать?
История с открытым концом. Можешь дописать.
История реальна. Я поздно возвращался домой. Я свернул в старый парк, и тут на меня из темноты вышло нечто ужасное. Мне трудно описать, что это было — с огромными руками ниже колен, без носа, а вместо глаз две черные пропасти. Оно смотрело в мою сторону. Я знатно выложил кирпичей и убежал домой. Не знаю, что это было, анон. А вдруг оно вернется за мной?
История реальна. Я проснулся ночью от странного звука. Эту хату я снял недавно, а соседи говорили, что несколько лет назад в ней была найдена мертвой семья из трех человек. Звук исходил от окна. Когда я посмотрел туда, то засыпал всю кровать кирпичами. В окно на меня мертвыми глазами уставилось три призрака. Знатно пересравшись я убежал, переночевал у друзей, а на следующий день навсегда покинул проклятую квартиру. Не знаю, что это было, анон.
История реальна. Я как всегда сидел в интернете, когда решил проверить свою почту. Среди прочих писем, было одно, заинтересовавшее меня заголовком «NEHNEHNEH.JPG». Я скачал файл, проверил на вирусы и открыл. Сначала ничего не происходило, потом колонки словно сошли с ума (оттуда стали доноситься стоны и крики), а на экране появилось лицо старухи, искаженное болью. Потом мой комп внезапно выключился и теперь не работает. Пишу от друга. Не знаю, что это было, анон. Не открывай этот файл, если попадется.
Вот ссылка…
Довольный собой Жека откинулся на спинку стула и блаженно потянулся. Сегодня он наклепал и запостил несколько неплохих, по его мнению, страшных историй, так что день, можно сказать, выдался плодотворным. Анонимусы разделяли его мнение и активно оставляли комментарии, что еще сильнее повышало настроение юного графомана. Он еще раз пробежался по комментариям, придирчиво глянул на свои творения (не проскочила бы где досадная ошибка) и, полностью удовлетворенный, поднялся с места.
Пора было позаниматься и домашними делами.
Жека, не смотря на свой юный возраст (всего 20), уже многое повидал: чуть ли не все детство на улице, а там с какими только кадрами не пообщаешься — и токсикоманы, и наркоманы, и несовершеннолетние преступники. В двенадцать Жека стал свидетелем, как его отец (зэк старой закалки) во дворе забил до смерти двух «дерзких» пацанов. В пятнадцать Жека и сам уже вовсю бандитствовал, но вовремя остановился, закончил КТК и теперь жил с любимой девушкой в комнате на общей кухне (КОК).
Жека взял огромный пластиковый таз, собрал туда всю грязную посуду и отправился ее мыть на общую кухню.
К своей жизни он всегда относился весьма философски, равно как и к жизням других. Тем не менее, ни злым, ни циничным Жека никогда не был. Все товарищи признавали, что у него мягкое сердце. Жека не был лишен благородства, милосердия и сострадания. Циником он стал, только проведя домой Интернет, и хорошенько освоившись там.
Зажав сигарету в уголке рта, Жека старательно мыл посуду и напевал песенку трех поросят.
Интернет Жека сразу же оценил по достоинству. Где еще найти столько бесплатного и разнообразного развлекалова? Он не был рабом сети, не забывал про свою маленькую, молодую семью, заботился о любимой, встречался с друзьями, работал, в конце концов. Но и вылазки во всемирную паутину совершал регулярно, открывая для себя все новые и новые грани этой удивительной штуки. Шок-контент, башорг, лурка, соцсети, он-лайн игры, порнуха, наконец. Очередным открытием для Жеки стали крипипасты.
Жека отвлекся от посуды и поставил кипятиться на плиту кастрюлю с водой. Сегодня порадует любимую вареной, а после этого слегка обжаренной картошкой с грибами и зеленью.
Да, крипота Жеке пришлась по вкусу. Как он любил перед сном прочитать пару-тройку страшилок, а потом, не включая свет, идти курить на пустую кухню и наблюдать за собственной игрой фантазии, вызванной банальным страхом! Но вскоре это прошло. Он никогда не был пугливым. Вот и теперь чувство страха сначала неуклонно притуплялось, а вскоре и вовсе пропало. И тут Жека открыл в себе дремавший ранее талант — он сам стал писать крипипасты!
Скрипнула одна из четырех дверей и в коридоре послышались неуверенные, шаркающие шаги. Это вышел за каким-то делом сосед — тощий и бледный студентик Филипп.
Жека написал не меньше дюжины паст. Особо не заморачивался, слету ловил то, что нравилось читателям, и давал им это. На кой черт тонкие психологические ходы, если можно заявить, что видел слендермена или еще какую непонятную тварь? Подобные истории считались проходными, но их глотали с удовольствием, как дамочки бальзаковского возраста глотают детективы. Вот и сегодня Жека порадовал анонимных пользователей новой порцией крипоты, а подспудно, в личной переписке, доказывал какому-то хомяку, что изложенное им правда. Что говориться, тролил по-толстому, но тот вроде велся.
Жека беззлобно усмехнулся, припомнив о переписке.
Филипп не мог остановить себя. Каждый вечер неизменно заканчивался одним и тем же — он открывал проклятый сайт и с извращенным удовольствием доводил себя до паники. Раз за разом, и каждый вечер пугал как-то особенно, по-новому что ли.
«to Jentos: Ты пробовал заговорить с ними?»
Мертвые люди, призраки, зомби, монстры, чудовища. Что-то, откровенно бредовое, оставалось не дочитанным и беспощадно закрывалось, что-то вставало перед глазами шокирующей картинкой. Филипп всегда был впечатлительным и замкнутым человеком. Постоянные недосыпы, пьянство в одиночестве и беспощадный мир интернета… Нежно охраняемая до недавних пор родителями лебезная психика юноши трещала по швам. «to Philynn: Пытался… Я пытался попросить их, чтобы они ушли, но все без толку. Каждую ночь тени снова приходят ко мне»
Вспомните своих одноклассников — среди них обязательно есть этакие забитые, молчаливые ребята, как правило хреновенько одетые, с успеваемостью выше средней. Наверняка, припомнится даже не один такой тип. Рано или поздно, они как-то начинают решать свою главную проблему. Если Вы поинтересуетесь сейчас судьбой тех ребят, то сделаете удивительное открытие: большинство из них изменились в корне. Кто-то стал жестким панком или металлистом, кто-то превратился в наркомана или того хуже в гея, кто-то остался по контракту в армии, переучился и сейчас уже офицер. Филипп был одним из тех, что так и не смог побороть свои внутренние проблемы, да так навсегда и ушел в себя.
«to Jentos: То, что ты рассказываешь невероятно. Ты еще с кем-нибудь делился?»
Филипп уже с трудом отличал реальность от вымысла. Каждый день он ходил в институт, где исправно строчил все конспекты. Медицина наложила на него свой отпечаток: он только еще сильнее стал сомневаться в том, что человек это лишь то, что он видит на вскрытиях или в учебнике. Границы сущего не могут заключаться только в кучке смороженных человеческих потрохов. Филипп панически боялся смерти, потому что не знал, что это такое. Он не знал, жив ли сейчас на самом деле. А ну если он уже умер?
