ЛЮБимых стихов анона тред.БАЗА.
Исчезли в облаке тумана
Все голубые города
И земляничные поляны
Остались в детстве навсегда
Остались в детстве навсегда.
В конце пути придёт расплата
За радость тех далёких дней
Когда любой казался братом
Когда ты был среди друзей
Когда ты был среди друзей
Сейчас по улицам знакомым
Тебя ведёт другой маршрут
И горько путнику иному
Когда его нигде не ждут
Когда его нигде не ждут
Друзья становятся чужими
Себя избавив от всего
Что пережил ты вместе с ними
К исходу детства своего
К исходу детства своего
Исчезли в облаке тумана
Все голубые города
И земляничные поляны
Остались в детстве навсегда
Остались в детстве навсегда...
Все голубые города
И земляничные поляны
Остались в детстве навсегда
Остались в детстве навсегда.
В конце пути придёт расплата
За радость тех далёких дней
Когда любой казался братом
Когда ты был среди друзей
Когда ты был среди друзей
Сейчас по улицам знакомым
Тебя ведёт другой маршрут
И горько путнику иному
Когда его нигде не ждут
Когда его нигде не ждут
Друзья становятся чужими
Себя избавив от всего
Что пережил ты вместе с ними
К исходу детства своего
К исходу детства своего
Исчезли в облаке тумана
Все голубые города
И земляничные поляны
Остались в детстве навсегда
Остались в детстве навсегда...
Было время,
ждали вечер под гитары песни петь.
Было море по колено,
возвращались утром в шесть.
Нас ругали, мы крепчали,
обещали не чудить.
И на утро маме клялись что мы бросили курить.
И кому чего досталось, каждый сам вскрывал конверт.
Мы по-своему старались взять себе входной билет.
Нас по-юности «зелёной» всех кидало вверх и вниз.
Финиш жизни беззаботной,
мы по-взрослой понеслись.
Молодость, ты как времени замок.
И захочешь не взломаешь чтоб взглянуть ещё разок.
Разбросало нас по жизни и у нас свои дела.
Разметало, словно листья и летим мы кто куда.
Мы не видимся годами, а кого-то вовсе нет.
И только память временами в небе пишет нам: «Привет!» Молодость, ты как времени замок.
И захочешь не взломаешь чтоб взглянуть ещё разок.
Я пытаюсь что то сделать, я стараюсь сильно жить
От судьбы своей не бегать и врагов своих простить.
Все, что я забрал из детства, греет сердце до сих пор.
Где ж вы песни малолетства, жив ли ты, мой старый двор? Молодость, ты как времени замок.
И захочешь не взломаешь чтоб взглянуть ещё разок.
ждали вечер под гитары песни петь.
Было море по колено,
возвращались утром в шесть.
Нас ругали, мы крепчали,
обещали не чудить.
И на утро маме клялись что мы бросили курить.
И кому чего досталось, каждый сам вскрывал конверт.
Мы по-своему старались взять себе входной билет.
Нас по-юности «зелёной» всех кидало вверх и вниз.
Финиш жизни беззаботной,
мы по-взрослой понеслись.
Молодость, ты как времени замок.
И захочешь не взломаешь чтоб взглянуть ещё разок.
Разбросало нас по жизни и у нас свои дела.
Разметало, словно листья и летим мы кто куда.
Мы не видимся годами, а кого-то вовсе нет.
И только память временами в небе пишет нам: «Привет!» Молодость, ты как времени замок.
И захочешь не взломаешь чтоб взглянуть ещё разок.
Я пытаюсь что то сделать, я стараюсь сильно жить
От судьбы своей не бегать и врагов своих простить.
Все, что я забрал из детства, греет сердце до сих пор.
Где ж вы песни малолетства, жив ли ты, мой старый двор? Молодость, ты как времени замок.
И захочешь не взломаешь чтоб взглянуть ещё разок.
Имя твое – птица в руке,
Имя твое – льдинка на языке.
Одно-единственное движенье губ.
Имя твое – пять букв.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту.
Камень, кинутый в тихий пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут.
В легком щелканье ночных копыт
Громкое имя твое гремит.
И назовет его нам в висок
Звонко щелкающий курок.
Имя твое – ах, нельзя! –
Имя твое – поцелуй в глаза,
В нежную стужу недвижных век.
Имя твое – поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток?
С именем твоим – сон глубок.
Имя твое – льдинка на языке.
Одно-единственное движенье губ.
Имя твое – пять букв.
Мячик, пойманный на лету,
Серебряный бубенец во рту.
Камень, кинутый в тихий пруд,
Всхлипнет так, как тебя зовут.
В легком щелканье ночных копыт
Громкое имя твое гремит.
И назовет его нам в висок
Звонко щелкающий курок.
Имя твое – ах, нельзя! –
Имя твое – поцелуй в глаза,
В нежную стужу недвижных век.
Имя твое – поцелуй в снег.
Ключевой, ледяной, голубой глоток?
С именем твоим – сон глубок.
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлёвского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет,
Как подкову, кует за указом указ:
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него – то малина
И широкая грудь осетина.
Ноябрь 1933
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлёвского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
А слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища,
И сияют его голенища.
А вокруг него сброд тонкошеих вождей,
Он играет услугами полулюдей.
Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,
Он один лишь бабачит и тычет,
Как подкову, кует за указом указ:
Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.
Что ни казнь у него – то малина
И широкая грудь осетина.
Ноябрь 1933
Поля моей скудной земли
Вон там преисполнены скорби.
Холмами пространства вдали
Изгорби, равнина, изгорби!
Косматый, далекий дымок.
Косматые в далях деревни.
Туманов косматый поток.
Просторы голодных губерний.
Просторов простертая рать:
В пространствах таятся пространства.
Россия, куда мне бежать
От голода, мора и пьянства?
От голода, холода тут
И мерли, и мрут миллионы.
Покойников ждали и ждут
Пологие скорбные склоны.
Там Смерть протрубила вдали
В леса, города и деревни,
В поля моей скудной земли,
В просторы голодных губерний.
1908
Вон там преисполнены скорби.
Холмами пространства вдали
Изгорби, равнина, изгорби!
Косматый, далекий дымок.
Косматые в далях деревни.
Туманов косматый поток.
Просторы голодных губерний.
Просторов простертая рать:
В пространствах таятся пространства.
Россия, куда мне бежать
От голода, мора и пьянства?
От голода, холода тут
И мерли, и мрут миллионы.
Покойников ждали и ждут
Пологие скорбные склоны.
Там Смерть протрубила вдали
В леса, города и деревни,
В поля моей скудной земли,
В просторы голодных губерний.
1908
СЛОВНО ХУЙ ДРОЧЕНЫЙ В ЖОПУ ПИДОРА!!!
В УКРАИНУ РАТЬ РОССИЙСКАЯ ВОШЛА!!!
НЕ ОСТАВИВ ФАШИКАММ НИ ВЫБОРА!!!
АРМИЯ НА КИЕВ В БОЙ ПОШЛА!!!
СКОРО, ВЫ, УЕБИЩА ОТВЕТИТЕ!!!
ЗА МАЙДАН ЗА СЛЕЗЫ ДОНБАСЯТ!!!
ЕСЛИ НЕ ИЗДОХНИТЕ, ТО ПОЕДЕТЕ!!!
НА КИЧУ МИНИМУМ ЛЕТ НА ПЯТЬ!!!
ВЫ МОЛИТЕСЬ СУКИ О ПРОЩЕНИИ!!!
ЧТОБ ВАС НЕКРОМСАЛИ КАК СВИНЕЙ!!!
МЫ ИМЕЕМ ПРАВО НА ОТМЩЕНИЕ!!!
БОЛЬШЕ ТЫ В МИРНЯК СТРЕЛЯТЬ НЕ СМЕЙ!!!
ВСТАНЬТЕ НА КОЛЕНИ СУКИ ЕБАНЫЕ!!!
ПРИГОТОВЬТЕСЬ ПАСТЬЮ ХУЙ СОСАТЬ!!!
ЖОПЫ ВАШИ БУДУТ ЖЕТСКО ВЫЕБАНЫ!!!
ТОЛЬКО ТАК МЫ БУДЕМ ВАС "ПРОЩАТЬ"!!!
ВОСЕМЬ ЛЕТ ДОНБАСС ХОТЕЛИ ВЫЕБАТЬ!!!
А ТЕПЕРЬ ЖЕ ВСЕ НАОБОРОТ!!!
ЕСТЬ У ВАС УЕБИЩ ПРАВО ВЫБИРАТЬ!!!
РУССКИЙ ХУЙ СОВАТЬ ИЛЬ В ЖОПУ ИЛИ ВРОТ!!
В УКРАИНУ РАТЬ РОССИЙСКАЯ ВОШЛА!!!
НЕ ОСТАВИВ ФАШИКАММ НИ ВЫБОРА!!!
АРМИЯ НА КИЕВ В БОЙ ПОШЛА!!!
СКОРО, ВЫ, УЕБИЩА ОТВЕТИТЕ!!!
ЗА МАЙДАН ЗА СЛЕЗЫ ДОНБАСЯТ!!!
ЕСЛИ НЕ ИЗДОХНИТЕ, ТО ПОЕДЕТЕ!!!
НА КИЧУ МИНИМУМ ЛЕТ НА ПЯТЬ!!!
ВЫ МОЛИТЕСЬ СУКИ О ПРОЩЕНИИ!!!
ЧТОБ ВАС НЕКРОМСАЛИ КАК СВИНЕЙ!!!
МЫ ИМЕЕМ ПРАВО НА ОТМЩЕНИЕ!!!
БОЛЬШЕ ТЫ В МИРНЯК СТРЕЛЯТЬ НЕ СМЕЙ!!!
ВСТАНЬТЕ НА КОЛЕНИ СУКИ ЕБАНЫЕ!!!
ПРИГОТОВЬТЕСЬ ПАСТЬЮ ХУЙ СОСАТЬ!!!
ЖОПЫ ВАШИ БУДУТ ЖЕТСКО ВЫЕБАНЫ!!!
ТОЛЬКО ТАК МЫ БУДЕМ ВАС "ПРОЩАТЬ"!!!
ВОСЕМЬ ЛЕТ ДОНБАСС ХОТЕЛИ ВЫЕБАТЬ!!!
А ТЕПЕРЬ ЖЕ ВСЕ НАОБОРОТ!!!
ЕСТЬ У ВАС УЕБИЩ ПРАВО ВЫБИРАТЬ!!!
РУССКИЙ ХУЙ СОВАТЬ ИЛЬ В ЖОПУ ИЛИ ВРОТ!!
Одни восстали из подполий,
Из ссылок, фабрик, рудников,
Отравленные темной волей
И горьким дымом городов.
Другие из рядов военных,
Дворянских разоренных гнезд,
Где проводили на погост
Отцов и братьев убиенных.
В одних доселе не потух
Хмель незапамятных пожаров,
И жив степной, разгульный дух
И Разиных, и Кудеяров.
В других — лишенных всех корней —
Тлетворный дух столицы Невской:
Толстой и Чехов, Достоевский —
Надрыв и смута наших дней.
Одни возносят на плакатах
Свой бред о буржуазном зле,
О светлых пролетариатах,
Мещанском рае на земле…
В других весь цвет, вся гниль Империй,
Все золото, весь тлен идей,
Блеск всех великих фетишей
И всех научных суеверий.
Одни идут освобождать
Москву и вновь сковать Россию,
Другие, разнуздав стихию,
Хотят весь мир пересоздать.
В тех и других волна вдохнула
Гнев, жадность, мрачный хмель разгула, —
А вслед героям и вождям
Крадется хищник стаей жадной,
Чтоб мощь России неоглядной
Размыкать и продать врагам!
Сгноить ее пшеницы груды,
Ее бесчестить небеса,
Пожрать богатства, сжечь леса
И высосать моря и руды.
И не смолкает грохот битв
По всем просторам южной степи
Средь золотых великолепий
Конями вытоптанных жнитв.
И там, и здесь между рядами
Звучит один и тот же глас:
— «Кто не за нас — тот против нас!
Нет безразличных: правда с нами!»
А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.
1919 г.
Из ссылок, фабрик, рудников,
Отравленные темной волей
И горьким дымом городов.
Другие из рядов военных,
Дворянских разоренных гнезд,
Где проводили на погост
Отцов и братьев убиенных.
В одних доселе не потух
Хмель незапамятных пожаров,
И жив степной, разгульный дух
И Разиных, и Кудеяров.
В других — лишенных всех корней —
Тлетворный дух столицы Невской:
Толстой и Чехов, Достоевский —
Надрыв и смута наших дней.
Одни возносят на плакатах
Свой бред о буржуазном зле,
О светлых пролетариатах,
Мещанском рае на земле…
В других весь цвет, вся гниль Империй,
Все золото, весь тлен идей,
Блеск всех великих фетишей
И всех научных суеверий.
Одни идут освобождать
Москву и вновь сковать Россию,
Другие, разнуздав стихию,
Хотят весь мир пересоздать.
В тех и других волна вдохнула
Гнев, жадность, мрачный хмель разгула, —
А вслед героям и вождям
Крадется хищник стаей жадной,
Чтоб мощь России неоглядной
Размыкать и продать врагам!
Сгноить ее пшеницы груды,
Ее бесчестить небеса,
Пожрать богатства, сжечь леса
И высосать моря и руды.
И не смолкает грохот битв
По всем просторам южной степи
Средь золотых великолепий
Конями вытоптанных жнитв.
И там, и здесь между рядами
Звучит один и тот же глас:
— «Кто не за нас — тот против нас!
Нет безразличных: правда с нами!»
А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.
1919 г.
Глаза твои
Стеклянно-блестящие.
Темнее темных, изящней изящных.
В них неба и солнца
Пленительный свет.
В них тысячи радостей,
В них тысячи бед.
В них мысли и горечь.
Вопрос и ответ.
В них сказки и повести,
Меня только нет.
Стеклянно-блестящие.
Темнее темных, изящней изящных.
В них неба и солнца
Пленительный свет.
В них тысячи радостей,
В них тысячи бед.
В них мысли и горечь.
Вопрос и ответ.
В них сказки и повести,
Меня только нет.
Что из того, что молодость моя
Прошла за тачкой по забоям,
Что обожжённая морозами земля
Мне полюбилась даже под конвоем.
Я много лет спины не разгибал,
А стужа горло мне сжимала,
Я золото в пригоршни собирал,
А хлеба вдосталь не бывало.
В забое был заколот я штыком,
Потом мне пальцы разгибали,
Отогревали кипятком,
Мастикой мазали и к бланкам прижимали.
Хранимый вечной мерзлотой,
Лежу, оправданный посмертно,
А жизнь идёт своею чередой,
Ей, как и мне, не надо монументов.
Прошла за тачкой по забоям,
Что обожжённая морозами земля
Мне полюбилась даже под конвоем.
Я много лет спины не разгибал,
А стужа горло мне сжимала,
Я золото в пригоршни собирал,
А хлеба вдосталь не бывало.
В забое был заколот я штыком,
Потом мне пальцы разгибали,
Отогревали кипятком,
Мастикой мазали и к бланкам прижимали.
Хранимый вечной мерзлотой,
Лежу, оправданный посмертно,
А жизнь идёт своею чередой,
Ей, как и мне, не надо монументов.
Средь собачьих стай, ночью по Москве,
В бритой голове я кропал стихи.
Посреди трухи от дневных забот,
Как ленивый кот меж проворных крыс,
Далеко и вниз я влезал в себя.
Брел, скользя, по льду, падал и лежал,
Взглядом провожал танец снежных масс.
Слушал джаз сирен и опять скользил…
Нищий голосил, пил ночной эфир.
В робе полно дыр. С грязной бородой.
Мимо шел тропой. Слезно бормотал,
Что давно устал думать, чем дышать,
Грешников стращать, мир крутить ступней,
Корабли топить, жарить города,
Сеять хворь в стадах, тем внушая им,
Что святой триптих вечен и силен…
Шел за горизонт, бормоча под нос,
Поднимался ввысь пьяный нищий Бог.
В бритой голове я кропал стихи.
Посреди трухи от дневных забот,
Как ленивый кот меж проворных крыс,
Далеко и вниз я влезал в себя.
Брел, скользя, по льду, падал и лежал,
Взглядом провожал танец снежных масс.
Слушал джаз сирен и опять скользил…
Нищий голосил, пил ночной эфир.
В робе полно дыр. С грязной бородой.
Мимо шел тропой. Слезно бормотал,
Что давно устал думать, чем дышать,
Грешников стращать, мир крутить ступней,
Корабли топить, жарить города,
Сеять хворь в стадах, тем внушая им,
Что святой триптих вечен и силен…
Шел за горизонт, бормоча под нос,
Поднимался ввысь пьяный нищий Бог.
Очко разверзнулось поносом
И хлынул кал как из ведра
А я всё думал над вопросом:
Зачем же в мире нет добра?
Зачем ебут друг друга люди?
Зачем суют друг в друга член?
Неужто так всё время будет?
Зачем вокруг говно и тлен?
Гниют тела на весь автобус
Воняет пища и питьё
И взгляд куда не кинь на глобус
Везде говняное житьё
Все ковыряются друг в друге
Словно сантехники в трубе
Зациклившись в зловонном круге
На радость пробляди судьбе
А жизнь-страпонщица всё шепчет:
"Всё будет, только подмахни!"
И ты, поверив, что так легче
Роняешь кал на простыни
Прусак в углу усами водит
Здесь он хозяин, а не ты
Когда захочет он приходит
Не зная блядской суеты
А ты лишь мечешься как в клетке
Всем жизням и любвям на зло
Повиснув как гондон на ветке
Всё ждёшь, чтоб ветром унесло
Испачкал палец подтираясь
В бачке закончилась вода
И я ушел не сомневаясь
Что так останется всегда
И хлынул кал как из ведра
А я всё думал над вопросом:
Зачем же в мире нет добра?