«to Philynn: Мне никто не верит. Никто, понимаешь? Я доведен до паники. Поэтому я решил написать ту историю. Поэтому и разговариваю сейчас с тобой, не видя даже твоего лица»
Что есть жизнь, а что смерть? Человек может изучить космос и материю на молекулярном уровне, но для него всегда останется загадкой смерть. Рассказать некому. И вот здесь-то и есть кладезь для бесконечных ужасов и страхов, паники и отчаяния, глубокой депрессии при подробном осмыслении. Жизнь и смерть едины. Это один коктейль, щедро разбавленный призраками, слендерменами, духами давно ушедших людей и всем тем, о чем мы не знаем ничего. Бог не зря не дал человеку знаний о смерти, потому что смерть — это всего лишь сейф, где хранятся вещи, что мы зовем «паранормальными». И нам всем рано или поздно предстоит оказаться в этом сейфе.
«to Jentos: Я верю тебе. Даже и не знаю, как тебя подбодрить в такой непростой ситуации(((«
Филипп знал, что ему не надо читать всего этого. Уже через час его охватил озноб, мышцы ослабли, каждый звук казался приветом из иного мира. В темноте тесной комнатушки замелькали тени. Их не было на самом деле, но Филипп видел их вопреки всему. Он знал, что одеяло спасет. Пусть на время, но спасет.
«to Philynn: Мне страшно, Филин. Очень страшно. За окном темнота, они скоро опять придут»
История реальна. Я проснулся ночью от странного звука. Эту хату я снял недавно, а соседи говорили, что несколько лет назад в ней была найдена мертвой семья из трех человек. Звук исходил от окна. Когда я посмотрел туда, то засыпал всю кровать кирпичами. В окно на меня мертвыми глазами уставилось три призрака. Знатно пересравшись я убежал, переночевал у друзей, а на следующий день навсегда покинул проклятую квартиру. Не знаю, что это было, анон.
История реальна. Я как всегда сидел в интернете, когда решил проверить свою почту. Среди прочих писем, было одно, заинтересовавшее меня заголовком «NEHNEHNEH.JPG». Я скачал файл, проверил на вирусы и открыл. Сначала ничего не происходило, потом колонки словно сошли с ума (оттуда стали доноситься стоны и крики), а на экране появилось лицо старухи, искаженное болью. Потом мой комп внезапно выключился и теперь не работает. Пишу от друга. Не знаю, что это было, анон. Не открывай этот файл, если попадется.
Вот ссылка…
Довольный собой Жека откинулся на спинку стула и блаженно потянулся. Сегодня он наклепал и запостил несколько неплохих, по его мнению, страшных историй, так что день, можно сказать, выдался плодотворным. Анонимусы разделяли его мнение и активно оставляли комментарии, что еще сильнее повышало настроение юного графомана. Он еще раз пробежался по комментариям, придирчиво глянул на свои творения (не проскочила бы где досадная ошибка) и, полностью удовлетворенный, поднялся с места.
Пора было позаниматься и домашними делами.
Жека, не смотря на свой юный возраст (всего 20), уже многое повидал: чуть ли не все детство на улице, а там с какими только кадрами не пообщаешься — и токсикоманы, и наркоманы, и несовершеннолетние преступники. В двенадцать Жека стал свидетелем, как его отец (зэк старой закалки) во дворе забил до смерти двух «дерзких» пацанов. В пятнадцать Жека и сам уже вовсю бандитствовал, но вовремя остановился, закончил КТК и теперь жил с любимой девушкой в комнате на общей кухне (КОК).
Жека взял огромный пластиковый таз, собрал туда всю грязную посуду и отправился ее мыть на общую кухню.
К своей жизни он всегда относился весьма философски, равно как и к жизням других. Тем не менее, ни злым, ни циничным Жека никогда не был. Все товарищи признавали, что у него мягкое сердце. Жека не был лишен благородства, милосердия и сострадания. Циником он стал, только проведя домой Интернет, и хорошенько освоившись там.
Зажав сигарету в уголке рта, Жека старательно мыл посуду и напевал песенку трех поросят.
Интернет Жека сразу же оценил по достоинству. Где еще найти столько бесплатного и разнообразного развлекалова? Он не был рабом сети, не забывал про свою маленькую, молодую семью, заботился о любимой, встречался с друзьями, работал, в конце концов. Но и вылазки во всемирную паутину совершал регулярно, открывая для себя все новые и новые грани этой удивительной штуки. Шок-контент, башорг, лурка, соцсети, он-лайн игры, порнуха, наконец. Очередным открытием для Жеки стали крипипасты.
Жека отвлекся от посуды и поставил кипятиться на плиту кастрюлю с водой. Сегодня порадует любимую вареной, а после этого слегка обжаренной картошкой с грибами и зеленью.
Да, крипота Жеке пришлась по вкусу. Как он любил перед сном прочитать пару-тройку страшилок, а потом, не включая свет, идти курить на пустую кухню и наблюдать за собственной игрой фантазии, вызванной банальным страхом! Но вскоре это прошло. Он никогда не был пугливым. Вот и теперь чувство страха сначала неуклонно притуплялось, а вскоре и вовсе пропало. И тут Жека открыл в себе дремавший ранее талант — он сам стал писать крипипасты!
Скрипнула одна из четырех дверей и в коридоре послышались неуверенные, шаркающие шаги. Это вышел за каким-то делом сосед — тощий и бледный студентик Филипп.
Жека написал не меньше дюжины паст. Особо не заморачивался, слету ловил то, что нравилось читателям, и давал им это. На кой черт тонкие психологические ходы, если можно заявить, что видел слендермена или еще какую непонятную тварь? Подобные истории считались проходными, но их глотали с удовольствием, как дамочки бальзаковского возраста глотают детективы. Вот и сегодня Жека порадовал анонимных пользователей новой порцией крипоты, а подспудно, в личной переписке, доказывал какому-то хомяку, что изложенное им правда. Что говориться, тролил по-толстому, но тот вроде велся.
Жека беззлобно усмехнулся, припомнив о переписке.
Филипп не мог остановить себя. Каждый вечер неизменно заканчивался одним и тем же — он открывал проклятый сайт и с извращенным удовольствием доводил себя до паники. Раз за разом, и каждый вечер пугал как-то особенно, по-новому что ли.
«to Jentos: Ты пробовал заговорить с ними?»
Мертвые люди, призраки, зомби, монстры, чудовища. Что-то, откровенно бредовое, оставалось не дочитанным и беспощадно закрывалось, что-то вставало перед глазами шокирующей картинкой. Филипп всегда был впечатлительным и замкнутым человеком. Постоянные недосыпы, пьянство в одиночестве и беспощадный мир интернета… Нежно охраняемая до недавних пор родителями лебезная психика юноши трещала по швам. «to Philynn: Пытался… Я пытался попросить их, чтобы они ушли, но все без толку. Каждую ночь тени снова приходят ко мне»
Вспомните своих одноклассников — среди них обязательно есть этакие забитые, молчаливые ребята, как правило хреновенько одетые, с успеваемостью выше средней. Наверняка, припомнится даже не один такой тип. Рано или поздно, они как-то начинают решать свою главную проблему. Если Вы поинтересуетесь сейчас судьбой тех ребят, то сделаете удивительное открытие: большинство из них изменились в корне. Кто-то стал жестким панком или металлистом, кто-то превратился в наркомана или того хуже в гея, кто-то остался по контракту в армии, переучился и сейчас уже офицер. Филипп был одним из тех, что так и не смог побороть свои внутренние проблемы, да так навсегда и ушел в себя.
«to Jentos: То, что ты рассказываешь невероятно. Ты еще с кем-нибудь делился?»
Филипп уже с трудом отличал реальность от вымысла. Каждый день он ходил в институт, где исправно строчил все конспекты. Медицина наложила на него свой отпечаток: он только еще сильнее стал сомневаться в том, что человек это лишь то, что он видит на вскрытиях или в учебнике. Границы сущего не могут заключаться только в кучке смороженных человеческих потрохов. Филипп панически боялся смерти, потому что не знал, что это такое. Он не знал, жив ли сейчас на самом деле. А ну если он уже умер?
«to Philynn: Мне никто не верит. Никто, понимаешь? Я доведен до паники. Поэтому я решил написать ту историю. Поэтому и разговариваю сейчас с тобой, не видя даже твоего лица»
Что есть жизнь, а что смерть? Человек может изучить космос и материю на молекулярном уровне, но для него всегда останется загадкой смерть. Рассказать некому. И вот здесь-то и есть кладезь для бесконечных ужасов и страхов, паники и отчаяния, глубокой депрессии при подробном осмыслении. Жизнь и смерть едины. Это один коктейль, щедро разбавленный призраками, слендерменами, духами давно ушедших людей и всем тем, о чем мы не знаем ничего. Бог не зря не дал человеку знаний о смерти, потому что смерть — это всего лишь сейф, где хранятся вещи, что мы зовем «паранормальными». И нам всем рано или поздно предстоит оказаться в этом сейфе.
«to Jentos: Я верю тебе. Даже и не знаю, как тебя подбодрить в такой непростой ситуации(((«
Филипп знал, что ему не надо читать всего этого. Уже через час его охватил озноб, мышцы ослабли, каждый звук казался приветом из иного мира. В темноте тесной комнатушки замелькали тени. Их не было на самом деле, но Филипп видел их вопреки всему. Он знал, что одеяло спасет. Пусть на время, но спасет.
«to Philynn: Мне страшно, Филин. Очень страшно. За окном темнота, они скоро опять придут»
Еще пол часа. Филипп сжался в плотный комок, укутавшись в одеяло по горло. Все новые и новые волны ужаса накатывали на него, и каждая из них была сильнее всех вместе взятых предыдущих. Уверенность. В нем засела маниакальная уверенность, что вот-вот сейчас ему на плечо ляжет холодная рука в отвратительных струпьях, или скрипнет дверца шкафа, или раздастся ужасный вопль. И на следующий день его найдут седым и мертвым, а еще позже такие же студенты, как и он, будут изучать его кишки. А он, Филипп, уже будет там, за границами видимого и познанного человеком.
«to Jentos: Эти тени. Они что-то говорят, когда приходят к тебе?»
«to Philynn: Они говорят мне страшные вещи. Они говорят, что вся наша жизнь лишь секунда. Что мы все умрем. Что рано или поздно, мы все станем тенями. Такими же, как и они…»
Филипп уже не помнил себя. Он не видел старого материнского комода, не видел платяного шкафа, не видел штор и окна, не слышал привычных для горожанина звуков. Лишь монитор оставался реальным. Безупречно белым квадратом, единственным существующим материальным объектом, на фоне бесконечной мглы бытия и небытия.
«to Philynn: Они скоро придут, Филин. Мне страшно. Я думаю, что каждый их визит может стать для меня последним. И я тоже стану тенью… Как знать, может быть, однажды я приду к тебе в виде такой же тени……..»
«to Jentos: Если ты меня узнаешь, обязательно расскажи мне. Расскажи мне все»
«to Jentos: Ты куда пропал?»
«to Jentos: Ты куда пропал?!!!!»
*
— Цыпочка моя, ты опять опаздываешь? Ну, ну… Я понимаю, что задержали, но не каждый же день! Да… Я посуду мою, сейчас жрать готовить буду. Нет-нет, не есть, а именно жрать. Ела бы ты, если бы пришла вовремя. Ладно… Ладно… Давай, жду. Целую.
Жека отложил телефон и закурил вторую сигарету, при этом изрядно подмочив ее мокрыми руками.
— Нам не страшен серый волк, серый волк, серый… О, здарова, Филька! Как жизнь?
— Нормально.
— Чего такой угрюмый? Опять вчера с друзьями абсент из горла глушили?
— Ты прекрасно знаешь, что у меня нет друзей.
— Фу, какой ты.
Жека уже вымыл кастрюли, сковородки, тарелки и кружки. Оставалась только мелочь в духе вилок и ножей. Попыхивая сигареткой и не переставая напевать любимый мотивчик, он заканчивал с мытьем посуды и собирался приняться за чистку картошки. Мрачное соседство Филиппа нисколько не напрягало парня. Правда, он никогда не любил долгого молчания.
— Слушай, Филимон…
В эту секунду тело его пронзила острая боль. Он сдавленно вскрикнул и опустил взгляд вниз. Из его живота чуть ниже солнечного сплетения торчал окровавленный кончик ножа. Теплая кровь в ту же секунду хлынула по молодому телу, заливая голубые джинсы, тапочки и пол. Еще через секунду что-то толкнуло его в спину, и кончик ножа исчез.
Даже не успев сообразить, что произошло, Жека захрипел и повалился на спину. Последнее, что он увидел перед смертью, был Филипп. В одной руке тот держал окровавленный нож. Взгляд его был скорбящим, испуганным и при этом абсолютно безумным.
— Филя, какого черта…
— Мне очень страшно. Очень страшно.
Филипп свободной рукой взял себя за подбородок, откинул голову назад, после чего судорожными рывками вскрыл себе горло. Уже через минуту на полу кухни в предсмертной агонии корчилось два тела.
Я довольно часто езжу в поездах. Учусь в одном городе, родня живет в другом. Езжу домой на каникулах, да и на выходных пару раз в месяц мотаюсь туда-сюда - с родичами повидаться, поесть нормальной домашней еды, с собой че взять.
В общем я люблю ездить на поездах, есть в этом своя романтика, новые знакомства, опять же, иногда попадаются действительно интересные попутчики. От таких путешествий у меня одни положительные эмоции были. До поры до времени.
Взял я как-то билет не на обычный свой поезд, а на дополнительный. Дело было как раз незадолго перед новым годом - потому и пустили дополнительный состав, ожидался особый наплыв пассажиров и одного обычного поезда на всех могло не хватить. Но то ли на тот момент еще не начался бум, то ли железнодорожники просчитались - но поезд оказался практически пустым и мало кем затребованным.
На весь вагон, в котором я ехал, было едва ли человек пять. Это было круто. В купе со мной - никого, в ближайших купе с двух сторон - тоже ни души, только вначале вагона было пару занятых. В общем - делай что хочешь. Непривычно было, непривычно и классно по-своему. Правда, в какой-то момент стало скучновато, что не с кем поговорить, но так как поезд был ночной, скучать долго не пришлось - я вскоре завалился спать. При чем, хотя в моем распоряжении было все купе, ложись, где хочешь - я полез на верхнюю полку, туда мне как-то больше захотелось.
В общем, послушал музыку в плеере да так и провалился в сон. Проснулся уже среди ночи, когда поезд стоял на какой-то станции. Заметил, что в купе я уже не один - кто-то подсел. На нижней полке горел свет, сидел какой-то мужик в пальто и шляпе и читал газету. Помню чутка удивился, что именно ко мне в купе засел - ведь кругом было полно пустых, но потом забил - мало ли, какой билет продали,туда и сел. И я снова заснул.
В поезде часто хреново спится, так что мало удивительного, что я проснулся среди ночи еще раз. Слегка хотелось поссать, пока я с закрытыми глазами размышлял,не сходить ли, я услышал этот звук. Поезд опять стоял на станции, поэтому слышимость в пустом вагоне была приличная.
В общем, это было какое-то легкое шебуршание и негромкие чавкающие звуки. Тихо, но довольно неприятно. Как будто кто-то ел что-то из пакета. Я вспомнил про соседа, приоткрыл глаза и глянул вниз. То, что я там увидел заставило меня проснуться окончательно и отложить кирпич...