Зачем ебут друг друга люди?
Зачем суют друг в друга член?
Неужто так всё время будет?
Зачем вокруг говно и тлен?
Гниют тела на весь автобус
Воняет пища и питьё
И взгляд куда не кинь на глобус
Везде говняное житьё
Все ковыряются друг в друге
Словно сантехники в трубе
Зациклившись в зловонном круге
На радость пробляди судьбе
А жизнь-страпонщица всё шепчет:
"Всё будет, только подмахни!"
И ты, поверив, что так легче
Роняешь кал на простыни
Прусак в углу усами водит
Здесь он хозяин, а не ты
Когда захочет он приходит
Не зная блядской суеты
А ты лишь мечешься как в клетке
Всем жизням и любвям на зло
Повиснув как гондон на ветке
Всё ждёшь, чтоб ветром унесло
Испачкал палец подтираясь
В бачке закончилась вода
И я ушел не сомневаясь
Что так останется всегда
Ти знаєш, що ти — людина.
Ти знаєш про це чи ні?
Усмішка твоя — єдина,
Мука твоя — єдина,
Очі твої — одні.
Більше тебе не буде.
Завтра на цій землі
Інші ходитимуть люди,
Інші кохатимуть люди —
Добрі, ласкаві й злі.
Сьогодні усе для тебе —
Озера, гаї, степи.
І жити спішити треба,
Кохати спішити треба —
Гляди ж не проспи!
Бо ти на землі — людина,
І хочеш того чи ні —
Усмішка твоя — єдина,
Мука твоя — єдина,
Очі твої — одні.
Вот время! В мойке – грязная посуда,
а ты уже хлебаешь из другой…
Вот время – ещё ленины повсюду,
а Николай Второй уже святой.
Хоть банком правишь, хоть похлёбку варишь,
хоть Божий сын ты, хоть ты сукин сын…
Ты в основном ещё вовсю «товарищ»,
а кто-то уже явно – «господин».
В одной больнице не сдирают плату.
В другой – сдирают. Но хоть – в ту, хоть – в ту…
Вот время! Ещё страшно быть богатым,
но бедным – уж совсем невмоготу.
а ты уже хлебаешь из другой…
Вот время – ещё ленины повсюду,
а Николай Второй уже святой.
Хоть банком правишь, хоть похлёбку варишь,
хоть Божий сын ты, хоть ты сукин сын…
Ты в основном ещё вовсю «товарищ»,
а кто-то уже явно – «господин».
В одной больнице не сдирают плату.
В другой – сдирают. Но хоть – в ту, хоть – в ту…
Вот время! Ещё страшно быть богатым,
но бедным – уж совсем невмоготу.
Будь ты хоть пахарь, хоть ухарь,
будь ты мудрец мудрецом –
ради презренного брюха,
в сущности, братцы, живём!
Роем, буксуем и винтим -
ради, во имя, вперед!..
Идеологию выньте –
что остаётся? Живот.
Краткими вспышками духа
не осветить никому
тьму беспросветную брюха –
страшную, вечную тьму.
будь ты мудрец мудрецом –
ради презренного брюха,
в сущности, братцы, живём!
Роем, буксуем и винтим -
ради, во имя, вперед!..
Идеологию выньте –
что остаётся? Живот.
Краткими вспышками духа
не осветить никому
тьму беспросветную брюха –
страшную, вечную тьму.
Не люблю стишки.
На улице мрак,морось ветер и стужа.
В сердцах:"Бога мать"-помянешь ты о службе.
Приказы тупые стараясь спокойно
Принять и исполнить,желая "здоровья"
Начальнику жлобу с интеллектом куриным,
Пусть правда твоя-да он старше по чину.
Такой парадокс существует в России,
Чем круче погоны,тем меньше извилин.
В сердцах:"Бога мать"-помянешь ты о службе.
Приказы тупые стараясь спокойно
Принять и исполнить,желая "здоровья"
Начальнику жлобу с интеллектом куриным,
Пусть правда твоя-да он старше по чину.
Такой парадокс существует в России,
Чем круче погоны,тем меньше извилин.
Какие были детки славные!
Кефир, таблетки и творог
прекрасно кушали, но главное –
прилежно какали в горшок.
Водили хоровод под ёлочкой,
жалели бедную Муму…
А выросли – такие сволочи!
О, Господи, ну почему?!
Кефир, таблетки и творог
прекрасно кушали, но главное –
прилежно какали в горшок.
Водили хоровод под ёлочкой,
жалели бедную Муму…
А выросли – такие сволочи!
О, Господи, ну почему?!
Вот так и подохнешь дурак-дураком,
два дня не дожив до зарплаты…
Никто не покроет тебя кумачом,
зато не покроет и матом.
Никто не толкнёт лицемерную речь,
затасканных слов не жалея…
Зато никому не придётся стеречь
твой высохший труп в мавзолее.
Сожги, если начал кропать мемуар,
покуда не видели люди…
Конечно, вдове не видать гонорар,
зато и позора не будет.
И сам будешь знать ты, что лет через сто,
идейною движим пружиной,
не плюнет никто, не нагадит никто
на холмик, заросший малиной.
два дня не дожив до зарплаты…
Никто не покроет тебя кумачом,
зато не покроет и матом.
Никто не толкнёт лицемерную речь,
затасканных слов не жалея…
Зато никому не придётся стеречь
твой высохший труп в мавзолее.
Сожги, если начал кропать мемуар,
покуда не видели люди…
Конечно, вдове не видать гонорар,
зато и позора не будет.
И сам будешь знать ты, что лет через сто,
идейною движим пружиной,
не плюнет никто, не нагадит никто
на холмик, заросший малиной.
Вот нажрался как свинья
И валяясь в луже
Тихо думал про себя:
"А бывает хуже"
К луже подошла свинья
И улегшись с краю
Пробурчала про себя:
"Лучше не бывает".
И валяясь в луже
Тихо думал про себя:
"А бывает хуже"
К луже подошла свинья
И улегшись с краю
Пробурчала про себя:
"Лучше не бывает".
Ебу мамку ОПа
Сакура цветет
Цикады стрекочут
А утром выпал снег. Он был стерильней ваты.
Он так красиво шёл!.. Чтоб всем нам так ходить.
Но были все, увы, хоть в чём-то виноваты…
О как спешили все – пойти и наследить!
И наследили все. И всюду наследили.
И сразу, и ещё, и снова, и опять…
Есть мудрость уступать бессилию, а силе…
А силе так и так придётся уступать.
И снег слегка скрипел. И снег тихонько таял.
И даже кое в чём уж провинился сам…
Святая простота да чистота святая
сошли с небес святых и липли к сапогам…
И снега больше нет. Есть только грязи и слякоть.
И слышится то хлюп, то визг, то лязг телег.
Нет силы хохотать. Нет вдохновенья плакать.
И умерли слова… А ночью выпал снег.
Он так красиво шёл!.. Чтоб всем нам так ходить.
Но были все, увы, хоть в чём-то виноваты…
О как спешили все – пойти и наследить!
И наследили все. И всюду наследили.
И сразу, и ещё, и снова, и опять…
Есть мудрость уступать бессилию, а силе…
А силе так и так придётся уступать.
И снег слегка скрипел. И снег тихонько таял.
И даже кое в чём уж провинился сам…
Святая простота да чистота святая
сошли с небес святых и липли к сапогам…
И снега больше нет. Есть только грязи и слякоть.
И слышится то хлюп, то визг, то лязг телег.
Нет силы хохотать. Нет вдохновенья плакать.
И умерли слова… А ночью выпал снег.
Коль с утра – Бодун пришёл,
(Мука -- «выпивохам»),
Значит -- выпил хорошо,
Оттого и плохо!.
Если утром хорошо,
Нет причины охать,
Сам -- домой вчера пришёл,
Значит -- выпил плохо!!!
(Мука -- «выпивохам»),
Значит -- выпил хорошо,
Оттого и плохо!.
Если утром хорошо,
Нет причины охать,
Сам -- домой вчера пришёл,
Значит -- выпил плохо!!!
Я имею право расслабиться
Я имею право напиться
Я имею право понравиться
Я имею право влюбиться
Я имею право быть творческим
Чем-то большим себя может мня
Но единственно , что не хочется
Что бы кто-то имел меня..
Я имею право напиться
Я имею право понравиться
Я имею право влюбиться
Я имею право быть творческим
Чем-то большим себя может мня
Но единственно , что не хочется
Что бы кто-то имел меня..
Белый аист летит,
Над белёсым полесьем летит.
Белорусский мотив
В песне вереска, в песне ракит.
Все земля приняла
И заботу, и ласку, и пламя,
Полыхал над землёй
Небосвод, как багровое знамя.
Молодость моя, Белоруссия,
Песня партизан, сосны да туман.
Песня партизан, алая заря,
Молодость моя, Белоруссия.
Наша память идёт
По лесной партизанской тропе,
Не смогли зарасти
Эти тропы в народной судьбе.
Боль тех давних годин
В каждом сердце живёт и поныне,
В каждой нашей семье
С нами малые дети Хатыни.
Молодость моя, Белоруссия,
Источник teksty-pesenok.ru
Песня партизан, сосны да туман.
Песня партизан, алая заря,
Молодость моя, Белоруссия.
Белый аист летит,
Над полесьем, над тихим жнивьём,
Где-то в топи болот
Погребён остывающий гром.
Белый аист летит,
Всё летит над родными полями,
Землю нашей любви
Осеняя большими крылами.
Над белёсым полесьем летит.
Белорусский мотив
В песне вереска, в песне ракит.
Все земля приняла
И заботу, и ласку, и пламя,
Полыхал над землёй
Небосвод, как багровое знамя.
Молодость моя, Белоруссия,
Песня партизан, сосны да туман.
Песня партизан, алая заря,
Молодость моя, Белоруссия.
Наша память идёт
По лесной партизанской тропе,
Не смогли зарасти
Эти тропы в народной судьбе.
Боль тех давних годин
В каждом сердце живёт и поныне,
В каждой нашей семье
С нами малые дети Хатыни.
Молодость моя, Белоруссия,
Источник teksty-pesenok.ru
Песня партизан, сосны да туман.
Песня партизан, алая заря,
Молодость моя, Белоруссия.
Белый аист летит,
Над полесьем, над тихим жнивьём,
Где-то в топи болот
Погребён остывающий гром.
Белый аист летит,
Всё летит над родными полями,
Землю нашей любви
Осеняя большими крылами.
Средь множества юных и зумерских тел
Бумерский скуф на площадке бухтел.
Бегут самокаты, а бумер бухтит.
Неряшлив, замызган, угрюм его вид.
Стремительный, яркий, лихой самокат
Не радует бумера скуфского взгляд.
И дерзких причесок веселый узор
Не радует бумера скуфского взор.
И бумера речь распознать нелегко,
Но слышится часто словечко — "очко".
А бумер бухтит про утрату основ,
Про драки, про тюрьмы и про Пацанов.
А зумеры что? Остаются глухи
К словечку, что выкрикнул скуф: "петухи!"
Пусть бумер бухтит, побухтит и уйдет
Под водки привычный и сладостный гнет.
Никто не услышал, что бумер бухтел,
Никто из стремительно мчавшихся тел.
Никто не заметил, что бумер ушел —
Рассержен, угрюм, неопрятен и зол.
Бумерский скуф на площадке бухтел.
Бегут самокаты, а бумер бухтит.
Неряшлив, замызган, угрюм его вид.
Стремительный, яркий, лихой самокат
Не радует бумера скуфского взгляд.
И дерзких причесок веселый узор
Не радует бумера скуфского взор.
И бумера речь распознать нелегко,
Но слышится часто словечко — "очко".
А бумер бухтит про утрату основ,
Про драки, про тюрьмы и про Пацанов.
А зумеры что? Остаются глухи
К словечку, что выкрикнул скуф: "петухи!"
Пусть бумер бухтит, побухтит и уйдет
Под водки привычный и сладостный гнет.
Никто не услышал, что бумер бухтел,
Никто из стремительно мчавшихся тел.
Никто не заметил, что бумер ушел —
Рассержен, угрюм, неопрятен и зол.
Иван Топорышкин пошел на охоту,
С ним пудель пошел, перепрыгнув забор,
Иван, как бревно провалился в болото,
А пудель в реке утонул, как топор.
Иван Топорышкин пошел на охоту,
С ним пудель вприпрыжку пошел, как топор.
Иван повалился бревном на болото,
А пудель в реке перепрыгнул забор.
Иван Топорышкин пошел на охоту,
С ним пудель в реке провалился в забор.
Иван как бревно перепрыгнул болото,
А пудель вприпрыжку попал на топор.
С ним пудель пошел, перепрыгнув забор,
Иван, как бревно провалился в болото,
А пудель в реке утонул, как топор.
Иван Топорышкин пошел на охоту,
С ним пудель вприпрыжку пошел, как топор.
Иван повалился бревном на болото,
А пудель в реке перепрыгнул забор.
Иван Топорышкин пошел на охоту,
С ним пудель в реке провалился в забор.
Иван как бревно перепрыгнул болото,
А пудель вприпрыжку попал на топор.
— Каменщик, каменщик в фартуке белом,
Что ты там строишь? кому?
— Эй, не мешай нам, мы заняты делом,
Строим мы, строим тюрьму.
— Каменщик, каменщик с верной лопатой,
Кто же в ней будет рыдать?
— Верно, не ты и не твой брат, богатый.
Незачем вам воровать.
— Каменщик, каменщик, долгие ночи
Кто ж проведет в ней без сна?
— Может быть, сын мой, такой же рабочий.
Тем наша доля полна.
— Каменщик, каменщик, вспомнит, пожалуй,
Тех он, кто нес кирпичи!
— Эй, берегись! под лесами не балуй…
Знаем всё сами, молчи!
Что ты там строишь? кому?
— Эй, не мешай нам, мы заняты делом,
Строим мы, строим тюрьму.
— Каменщик, каменщик с верной лопатой,
Кто же в ней будет рыдать?
— Верно, не ты и не твой брат, богатый.
Незачем вам воровать.
— Каменщик, каменщик, долгие ночи
Кто ж проведет в ней без сна?
— Может быть, сын мой, такой же рабочий.
Тем наша доля полна.
— Каменщик, каменщик, вспомнит, пожалуй,
Тех он, кто нес кирпичи!
— Эй, берегись! под лесами не балуй…
Знаем всё сами, молчи!
Возможно ли не думать о былом, не зная страха угрызений,
Который гложет нас, как черви труп?
Как гусеница точит под покровом свежих веток, тени,
Тихонько точит крепкий дуб.
Возможно ли не думать о былом, не знать тоскливых угрызений?
В чаду каких страстей, в каком вине, в какой траве чудесной
Мы сможем уничтожить угрызенья в нашем «я»?
Жадней они, опасней куртизанки наглой и прелестной,
Усердней, терпеливей муравья.
В каком вине забвенье нам, в какой траве чудесной?
О, если знаешь ты, — скажи, колдунья юная, прекрасная,
Ответь душе тоскующей моей,
Она, как рана, вся кровавая, сплошная, страшная,
Как рана от копыта бешеных коней.
О, если знаешь, — то ответь, колдунья юная, прекрасная!
Душа моя на труп похожа; и чует волк добычу для себя,
И ворон кружится над нею;
О воин раненый, осталась ли надежда у тебя
Лежит под насыпью могильною своею? Душа моя на труп похожа; и чует волк добычу для себя!
Возможно ль озарить и скрасить этот небосклон?
Возможно ль разорвать завесу туч? Вокруг царит какой-то мрачный, тусклый, темный сон, —
Нет звезд и не сверкает луч!
Возможно ль озарить и скрасить этот небосклон?
Надежда, что сияла нам в окне уютного жилища,
Исчезла навсегда!
И вот мы, странники, в пути без крова и без пищи,
Не знаем двинуться куда!
И Дьявол погасил огонь в окне уютного жилища!
Колдунья милая, — ты любишь ли гонимых
И грешников, подвергнутых мученью? Знакомы ли тебе удары стрел неотвратимых?
Ведь сердце наше служит им мишенью! Колдунья милая, — ты любишь ли гонимых?
Непоправимое наш дух тоской томит, Грызет его, кусает;
Так, часто здания фундамент злой термит,
Копаясь, подрывает.
Непоправимое наш дух тоской томит.
Который гложет нас, как черви труп?
Как гусеница точит под покровом свежих веток, тени,
Тихонько точит крепкий дуб.
Возможно ли не думать о былом, не знать тоскливых угрызений?
В чаду каких страстей, в каком вине, в какой траве чудесной
Мы сможем уничтожить угрызенья в нашем «я»?
Жадней они, опасней куртизанки наглой и прелестной,
Усердней, терпеливей муравья.
В каком вине забвенье нам, в какой траве чудесной?
О, если знаешь ты, — скажи, колдунья юная, прекрасная,
Ответь душе тоскующей моей,
Она, как рана, вся кровавая, сплошная, страшная,
Как рана от копыта бешеных коней.
О, если знаешь, — то ответь, колдунья юная, прекрасная!
Душа моя на труп похожа; и чует волк добычу для себя,
И ворон кружится над нею;
О воин раненый, осталась ли надежда у тебя
Лежит под насыпью могильною своею? Душа моя на труп похожа; и чует волк добычу для себя!
Возможно ль озарить и скрасить этот небосклон?
Возможно ль разорвать завесу туч? Вокруг царит какой-то мрачный, тусклый, темный сон, —
Нет звезд и не сверкает луч!