Свет у того мужика уже был потушен, но освещения станции из окна было достаточно. На столике перед мужиком таки лежал пакет внутри которого было что-то темное и мокрое. Я наблюдал, откладывая кирпичи, как этот "мужик" протягивает руку к пакету, берет оттуда кусок и заглатывает с причмокиванием. Все бы ничего, но его рука... длинная, узкая, очень бледная с чересчур длинными и какими-то когтистыми пальцами. Нифига это не было похоже на человеческую руку!
Я уже боялся лишний раз вдохнуть, как вдруг этот "мужик" замер держа в этой своей руке что-то слабо темное и влажное. Я понял, что он сейчас поднимет на меня взгляд. И закрыл глаза, притворяясь, что сплю. Я думал, я поседею, так я никогда в жизни не боялся. А внизу было очень тихо. И тут я почувствовал это. Не услышал, нет - все так же, ни звука, но я понял, что оно стоит прямо передо мной и внимательно всматривается в мое лицо. Я уже был полумертвый от ужаса, когда вдруг в коридоре послышались шаги и голоса - кто-то подсел на станции и теперь направлялся в свое купе.
Когда там все затихло, я понял, что попустило, я больше не чувствовал !это! рядом с собой. Оно убралось вниз.
Вскоре поезд тронулся. Снизу не раздавалось ни звука. А я лежал, окаменелый, не в состоянии ни пошевелиться, ни лишний раз вдохнуть, все так же с закрытыми глазами. Фиг его знает, сколько времени прошло, как я лежал так, вслушиваясь в звуки поезда, по моим меркам никак не меньше часа. А потом я все-таки уснул. Да, звучит нереально, как можно было заснуть в такой ситуации, сам не знаю, но видно я просто не выдержал напряжения.
Утром я снова был в купе один. И все бы можно было списать на «чего только спросонья не покажется», я бы рад был, если бы не капелька чего-то красного и густого, уже подсыхающая на столике.
В общем я люблю ездить на поездах, есть в этом своя романтика, новые знакомства, опять же, иногда попадаются действительно интересные попутчики. От таких путешествий у меня одни положительные эмоции были. До поры до времени.
Взял я как-то билет не на обычный свой поезд, а на дополнительный. Дело было как раз незадолго перед новым годом - потому и пустили дополнительный состав, ожидался особый наплыв пассажиров и одного обычного поезда на всех могло не хватить. Но то ли на тот момент еще не начался бум, то ли железнодорожники просчитались - но поезд оказался практически пустым и мало кем затребованным.
На весь вагон, в котором я ехал, было едва ли человек пять. Это было круто. В купе со мной - никого, в ближайших купе с двух сторон - тоже ни души, только вначале вагона было пару занятых. В общем - делай что хочешь. Непривычно было, непривычно и классно по-своему. Правда, в какой-то момент стало скучновато, что не с кем поговорить, но так как поезд был ночной, скучать долго не пришлось - я вскоре завалился спать. При чем, хотя в моем распоряжении было все купе, ложись, где хочешь - я полез на верхнюю полку, туда мне как-то больше захотелось.
В общем, послушал музыку в плеере да так и провалился в сон. Проснулся уже среди ночи, когда поезд стоял на какой-то станции. Заметил, что в купе я уже не один - кто-то подсел. На нижней полке горел свет, сидел какой-то мужик в пальто и шляпе и читал газету. Помню чутка удивился, что именно ко мне в купе засел - ведь кругом было полно пустых, но потом забил - мало ли, какой билет продали,туда и сел. И я снова заснул.
В поезде часто хреново спится, так что мало удивительного, что я проснулся среди ночи еще раз. Слегка хотелось поссать, пока я с закрытыми глазами размышлял,не сходить ли, я услышал этот звук. Поезд опять стоял на станции, поэтому слышимость в пустом вагоне была приличная.
В общем, это было какое-то легкое шебуршание и негромкие чавкающие звуки. Тихо, но довольно неприятно. Как будто кто-то ел что-то из пакета. Я вспомнил про соседа, приоткрыл глаза и глянул вниз. То, что я там увидел заставило меня проснуться окончательно и отложить кирпич...
Свет у того мужика уже был потушен, но освещения станции из окна было достаточно. На столике перед мужиком таки лежал пакет внутри которого было что-то темное и мокрое. Я наблюдал, откладывая кирпичи, как этот "мужик" протягивает руку к пакету, берет оттуда кусок и заглатывает с причмокиванием. Все бы ничего, но его рука... длинная, узкая, очень бледная с чересчур длинными и какими-то когтистыми пальцами. Нифига это не было похоже на человеческую руку!
Я уже боялся лишний раз вдохнуть, как вдруг этот "мужик" замер держа в этой своей руке что-то слабо темное и влажное. Я понял, что он сейчас поднимет на меня взгляд. И закрыл глаза, притворяясь, что сплю. Я думал, я поседею, так я никогда в жизни не боялся. А внизу было очень тихо. И тут я почувствовал это. Не услышал, нет - все так же, ни звука, но я понял, что оно стоит прямо передо мной и внимательно всматривается в мое лицо. Я уже был полумертвый от ужаса, когда вдруг в коридоре послышались шаги и голоса - кто-то подсел на станции и теперь направлялся в свое купе.
Когда там все затихло, я понял, что попустило, я больше не чувствовал !это! рядом с собой. Оно убралось вниз.
Вскоре поезд тронулся. Снизу не раздавалось ни звука. А я лежал, окаменелый, не в состоянии ни пошевелиться, ни лишний раз вдохнуть, все так же с закрытыми глазами. Фиг его знает, сколько времени прошло, как я лежал так, вслушиваясь в звуки поезда, по моим меркам никак не меньше часа. А потом я все-таки уснул. Да, звучит нереально, как можно было заснуть в такой ситуации, сам не знаю, но видно я просто не выдержал напряжения.
Утром я снова был в купе один. И все бы можно было списать на «чего только спросонья не покажется», я бы рад был, если бы не капелька чего-то красного и густого, уже подсыхающая на столике.
Так уж сложились обстоятельства, что воспитывалась я бабушкой и дедушкой, жила всегда вместе с ними. Когда я была совсем маленькой, они прописали моего дядю в своей квартире, где мы все вместе жили. Тогда еще никто не мог представить себе, чем это обернется. На тот момент мой дядя был вполне нормальным человеком. По прошествии лет, уже после его смерти, стали четко видны некоторые загадочные закономерности его жизни: три раза он попадал в серьезные аварии, три раза был официально женат, нажил трех дочерей, в его жизни было три Светы — и каждую он боготворил, и после разрыва с каждой (то есть опять же три раза) пытался совершить самоубийство.
Итак, дядя начал злоупотреблять алкоголем. С течением времени ситуация ухудшалась. После смерти дедушки начался ужас: напиваясь, дядя страшно орал на всех, придирался по любому поводу, лез драться, выгонял нас с бабушкой из квартиры, воровал деньги себе на выпивку либо выбивал их угрозами. В общем, издевался как мог. Когда от него ушла третья обожаемая Света, он просто как с цепи сорвался. Однажды накинулся на свою мать и кулаками бил ее по голове, а когда я попыталась оттащить этого урода от своей бабули, он начал меня душить. Это была ужасная ночь.
Все чаще во время его попоек мы стали сбегать из квартиры, чтобы переждать этот ужас у друзей. И никто не мог нам помочь: ни участковый, ни врачи, ни всякие там целители и экстрасенсы. Я готова была просить кого угодно, лишь бы этот ужас закончился. Мы были уже на грани, когда смерть забрала наконец этого подонка.