Возможно ль озарить и скрасить этот небосклон?
Надежда, что сияла нам в окне уютного жилища,
Исчезла навсегда!
И вот мы, странники, в пути без крова и без пищи,
Не знаем двинуться куда!
И Дьявол погасил огонь в окне уютного жилища!
Колдунья милая, — ты любишь ли гонимых
И грешников, подвергнутых мученью? Знакомы ли тебе удары стрел неотвратимых?
Ведь сердце наше служит им мишенью! Колдунья милая, — ты любишь ли гонимых?
Непоправимое наш дух тоской томит, Грызет его, кусает;
Так, часто здания фундамент злой термит,
Копаясь, подрывает.
Непоправимое наш дух тоской томит.
... всё это просто условные вещи.
Красный стоп-кран в руках соседа.
Он прав. Потому что с точки зрения вечности
никто никуда не уехал.
Белые розы, пахнут ведьмачьей мазью,
Белые розы для убийцы и рецидивиста,
Эти цветы не ведут к дому,
А ведут в коридор смертной камеры у нас.
Ах, как жгут эти падшие ангелы сердце,
Ах, как горят эти зарытые шансы.
Крылья зажали карты из руки,
Кто-нибудь подкинет костер на эту душу?
Белые розы, прокидалось шесть раз уже,
Белые розы, сжигают печень и душу,
Но пока я могу подняться на забор,
Я увижу их снова, увижу эти розы белые.
Ах, как жгут эти падшие ангелы сердце,
Ах, как горят эти зарытые шансы.
Крылья зажали карты из руки,
Кто-нибудь подкинет костер на эту душу?
Белые розы, всего несколько дней они живут,
Белые розы, а душа уже как стекло гибкий,
Но пока я могу подняться на забор,
Я увижу их снова, увижу эти розы белые.
Ах, как жгут эти падшие ангелы сердце,
Ах, как горят эти зарытые шансы,
Кто-нибудь подкинет костер на эту душу?
Белые розы для убийцы и рецидивиста,
Эти цветы не ведут к дому,
А ведут в коридор смертной камеры у нас.
Ах, как жгут эти падшие ангелы сердце,
Ах, как горят эти зарытые шансы.
Крылья зажали карты из руки,
Кто-нибудь подкинет костер на эту душу?
Белые розы, прокидалось шесть раз уже,
Белые розы, сжигают печень и душу,
Но пока я могу подняться на забор,
Я увижу их снова, увижу эти розы белые.
Ах, как жгут эти падшие ангелы сердце,
Ах, как горят эти зарытые шансы.
Крылья зажали карты из руки,
Кто-нибудь подкинет костер на эту душу?
Белые розы, всего несколько дней они живут,
Белые розы, а душа уже как стекло гибкий,
Но пока я могу подняться на забор,
Я увижу их снова, увижу эти розы белые.
Ах, как жгут эти падшие ангелы сердце,
Ах, как горят эти зарытые шансы,
Кто-нибудь подкинет костер на эту душу?
Ты повзрослеешь. Это очевидно.
И вовсе не обидно,
что сморщится прекрасный рот
и вылезет живот.
Сейчас ты молода - весь мир тебе,
но я пою хвалу судьбе,
что приготовила такое испытание -
стать взрослой, перестать шутить
и приступить к тому, что значит жить:
рожать детей и шить подушки -
и ты и все твои подружки
обречены судьбой старух
и вместо белых, тонких рук -
к морщинистым ладоням.
Так за искусство мстит природа!
и вот однажды в мартобре
две тысячи какого года?
на лавке старой во дворе,
встречая мне неведомое лето -
ты вспомнишь, вспомнишь обо мне.
Ты проклянёшь несчастного поэта.
Шлялси пушкин служитса в народной арми,
Изводил пушкин на ней солдат и капрал.
А кагда пушкин домой приездит к катюше,
То щастлифы в их жизни произойдут романсы.
Тихонько мычит колбаска в банке,
Красненькай рыботка корюшка
Пушкин любовь свою не скривай,
Без Катюшки он, как без зуба.
Вот так Пушкин служил в армии,
Не забыв про Катюшку свою.
А я в детском саду в ромашке
То нарисую, то солнышко ловлю.
Изводил пушкин на ней солдат и капрал.
А кагда пушкин домой приездит к катюше,
То щастлифы в их жизни произойдут романсы.
Тихонько мычит колбаска в банке,
Красненькай рыботка корюшка
Пушкин любовь свою не скривай,
Без Катюшки он, как без зуба.
Вот так Пушкин служил в армии,
Не забыв про Катюшку свою.
А я в детском саду в ромашке
То нарисую, то солнышко ловлю.
Плывет в тоске необъяснимой
среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада,
ночной фонарик нелюдимый,
на розу желтую похожий,
над головой своих любимых,
у ног прохожих.
Плывет в тоске необъяснимой
пчелиный ход сомнамбул, пьяниц.
В ночной столице фотоснимок
печально сделал иностранец,
и выезжает на Ордынку
такси с больными седоками,
и мертвецы стоят в обнимку
с особняками.
Плывет в тоске необъяснимой
певец печальный по столице,
стоит у лавки керосинной
печальный дворник круглолицый,
спешит по улице невзрачной
любовник старый и красивый.
Полночный поезд новобрачный
плывет в тоске необъяснимой.
Плывет во мгле замоскворецкой,
пловец в несчастие случайный,
блуждает выговор еврейский
на желтой лестнице печальной,
и от любви до невеселья
под Новый год, под воскресенье,
плывет красотка записная,
своей тоски не объясняя.
Плывет в глазах холодный вечер,
дрожат снежинки на вагоне,
морозный ветер, бледный ветер
обтянет красные ладони,
и льется мед огней вечерних
и пахнет сладкою халвою;
ночной пирог несет сочельник
над головою.
Твой Новый год по темно-синей
волне средь моря городского
плывет в тоске необъяснимой,
как будто жизнь начнется снова,
как будто будет свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево.
среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада,
ночной фонарик нелюдимый,
на розу желтую похожий,
над головой своих любимых,
у ног прохожих.
Плывет в тоске необъяснимой
пчелиный ход сомнамбул, пьяниц.
В ночной столице фотоснимок
печально сделал иностранец,
и выезжает на Ордынку
такси с больными седоками,
и мертвецы стоят в обнимку
с особняками.
Плывет в тоске необъяснимой
певец печальный по столице,
стоит у лавки керосинной
печальный дворник круглолицый,
спешит по улице невзрачной
любовник старый и красивый.
Полночный поезд новобрачный
плывет в тоске необъяснимой.
Плывет во мгле замоскворецкой,
пловец в несчастие случайный,
блуждает выговор еврейский
на желтой лестнице печальной,
и от любви до невеселья
под Новый год, под воскресенье,
плывет красотка записная,
своей тоски не объясняя.
Плывет в глазах холодный вечер,
дрожат снежинки на вагоне,
морозный ветер, бледный ветер
обтянет красные ладони,
и льется мед огней вечерних
и пахнет сладкою халвою;
ночной пирог несет сочельник
над головою.
Твой Новый год по темно-синей
волне средь моря городского
плывет в тоске необъяснимой,
как будто жизнь начнется снова,
как будто будет свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево.
- Заходите к нам на огонёк, -
Пела скрипка ласково и так нежно.
В этот вечер я так одинок,
Я так промок, налей, сынок.
Дома ждёт холодная постель,
Пьяная соседка, а в глазах - похоть.
Здравствуй, старый друг, метрдотель,
Мадемуазель, привет, Рашель!
Сегодня болен я душой, так выпьем же, друзья, со мной.
Сядем у тапёра за спиной.
Посмотрите, люди, на его руки.
Ну, давай сыграй, мой золотой.
Ты что ж такой, совсем седой?
Спой мне песню, девочка, ну, спой,
Про мою любовь, которой нет больше.
Как шумит за окнами прибой...
Пойдём со мной, ко мне домой.
Возьмём конфет, и ананас, и две бутылочки для нас.
- Заходите к нам на огонёк, -
Пела скрипка ласково и так нежно.
В этот вечер я так одинок,
Я так промок, налей, сынок.
Дома ждёт холодная постель,
Пьяная соседка, а в глазах - похоть.
Здравствуй, старый друг, метрдотель,
Мадемуазель, привет, Рашель!
Сегодня болен я душой, так выпьем же, друзья, со мной...
Пела скрипка ласково и так нежно.
В этот вечер я так одинок,
Я так промок, налей, сынок.
Дома ждёт холодная постель,
Пьяная соседка, а в глазах - похоть.
Здравствуй, старый друг, метрдотель,
Мадемуазель, привет, Рашель!
Сегодня болен я душой, так выпьем же, друзья, со мной.
Сядем у тапёра за спиной.
Посмотрите, люди, на его руки.
Ну, давай сыграй, мой золотой.
Ты что ж такой, совсем седой?
Спой мне песню, девочка, ну, спой,
Про мою любовь, которой нет больше.
Как шумит за окнами прибой...
Пойдём со мной, ко мне домой.
Возьмём конфет, и ананас, и две бутылочки для нас.
- Заходите к нам на огонёк, -
Пела скрипка ласково и так нежно.
В этот вечер я так одинок,
Я так промок, налей, сынок.
Дома ждёт холодная постель,
Пьяная соседка, а в глазах - похоть.
Здравствуй, старый друг, метрдотель,
Мадемуазель, привет, Рашель!
Сегодня болен я душой, так выпьем же, друзья, со мной...
Мама, я не могу больше пить.
Мама, я не могу больше пить
Мама, вылей все, что стоит на столе -
Я не могу больше пить
На мне железный аркан
Я крещусь, когда я вижу стакан
Я не в силах поддерживать этот обман
Мама, я не могу больше пить
Патриоты скажут, что я дал слабину
Практически продал родную страну
Им легко, а я иду ко дну
Я гляжу, как истончается нить
Я не валял дурака
Тридцать пять лет от звонка до звонка
Но мне не вытравить из себя чужака
Мама, я не могу больше пить
Мама, я не могу больше пить
Мама, я не могу больше пить
Мама, позвони всем моим друзьям
Скажи - я не могу больше пить
Вот она - пропасть во ржи
Под босыми ногами ножи
Как достало жить не по лжи -
Я не могу больше пить
Скажи моим братьям, что теперь я большой
Скажи сестре, что я болен душой
Источник teksty-pesenok.ru
Я мог бы быть обычным человеком
Но я упустил эту роль
Зашел в бесконечный лес
Гляжу вверх, но я не вижу небес
Скажи в церкви, что во всех дверях стоит бес -
Демон Алкоголь
Мама, я не могу больше пить
Мама, я не могу больше пить
Мама, вылей все, что стоит на столе -
Я не могу больше пить
На мне железный аркан
Я крещусь когда я вижу стакан
Я не в силах поддерживать этот обман
Мама, я не могу больше пить
Мама, я не могу больше пить
Мама, вылей все, что стоит на столе -
Я не могу больше пить
На мне железный аркан
Я крещусь, когда я вижу стакан
Я не в силах поддерживать этот обман
Мама, я не могу больше пить
Патриоты скажут, что я дал слабину
Практически продал родную страну
Им легко, а я иду ко дну
Я гляжу, как истончается нить
Я не валял дурака
Тридцать пять лет от звонка до звонка
Но мне не вытравить из себя чужака
Мама, я не могу больше пить
Мама, я не могу больше пить
Мама, я не могу больше пить
Мама, позвони всем моим друзьям
Скажи - я не могу больше пить
Вот она - пропасть во ржи
Под босыми ногами ножи
Как достало жить не по лжи -
Я не могу больше пить
Скажи моим братьям, что теперь я большой
Скажи сестре, что я болен душой
Источник teksty-pesenok.ru
Я мог бы быть обычным человеком
Но я упустил эту роль
Зашел в бесконечный лес
Гляжу вверх, но я не вижу небес
Скажи в церкви, что во всех дверях стоит бес -
Демон Алкоголь
Мама, я не могу больше пить
Мама, я не могу больше пить
Мама, вылей все, что стоит на столе -
Я не могу больше пить
На мне железный аркан
Я крещусь когда я вижу стакан
Я не в силах поддерживать этот обман
Мама, я не могу больше пить
Над тросником медлительного Нила
Где носятся лишь бабочки да птицы
Скрывается забытая могила
Жестокой но пленительной царицы
Ночная мгла несет свои обманы
Встает луна как грешная сирена
Бегут белесоватые туманы
И из пещеры крадется гиена
Ее стенания яростны и грубы
Ее глаза зловещи и унылы
И страшны окровавленные зубы
На розоватом мраморе могилы
Смотри луна, влюбленная в безумных
Смотрите звезды стройные виденья
И темный Нил, владыка вод бесшумных
И бабочки и птицы и растения
Смотри все, как шерсть моя дыбиться
Как блещут взоры злыми огоньками
Не правда ль я такая же царица
Как та что спит под этими камнями?
В ней билось сердце полное изменой
Носили смерть изогнутые брови
Она была такою же гиеной
Она как я любила запах крови
По деревням собаки воют в страхе
В домах рыдают маленькие дети
И мрачные хватаются феллахи
За длинные, безжалостные плети.
Вообще люблю Гумилева, лучший поэт до революции. Всякие пушкины и феты сосут жопу.
/thread
Хорошо, что нет Царя.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет.
Только желтая заря,
Только звезды ледяные,
Только миллионы лет.
Хорошо — что никого,
Хорошо — что ничего,
Так черно и так мертво,
Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет
И не надо помогать.
1930 г.
Хорошо, что нет России.
Хорошо, что Бога нет.
Только желтая заря,
Только звезды ледяные,
Только миллионы лет.
Хорошо — что никого,
Хорошо — что ничего,
Так черно и так мертво,
Что мертвее быть не может
И чернее не бывать,
Что никто нам не поможет
И не надо помогать.
1930 г.
луна
это солнце тьмы
мороз
это зной зимы
звезды
есть тюрьма света
осень -
диагноз лета
Словно хуй дроченный
В жепу пидора
В жепу пидора
бамп говнимескот патриотошвайный
Я копаюсь на помойке, как червяк.
С детства жизнь моя наперекосяк.
Канализационный люк - моя дверь,
Но я счастлив по-своему, поверь.
Двадцать лет назад сгорел родной мой дом.
Документы, деньги - все сгорело в нем.
И теперь я побираюсь двадцать лет -
Кому нужен старый, никудышный дед.
А я бычок подниму, горький дым затяну,
Покурю и полезу домо-ой.
Не жалейте меня, я прекрасно живу,
Только кушать охота порой.
А я бычок подниму, горький дым затяну,
Люк открою, полезу домо-ой.
Не жалейте меня, я прекрасно живу,
Только кушать охота порой.
Эй, ребята, как допьете вы вино,
Мне бутылки вы оставьте за одно.
Пожалейте вы несчастного БОМЖу.
Я их в сумку аккуратно положу.
Отнесу я завтра их в приемный пункт.
Мне за них 60 копеек отдадут.
Я куплю буханку хлеба и сырок,
Чтобы с голоду не протянуть мне ног.
А я бычок подниму, горький дым затяну,
Покурю и полезу домо-ой.
Не жалейте меня, я прекрасно живу,
Только кушать охота порой.
А я бычок подниму, горький дым затяну,
Люк открою, полезу домо-ой.
Не жалейте меня, я прекрасно живу,
Только кушать охота порой.
Ах, подайте, люди, мне, ради Христа.
Не мила мне жизнь, я от нее устал.
Помоги, прохожий милый, пятаком,
Сжалься надо мной, над бедным стариком.
Ах, отпусти меня, товарищ старшина.
Я простой советский БОМЖ, а не шпана.
Я не сделал ведь плохого никому.
Так за что меня берете, не пойму?
А я бычок подниму, горький дым затяну,
Покурю и полезу домо-ой.
Не жалейте меня, я прекрасно живу,
Только кушать охота порой.
А я бычок подниму, горький дым затяну,
Люк открою, полезу домо-ой.
Не жалейте меня, я прекрасно живу,
Только кушать охота порой.
Блевотина войны — октябрьское веселье!
От этого зловонного вина
Как было омерзительно твое похмелье,
О бедная, о грешная страна! Какому дьяволу, какому псу в угоду,
Каким кошмарным обуянный сном,
Народ, безумствуя, убил свою свободу,
И даже не убил — засек кнутом? Смеются дьяволы и псы над рабьей свалкой.
Смеются пушки, разевая рты…
И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой,
Народ, не уважающий святынь.
1917 г.
От этого зловонного вина
Как было омерзительно твое похмелье,
О бедная, о грешная страна! Какому дьяволу, какому псу в угоду,
Каким кошмарным обуянный сном,
Народ, безумствуя, убил свою свободу,
И даже не убил — засек кнутом? Смеются дьяволы и псы над рабьей свалкой.
Смеются пушки, разевая рты…
И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой,
Народ, не уважающий святынь.
1917 г.
Красивое
Медный грохот, дымный порох,
Рыжелипкие струи,
Тел ползущих влажный шорох…
Где чужие? где свои?
Нет напрасных ожиданий,
Недостигнутых побед,
Но и сбывшихся мечтаний,
Одолении — тоже нет.
Все едины, всё едино,
Мы ль, они ли… смерть — одна.
И работает машина,
И жует, жует война…
1914 г.
Рыжелипкие струи,
Тел ползущих влажный шорох…
Где чужие? где свои?
Нет напрасных ожиданий,
Недостигнутых побед,
Но и сбывшихся мечтаний,
Одолении — тоже нет.
Все едины, всё едино,
Мы ль, они ли… смерть — одна.
И работает машина,
И жует, жует война…
1914 г.
Начни что-то делать, и время проснётся -
Сначала пойдёт, а потом побежит.
Секунда, и та никогда не вернётся.
Начни - и поймёшь: так устроена жизнь.
Начни что-то делать, и ты не заметишь,
Как лето пройдёт и наступит зима.
Расстаться ль придётся, расстаться ли, встретить,
Но это, мой друг, жизнь решает сама.
Как быстро секунды бегут, как же быстро!
Как быстро минуты летят! Посмотри:
От скорости в них высекаются искры,
От искр этих алым в закатах горит.
Начни что-то делать, и память очнётся,
И вспомнится детство. Ах, детство, где ты?
С тех пор как ушло ты, так жизнь и несётся
Моя, словно санки с твоей высоты.
Всё ниже и дальше, всё дальше и ниже.
Туда, где сырая земля и покой,
Несёт меня жизнь, и я больше не вижу
Абзацев с рассветами за запятой.
Спилили вчера тополя возле дома,
Те самые два, что я с дедом сажал.
Теперь эта улица мне не знакома,
И даже сосед мой меня не узнал.
Начни что-то делать, и стрелки рукою
Часов оголтелых до хруста сожми!
Пусть хоть на минуту жизнь за запятою
Окрасится в юности сочные дни.
Вот так, незаметно… Почти незаметно
Пришёл и вселился ко мне эпилог.
Теперь эпиложьего лирика цвета,
Как пыль да туман у прошедших дорог.
А если секунда с натуги порвётся,
Так пусть жизнь сама за неё и решит.
Начнёт что-то делать, и может проснётся
В тебе снова то, что потом побежит.
Планирую скоро прочитать его в переходе, в рамках избавления от зажатости.
Сначала пойдёт, а потом побежит.
Секунда, и та никогда не вернётся.
Начни - и поймёшь: так устроена жизнь.
Начни что-то делать, и ты не заметишь,
Как лето пройдёт и наступит зима.
Расстаться ль придётся, расстаться ли, встретить,
Но это, мой друг, жизнь решает сама.
Как быстро секунды бегут, как же быстро!
Как быстро минуты летят! Посмотри:
От скорости в них высекаются искры,
От искр этих алым в закатах горит.
Начни что-то делать, и память очнётся,
И вспомнится детство. Ах, детство, где ты?
С тех пор как ушло ты, так жизнь и несётся
Моя, словно санки с твоей высоты.
Всё ниже и дальше, всё дальше и ниже.
Туда, где сырая земля и покой,
Несёт меня жизнь, и я больше не вижу
Абзацев с рассветами за запятой.
Спилили вчера тополя возле дома,
Те самые два, что я с дедом сажал.
Теперь эта улица мне не знакома,
И даже сосед мой меня не узнал.
Начни что-то делать, и стрелки рукою
Часов оголтелых до хруста сожми!
Пусть хоть на минуту жизнь за запятою
Окрасится в юности сочные дни.
Вот так, незаметно… Почти незаметно
Пришёл и вселился ко мне эпилог.
Теперь эпиложьего лирика цвета,
Как пыль да туман у прошедших дорог.
А если секунда с натуги порвётся,
Так пусть жизнь сама за неё и решит.
Начнёт что-то делать, и может проснётся
В тебе снова то, что потом побежит.
Планирую скоро прочитать его в переходе, в рамках избавления от зажатости.
Когда мужчине сорок лет,
ему пора держать ответ:
душа не одряхлела? -
перед своими сорока,
и каждой каплей молока,
и каждой крошкой хлеба.
Когда мужчине сорок лет,
то снисхожденья ему нет
перед собой и перед богом.
Все слёзы те, что причинил,
все сопли лживые чернил
ему выходят боком.
Когда мужчине сорок лет,
то наложить пора запрет
на жажду удовольствий:
ведь если плоть не побороть,
урчит, облизываясь, плоть -
съесть душу удалось ей.
И плоти, в общем-то, кранты,
когда вконец замуслен ты,
как лже-Христос, губами.
Один роман, другой роман,
а в результате лишь туман
и голых баб - как в бане.
До сорока яснее цель.
До сорока вся жизнь как хмель,
а в сорок лет - похмелье.
Отяжелела голова.
Не сочетаются слова.
Как в яме - новоселье.
До сорока, до сорока
схватить удачу за рога
на ярмарку мы скачем,
а в сорок с ярмарки пешком
с пустым мешком
бредём тишком.
Обворовали - плачем.
Когда мужчине сорок лет,
он должен дать себе совет:
от ярмарки подальше.
Там не обманешь - не продашь.
Обманешь - сам уже торгаш.
Таков закон продажи.
Ещё противней ржать, дрожа,
конём в руках у торгаша,
сквалыги, живоглота.
Два равнозначные стыда:
когда торгуешь и когда
тобой торгует кто-то.
Когда мужчине сорок лет,
жизнь его красит в серый цвет,
но если не каурым -
будь серым в яблоках конём
и не продай базарным днём
ни яблока со шкуры.
Когда мужчине сорок лет,
то не сошёлся клином свет
на ярмарочном гаме.
Всё впереди - ты погоди.
Ты лишь в комедь не угоди,
но не теряйся в драме!
Когда мужчине сорок лет,
или распад, или расцвет -
мужчина сам решает.
Себя от смерти не спасти,
но, кроме смерти, расцвести
ничто не помешает.
ему пора держать ответ:
душа не одряхлела? -
перед своими сорока,
и каждой каплей молока,
и каждой крошкой хлеба.
Когда мужчине сорок лет,
то снисхожденья ему нет
перед собой и перед богом.
Все слёзы те, что причинил,
все сопли лживые чернил
ему выходят боком.
Когда мужчине сорок лет,
то наложить пора запрет
на жажду удовольствий:
ведь если плоть не побороть,
урчит, облизываясь, плоть -
съесть душу удалось ей.
И плоти, в общем-то, кранты,
когда вконец замуслен ты,
как лже-Христос, губами.
Один роман, другой роман,
а в результате лишь туман
и голых баб - как в бане.
До сорока яснее цель.
До сорока вся жизнь как хмель,
а в сорок лет - похмелье.
Отяжелела голова.
Не сочетаются слова.
Как в яме - новоселье.
До сорока, до сорока
схватить удачу за рога
на ярмарку мы скачем,
а в сорок с ярмарки пешком
с пустым мешком
бредём тишком.
Обворовали - плачем.
Когда мужчине сорок лет,
он должен дать себе совет:
от ярмарки подальше.
Там не обманешь - не продашь.
Обманешь - сам уже торгаш.
Таков закон продажи.
Ещё противней ржать, дрожа,
конём в руках у торгаша,
сквалыги, живоглота.
Два равнозначные стыда:
когда торгуешь и когда
тобой торгует кто-то.
Когда мужчине сорок лет,
жизнь его красит в серый цвет,
но если не каурым -
будь серым в яблоках конём
и не продай базарным днём
ни яблока со шкуры.
Когда мужчине сорок лет,
то не сошёлся клином свет
на ярмарочном гаме.
Всё впереди - ты погоди.
Ты лишь в комедь не угоди,
но не теряйся в драме!
Когда мужчине сорок лет,
или распад, или расцвет -
мужчина сам решает.
Себя от смерти не спасти,
но, кроме смерти, расцвести
ничто не помешает.
Случилось так я вылез из окопа
Все остопиздело и наши и не наши
Я снял штаны и озверевшей жопой
Обсрался во врага вчерашней кашей
Такого враг не ожидал подвоха
И захлебнулся и оглох и сдох он
А мне медаль вручили за отвагу
И орден Ленина и красную звезду
Сижу в землянке попиваю брагу
И санитарок нехотя ебу.
О, во это моё почтение
Я не знаю зачем и кому это нужно
кто послал их на смерть недрожащей рукой
только так бесполезно, так зло и ненужно
опускали их в Вечный Покой
Равнодушные зрители молча кутались в шубы
и какая-то женщина с искаженным лицом
целовала покойника в посиневшие губы
и швырнула в священника обручальным кольцом
Забросали их елками, закидали их грязью
и пошли по домам под шумок толковать
что пора положить уже конец безобразию
что и так уже скоро мы все начнем голодать
И никто не додумался просто встать на колени
и сказать этим мальчикам что в бездарной стране
даже светлые подвиги это только ступени
в бесконечные пропасти к недоступной Весне
Я не знаю зачем и кому это нужно
кто послал их на смерть недрожащей рукой
только так бесполезно, так зло и ненужно
опустили их в Вечный Покой
кто послал их на смерть недрожащей рукой
только так бесполезно, так зло и ненужно
опускали их в Вечный Покой
Равнодушные зрители молча кутались в шубы
и какая-то женщина с искаженным лицом
целовала покойника в посиневшие губы
и швырнула в священника обручальным кольцом
Забросали их елками, закидали их грязью
и пошли по домам под шумок толковать
что пора положить уже конец безобразию
что и так уже скоро мы все начнем голодать
И никто не додумался просто встать на колени
и сказать этим мальчикам что в бездарной стране
даже светлые подвиги это только ступени
в бесконечные пропасти к недоступной Весне
Я не знаю зачем и кому это нужно
кто послал их на смерть недрожащей рукой
только так бесполезно, так зло и ненужно
опустили их в Вечный Покой
Откуда я пришел, не знаю...
Не знаю я, куда уйду,
Когда победно отблистаю
В моем сверкающем саду.
Когда исполнюсь красотою,
Когда наскучу лаской роз,
Когда запросится к покою
Душа, усталая от грез.
Но я живу, как пляска теней
В предсмертный час больного дня,
Я полон тайною мгновений
И красной чарою огня.
Мне все открыто в этом мире -
И ночи тень, и солнца свет,
И в торжествующем эфире
Мерцанье ласковых планет.
Я не ищу больного знанья,
Зачем, откуда я иду;
Я знаю, было там сверканье
Звезды, лобзающей звезду.
Я знаю, там звенело пенье
Перед престолом красоты,
Когда сплетались, как виденья,
Святые белые цветы.
И жарким сердцем веря чуду,
Поняв воздушный небосклон,
В каких пределах я ни буду,
На все наброшу я свой сон.
Всегда живой, всегда могучий,
Влюбленный в чары красоты.
И вспыхнет радуга созвучий
Над царством вечной пустоты.
Двачую
Каждый выбирает для себя
Женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку -
Каждый выбирает для себя.
Каждый выбирает по себе
Слово для любви и для молитвы.
Шпагу для дуэли, меч для битвы
Каждый выбирает по себе.
Каждый выбирает по себе.
Щит и латы, посох и заплаты,
Меру окончательной расплаты
Каждый выбирает по себе.
Каждый выбирает для себя.
Выбираем тоже - как умеем.
Ни к кому претензий не имеем.
Каждый выбирает для себя!
Женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку -
Каждый выбирает для себя.
Каждый выбирает по себе
Слово для любви и для молитвы.
Шпагу для дуэли, меч для битвы
Каждый выбирает по себе.
Каждый выбирает по себе.
Щит и латы, посох и заплаты,
Меру окончательной расплаты
Каждый выбирает по себе.
Каждый выбирает для себя.
Выбираем тоже - как умеем.
Ни к кому претензий не имеем.
Каждый выбирает для себя!
Много слов на земле. Есть дневные слова -
В них весеннего неба сквозит синева.
Есть ночные слова, о которых мы днем
Вспоминаем с улыбкой и сладким стыдом.
Есть слова - словно раны, слова - словно суд,-
С ними в плен не сдаются и в плен не берут.
Словом можно убить, словом можно спасти,
Словом можно полки за собой повести.
Словом можно продать, и предать, и купить,
Слово можно в разящий свинец перелить.
Но слова всем словам в языке нашем есть:
Слава, Родина, Верность, Свобода и Честь.
Повторять их не смею на каждом шагу,-
Как знамена в чехле, их в душе берегу.
Кто их часто твердит - я не верю тому,
Позабудет о них он в огне и дыму.
Он не вспомнит о них на горящем мосту,
Их забудет иной на высоком посту.
Тот, кто хочет нажиться на гордых словах,
Оскорбляет героев бесчисленный прах,
Тех, что в темных лесах и в траншеях сырых,
Не твердя этих слов, умирали за них.
Пусть разменной монетой не служат они,-
Золотым эталоном их в сердце храни!
И не делай их слугами в мелком быту -
Береги изначальную их чистоту.
Когда радость - как буря, иль горе - как ночь,
Только эти слова тебе могут помочь!
1956
В них весеннего неба сквозит синева.
Есть ночные слова, о которых мы днем
Вспоминаем с улыбкой и сладким стыдом.
Есть слова - словно раны, слова - словно суд,-
С ними в плен не сдаются и в плен не берут.
Словом можно убить, словом можно спасти,
Словом можно полки за собой повести.
Словом можно продать, и предать, и купить,
Слово можно в разящий свинец перелить.
Но слова всем словам в языке нашем есть:
Слава, Родина, Верность, Свобода и Честь.
Повторять их не смею на каждом шагу,-
Как знамена в чехле, их в душе берегу.
Кто их часто твердит - я не верю тому,
Позабудет о них он в огне и дыму.
Он не вспомнит о них на горящем мосту,
Их забудет иной на высоком посту.
Тот, кто хочет нажиться на гордых словах,
Оскорбляет героев бесчисленный прах,
Тех, что в темных лесах и в траншеях сырых,
Не твердя этих слов, умирали за них.
Пусть разменной монетой не служат они,-
Золотым эталоном их в сердце храни!
И не делай их слугами в мелком быту -
Береги изначальную их чистоту.
Когда радость - как буря, иль горе - как ночь,
Только эти слова тебе могут помочь!
1956
Пред Родиной, конечно, неудобно...
Долги, конечно, надо отдавать...
Но почему она - в уплату долга -
С вас требует кого-то убивать?
И коль у вас пред ней долги такие,
Что даже жизнь - в уплату их - пустяк,
То хочется спросить вас, дорогие,
Зачем же вы одалживались так?
Коль Родина удар наносит сзади,
Да так, что аж в глазах потом круги,
То лучше, дорогие, не влезайте
Вы к этой страшной Родине в долги!
Человеку надо мало:
чтоб искал
и находил.
Чтоб имелись для начала
друг-
один
и враг-
один...
Человеку надо мало: ...
чтоб искал
и находил.
Чтоб имелись для начала
друг-
один
и враг-
один...
Человеку надо мало: ...
я перданул. чего же боле?
чего же нужно (((им))), доколе?
что я могу еще сказать,
всем этим офисным пердолям,
или их хуем наказать?
чего же нужно (((им))), доколе?
что я могу еще сказать,
всем этим офисным пердолям,
или их хуем наказать?
Дрожит звезда, вмороженная в лед
оконного стекла, а над звездою
таинственный надменный самолет
огни проносит с грохотом и воем .
Мигает в окнах взорванная мгла,
сбоят часы под этот рев знакомый...
Посадочная трасса пролегла,
как знак судьбы, почти по крыше дома.
Звенит стекло от звуковой волны,
дрожит звезда - ей никуда не деться...
Конечно, хорошо, что нет войны,
но отчего же так сжимает сердце?
оконного стекла, а над звездою
таинственный надменный самолет
огни проносит с грохотом и воем .
Мигает в окнах взорванная мгла,
сбоят часы под этот рев знакомый...
Посадочная трасса пролегла,
как знак судьбы, почти по крыше дома.
Звенит стекло от звуковой волны,
дрожит звезда - ей никуда не деться...
Конечно, хорошо, что нет войны,
но отчего же так сжимает сердце?
Да, скоро я умру, и я умру так странно:
меня не жизнь, не смерть и не любовь убьет,
но мысль меня убьет, немая, словно рана…
Знакома ли вам боль, которую несет
мысль непомерная, что гложет неустанно
и плоть и душу вам, но чей не зреет плод?
Вам сердце жжет звезда, что гаснет безымянной
и, мстя, сжигает вас, но света не дает?
меня не жизнь, не смерть и не любовь убьет,
но мысль меня убьет, немая, словно рана…
Знакома ли вам боль, которую несет
мысль непомерная, что гложет неустанно
и плоть и душу вам, но чей не зреет плод?
Вам сердце жжет звезда, что гаснет безымянной
и, мстя, сжигает вас, но света не дает?
Движение ватной коляски
Всецело зависит от тряски
Чем больше трясется-тем резче несется
свирепо вращаюются глазки
Всецело зависит от тряски
Чем больше трясется-тем резче несется
свирепо вращаюются глазки
Мы все уйдем за грань могил,
Но счастье, краткое быть может,
Того, кто больше всех любил,
В земном скитаньи потревожит.
Любить и ближних и Христа —
Для бедных смертных — труд суровый.
Любовь понятна и проста
Душе неведомо здоровой.
У нас не хватит здравых сил
К борьбе со злом, повсюду сущим,
И все уйдем за край могил
Без счастья в прошлом и в грядущем.
СЛОВНО ХУЙ ДРОЧЕНЫЙ В ЖОПУ ПИДОРА!!!
В УКРАИНУ РАТЬ РОССИЙСКАЯ ВОШЛА!!!
НЕ ОСТАВИВ ФАШИКАММ НИ ВЫБОРА!!!
АРМИЯ НА КИЕВ В БОЙ ПОШЛА!!!
СКОРО, ВЫ, УЕБИЩА ОТВЕТИТЕ!!!
ЗА МАЙДАН ЗА СЛЕЗЫ ДОНБАСЯТ!!!
ЕСЛИ НЕ ИЗДОХНИТЕ, ТО ПОЕДЕТЕ!!!
НА КИЧУ МИНИМУМ ЛЕТ НА ПЯТЬ!!!