Мою радость омрачало только одно обстоятельство — дядя не испытает того ужаса, через который прошли мы, не раскается в том, как поступал с нами. И эта мысль сподвигла меня на следующий поступок, своего рода шутку: я взяла узкую полоску бумаги красного цвета, и написала на ней «Билет в Ад», а пониже шел еще текст, примерно с таким содержанием: «Экскурсия включена. Вас ждут ужасные пытки и страдания, боль и унижения! Наслаждайтесь тем, что заслужили!» Билет этот я спрятала в его гробу, пока никто не видел. С ним дядю и похоронили.
Бабушка конечно была очень расстроена. Несмотря на все, что дядя делал, она продолжала любить своего непутевого сына. Ей и приснился первый сон с его участием. Случилось это через пару месяцев после похорон. Как она рассказала: «Стоит Стасик около меня и плачет, — прости меня, мам — говорит, — прости, мам, прости пожалуйста, мамочка.» А надо сказать, он и по пьяни бывало так же прощенья просить приходил, накатывало иногда такое на него.
Второй сон про моего дядю увидела моя мама, с нами она не живет, и на похоронах она не была, так как моей маме Стас однажды сломал челюсть, а своему брату (моему отцу) — нос. Сон, приснившийся моей маме, спустя почти восемь месяцев после смерти дяди, был следующего содержания. Стаса мама увидела внутри какого-то темного помещения. Он разбегался и всем телом ударялся о какую-то дверь, тряс её, колотил по ней руками, пытался ее открыть. Мама говорит, что заметила у него на руках страшные синяки, но больше всего ее напугало то, что он ничего не говорил, не кричал, а лишь как-то особенно ужасно хрипел, причем довольно громко, отчего она и проснулась.
Про следующие сны я узнала почти спустя два года, но именно узнав о них я была удивлена и напугана. Несколько дней назад мы встретили одну из его бывших жен (тетю Свету №2, как я ее про себя называю), и вот что она рассказала нам с бабушкой:
— Мне приснился сон, что я встретила Стаса на прогулке, он махнул рукой, и сказал: «А знаешь, я бы ведь и без билета туда попал».
На тот момент, когда она увидела этот сон, Света даже не знала о дядиной смерти, и сну особого значения не придала, но вот отчего-то запомнила. Это произошло через месяц после смерти дяди, в самом начале лета. В середине октября Света узнала о его смерти, и в ту же ночь ей вновь приснился сон с участием Стаса. На этот раз она увидела только его лицо, причем очень близко. Лицо было покрыто капельками пота, по нему скользили какие-то странные отблески. Дядя все время повторял:
— Я бы и без билета сюда попал, и без билета бы я здесь оказался.
Кошмаром для Светы стало то, что на протяжении следующего месяца этот сон приснился ей еще четыре раза, что сподвигло ее на поход в церковь, после чего тягостные сны вроде бы прекратились.
Стоит ли говорить, что о своей «проделке» я никому до этого не рассказывала, а родным и близким и не собираюсь? Света считает, что место, куда Стас «попал и без билета» — это ее сны, моя бабушка тоже так думает — «видимо он ее сильнее всех любил» — говорит она. Я же в силу определенных причин придерживаюсь иного мнения о месте в которое он попал. Снились ли еще кому-либо сны с его участием, я не знаю.
Итак, дядя начал злоупотреблять алкоголем. С течением времени ситуация ухудшалась. После смерти дедушки начался ужас: напиваясь, дядя страшно орал на всех, придирался по любому поводу, лез драться, выгонял нас с бабушкой из квартиры, воровал деньги себе на выпивку либо выбивал их угрозами. В общем, издевался как мог. Когда от него ушла третья обожаемая Света, он просто как с цепи сорвался. Однажды накинулся на свою мать и кулаками бил ее по голове, а когда я попыталась оттащить этого урода от своей бабули, он начал меня душить. Это была ужасная ночь.
Все чаще во время его попоек мы стали сбегать из квартиры, чтобы переждать этот ужас у друзей. И никто не мог нам помочь: ни участковый, ни врачи, ни всякие там целители и экстрасенсы. Я готова была просить кого угодно, лишь бы этот ужас закончился. Мы были уже на грани, когда смерть забрала наконец этого подонка.
Мою радость омрачало только одно обстоятельство — дядя не испытает того ужаса, через который прошли мы, не раскается в том, как поступал с нами. И эта мысль сподвигла меня на следующий поступок, своего рода шутку: я взяла узкую полоску бумаги красного цвета, и написала на ней «Билет в Ад», а пониже шел еще текст, примерно с таким содержанием: «Экскурсия включена. Вас ждут ужасные пытки и страдания, боль и унижения! Наслаждайтесь тем, что заслужили!» Билет этот я спрятала в его гробу, пока никто не видел. С ним дядю и похоронили.
Бабушка конечно была очень расстроена. Несмотря на все, что дядя делал, она продолжала любить своего непутевого сына. Ей и приснился первый сон с его участием. Случилось это через пару месяцев после похорон. Как она рассказала: «Стоит Стасик около меня и плачет, — прости меня, мам — говорит, — прости, мам, прости пожалуйста, мамочка.» А надо сказать, он и по пьяни бывало так же прощенья просить приходил, накатывало иногда такое на него.
Второй сон про моего дядю увидела моя мама, с нами она не живет, и на похоронах она не была, так как моей маме Стас однажды сломал челюсть, а своему брату (моему отцу) — нос. Сон, приснившийся моей маме, спустя почти восемь месяцев после смерти дяди, был следующего содержания. Стаса мама увидела внутри какого-то темного помещения. Он разбегался и всем телом ударялся о какую-то дверь, тряс её, колотил по ней руками, пытался ее открыть. Мама говорит, что заметила у него на руках страшные синяки, но больше всего ее напугало то, что он ничего не говорил, не кричал, а лишь как-то особенно ужасно хрипел, причем довольно громко, отчего она и проснулась.
Про следующие сны я узнала почти спустя два года, но именно узнав о них я была удивлена и напугана. Несколько дней назад мы встретили одну из его бывших жен (тетю Свету №2, как я ее про себя называю), и вот что она рассказала нам с бабушкой:
— Мне приснился сон, что я встретила Стаса на прогулке, он махнул рукой, и сказал: «А знаешь, я бы ведь и без билета туда попал».
На тот момент, когда она увидела этот сон, Света даже не знала о дядиной смерти, и сну особого значения не придала, но вот отчего-то запомнила. Это произошло через месяц после смерти дяди, в самом начале лета. В середине октября Света узнала о его смерти, и в ту же ночь ей вновь приснился сон с участием Стаса. На этот раз она увидела только его лицо, причем очень близко. Лицо было покрыто капельками пота, по нему скользили какие-то странные отблески. Дядя все время повторял:
— Я бы и без билета сюда попал, и без билета бы я здесь оказался.
Кошмаром для Светы стало то, что на протяжении следующего месяца этот сон приснился ей еще четыре раза, что сподвигло ее на поход в церковь, после чего тягостные сны вроде бы прекратились.
Стоит ли говорить, что о своей «проделке» я никому до этого не рассказывала, а родным и близким и не собираюсь? Света считает, что место, куда Стас «попал и без билета» — это ее сны, моя бабушка тоже так думает — «видимо он ее сильнее всех любил» — говорит она. Я же в силу определенных причин придерживаюсь иного мнения о месте в которое он попал. Снились ли еще кому-либо сны с его участием, я не знаю.
На прошлой неделе я приехал в свой родной город. Не был тут уйму времени, потому что сразу после школы уехал в другой город поступать в университет. А там все завертелось - совсем другая жизнь, новые друзья, любимая девушка. Я, конечно, приезжал пару раз проведать родителей, но все это мимолетом, почти проездом.
Но пару месяцев назад что-то нахлынула ностальгия, и я решил съездить к ним на неделю-другую. Болтал с отцом, поглощал мамину стряпню, разбирал свои старые вещи, которые остались в родительской квартире. Ну сами понимаете. А потом решил пройтись по любимым местам, поглядеть, повспоминать. Думал, может кого и из одноклассников встречу, потрепаемся о том, о сем.
За эти годы город не очень сильно изменился, поэтому мне казалось, что я будто в свои школьные годы попал. Настолько расчувствовался, что хотел зайти в свою школу, навестить классную руководительницу, но вовремя передумал. Она меня вообще-то не очень жаловала, когда я школьником был, да и приятных воспоминаний о том времечке у меня было не так уж и много. Вместо этого ноги сами меня принесли к детскому саду, в который меня водили, когда я был совсем мелкий.
Я остановился возле заборчика, с усмешкой глядел на пищащую малышню, разглядывал новые качели и горки, которых не было в моем детстве... А потом заметил одну вещь, которая никак не стыковалась с моими воспоминаниями. Нет, я знаю про то, что память штука причудливая и может и не такие выкрутасы устраивать. Но не настолько же... Я был совершенно точно уверен, что это тот самый детский сад, те же чуть облезлые решетки на окнах на первом этаже, та же замызганная металлическая табличка с названием. Все, как мне и помнилось. Кроме одного...
Воспоминания о детском саду у меня были самые общие. Молоко с пенками, ряд эмалированных горшков, возня на детской площадке. Все, как у всех. Но что особенно врезалось мне в память, это ненавистный тихий час. О-о-о, спать я просто ненавидел! Да и как можно было уснуть в этой чужой, жесткой постели? Я никогда не спал во время тихого часа, лежал с раскрытыми глазами и смотрел на белый потолок. Было тоскливо и уныло.
Наверное, это знакомо многим. Вот только со мной однажды случился настоящий кошмар. После этого я боялся ходить в детский сад, устраивал родителям истерики и скандалы, так что через пару месяцев они плюнули и перестали меня туда водить. Когда я стал старше, я решил, что тогда просто задремал и мне привиделся такой вот дурной, донельзя реалистичный сон. Хотя изнутри меня точил червячок сомнений, что все было по-настоящему.
Потому что тот тихий час я помню очень отчетливо. Рядом сопела Светка, я мог видеть ее растрепанные светлые косички и голое плечо. В соседнем зале о чем-то вполголоса переговаривались воспитательница и нянечки. Пахло чем-то вкусным, что сегодня нам готовили на полдник. Я повозился под одеялом и снова начал смотреть на белую плитку потолка. А потом увидел, как между двумя такими плитками ширится черная щель. Насколько я помню, я даже не испугался и не удивился. Просто смотрел на потолок и тихо дышал, стараясь не шевелиться. Теперь вместо одной из плиток был черный провал. Мне и в голову не пришло крикнуть воспитательницу или хотя бы разбудить спящего на соседней кровати Вовку.
А потом оттуда высунулась чумазая физиономия. Потолки в нашем садике высокие, поэтому я не мог толком разглядеть его лицо. Человечек поманил меня наверх грязной длинной рукой в каких-то отрепьях. И сверху упала, покачиваясь прямо над моей кроватью, веревочная лестница. Я все еще не чувствовал страх, только любопытство. Я сел на кровати и крепко взялся за веревочную ступеньку.
Я как-то читал, что запахи человек запоминает особенно четко. Я и сейчас иногда вспоминаю эту качающуюся лестницу и черный провал на потолке, когда до моего носа на улице доносится запах помойки и прелых листьев. Ну разве мог я запомнить этот запах, если бы это был всего лишь детский кошмар?
Когда я карабкался наверх, то не боялся высоты. Просто лез и лез по лестнице, чувствуя, как веревка обжигает кожу на ладонях. Лестница покачивалась под моим весом, но я не трусил, хотя был не самым храбрым мальчиком в группе. Мне было даже смешно, что остальные ребята спят, там, внизу, а я уже под потолком. Но я все же немного побаивался, а вдруг в зал войдет воспитательница и накричит на меня?
Но никто не вошел.
А вот из провала высунулись перепачканные руки и ловко втянули меня наверх, подхвавив под мышки. Я даже не ойкнул, хотя при этом сильно ударился коленом.
Но пару месяцев назад что-то нахлынула ностальгия, и я решил съездить к ним на неделю-другую. Болтал с отцом, поглощал мамину стряпню, разбирал свои старые вещи, которые остались в родительской квартире. Ну сами понимаете. А потом решил пройтись по любимым местам, поглядеть, повспоминать. Думал, может кого и из одноклассников встречу, потрепаемся о том, о сем.
За эти годы город не очень сильно изменился, поэтому мне казалось, что я будто в свои школьные годы попал. Настолько расчувствовался, что хотел зайти в свою школу, навестить классную руководительницу, но вовремя передумал. Она меня вообще-то не очень жаловала, когда я школьником был, да и приятных воспоминаний о том времечке у меня было не так уж и много. Вместо этого ноги сами меня принесли к детскому саду, в который меня водили, когда я был совсем мелкий.
Я остановился возле заборчика, с усмешкой глядел на пищащую малышню, разглядывал новые качели и горки, которых не было в моем детстве... А потом заметил одну вещь, которая никак не стыковалась с моими воспоминаниями. Нет, я знаю про то, что память штука причудливая и может и не такие выкрутасы устраивать. Но не настолько же... Я был совершенно точно уверен, что это тот самый детский сад, те же чуть облезлые решетки на окнах на первом этаже, та же замызганная металлическая табличка с названием. Все, как мне и помнилось. Кроме одного...
Воспоминания о детском саду у меня были самые общие. Молоко с пенками, ряд эмалированных горшков, возня на детской площадке. Все, как у всех. Но что особенно врезалось мне в память, это ненавистный тихий час. О-о-о, спать я просто ненавидел! Да и как можно было уснуть в этой чужой, жесткой постели? Я никогда не спал во время тихого часа, лежал с раскрытыми глазами и смотрел на белый потолок. Было тоскливо и уныло.
Наверное, это знакомо многим. Вот только со мной однажды случился настоящий кошмар. После этого я боялся ходить в детский сад, устраивал родителям истерики и скандалы, так что через пару месяцев они плюнули и перестали меня туда водить. Когда я стал старше, я решил, что тогда просто задремал и мне привиделся такой вот дурной, донельзя реалистичный сон. Хотя изнутри меня точил червячок сомнений, что все было по-настоящему.
Потому что тот тихий час я помню очень отчетливо. Рядом сопела Светка, я мог видеть ее растрепанные светлые косички и голое плечо. В соседнем зале о чем-то вполголоса переговаривались воспитательница и нянечки. Пахло чем-то вкусным, что сегодня нам готовили на полдник. Я повозился под одеялом и снова начал смотреть на белую плитку потолка. А потом увидел, как между двумя такими плитками ширится черная щель. Насколько я помню, я даже не испугался и не удивился. Просто смотрел на потолок и тихо дышал, стараясь не шевелиться. Теперь вместо одной из плиток был черный провал. Мне и в голову не пришло крикнуть воспитательницу или хотя бы разбудить спящего на соседней кровати Вовку.