ВЫ МОЛИТЕСЬ СУКИ О ПРОЩЕНИИ!!!
ЧТОБ ВАС НЕКРОМСАЛИ КАК СВИНЕЙ!!!
МЫ ИМЕЕМ ПРАВО НА ОТМЩЕНИЕ!!!
БОЛЬШЕ ТЫ В МИРНЯК СТРЕЛЯТЬ НЕ СМЕЙ!!!
ВСТАНЬТЕ НА КОЛЕНИ СУКИ ЕБАНЫЕ!!!
ПРИГОТОВЬТЕСЬ ПАСТЬЮ ХУЙ СОСАТЬ!!!
ЖОПЫ ВАШИ БУДУТ ЖЕТСКО ВЫЕБАНЫ!!!
ТОЛЬКО ТАК МЫ БУДЕМ ВАС "ПРОЩАТЬ"!!!
ВОСЕМЬ ЛЕТ ДОНБАСС ХОТЕЛИ ВЫЕБАТЬ!!!
А ТЕПЕРЬ ЖЕ ВСЕ НАОБОРОТ!!!
ЕСТЬ У ВАС УЕБИЩ ПРАВО ВЫБИРАТЬ!!!
РУССКИЙ ХУЙ СОВАТЬ ИЛЬ В ЖОПУ ИЛИ ВРОТ!!!
Я это уже видал...
кулак пустоты достал,
очередной поэт
несёт окаянный бред.
а хочешь, стихи послушай:
из "ящика" лезут в душу
слюнявыми, грязными ртами,
и многоэтажки достали;
до радуги руки тянут,
но скоро они застрянут
в куске ожидаемой тучи.
Никто ничему не учит,
а только имеет власть,
которую могут украсть
поэты. Но эти бухают,
торчат, а другие икают
от дорогой жратвы -
крутые поэты Москвы.
помоями обливаясь,
лезет в глаза реальность.
Весна начинается поздно
и прыгают в слякоть звёзды.
В промзоне ревут моторы,
какие-то режиссёры
реальности подменили - вот дверь,
для которой не надо ключей -
форму и ход вещей.
Гимн россиян
Я — Россиянин! Значит, я
С пеленок презираю книжки.
Я в зоновской блатной отрыжке
Узрел всю мудрость бытия.
Из всех идей мне ближе та,
Людей что делит на сорта.
Я с детства выучил навек:
Петух — он недочеловек.
Есть лох, его удел таков:
Игрушкой быть для Мужиков.
Есть Вор, и он повсюду прав.
Он возвышается, поправ,
Людских судеб презренный прах,
И всем внушает жуткий страх.
О, Вор! Слова твои святы!
Мечтал я с детства быть, как ты!
Мы возвышаемся, как глыба,
Средь наций низкого пошиба.
Мы — Россияне! Среди тьмы
Несем духовность миру мы!
Я — Россиянин! Значит, я
С пеленок презираю книжки.
Я в зоновской блатной отрыжке
Узрел всю мудрость бытия.
Из всех идей мне ближе та,
Людей что делит на сорта.
Я с детства выучил навек:
Петух — он недочеловек.
Есть лох, его удел таков:
Игрушкой быть для Мужиков.
Есть Вор, и он повсюду прав.
Он возвышается, поправ,
Людских судеб презренный прах,
И всем внушает жуткий страх.
О, Вор! Слова твои святы!
Мечтал я с детства быть, как ты!
Мы возвышаемся, как глыба,
Средь наций низкого пошиба.
Мы — Россияне! Среди тьмы
Несем духовность миру мы!
Весь Маяковский, весь Демьян Бедный, весь Крученых
Тред полон манярхистами и либерашками всех мастей, ротфронт!
Тред полон манярхистами и либерашками всех мастей, ротфронт!
Это я расстрелял Че Гевару,
Это я штурмовал “Ла Монеду”,
Я читал приговор комиссару
И подкладывал бомбу комбеду.
Это мой самолет на рассвете
Прикрывал наступление Франко,
И по окнам в Верховном Совете
Это я в октябре бил из танка.
Рабы, чья дурна наследственность –
В истерике бьетесь напрасно вы!
Беру на себя ответственность
За каждого мертвого красного.
И да не дрогнет рука,
Разившая политрука
На этой столетней войне:
Ответственность ваша – на мне!
Ради всех, кто замучен в ГУЛАГе,
Ради душ, опоганеных зоной,
Там, где реют кровавые флаги,
Я всегда буду пятой колонной.
Буду в натовском каждом приказе,
В пуле, в бомбе, в крылатой ракете,
До тех пор, пока красные мрази
Не исчезнут на этой планете.
Пусть ломится в хлев посредственность
В угаре холуйства заразного –
Беру на себя ответственность
За каждого дохлого красного!
И да не дрогнет рука,
Разящая политрука
На этой священной войне:
Ответственность ваша – на мне!
Это я штурмовал “Ла Монеду”,
Я читал приговор комиссару
И подкладывал бомбу комбеду.
Это мой самолет на рассвете
Прикрывал наступление Франко,
И по окнам в Верховном Совете
Это я в октябре бил из танка.
Рабы, чья дурна наследственность –
В истерике бьетесь напрасно вы!
Беру на себя ответственность
За каждого мертвого красного.
И да не дрогнет рука,
Разившая политрука
На этой столетней войне:
Ответственность ваша – на мне!
Ради всех, кто замучен в ГУЛАГе,
Ради душ, опоганеных зоной,
Там, где реют кровавые флаги,
Я всегда буду пятой колонной.
Буду в натовском каждом приказе,
В пуле, в бомбе, в крылатой ракете,
До тех пор, пока красные мрази
Не исчезнут на этой планете.
Пусть ломится в хлев посредственность
В угаре холуйства заразного –
Беру на себя ответственность
За каждого дохлого красного!
И да не дрогнет рука,
Разящая политрука
На этой священной войне:
Ответственность ваша – на мне!
> Демьян Бедный
Зачем
Двачую.
Я знаю, есть люди, которые скажут:
Вы чистоплюй, товарищ поэт!
Чёрное слово - как масло к каше,
И ничего в нём преступного нет! -
И станут доказывать, что народу
Близок набор этих слов гнилых,
Что это слова самой русской породы
И не обойдёшься в работе без них.
Ложь и поклёп на народные вкусы!
Ложь и поклёп на рабочий класс!
В этих речах простовато-искусных
Голос врага унижает нас.
Нет, не крестьянин, не пролетарий
Бесславный родитель чёрных слов, -
Их выдумал деспот, их выплюнул барин
Для черни, для дворни и для рабов.
Они рождены обжорством и блудом,
В них тёмного времени хамство и злость,
Они появились, чтоб с "чёрным людом"
Могла разговаривать "белая кость".
А нам... Нам остатки такого "наследства"
Надо скорей уничтожить дотла,
Чтоб нашу советскую юность и детство
Эта зараза лизнуть не могла.
От слова грязного и гнилого
Освободим нашу гордую речь!
Русское, светлое, красное слово
От чёрного слова будем беречь!
Борьбу поведём беспощадно и смело,
Чтоб сгинув навеки, пропали они -
Чёрное слово, чёрное дело,
Чёрная совесть, чёрные дни!
Вы чистоплюй, товарищ поэт!
Чёрное слово - как масло к каше,
И ничего в нём преступного нет! -
И станут доказывать, что народу
Близок набор этих слов гнилых,
Что это слова самой русской породы
И не обойдёшься в работе без них.
Ложь и поклёп на народные вкусы!
Ложь и поклёп на рабочий класс!
В этих речах простовато-искусных
Голос врага унижает нас.
Нет, не крестьянин, не пролетарий
Бесславный родитель чёрных слов, -
Их выдумал деспот, их выплюнул барин
Для черни, для дворни и для рабов.
Они рождены обжорством и блудом,
В них тёмного времени хамство и злость,
Они появились, чтоб с "чёрным людом"
Могла разговаривать "белая кость".
А нам... Нам остатки такого "наследства"
Надо скорей уничтожить дотла,
Чтоб нашу советскую юность и детство
Эта зараза лизнуть не могла.
От слова грязного и гнилого
Освободим нашу гордую речь!
Русское, светлое, красное слово
От чёрного слова будем беречь!
Борьбу поведём беспощадно и смело,
Чтоб сгинув навеки, пропали они -
Чёрное слово, чёрное дело,
Чёрная совесть, чёрные дни!
Вообще любимых много. Например, вот:
Пусть человечество "обеспокоено",
Пусть безнадежно больно -
За исключением курса биткоина,
Мне уже все все равно.
Даже и смерть - чья угодно! - не трогает,
Даже своя не страшит -
Пусть себе далее той же дорогою
Мир идиотов спешит.
Я понимаю, что есть исключения,
Можно бы жить, их ценя,
Только уже не имеют значения
Даже они для меня.
Я никому ни со мною, ни около
Больше не выделю мест,
Nunc alienatio mea a populo
Tandem infinita est.
В этой локации лучшие лоции
Не выручают, не чай.
Так что еще вызывает эмоции
Разве что пролитый чай.
Есть вдохновение, только на кой оно
Миру скотов и невежд?
Так что, за вычетом курса биткоина,
Нет ни малейших надежд.
Пусть же все валится к чертовой матери -
Плакать не буду по вам,
Лишь бы однажды на собственном катере
К дальним уплыть островам,
Лишь бы оставить за милями многими
Мерзость газетных страниц
И никогда не общаться с двуногими,
За исключением птиц.
Юрий Нестеренко
Пусть человечество "обеспокоено",
Пусть безнадежно больно -
За исключением курса биткоина,
Мне уже все все равно.
Даже и смерть - чья угодно! - не трогает,
Даже своя не страшит -
Пусть себе далее той же дорогою
Мир идиотов спешит.
Я понимаю, что есть исключения,
Можно бы жить, их ценя,
Только уже не имеют значения
Даже они для меня.
Я никому ни со мною, ни около
Больше не выделю мест,
Nunc alienatio mea a populo
Tandem infinita est.
В этой локации лучшие лоции
Не выручают, не чай.
Так что еще вызывает эмоции
Разве что пролитый чай.
Есть вдохновение, только на кой оно
Миру скотов и невежд?
Так что, за вычетом курса биткоина,
Нет ни малейших надежд.
Пусть же все валится к чертовой матери -
Плакать не буду по вам,
Лишь бы однажды на собственном катере
К дальним уплыть островам,
Лишь бы оставить за милями многими
Мерзость газетных страниц
И никогда не общаться с двуногими,
За исключением птиц.
Юрий Нестеренко
Ах, какая была держава!
Ах, какие в ней люди были!
Как торжественно-величаво
Звуки гимна над миром плыли!
Ах, как были открыты лица,
Как наполнены светом взгляды!
Как красива была столица!
Как величественны парады!
Проходя триумфальным маршем,
Безупречно красивым строем,
Молодежь присягала старшим,
Закаленным в боях героям -
Не деляги и прохиндеи
Попадали у нас в кумиры...
Ибо в людях жила - идея!
Жажда быть в авангарде мира!
Что же было такого злого
В том, что мы понимали твердо,
Что "товарищ" - не просто слово,
И звучит это слово гордо?
В том, что были одним народом,
Крепко спаянным общей верой,
Что достоинства - не доходом,
А иной измеряли мерой?
В том, что пошлости на потребу
Не топили в грязи искусство?
Что мальчишек манило небо?
Что у девушек были чувства?
Ах, насколько все нынче гаже,
Хуже, ниже и даже реже:
Пусть мелодия гимна - та же,
Но порыв и идея - где же?
И всего нестерпимей горе
В невозможности примирений
Не с утратою территорий,
Но с потерею поколений!
Как ни пыжатся эти рожи,
Разве место при них надежде?
Ах, как все это непохоже
На страну, что мы знали прежде!
Что была молода, крылата,
Силы множила год за годом,
Где народ уважал солдата
И гордился солдат народом.
Ту, где светлыми были дали,
Ту, где были чисты просторы...
А какое кино снимали
Наши лучшие режиссеры!
А какие звенели песни!
Как от них расправлялись плечи!
Как под них мы шагали вместе
Ранним утром заре навстречу!
Эти песни - о главном в жизни:
О свободе, мечте, полете,
О любви к дорогой отчизне,
О труде, что всегда в почете,
И о девушках, что цветами
Расцветают под солнцем мая,
И о ждущей нас дома маме,
И о с детства знакомом крае,
И о чести, и об отваге,
И о верном, надежном друге...
И алели над нами флаги
С черной свастикой в белом круге.
Ах, какие в ней люди были!
Как торжественно-величаво
Звуки гимна над миром плыли!
Ах, как были открыты лица,
Как наполнены светом взгляды!
Как красива была столица!
Как величественны парады!
Проходя триумфальным маршем,
Безупречно красивым строем,
Молодежь присягала старшим,
Закаленным в боях героям -
Не деляги и прохиндеи
Попадали у нас в кумиры...
Ибо в людях жила - идея!
Жажда быть в авангарде мира!
Что же было такого злого
В том, что мы понимали твердо,
Что "товарищ" - не просто слово,
И звучит это слово гордо?
В том, что были одним народом,
Крепко спаянным общей верой,
Что достоинства - не доходом,
А иной измеряли мерой?
В том, что пошлости на потребу
Не топили в грязи искусство?
Что мальчишек манило небо?
Что у девушек были чувства?
Ах, насколько все нынче гаже,
Хуже, ниже и даже реже:
Пусть мелодия гимна - та же,
Но порыв и идея - где же?
И всего нестерпимей горе
В невозможности примирений
Не с утратою территорий,
Но с потерею поколений!
Как ни пыжатся эти рожи,
Разве место при них надежде?
Ах, как все это непохоже
На страну, что мы знали прежде!
Что была молода, крылата,
Силы множила год за годом,
Где народ уважал солдата
И гордился солдат народом.
Ту, где светлыми были дали,
Ту, где были чисты просторы...
А какое кино снимали
Наши лучшие режиссеры!
А какие звенели песни!
Как от них расправлялись плечи!
Как под них мы шагали вместе
Ранним утром заре навстречу!
Эти песни - о главном в жизни:
О свободе, мечте, полете,
О любви к дорогой отчизне,
О труде, что всегда в почете,
И о девушках, что цветами
Расцветают под солнцем мая,
И о ждущей нас дома маме,
И о с детства знакомом крае,
И о чести, и об отваге,
И о верном, надежном друге...
И алели над нами флаги
С черной свастикой в белом круге.
вот этот отличный
хрюкнул
Уж сколько их упало в эту бездну,
Разверзтую вдали!
Настанет день, когда и я исчезну
С поверхности земли.
Застынет все, что пело и боролось,
Сияло и рвалось.
И зелень глаз моих, и нежный голос,
И золото волос.
И будет жизнь с ее насущным хлебом,
С забывчивостью дня.
И будет все — как будто бы под небом
И не было меня!
Изменчивой, как дети, в каждой мине,
И так недолго злой,
Любившей час, когда дрова в камине
Становятся золой.
Виолончель, и кавалькады в чаще,
И колокол в селе…
— Меня, такой живой и настоящей
На ласковой земле!
К вам всем — что мне, ни в чем не знавшей меры,
Чужие и свои?! —
Я обращаюсь с требованьем веры
И с просьбой о любви.
И день и ночь, и письменно и устно:
За правду да и нет,
За то, что мне так часто — слишком грустно
И только двадцать лет,
За то, что мне прямая неизбежность —
Прощение обид,
За всю мою безудержную нежность
И слишком гордый вид,
За быстроту стремительных событий,
За правду, за игру…
— Послушайте! — Еще меня любите
За то, что я умру.
Разверзтую вдали!
Настанет день, когда и я исчезну
С поверхности земли.
Застынет все, что пело и боролось,
Сияло и рвалось.
И зелень глаз моих, и нежный голос,
И золото волос.
И будет жизнь с ее насущным хлебом,
С забывчивостью дня.
И будет все — как будто бы под небом
И не было меня!
Изменчивой, как дети, в каждой мине,
И так недолго злой,
Любившей час, когда дрова в камине
Становятся золой.
Виолончель, и кавалькады в чаще,
И колокол в селе…
— Меня, такой живой и настоящей
На ласковой земле!
К вам всем — что мне, ни в чем не знавшей меры,
Чужие и свои?! —
Я обращаюсь с требованьем веры
И с просьбой о любви.
И день и ночь, и письменно и устно:
За правду да и нет,
За то, что мне так часто — слишком грустно
И только двадцать лет,
За то, что мне прямая неизбежность —
Прощение обид,
За всю мою безудержную нежность
И слишком гордый вид,
За быстроту стремительных событий,
За правду, за игру…
— Послушайте! — Еще меня любите
За то, что я умру.
Большое количество юных людей
Холодным, Сентябрьским утром
Шагнут сквозь порог альма-матер своей
Не зная, зачем это нужно.
Родительских денег потратят вагон,
А знаний получат тележку.
Торжественно вручит им ректор диплом,
А лучше б специальность, конечно.
Твоих морей блестящая слюда
Хранит следы борьбы и исступлений,
Застывших мук, безумных дерзновений,
Двойные знаки пламени и льда.
Здесь рухнул смерч вселенских «Нет» и «Да».
От моря Бурь до Озера Видений,
От призрачных полярных взгромождений,
Не видевших заката никогда,
До темных цирков Mare Tenebrarum —
Ты вся порыв, застывший в гневе яром.
И страшный шрам на кряже Лунных Альп
Оставила небесная секира.
Ты, как Земля, с которой сорван скальп, —
Лик Ужаса в бесстрастности эфира!
Хранит следы борьбы и исступлений,
Застывших мук, безумных дерзновений,
Двойные знаки пламени и льда.