А потом оттуда высунулась чумазая физиономия. Потолки в нашем садике высокие, поэтому я не мог толком разглядеть его лицо. Человечек поманил меня наверх грязной длинной рукой в каких-то отрепьях. И сверху упала, покачиваясь прямо над моей кроватью, веревочная лестница. Я все еще не чувствовал страх, только любопытство. Я сел на кровати и крепко взялся за веревочную ступеньку.
Я как-то читал, что запахи человек запоминает особенно четко. Я и сейчас иногда вспоминаю эту качающуюся лестницу и черный провал на потолке, когда до моего носа на улице доносится запах помойки и прелых листьев. Ну разве мог я запомнить этот запах, если бы это был всего лишь детский кошмар?
Когда я карабкался наверх, то не боялся высоты. Просто лез и лез по лестнице, чувствуя, как веревка обжигает кожу на ладонях. Лестница покачивалась под моим весом, но я не трусил, хотя был не самым храбрым мальчиком в группе. Мне было даже смешно, что остальные ребята спят, там, внизу, а я уже под потолком. Но я все же немного побаивался, а вдруг в зал войдет воспитательница и накричит на меня?
Но никто не вошел.
А вот из провала высунулись перепачканные руки и ловко втянули меня наверх, подхвавив под мышки. Я даже не ойкнул, хотя при этом сильно ударился коленом.
Наверху было темно и душно. Запах помойки усилился.
Он стоял рядом со мной, но я не мог разглядеть его лицо. Только лихорадочно-блестящие глаза, которые будто светились в потемках. Ростом он был с меня, но его фигура вроде как не походила на фигуру карлика.
- Ты кто? - спросил я шепотом.
- Старый Дедка, - ответил он.
Потом то ли стало светлее, то ли я начал привыкать к полумраку. Я смог различить различить его лохматые волосы и одежду, больше похожую на оборванное тряпье.
- Дедка? А чей ты дедка?
- Не дедка, а Детка, - назидательно поправил меня человечек.
- А что ты делаешь в детском саду?
- Это уже не детский сад, а чердак над ним. Мое гнездо.
- А зачем ты меня сюда позвал?
- Хочется же с кем-то поиграть, - пожал плечами Старый Детка. - Тебе здесь понравится.
- Нет, не понравится, - возразил я. - Это пустой и пыльный чердак. Тут страшно.
Но страшно мне не было.
Старый Детка махнул рукой.
- Это только прихожая. Пойдем, провожу тебя в гостиную - покажу свои игрушки.
Он взял меня за плечо теплой рукой и повел меня к неприметной дверце в стене. Под моими босыми ногами мягко скрипели доски, покрытые толстым слоем пыли. Я шел будто по ковру. Помню, в какой-то момент мне показалось, что это всего лишь сон. Но все было слишком реально. И запах, и ощущение чужой руки на плече. А когда мы прошли через дверцу, я понял, что попал не в сон, а в какую-то сказку.
Гостиная была светлая и опрятная, с косым потолком. Здесь не было мебели, только множество полок с игрушками. Игрушки были также разбросаны на полу - плюшевые звери, лупоглазые куклы и множество пластмассовых машинок - всех моделей и размеров.
- Можешь играть во что хочешь! - благосклонно разрешил Детка за моей спиной.
Мой взгляд выцепил из всего этого обилия большой красный барабан, и я бросился к нему, однако на пол-пути увидел игрушечное ружье с трещоткой и мигалкой. А потом я увидел пожарную машинку, которую уже неделю выпрашивал у мамы! Я бросился на пол, стал катать пожарную машинку и, не вставая, подтаскивать к себе другие игрушки. Например, крутого солдатика с подвижными руками и ногами.
Здесь было столько классных игрушек, что мне хотелось остаться здесь навсегда!
- Хочешь я подарю все эти игрушки тебе? - раздался голос позади меня.
- Еще бы! - закричал я в восторге и обернулся.
Я впервые увидел Старого Детку при свете дня. У него были тонкие руки и ноги и непропорционально большая голова. То, что казалось мне тряпьем, оказалось густыми слоями паутины. Из одежды на нем были только какие-то выцветшие грязные тряпки, похожие на майку и трусы. Волосы у него были цвета пыли, давно нестриженые и спутанные. Но самое страшное - это его лицо. Очень маленькие темные глазки, похожие на жучков, и огромный как у лягушки рот.
Я не помню, чтобы кричал. Я вообще ничего дальше не помню. Только то, как Старый Детка подошел ко мне и мягким шепотом просил меня остаться с ним поиграть. Что мне это понравится. Что вместе нам будет здорово. Тогда все эти игрушки станут моими - навсегда.
Дальше я помню уже, как бросился к тому месту, где раньше была дверь. Колотил в светлые доски и ревел в голос. Просил отпустить меня. Кричал, что хочу к маме.
- Я ведь тоже звал маму, - раздался печальный голос Детки позади меня.
От удивления я перестал плакать и обернулся. Глядеть на Детку было противно и мерзко, но меня все равно тянуло на него смотреть.
- Я тоже плакал и звал маму, - вздохнул Детка. - Только она так и не пришла забрать меня из садика.
А потом он улыбнулся, растянув свой чудовищный рот еще больше:
- И тебя твоя мама не забрала.
- Еще рано! - отчаянно крикнул я. - Еще только тихий час, она обязательно придет!
- Тихий час? Но уже поздний вечер.
Гостиная, полная игрушек, тут же погрузилась во мрак. Мне даже показалось, что я ослеп. Из темноты раздался неожиданно скрипучий голос:
- Твоя мама не пришла. Твое место - здесь.
Помню, что я так ослабел, что еле стоял на ногах, как во время тяжелой болезни. Я не мог выдавить из себя ни звука, только вглядывался в темноту до боли в глазах. А потом мою щеку защекотало чье-то дыхание.
- Давай поиграем в жмурки! - горячо шепнул Детка мне на ухо.
Я взвизгнул и кинулся в сторону. Тут же споткнулся и растянулся на досках, сильно ушибив колено. То самое, которое уже расшиб, поднимаясь в люк чердака. Хлынули слезы.
- Ты все врешь! Врешь! - плакал я. - Мама придет за мной, обязательно придет!
- Но я здесь, значит, она не пришла, - раздался голос где-то рядом со мной.
- Это твоя не пришла! А моя мама придет! - я кое-как сел на полу, содрогаясь от слез.
- Но у нас с тобой одна и та же мама. И сегодня она за нами не пришла. Поэтому мы останемся здесь навсегда. Будем ночью таскать игрушки из группы, пить компот сразу из половника и заманивать сюда не спящих в тихий час детей. Нас будет здесь много, нас - Старых Деток.
А потом его лицо оказалось прямо передо мной.
- Ну же не плачь, улыбнись! - и он обнял меня за плечи своими тощими руками.
И я почему-то улыбнулся. Мои глаза от слез превратились в две крошечные щелочки, но я продолжал улыбаться. И вдруг почувствовал, как улыбка, ширясь и ширясь, начинает разрезать мне лицо...
Я оттолкнул от себя Детку, вскочил на ноги и заорал:
- Это все сон! Потому что мама НИКОГДА не забыла бы забрать меня из садика!
Детка разинул огромный рот и кинулся на меня. Все, что я успел почувствовать, это больно вцепившиеся в мои плечи тонкие острые пальцы.
- Юрик, вставай, тихий час закончился, - раздался над моей кроватью голос воспитательницы.
Она снова потрясла меня за плечи.
- Вставай, одевайся, все уже идут полдничать.