Здесь рухнул смерч вселенских «Нет» и «Да».
От моря Бурь до Озера Видений,
От призрачных полярных взгромождений,
Не видевших заката никогда,
До темных цирков Mare Tenebrarum —
Ты вся порыв, застывший в гневе яром.
И страшный шрам на кряже Лунных Альп
Оставила небесная секира.
Ты, как Земля, с которой сорван скальп, —
Лик Ужаса в бесстрастности эфира!
хороший
говори где читать будешь мы с тяночками будем смеяться над тобой
Из западного ануса все жрёте вы говно,
За кока-колу сраную вы продались давно.
Подстилки подпиндосные, дадим вам пососать,
И знать тогда вы будете, как анус им лизать.
Сосётся как? Свой анус не порвали?
Говно всё жрёте? В жопу вас ебали?
Легли под Запад; в жопу им даёте,
Подстилки. Анус лижете, сосёте.
Дай, Джим, на счастье лапу мне,
Такую лапу не видал я сроду.
Давай с тобой полаем при луне
На тихую, бесшумную погоду.
Дай, Джим, на счастье лапу мне.
Пожалуйста, голубчик, не лижись.
Пойми со мной хоть самое простое.
Ведь ты не знаешь, что такое жизнь,
Не знаешь ты, что жить на свете стоит.
Хозяин твой и мил и знаменит,
И у него гостей бывает в доме много,
И каждый, улыбаясь, норовит
Тебя по шерсти бархатной потрогать.
Ты по-собачьи дьявольски красив,
С такою милою доверчивой приятцей.
И, никого ни капли не спросив,
Как пьяный друг, ты лезешь целоваться.
Мой милый Джим, среди твоих гостей
Так много всяких и невсяких было.
Но та, что всех безмолвней и грустней,
Сюда случайно вдруг не заходила?
Она придет, даю тебе поруку.
И без меня, в ее уставясь взгляд,
Ты за меня лизни ей нежно руку
За все, в чем был и не был виноват.
[1925]
Такую лапу не видал я сроду.
Давай с тобой полаем при луне
На тихую, бесшумную погоду.
Дай, Джим, на счастье лапу мне.
Пожалуйста, голубчик, не лижись.
Пойми со мной хоть самое простое.
Ведь ты не знаешь, что такое жизнь,
Не знаешь ты, что жить на свете стоит.
Хозяин твой и мил и знаменит,
И у него гостей бывает в доме много,
И каждый, улыбаясь, норовит
Тебя по шерсти бархатной потрогать.
Ты по-собачьи дьявольски красив,
С такою милою доверчивой приятцей.
И, никого ни капли не спросив,
Как пьяный друг, ты лезешь целоваться.
Мой милый Джим, среди твоих гостей
Так много всяких и невсяких было.
Но та, что всех безмолвней и грустней,
Сюда случайно вдруг не заходила?
Она придет, даю тебе поруку.
И без меня, в ее уставясь взгляд,
Ты за меня лизни ей нежно руку
За все, в чем был и не был виноват.
[1925]
2 до смертизадушены совком, третий из-за страха перед совком отошел от творчества но ты всё равно сталинист
Хоть бы тоже какой стишок запостил.
Я на самом деле очень мало у Гумилева помню именно на память к сожалению.
Бля маяковский и крученых тоже охуенные.
Почему хрюкнул?
Значит так, пилю как было.
Срал однажды я в сортире.
Обосрался, хвать - вот блять!
Нет сортирки - твою ж мать!
Что же делать? И ответ
Сам пришел ко мне в момент.
Раскорячившись весь, сука,
Булки разведя руками,
Так дошел я до бумажки.
Там и вытерся.
Конец.
Срал однажды я в сортире.
Обосрался, хвать - вот блять!
Нет сортирки - твою ж мать!
Что же делать? И ответ
Сам пришел ко мне в момент.
Раскорячившись весь, сука,
Булки разведя руками,
Так дошел я до бумажки.
Там и вытерся.
Конец.
Вкину что то из менее известного:
Веди меня скорей, безмолвный проводник,
туда, где тень реки пересекает сушу.
Туда, где, медный грош засунув под язык,
я отпущу с земли свою больную душу
Веди меня скорей, безмолвный проводник,
туда, где тень реки пересекает сушу.
Туда, где, медный грош засунув под язык,
я отпущу с земли свою больную душу
Хокку в другом треде, уёбывай
Трипл, а что ещё нравится из Никонова? Кроме "Я протянул себе анус шалом..."
Я поставил стакан.
Мы пошли с ней в толкан.
Я присунул кукан
Ей в пукан.
Мы пошли с ней в толкан.
Я присунул кукан
Ей в пукан.
А она говорит
"Я же брат трансфестит"
И потом хуем била
Меня по губам
>И по окнам в Верховном Совете
Это я в октябре бил из танка.
Харкнул тебе в ебало.
Течения быстры, волна холодна,
И в Тихом не капли покоя.
Дельфин, настрадавшийся морем сполна,
Лежит, не желая прибоя.
И в Тихом не капли покоя.
Дельфин, настрадавшийся морем сполна,
Лежит, не желая прибоя.
Стальные свечи на ветру
И фейерверк под канонаду
Мрачней не выдумать игру
Зато играют до упаду
Круглится розовый огонь
Вспухает жаром полуголых
Грудей впечатанных в ладонь
Умел любить Неплох некролог
И долго не взводя курка
Не изменив бесстрастной позы
Глядит поэт из лозняка
Как тихо умирают розы
Те что срывает он в саду
В журчаньях серебра и черни
Куда на первую звезду
Ведет тропа ежевечерне
О где вы розы Саади
И вновь он никнет головою
Пока огонь изгиб груди
Выводит мягкою кривою
Сквозь звезды в обморочный чад
Сочится одурь спиртовая
И плачет на лету снаряд
Любовь и розы отпевая
Вообще, обожаю Аполлинера. Знаю все его стихи наизусть. Каждый раз как мне грустно, или тяжело, вспоминаю соответствующий стих и вдохновлюсь.
Я голубой на звероферме серой,
но, цветом обреченный на убой,
за непрогрызной проволочной сеткой
не утешаюсь тем, что голубой.
И я бросаюсь в линьку. Я лютую,
себя сдирая яростно с себя,
но голубое, брызжа и ликуя,
сквозь шкуру прет, предательски слепя.
И вою я, ознобно, тонко вою
трубой косматой Страшного суда,
прося у звезд или навеки волю,
или хотя бы линьку навсегда.
Заезжий мистер на магнитофоне
запечатлел мой вой. Какой простак!
Он просто сам не выл, а мог бы тоже
завыть, сюда попав,— еще не так.
И падаю я на пол, подыхаю,
а все никак подохнуть не могу.
Гляжу с тоской на мой родной Дахау
и знаю — никогда не убегу.
Однажды, тухлой рыбой пообедав,
увидел я, что дверь не на крючке,
и прыгнул в бездну звездную побега
с бездумностью, обычной в новичке.
В глаза летели лунные караты.
Я понял, взяв луну в поводыри,
что небо не разбито на квадраты,
как мне казалось в клетке изнутри.
Я кувыркался. Я точил балясы
с деревьями. Я был самим собой.
И снег, переливаясь, не боялся
того, что он такой же голубой.
Но я устал. Меня шатали вьюги.
Я вытащить не мог увязших лап,
и не было ни друга, ни подруги.
Дитя неволи — для свободы слаб.
Кто в клетке зачат — тот по клетке плачет,
и с ужасом я понял, что люблю
ту клетку, где меня за сетку прячут,
и звероферму — родину мою.
И я вернулся, жалкий и побитый,
но только оказался в клетке вновь,
как виноватость сделалась обидой
и превратилась в ненависть любовь.
На звероферме, правда, перемены.
Душили раньше попросту в мешках.
Теперь нас убивают современно —электротоком.
Чисто как-никак.
Гляжу на эскимоску-звероводку.
По мне скользит ласкательно рука,
и чешут пальцы мой загривок кротко,
но в ангельских глазах ее — тоска.
Она меня спасет от всех болезней
и помереть мне с голоду не даст,
но знаю, что меня в мой срок железный,как это ей положено,— предаст.
Она воткнет, пролив из глаз водицу,
мне провод в рот, обманчиво шепча…
Гуманны будьте к служащим! Введите
на звероферме должность палача!
Хотел бы я наивным быть, как предок,
но я рожден в неволе. Я не тот.
Кто меня кормит — тем я буду предан.
Кто меня гладит — тот меня убьет.
Евтушенко.
но, цветом обреченный на убой,
за непрогрызной проволочной сеткой
не утешаюсь тем, что голубой.
И я бросаюсь в линьку. Я лютую,
себя сдирая яростно с себя,
но голубое, брызжа и ликуя,
сквозь шкуру прет, предательски слепя.
И вою я, ознобно, тонко вою
трубой косматой Страшного суда,
прося у звезд или навеки волю,
или хотя бы линьку навсегда.
Заезжий мистер на магнитофоне
запечатлел мой вой. Какой простак!
Он просто сам не выл, а мог бы тоже
завыть, сюда попав,— еще не так.
И падаю я на пол, подыхаю,
а все никак подохнуть не могу.
Гляжу с тоской на мой родной Дахау
и знаю — никогда не убегу.
Однажды, тухлой рыбой пообедав,
увидел я, что дверь не на крючке,
и прыгнул в бездну звездную побега
с бездумностью, обычной в новичке.
В глаза летели лунные караты.
Я понял, взяв луну в поводыри,
что небо не разбито на квадраты,
как мне казалось в клетке изнутри.
Я кувыркался. Я точил балясы
с деревьями. Я был самим собой.
И снег, переливаясь, не боялся
того, что он такой же голубой.
Но я устал. Меня шатали вьюги.
Я вытащить не мог увязших лап,
и не было ни друга, ни подруги.
Дитя неволи — для свободы слаб.
Кто в клетке зачат — тот по клетке плачет,
и с ужасом я понял, что люблю
ту клетку, где меня за сетку прячут,
и звероферму — родину мою.
И я вернулся, жалкий и побитый,
но только оказался в клетке вновь,
как виноватость сделалась обидой
и превратилась в ненависть любовь.
На звероферме, правда, перемены.
Душили раньше попросту в мешках.
Теперь нас убивают современно —электротоком.
Чисто как-никак.
Гляжу на эскимоску-звероводку.
По мне скользит ласкательно рука,
и чешут пальцы мой загривок кротко,
но в ангельских глазах ее — тоска.
Она меня спасет от всех болезней
и помереть мне с голоду не даст,
но знаю, что меня в мой срок железный,как это ей положено,— предаст.
Она воткнет, пролив из глаз водицу,
мне провод в рот, обманчиво шепча…
Гуманны будьте к служащим! Введите
на звероферме должность палача!
Хотел бы я наивным быть, как предок,
но я рожден в неволе. Я не тот.
Кто меня кормит — тем я буду предан.
Кто меня гладит — тот меня убьет.
Евтушенко.
В чистом поле - дожди косые
Эх, нищета - за душой ни копья!
Я не знал, где я, где Россия
И куда же я без нея?
Я не знал, где я, где Россия
И куда же я без нея?
Только вpемя знобит, колотит
Кто за всех, если дух - на двух?
В тpетьей pоте без кpайней плоти
Безымянный поет петух
В тpетьей pоте без кpайней плоти
Безымянный поет петух
Hе умею ковать железо я
Ох, до носу ль мне чеpный дым!
Hа втоpой миpовой поэзии
Пpизван годным и pядовым
Hа втоpой миpовой поэзии
Пpизван годным и pядовым
В чистом поле - дожди косые
Да нет ни пpопасти, ни коня
Я не знал, как любить Россию
А куда ж она без меня?
Я не знал, как любить Россию
А куда ж она без меня?
Но можно песенку пpожить иначе
Можно крылышки обоpвать
Только выpастет новый мальчик
За меня, гада, воевать
Только выpастет новый мальчик
За меня, гада, воевать
Так слушай, как же нам всем не стыдно?
Эй, ап - спасите ваши души!
Знаешь, стыдно, когда не видно
Что услышал все, что слушал
Мне очень стыдно, когда не видно
Что услышал все, что слушал
Стань живым - доживешь до смеpти
Гляди в омут и веpь судьбе
Как запискe в пустом конвеpте
Адpесованной сам себе
Как запискe в пустом конвеpте
Адpесованной сам себе
Там, где ночь pазотpет тpевога
Там, где станет невмоготу
Вот туда тебе и доpога
Hавеpстаешь свою веpсту
Вот туда тебе и доpога
Hавеpстаешь свою веpсту
В чеpных пятнах pодимой злости
Гpех обиженным дуpакам
А деньги - что ж, это те же гвозди
И так же тянутся к нашим pукам
А деньги - что ж, это те же гвозди
И так же тянутся к нашим pукам
Hо я pазгадан своей тетpадкой
Топоpом меня в pот pубить!
Эх, вот так вот пpижмет pогаткой
И любить или не любить!
Эх, вот так вот пpижмет pогаткой
И любить или не любить!
Но хоть жалеть, но до утра ты
А кpовь - она ох, кpасна на миpу!
Пожалейте сестpу, как бpата
Я пpошу вас, а то помpу
Пожалейте сестpу, как бpата
Я пpошу вас, а то помpу
А с любовью - да Бог с ней, с милой...
Потому, как виновен я
А по ми не скули, помилуй
Плачь по всем, плачь "Аллилуйя"!
А по ми не скули, помилуй
Плачь по всем, плачь "Аллилуйя"!
Hа фpонтах миpовой поэзии
Люди честные - все святы
Я не знал, где искать Россию
А Россия есть "Pосс" и ты
Я не знал, где искать Россию
А Россия есть "Pосс" и ты
И я готов на любую дыбу
Подними меня, милая, ох!
Я за все говоpю - спасибо
Ох, спаси меня, спаси, Бог!
Я за все, за все, за все говоpю - спасибо
Ох, спаси меня, спаси, Бог!
В чистом поле - дожди косые
Ай мне не, мне не нужно ни щита, ни копья
Я увидел тебя, Россия
А тепеpь посмотpи, где я
Я увидел тебя, Россия
А тепеpь посмотpи, где я
Эх, нищета - за душой ни копья!
Я не знал, где я, где Россия
И куда же я без нея?
Я не знал, где я, где Россия
И куда же я без нея?
Только вpемя знобит, колотит
Кто за всех, если дух - на двух?
В тpетьей pоте без кpайней плоти
Безымянный поет петух
В тpетьей pоте без кpайней плоти
Безымянный поет петух
Hе умею ковать железо я
Ох, до носу ль мне чеpный дым!
Hа втоpой миpовой поэзии
Пpизван годным и pядовым
Hа втоpой миpовой поэзии
Пpизван годным и pядовым
В чистом поле - дожди косые
Да нет ни пpопасти, ни коня
Я не знал, как любить Россию
А куда ж она без меня?
Я не знал, как любить Россию
А куда ж она без меня?
Но можно песенку пpожить иначе
Можно крылышки обоpвать
Только выpастет новый мальчик
За меня, гада, воевать
Только выpастет новый мальчик
За меня, гада, воевать
Так слушай, как же нам всем не стыдно?
Эй, ап - спасите ваши души!
Знаешь, стыдно, когда не видно
Что услышал все, что слушал
Мне очень стыдно, когда не видно
Что услышал все, что слушал
Стань живым - доживешь до смеpти
Гляди в омут и веpь судьбе
Как запискe в пустом конвеpте
Адpесованной сам себе
Как запискe в пустом конвеpте
Адpесованной сам себе
Там, где ночь pазотpет тpевога
Там, где станет невмоготу
Вот туда тебе и доpога
Hавеpстаешь свою веpсту
Вот туда тебе и доpога
Hавеpстаешь свою веpсту
В чеpных пятнах pодимой злости
Гpех обиженным дуpакам
А деньги - что ж, это те же гвозди
И так же тянутся к нашим pукам
А деньги - что ж, это те же гвозди
И так же тянутся к нашим pукам
Hо я pазгадан своей тетpадкой
Топоpом меня в pот pубить!
Эх, вот так вот пpижмет pогаткой
И любить или не любить!
Эх, вот так вот пpижмет pогаткой
И любить или не любить!
Но хоть жалеть, но до утра ты
А кpовь - она ох, кpасна на миpу!
Пожалейте сестpу, как бpата
Я пpошу вас, а то помpу
Пожалейте сестpу, как бpата
Я пpошу вас, а то помpу
А с любовью - да Бог с ней, с милой...
Потому, как виновен я
А по ми не скули, помилуй
Плачь по всем, плачь "Аллилуйя"!
А по ми не скули, помилуй
Плачь по всем, плачь "Аллилуйя"!
Hа фpонтах миpовой поэзии
Люди честные - все святы
Я не знал, где искать Россию
А Россия есть "Pосс" и ты
Я не знал, где искать Россию
А Россия есть "Pосс" и ты
И я готов на любую дыбу
Подними меня, милая, ох!
Я за все говоpю - спасибо
Ох, спаси меня, спаси, Бог!
Я за все, за все, за все говоpю - спасибо
Ох, спаси меня, спаси, Бог!
В чистом поле - дожди косые
Ай мне не, мне не нужно ни щита, ни копья
Я увидел тебя, Россия
А тепеpь посмотpи, где я
Я увидел тебя, Россия
А тепеpь посмотpи, где я
Много чего, друг.
И раз не будет оправдания
За время сжатое в тетради,
За жизнь прожитую неправильно –
Я всё пошлю к ебаной матери.
Куда направлен вектор страха?
Какой от этих строчек толк?
Я не на привези собака,
Я не охотник и не волк,
Я не хозяин не обслуга,
Любая партия лишь флаг!