Я отнял лицо от подушки. На ней было темное от пролитых слез пятно. Но воспитательница этого уже не видела, она вышла в группу к остальным детям. Я шмыгнул носом и сел в постели. У меня очень сильно ныло разбитое колено. А еще болел рот. Коснувшись губ пальцем, я понял, что уголки рта у меня чуть надорваны.
Я вскинул голову, но черного люка вместо плитки на потолке не было. И плитки тоже не было. Никогда не было. Здесь всегда был простой побеленный потолок. У меня закружилась голова, и я поспешно лег обратно, боясь без чувств свалиться на пол. Под подушкой было что-то твердое. Я запустил туда руку и вытащил красную пожарную машину. А потом из-под кровати раздался хриплый шепот:
- А мама все равно тебя сегодня не заберет из садика.
Дальнейшее я помню только по рассказам родителей. Что я закатил воспитателям страшную истерику, пока они не вызвали с работы маму. Та пыталась успокоить меня, но я продолжал рыдать, вцепившись в ее платье, и начал верещать, стоило мне только кинуть взгляд на лежащую на полу пожарную машинку. Я ничего не рассказал родителям про Старого Детку, а, когда подрос, решил, что все это был лишь плохой сон. К тому же, никакого чердака в детском саду никогда и не было. Только два этажа и плоская крыша.
Но почему тогда я сейчас смотрю на блестящую на солнце двухскатную крышу?
В весеннем воздухе отчетливо запахло прелыми листьями и гнилой помойкой.
Самая жуткая схема, которую видел выглядела так: в ХО VSOP в VSOP VS, в VS Арарат, В Арарат Водку.
В любом городе любой страны иди в любую психиатрическую больницу или реабилитационный центр, в который сможешь попасть. Подойдя к стойке регистратуры, попроси о встречи с тем, кто называет себя «Хранителем Скорости». Сотрудник застынет. Оглянись: если всё вокруг тоже застыло, то ты на правильном пути. Если же нет – никто и никогда не узнает, как ты умер.
Вскоре ты заметишь, что дышать и двигаться становится все сложнее и сложнее. Воздух медленно, но верно застывает. Так и должно быть. Внимательно осмотри зал. Вспомни о первой большой ошибке в своей жизни. Но знай, что если ты будешь делать это слишком медленно, - задохнешься.
Твоя задача – найти ребенка, который ходит между застывших мраморных статуй. Он подойдет к тебе с мячом в руках и отдаст его тебе. Обрати внимание на то, как он держит мяч. После ребенок скажет: «Ты – он». И с хохотом убежит прочь из зала.
Теперь тебе нужно вернуть ему мяч. Будь осторожен, не попадись на уловки эха, блуждающего в залах. С каждой потерянной минутой ты еще на один шаг приближаешься к смерти от удушья. Время течет, а воздух становится всё тверже. Сквозь него всё сложнее пробиться. Тепло постепенно уходит из твоего тела. Кожу разрывают капли влаги. Скорее всего, ты ослепнешь, оглохнешь или будешь искалечен иным способом во время этой погони. Зрение ухудшится, постепенно всё погрузится во тьму. Ведь даже свет, кажется, останавливается.
Наверняка ты найдешь ребенка в одном из коридоров. Там, где из окна, лампы или другого источника исходит свет. Ты должен вернуть мяч так же, как получил его, и попробовать сбежать, продолжая игру.
Если тебе это удастся, то воздух перестанет быть тяжелым. Ты заметишь, что всё, мимо чего ты пробегал, одинаково повреждено. Где бы ты ни закончил свое испытание, тебе придется давать неприятные объяснения администрации учреждения. Так, чтобы не попасть в тюрьму.
Если же ты не справился с задачей, то ребенок снова отдаст тебе мяч, как только догонит. Он снова скажет: «Ты – он». И сбежит в коридоры. А ты умрешь. Задохнешься во влажном воздухе прежде, чем опять найдешь его.
Твоя приобретенная скорость – объект 32 из 538. Упомяни о ребенке единожды – и тебя окатят презрением и осыплют насмешками. Заговори о нем второй раз – и к тебе и всем живым в пределах слышимости придет неминуемая гибель. Если тебе повезет.
Вскоре ты заметишь, что дышать и двигаться становится все сложнее и сложнее. Воздух медленно, но верно застывает. Так и должно быть. Внимательно осмотри зал. Вспомни о первой большой ошибке в своей жизни. Но знай, что если ты будешь делать это слишком медленно, - задохнешься.
Твоя задача – найти ребенка, который ходит между застывших мраморных статуй. Он подойдет к тебе с мячом в руках и отдаст его тебе. Обрати внимание на то, как он держит мяч. После ребенок скажет: «Ты – он». И с хохотом убежит прочь из зала.
Теперь тебе нужно вернуть ему мяч. Будь осторожен, не попадись на уловки эха, блуждающего в залах. С каждой потерянной минутой ты еще на один шаг приближаешься к смерти от удушья. Время течет, а воздух становится всё тверже. Сквозь него всё сложнее пробиться. Тепло постепенно уходит из твоего тела. Кожу разрывают капли влаги. Скорее всего, ты ослепнешь, оглохнешь или будешь искалечен иным способом во время этой погони. Зрение ухудшится, постепенно всё погрузится во тьму. Ведь даже свет, кажется, останавливается.
Наверняка ты найдешь ребенка в одном из коридоров. Там, где из окна, лампы или другого источника исходит свет. Ты должен вернуть мяч так же, как получил его, и попробовать сбежать, продолжая игру.
Если тебе это удастся, то воздух перестанет быть тяжелым. Ты заметишь, что всё, мимо чего ты пробегал, одинаково повреждено. Где бы ты ни закончил свое испытание, тебе придется давать неприятные объяснения администрации учреждения. Так, чтобы не попасть в тюрьму.
Если же ты не справился с задачей, то ребенок снова отдаст тебе мяч, как только догонит. Он снова скажет: «Ты – он». И сбежит в коридоры. А ты умрешь. Задохнешься во влажном воздухе прежде, чем опять найдешь его.
Твоя приобретенная скорость – объект 32 из 538. Упомяни о ребенке единожды – и тебя окатят презрением и осыплют насмешками. Заговори о нем второй раз – и к тебе и всем живым в пределах слышимости придет неминуемая гибель. Если тебе повезет.
Было дело в 04-м году. Я съехал от родителей, снял хату. И вот на этой хате в лучших традициях /sn творился пиздец: хлопали форточки, скрипел паркет сам по себе, адски шумели трубы и сливной бак на унитазе. И всё само по себе. Рассказал мамке, а она взяла и вызвала попа. Пришёл важный поп, попрыскал мне какой-то мочой на углы, выпил чаю и съебал. Нихуя не помогло. В итоге так уж вышло, что однажды заночевал я у тянки, с которой меня связывало общее курение каннабиса. Тянка была ещё и дохуя экстрасенсом. Изложил ей проблему, она сказал, мол, пошли на хату, что-нибудь придумаю. Я взял с собой шишки, бутылку вина и гондоны. Приходим на квартиру, тянка прошлась по комнатам, и спрашивает: "Ага, понятно, освящал, да?". Мне как-то не по себе стало сразу, откуда она вообще может знать, что тут водой этой брызгали. Походила ещё по комнатам, убрала с кухни иконы, которые поставила мамка и говорит мне: "Всё теперь всё заебись будет, иконы только выбрось и не ставь больше. Доставай шишки". Мы накурились, выжрали бутылку вина и я её выебал. И после этого, надо же, все проявления паранормальщины пропали. Пол не скрипел больше и тп. Правда в итоге я переехал в той тянке, из-за того что у нее курить и бухать было удобнее. Щас женат на ней.