Последняя шалава мне подруга,
Любая власть мой личный враг!
Но может мне простится песня,
Что сочинялась на ходу.
Мой стих читатель неизвестный
Прочтёт в трёхтысячном году.
Мы сознательно живём
только половину жизни.
Даже эта половина
из-за долгой зимы проходит в квартирах.
Всё, что у нас есть.
Я понимаю - нечего лезть
в проблему изначально неразрешимую
и подчиняясь любому режиму
действительности,
я иногда (или мне только кажется)
вижу решение.
Дело в том, что наше положение,
есть исключительная удача,
и разве могло быть иначе?
Кто из нас может быть уверенным хоть в чём-то?
- Месячные у неё по нечётным.
Реки текут, звёзды блестят,
люди идут вперёд и назад.
Время диктует другие законы,
люди расходятся в разные стороны;
с белыми глазами,
в пиджаках или цветных кроссовках,
уверенные в существовании настолько,
что строят планы не только на завтра,
нет!...дальше!...гораздо дальше!...
Мне Говорят, Что Всё Прекрасно...
Она заметила его сразу
Имена давно известны...
Мне с вами детей не крестить
Стихотворение, которое я не хотел включать в сборник
Помнишь себя девчонкой
Этот город скользит и меняет названья.
Этот адрес давно кто-то тщательно стер.
Этой улицы нет, а на ней нету зданья,
Где всю ночь правит бал Абсолютный Вахтер.
Он отлит в ледяную, нейтральную форму.
Он тугая пружина. Он нем и суров.
Генеральный хозяин тотального шторма
Гонит пыль по фарватеру красных ковров.
Он печатает шаг, как чеканят монеты.
Он обходит дозором свой архипелаг.
Эхо гипсовых горнов в пустых кабинетах
Вызывает волнение мертвых бумаг.
Алый факел - мелодию белой темницы -
Он несет сквозь скупую гармонию стен.
Он выкачивает звуки резиновым шприцем
Из колючей проволоки наших вен.
В каждом гимне - свой долг, в каждом марше - порядок.
Механический волк на арене лучей.
Безупречный танцор магаданских площадок.
Часовой диск-жокей бухенвальдских печей.
Лакированный спрут, он приветлив и смазан,
И сегодняшний бал он устроил для вас.
Пожилой патефон, подчиняясь приказу,
Забирает иглой ностальгический вальс.
Бал на все времена! Ах, как сентиментально...
И паук - ржавый крест - спит в золе наших звезд.
И мелодия вальса так документальна,
Как обычный арест, как банальный донос.
Как бесплатные танцы на каждом допросе,
Как татарин на вышке, рванувший затвор.
Абсолютный Вахтер - ни Адольф, ни Иосиф,
Дюссельдорфский мясник да пскопской живодер.
Полосатые ритмы синкопой на пропуске.
Блюзы газовых камер и свинги облав.
Тихий плач толстой куклы, разбитой при обыске,
Бесконечная пауза выжженных глав.
Как жестоки романсы патрульных уставов
И канцонов концлагерных нар звукоряд.
Бьются в вальсе аккорды хрустящих суставов
И решетки чугунной струною звенят.
Вой гобоев ГБ в саксофонах гестапо
И все тот же калибр тех же нот на листах.
Эта линия жизни - цепь скорбных этапов
На незримых и призрачных жутких фронтах.
Абсолютный Вахтер - лишь стерильная схема.
Боевой механизм, постовое звено.
Хаос солнечных дней ночь приводит в систему
Под названьем... да, впрочем, не все ли равно.
Ведь этот город скользит и меняет названья,
Этот адрес давно кто-то тщательно стер.
Этой улицы нет, а на ней нету зданья,
Где всю ночь правит бал Абсолютный Вахтер.
Этот адрес давно кто-то тщательно стер.
Этой улицы нет, а на ней нету зданья,
Где всю ночь правит бал Абсолютный Вахтер.
Он отлит в ледяную, нейтральную форму.
Он тугая пружина. Он нем и суров.
Генеральный хозяин тотального шторма
Гонит пыль по фарватеру красных ковров.
Он печатает шаг, как чеканят монеты.
Он обходит дозором свой архипелаг.
Эхо гипсовых горнов в пустых кабинетах
Вызывает волнение мертвых бумаг.
Алый факел - мелодию белой темницы -
Он несет сквозь скупую гармонию стен.
Он выкачивает звуки резиновым шприцем
Из колючей проволоки наших вен.
В каждом гимне - свой долг, в каждом марше - порядок.
Механический волк на арене лучей.
Безупречный танцор магаданских площадок.
Часовой диск-жокей бухенвальдских печей.
Лакированный спрут, он приветлив и смазан,
И сегодняшний бал он устроил для вас.
Пожилой патефон, подчиняясь приказу,
Забирает иглой ностальгический вальс.
Бал на все времена! Ах, как сентиментально...
И паук - ржавый крест - спит в золе наших звезд.
И мелодия вальса так документальна,
Как обычный арест, как банальный донос.
Как бесплатные танцы на каждом допросе,
Как татарин на вышке, рванувший затвор.
Абсолютный Вахтер - ни Адольф, ни Иосиф,
Дюссельдорфский мясник да пскопской живодер.
Полосатые ритмы синкопой на пропуске.
Блюзы газовых камер и свинги облав.
Тихий плач толстой куклы, разбитой при обыске,
Бесконечная пауза выжженных глав.
Как жестоки романсы патрульных уставов
И канцонов концлагерных нар звукоряд.
Бьются в вальсе аккорды хрустящих суставов
И решетки чугунной струною звенят.
Вой гобоев ГБ в саксофонах гестапо
И все тот же калибр тех же нот на листах.
Эта линия жизни - цепь скорбных этапов
На незримых и призрачных жутких фронтах.
Абсолютный Вахтер - лишь стерильная схема.
Боевой механизм, постовое звено.
Хаос солнечных дней ночь приводит в систему
Под названьем... да, впрочем, не все ли равно.
Ведь этот город скользит и меняет названья,
Этот адрес давно кто-то тщательно стер.
Этой улицы нет, а на ней нету зданья,
Где всю ночь правит бал Абсолютный Вахтер.
Этой грусти теперь не рассы́пать
Звонким смехом далёких лет.
Отцвела моя белая липа,
Отзвенел соловьиный рассвет.
Для меня было всё тогда новым,
Много в сердце теснилось чувств,
А теперь даже нежное слово
Горьким пло́дом срывается с уст.
И знакомые взору просторы
Уж не так под луной хороши.
Буераки… пеньки… косогоры
Обпечалили русскую ширь.
Нездоровое, хилое, низкое,
Водянистая, серая гладь.
Это всё мне родное и близкое,
От чего так легко зарыдать.
Покосившаяся избёнка,
Плач овцы, и вдали на ветру
Машет тощим хвостом лошадёнка,
Заглядевшись в неласковый пруд.
Это всё, что зовём мы родиной,
Это всё, отчего на ней
Пьют и плачут в одно с непогодиной,
Дожидаясь улыбчивых дней.
Потому никому не рассыпать
Эту грусть смехом ранних лет.
Отцвела моя белая липа,
Отзвенел соловьиный рассвет.
Звонким смехом далёких лет.
Отцвела моя белая липа,
Отзвенел соловьиный рассвет.
Для меня было всё тогда новым,
Много в сердце теснилось чувств,
А теперь даже нежное слово
Горьким пло́дом срывается с уст.
И знакомые взору просторы
Уж не так под луной хороши.
Буераки… пеньки… косогоры
Обпечалили русскую ширь.
Нездоровое, хилое, низкое,
Водянистая, серая гладь.
Это всё мне родное и близкое,
От чего так легко зарыдать.
Покосившаяся избёнка,
Плач овцы, и вдали на ветру
Машет тощим хвостом лошадёнка,
Заглядевшись в неласковый пруд.
Это всё, что зовём мы родиной,
Это всё, отчего на ней
Пьют и плачут в одно с непогодиной,
Дожидаясь улыбчивых дней.
Потому никому не рассыпать
Эту грусть смехом ранних лет.
Отцвела моя белая липа,
Отзвенел соловьиный рассвет.
зачем нужен смысл в содержании?
ведь можно писать без него.
и даже без высшего образования
получится рэп огого
ведь можно писать без него.
и даже без высшего образования
получится рэп огого
блять, подписывайте имена авторов, черти.
Я скучаю по всяким дурам,
Храню их яркие образы.
Вспоминаю,как драл их в лифте,
Намотав на кулак их волосы.
Как на утро варил им кофе,
И мы обнявшись в окно курили.
Как однажды что-то менялось
И они навсегда уходили
Постепенно дуры умнеют.
Это связанно,видимо с опытом.
Закрывая за ними двери,
Умоляю,остаться их,шёпотом.
Храню их яркие образы.
Вспоминаю,как драл их в лифте,
Намотав на кулак их волосы.
Как на утро варил им кофе,
И мы обнявшись в окно курили.
Как однажды что-то менялось
И они навсегда уходили
Постепенно дуры умнеют.
Это связанно,видимо с опытом.
Закрывая за ними двери,
Умоляю,остаться их,шёпотом.
Вот понравилось
Это Никонов?
Метель ревет, как седой исполин,
Вторые сутки неутихая,
Ревет как пятьсот самолетных турбин,
Инет ей, проклятой, конца икрая!
Пляшет огромным белым костром,
Глушит моторы игасит фары.
Взамяти снежной аэродром,
Служебные здания иангары.
Впрокуренной комнате тусклый свет,
Вторые сутки неспит радист,
Онловит, онслушает треск исвист,
Все ждут напряженно: жив илинет?
Радист кивает:— Пока еще да,
Ноболь ему недает распрямиться.
Аонеще шутит: мол, вот беда —
Левая плоскость моя никуда!
Скорее всего, перелом ключицы…
Где-то буран, ниогня, низвезды
Над местом аварии самолета.
Лишь снег заметает обломков следы
Дазамерзающего пилота.
Ищут тракторы день иночь,
Датолько впустую. Дослез обидно.
Разве найти тут, разве помочь —
Руки вполуметре отфар невидно?
Аонпонимает, аонинеждет,
Лежа вложбинке, что станет гробом.
Трактор если даже придет,
Товсе равно вдвух шагах пройдет
Инезаметит его под сугробом.
Сейчас любая зазря операция.
Ивсе-таки жизнь покуда слышна.
Слышна, ведь его портативная рация
Чудом каким-то, носпасена.
Встатьбы, ноболь обжигает бок,
Теплой крови полон сапог,
Она, остывая, смерзается влед,
Снег набивается внос ирот.
Что перебито? Понять нельзя,
Нотолько недвинуться, нешагнуть!
Вот иокончен, видать, твой путь!
Агде-то сынишка, жена, друзья…
Где-то комната, свет, тепло…
Ненадо обэтом! Вглазах темнеет…
Снегом, наверно, наметр замело.
Тело сонливо деревенеет…
Авшлемофоне звучат слова:
—Алло! Тыслышишь? Держись, дружище! —
Тупо кружится голова…
—Алло! Мужайся! Тебя разыщут!.. —
Мужайся? Дачто он, пацан или трус?!
Вкаких ведь бывал переделках грозных.
—Спасибо… Вас понял… Пока держусь! —
Апро себя добавляет: «Боюсь,
Что будет все, кажется, слишком поздно…»
Совсем чугунная голова.
Кончаются врации батареи.
Иххватит еще начас или два.
Как бревна руки… спина немеет…
—Алло! —это, кажется, генерал.
—Держитесь, родной, вас найдут, откопают…-
Странно: слова звенят, как кристалл,
Бьются, стучат, как вброню металл,
Авмозг остывший почти невлетают…
Чтоб стать вдруг счастливейшим наземле,
Как мало, наверное, необходимо:
Замерзнув вконец, оказаться втепле,
Где доброе слово дачай настоле,
Спирта глоток дазатяжка дыма…
Опять вшлемофоне шуршит тишина.
Потом сквозь метельное завыванье:
—Алло! Здесь врубке твоя жена!
Сейчас тыуслышишьее. Вниманье! —
Сминуту гуденье тугой волны,
Какие-то шорохи, трески, писки,
Ивдруг далекий голос жены,
Доболи знакомый, дожути близкий!
—Незнаю, что делать ичто сказать.
Милый, тысам ведь отлично знаешь,
Что, если даже совсем замерзаешь,
Надо выдержать, устоять! —
Хорошая, светлая, дорогая!
Нукак объяснить ейвконце концов,
Что онненарочноже здесь погибает,
Что боль даже слабо вздохнуть мешает
Иправде надо смотреть влицо.
—Послушай! Синоптики дали ответ:
Буран окончится через сутки.
Продержишься? Да?
—Ксожалению, нет…
—Какнет? Датыневсвоем рассудке! —
Увы, все глуше звучат слова.
Развязка, вот она— как нитяжко.
Живет еще только одна голова,
Атело— остывшая деревяшка.
Аголос кричит:— Тыслышишь, тыслышишь?!
Держись! Часов через пять рассвет.
Ведь тыже живешьеще! Тыже дышишь?!
Нуестьли хоть шанс?
—Ксожалению, нет… —
Низвука. Молчанье. Наверно, плачет.
Как трудно последний привет послать!
Ивдруг:— Раз так, ядолжна сказать! —
Голос резкий, нельзя узнать.
Странно. Что это может значить?
—Поверь, мне горько тебе говорить.
Еще вчера яб отстраха скрыла.
Нораз тысказал, что тебе недожить,
Толучше, чтоб после себя некорить,
Сказать тебе коротко все, что было.
Знайже, что ядрянная жена
Истою любого худого слова.
Явот уже год тебе неверна
Ивот уже год, как люблю другого!
О, как ястрадала, встречая пламя
Твоих горячих восточных глаз. —
Онмолча слушал еерассказ,
Слушал, может, впоследний раз,
Сухую былинку зажав зубами.
—Вот так целый год ялгала, скрывала,
Ноэто отстраха, анесозла.
—Скажи мне имя!..-
Она помолчала,
Потом, как ударив, имя сказала,
Лучшего друга его назвала!
Затем добавила торопливо:
—Мыулетаем наднях наюг.
Здесь трудно нам былобы жить счастливо.
Быть может, все это нетак красиво,
Нооннесовсем ужбесчестный друг.
Онпросто несмелбы, немог, как ия,
Выдержать, встретясь ствоими глазами.
Засына небойся. Онедет снами.
Теперь все заново: жизнь исемья.
Прости, нековремени эти слова.
Нобольше небудет иного времени. —
Онслушает молча. Горит голова…
Исловнобы молот стучит потемени…
—Как жаль, что тебе ничем непоможешь!
Судьба перепутала все пути.
Прощай! Несердись ипрости, если можешь!
Заподлость ирадость мою прости! —
Полгода прошло или полчаса?
Наверно, кончились батареи.
Все дальше, все тише шумы… голоса…
Лишь сердце стучит все сильней исильнее!
Оно грохочет ибьет ввиски!
Оно полыхает огнем иядом.
Оно разрывается накуски!
Что больше внем: ярости или тоски?
Взвешивать поздно, даиненадо!
Обида волной заливает кровь.
Перед глазами сплошной туман.
Где дружба насвете игде любовь?
Ихнету! Иветер как эхо вновь:
Ихнету! Все подлость ивсе обман!
Ему вснегу суждено подыхать,
Как псу, коченея под стоны вьюги,
Чтоб два предателя там, наюге,
Сосмехом бутылку открыв надосуге,
Могли поминки понем справлять?!
Они совсем затиранят мальца
Ибудут усердствовать доконца,
Чтоб вбить ему вголову имя другого
Ивырвать изпамяти имя отца!
Ивсе-таки светлая вера дана
Душонке трехлетнего пацана.
Сын слушает гул самолетов иждет.
Аонзамерзает, аоннепридет!
Сердце грохочет, стучит ввиски,
Взведенное, словно курок нагана.
Отнежности, ярости итоски
Оно разрывается накуски.
Авсе-таки рано сдаваться, рано!
Эх, силы! Откуда вас взять, откуда?
Нотут ведь накарту нежизнь, ачесть!
Чудо? Выскажете, нужно чудо?
Так пустьже! Считайте, что чудо есть!
Надо любою ценой подняться
И, всем существом устремясь вперед,
Грудью отмерзлой земли оторваться,
Как самолет, что нехочет сдаваться,
Асбитый, снова идет навзлет!
Боль подступает такая, что кажется,
Замертво рухнешь всугроб ничком!
Ивсе-таки он, хрипя, поднимается.
Чудо, как видите, совершается!
Впрочем, очуде потом, потом…
Швыряет буран ледяную соль,
Нотело горит, будто жарким летом,
Сердце колотится вгорле где-то,
Багровая ярость дачерная боль!
Вдали сквозь дикую карусель
Глаза мальчишки, что верно ждут,
Они большие, вовсю метель,
Они, как компас, его ведут!
—Невыйдет! Неправда, непропаду! —
Онжив. Ондвигается, ползет!
Встает, качается находу,
Падает снова ивновь встает…
2.
Кполудню буран захирел исдал.
Упал ирассыпался вдруг начасти.
Упал, будто срезанный наповал,
Выпустив солнце избелой пасти.
Онсдал впредчувствии скорой весны,
Оставив после ночной операции
Начахлых кустах клочки седины,
Как белые флаги капитуляции.
Идет набреющем вертолет,
Ломая безмолвие тишины.
Шестой разворот, седьмой разворот,
Онищет… ищет… ивот, ивот —
Темная точка средь белизны!
Скорее! Отрева земля тряслась.
Скорее! Нучто там: зверь? Человек?
Точка качнулась, приподнялась
Ирухнула снова вглубокий снег…
Все ближе, все ниже… Довольно! Стоп!
Ровно иплавно гудят машины.
Ипервой без лесенки прямо всугроб
Метнулась женщина изкабины!
Припала кмужу:— Тыжив, тыжив!
Язнала… Все будет так, неиначе!.. —
И, шею бережно обхватив,
Что-то шептала, смеясь иплача.
Дрожа, целовала, как вполусне,
Замерзшие руки, лицо игубы.
Аонеле слышно, струдом, сквозь зубы:
—Несмей… Тысамаже сказаламне.
—Молчи! Ненадо! Все бред, все бред!
Какойже меркой меня тымерил?
Как мог тыверить?! Авпрочем, нет,
Какое счастье, что тыповерил!
Язнала, язнала характер твой!
Все рушилось, гибло… хоть вой, хоть реви!
Инужен был шанс, последний, любой!
Аненависть может гореть порой
Даже сильней любви!
Ивот говорю, асама трясусь,
Играю какого-то подлеца.
Ивсе боюсь, что сейчас сорвусь,
Что-нибудь выкрикну, разревусь,
Невыдержав доконца!
Простиже загоречь, любимый мой!
Всю жизнь заодин, заодин твой взгляд,
Дая, как дура, пойду затобой,
Хоть кчерту! Хоть впекло! Хоть всамый ад! —
Ибыли такими глаза ее,
Глаза, что любили итосковали,
Таким они светом сейчас сияли,
Что онпосмотрел вних ипонялвсе!
И, полузамерзший, полуживой,
Онстал вдруг счастливейшим напланете.
не влезло
Вы любите розы?
а я на них срал!
стране нужны паровозы,
нам нужен металл!
товарищ!
не охай,
не ахай!
не дёргай узду!
коль выполнил план,
посылай всех
в пизду
не выполнил —
сам
иди
на
хуй.
а я на них срал!
стране нужны паровозы,
нам нужен металл!
товарищ!
не охай,
не ахай!
не дёргай узду!
коль выполнил план,
посылай всех
в пизду
не выполнил —
сам
иди
на
хуй.
Никогда больше не выйду из дома.
Смотреть в окно, перечитывать Газданова,
Удалю все номера телефонов,
Кроме маминого.
Заведу себе кошку, мы будем общаться,
Ей налью молока, а себе абсента,
И нам будет плевать, что сегодня пятница,
И надо срываться и ехать в центр.
Она будет лежать у меня на груди,
А я буду бояться перевернуть страницу,
Чтобы нечаянно не разбудить…
Нет, правда, надо остановиться.
Я в опасной близости от точки невозврата,
И очень уверенно продолжаю движение,
Только в этом вы виноваты, ребята,
Прощаете мне подлости и терпите унижения.
Хоть бы раз нормально по лицу надавали,
А то ничему меня жизнь не учит…
Я, как поэт, которого котировал Сталин,
Даю прощальный концерт. На всякий случай.
Тебя может избить толпа футбольных фанатов в одной из стран Восточной Европы,
Могут подмешать снотворное в виски, украсть телефон, деньги и все документы,
Изнасиловать, при пересечении Среднерусской возвышенности автостопом,
Можешь проснуться в подвале, связанная, и твой рот будет заклеен изолентой.
Но если ты не выйдешь из дома, то не будет рассвета на крыше, с видом на Исакий,
Ты не встретишь любовь своей жизни, и вы не займетесь на набережной сексом,
Пьяные греки на острове Куба тебя не будут учить танцевать сиртаки,
Ничего не будет, лишь отсутствие воспоминаний и идеально здоровые почки и сердце.
Наконец из Кенигсберга
Я приблизился к стране,
Где не любят Гуттенберга
И находят вкус в говне.
Выпил русского настою,
Услыхал «ебану мать»,
И пошли передо мною
Рожи русские плясать.
Я приблизился к стране,
Где не любят Гуттенберга
И находят вкус в говне.
Выпил русского настою,
Услыхал «ебану мать»,
И пошли передо мною
Рожи русские плясать.
Сашка Копирашкин
нехуй, интрига все-таки нужна
Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.
Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?
За дверью бессмысленно все, особенно -- возглас счастья.
Только в уборную -- и сразу же возвращайся.
О, не выходи из комнаты, не вызывай мотора.
Потому что пространство сделано из коридора
И кончается счетчиком. А если войдет живая
Милка, пасть разевая, выгони не раздевая.
Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.
Что интересней на свете стены и стула?
Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером
Таким же, каким ты был, тем более -- изувеченным?
О, не выходи из комнаты. Танцуй, поймав, боссанову
В пальто на голое тело, в туфлях на босу ногу.
В прихожей пахнет капустой и мазью лыжной.
Ты написал много букв; еще одна будет лишней.
Не выходи из комнаты. О, пускай только комната
Догадывается, как ты выглядишь. И вообще инкогнито
Эрго сум, как заметила форме в сердцах субстанция.
Не выходи из комнаты! На улице, чай, не Франция.
Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.
Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели,
Слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся
Шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.
Никогда ни о чем не жалейте вдогонку,
Если то, что случилось, нельзя изменить.
Как записку из прошлого, грусть свою скомкав,
С этим прошлым порвите непрочную нить.
Никогда не жалейте о том, что случилось.
Иль о том, что случиться не может уже.
Лишь бы озеро вашей души не мутилось
Да надежды, как птицы, парили в душе.
Не жалейте своей доброты и участья.
Если даже за все вам — усмешка в ответ.
Кто-то в гении выбился, кто-то в начальство...
Не жалейте, что вам не досталось их бед.
Никогда, никогда ни о чем не жалейте —
Поздно начали вы или рано ушли.
Кто-то пусть гениально играет на флейте.
Но ведь песни берет он из вашей души.
Никогда, никогда ни о чем не жалейте —
Ни потерянных дней, ни сгоревшей любви.
Пусть другой гениально играет на флейте,
Но еще гениальнее слушали вы.
Если то, что случилось, нельзя изменить.
Как записку из прошлого, грусть свою скомкав,
С этим прошлым порвите непрочную нить.
Никогда не жалейте о том, что случилось.
Иль о том, что случиться не может уже.
Лишь бы озеро вашей души не мутилось
Да надежды, как птицы, парили в душе.
Не жалейте своей доброты и участья.
Если даже за все вам — усмешка в ответ.
Кто-то в гении выбился, кто-то в начальство...
Не жалейте, что вам не досталось их бед.
Никогда, никогда ни о чем не жалейте —
Поздно начали вы или рано ушли.
Кто-то пусть гениально играет на флейте.
Но ведь песни берет он из вашей души.
Никогда, никогда ни о чем не жалейте —
Ни потерянных дней, ни сгоревшей любви.
Пусть другой гениально играет на флейте,
Но еще гениальнее слушали вы.
Нас дико ебашило в такси,
Швыряло по салону автомобиля.
Мы хотели о чем-то спросить
И сразу забыли.
Целовались, как два полоумных уебка,
Пачкая слюною заднее сидение.
На Дворцовом встали в пробку,
Ты села ко мне на колени.
Я хотел узнать твоё имя,
Но понял, что это будет лишним.
«Сейчас курнем и подснимет».
На десятой линии вышли.
На улицах самого красивого города,
У домов со скульптурами и колоннами.
Мы были настолько упороты,
Что даже казались влюбленными.
поручик Ржевский и Шамиль
однажды покурили пыль,
сметенную с отменных бошек.
не до собак и не до кошек
им было ровно в тот момент,
когда Шамиль достал абсент.
а Ржевский, сделавши напас,
как откровенный ловелас,
Шамиля обоссав парашу,
ушел искать свою Наташу
однажды покурили пыль,
сметенную с отменных бошек.
не до собак и не до кошек
им было ровно в тот момент,
когда Шамиль достал абсент.
а Ржевский, сделавши напас,
как откровенный ловелас,
Шамиля обоссав парашу,
ушел искать свою Наташу
Я узнал что у меня есть огромная семья
И тропинка и лесок, в поле каждый колосок
Речка, небо голубое, это всё моё, родное.
Это родина моя, всех люблю на свете я.
Владей собой среди толпы смятенной,
Тебя клянущей за смятенье всех,
Верь сам в себя наперекор вселенной,
И маловерным отпусти их грех;
Пусть час не пробил, жди, не уставая,
Пусть лгут лжецы, не снисходи до них;
Умей прощать и не кажись, прощая,
Великодушней и мудрей других.
Умей мечтать, не став рабом мечтанья,
И мыслить, мысли не обожествив;
Равно встречай успех и поруганье,
He забывая, что их голос лжив;
Останься тих, когда твоё же слово
Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,
Когда вся жизнь разрушена и снова
Ты должен всё воссоздавать c основ.
Умей поставить в радостной надежде,
Ha карту всё, что накопил c трудом,
Bcё проиграть и нищим стать как прежде
И никогда не пожалеть o том,
Умей принудить сердце, нервы, тело
Тебе служить, когда в твоей груди
Уже давно всё пусто, всё сгорело
И только Воля говорит: «Иди!»
Останься прост, беседуя c царями,
Будь честен, говоря c толпой;
Будь прям и твёрд c врагами и друзьями,
Пусть все в свой час считаются c тобой;
Наполни смыслом каждое мгновенье
Часов и дней неуловимый бег, —
Тогда весь мир ты примешь как владенье
Тогда, мой сын, ты будешь Человек!
Тебя клянущей за смятенье всех,
Верь сам в себя наперекор вселенной,
И маловерным отпусти их грех;
Пусть час не пробил, жди, не уставая,
Пусть лгут лжецы, не снисходи до них;
Умей прощать и не кажись, прощая,
Великодушней и мудрей других.
Умей мечтать, не став рабом мечтанья,
И мыслить, мысли не обожествив;
Равно встречай успех и поруганье,
He забывая, что их голос лжив;
Останься тих, когда твоё же слово
Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,
Когда вся жизнь разрушена и снова
Ты должен всё воссоздавать c основ.
Умей поставить в радостной надежде,
Ha карту всё, что накопил c трудом,
Bcё проиграть и нищим стать как прежде
И никогда не пожалеть o том,
Умей принудить сердце, нервы, тело
Тебе служить, когда в твоей груди
Уже давно всё пусто, всё сгорело
И только Воля говорит: «Иди!»
Останься прост, беседуя c царями,
Будь честен, говоря c толпой;
Будь прям и твёрд c врагами и друзьями,
Пусть все в свой час считаются c тобой;
Наполни смыслом каждое мгновенье
Часов и дней неуловимый бег, —
Тогда весь мир ты примешь как владенье
Тогда, мой сын, ты будешь Человек!
Ну ты пиздец заинтриговал, конечно...
Что хотел сказать голос?
Что ему та война безсмысленна была, или что ?
Серые глаза — рассвет,
Пароходная сирена,
Дождь, разлука, серый след
За винтом бегущей пены.
Чёрные глаза — жара,
В море сонных звёзд скольженье,
И у борта до утра
Поцелуев отраженье.
Синие глаза — луна,
Вальса белое молчанье,
Ежедневная стена
Неизбежного прощанья.
Карие глаза — песок,
Осень, волчья степь, охота,
Скачка, вся на волосок
От паденья и полёта.
Нет, я не судья для них,
Просто без суждений вздорных
Я четырежды должник
Синих, серых, карих, чёрных.
Как четыре стороны
Одного того же света,
Я люблю — в том нет вины —
Все четыре этих цвета.
Пароходная сирена,
Дождь, разлука, серый след
За винтом бегущей пены.
Чёрные глаза — жара,
В море сонных звёзд скольженье,
И у борта до утра
Поцелуев отраженье.
Синие глаза — луна,
Вальса белое молчанье,
Ежедневная стена
Неизбежного прощанья.
Карие глаза — песок,
Осень, волчья степь, охота,
Скачка, вся на волосок
От паденья и полёта.
Нет, я не судья для них,
Просто без суждений вздорных
Я четырежды должник
Синих, серых, карих, чёрных.
Как четыре стороны
Одного того же света,
Я люблю — в том нет вины —
Все четыре этих цвета.
Уанс апон э минднайт дрири, уайл ай пондерд, вик анд вири,
Овер мэни а квайнт энд кьюриос вольюм оф воргаттен лор,
Уайл ай нодед, нирли нэппинг, садденли зер кейм э тэппинг,
Эз оф сам ван джентли рэппинг, рэппинг эт май чембер дор.
"Тиз сам визитор ай маттерд,"тэппинг эт май чэмбер дор -
Онли зыс, анд нафинг мор."
Овер мэни а квайнт энд кьюриос вольюм оф воргаттен лор,
Уайл ай нодед, нирли нэппинг, садденли зер кейм э тэппинг,
Эз оф сам ван джентли рэппинг, рэппинг эт май чембер дор.
"Тиз сам визитор ай маттерд,"тэппинг эт май чэмбер дор -
Онли зыс, анд нафинг мор."
Ольховая сережка
Уронит ли ветер
в ладони сережку ольховую,
начнет ли кукушка
сквозь крик поездов куковать,
задумаюсь вновь,
и, как нанятый, жизнь истолковываю
и вновь прихожу
к невозможности истолковать.
Себя низвести
до пылиночки в звездной туманности,
конечно, старо,
но поддельных величий умней,
и нет униженья
в осознанной собственной малости -
величие жизни
печально осознанно в ней.
Сережка ольховая,
легкая, будто пуховая,
но сдунешь ее -
все окажется в мире не так,
а, видимо, жизнь
не такая уж вещь пустяковая,
когда в ней ничто
не похоже на просто пустяк.
Сережка ольховая
выше любого пророчества.
Тот станет другим,
кто тихонько ее разломил.
Пусть нам не дано
изменить все немедля, как хочется,-
когда изменяемся мы,
изменяется мир.
И мы переходим
в какое-то новое качество
и вдаль отплываем
к неведомой новой земле,
и не замечаем,
что начали странно покачиваться
на новой воде
и совсем на другом корабле.
Когда возникает
беззвездное чувство отчаленности
от тех берегов,
где рассветы с надеждой встречал,
мой милый товарищ,
ей-богу, не надо отчаиваться -
поверь в неизвестный,
пугающе черный причал.
Не страшно вблизи
то, что часто пугает нас издали.
Там тоже глаза, голоса,
огоньки сигарет.
Немножко обвыкнешь,
и скрип этой призрачной пристани
расскажет тебе,
что единственной пристани нет.
Яснеет душа,
переменами неозлобимая.
Друзей, не понявших
и даже предавших,- прости.
Прости и пойми,
если даже разлюбит любимая,
сережкой ольховой
с ладони ее отпусти.
И пристани новой не верь,
если станет прилипчивой.
Призванье твое -
беспричальная дальняя даль.
С шурупов сорвись,
если станешь привычно привинченный,
и снова отчаль
и плыви по другую печаль.
Пускай говорят:
«Ну когда он и впрямь образумится!»
А ты не волнуйся -
всех сразу нельзя ублажить.
Презренный резон:
«Все уляжется, все образуется...»
Когда образуется все -
то и незачем жить.
И необъяснимое -
это совсем не бессмыслица.
Все переоценки
нимало смущать не должны,-
ведь жизни цена
не понизится
и не повысится -
она неизменна тому,
чему нету цены.
С чего это я?
Да с того, что одна бестолковая
кукушка-болтушка
мне долгую жизнь ворожит.
С чего это я?
Да с того, что сережка ольховая
лежит на ладони и,
словно живая,
дрожит...
Евгений Евтушенко
Уронит ли ветер
в ладони сережку ольховую,
начнет ли кукушка
сквозь крик поездов куковать,
задумаюсь вновь,
и, как нанятый, жизнь истолковываю
и вновь прихожу
к невозможности истолковать.
Себя низвести
до пылиночки в звездной туманности,
конечно, старо,
но поддельных величий умней,
и нет униженья
в осознанной собственной малости -
величие жизни
печально осознанно в ней.
Сережка ольховая,
легкая, будто пуховая,
но сдунешь ее -
все окажется в мире не так,
а, видимо, жизнь
не такая уж вещь пустяковая,
когда в ней ничто
не похоже на просто пустяк.
Сережка ольховая
выше любого пророчества.
Тот станет другим,
кто тихонько ее разломил.
Пусть нам не дано
изменить все немедля, как хочется,-
когда изменяемся мы,
изменяется мир.
И мы переходим
в какое-то новое качество
и вдаль отплываем
к неведомой новой земле,
и не замечаем,
что начали странно покачиваться
на новой воде
и совсем на другом корабле.
Когда возникает
беззвездное чувство отчаленности
от тех берегов,
где рассветы с надеждой встречал,
мой милый товарищ,
ей-богу, не надо отчаиваться -
поверь в неизвестный,
пугающе черный причал.
Не страшно вблизи
то, что часто пугает нас издали.
Там тоже глаза, голоса,
огоньки сигарет.
Немножко обвыкнешь,
и скрип этой призрачной пристани
расскажет тебе,
что единственной пристани нет.
Яснеет душа,
переменами неозлобимая.
Друзей, не понявших
и даже предавших,- прости.
Прости и пойми,
если даже разлюбит любимая,
сережкой ольховой
с ладони ее отпусти.
И пристани новой не верь,
если станет прилипчивой.
Призванье твое -
беспричальная дальняя даль.
С шурупов сорвись,
если станешь привычно привинченный,
и снова отчаль
и плыви по другую печаль.
Пускай говорят:
«Ну когда он и впрямь образумится!»
А ты не волнуйся -
всех сразу нельзя ублажить.
Презренный резон:
«Все уляжется, все образуется...»
Когда образуется все -
то и незачем жить.
И необъяснимое -
это совсем не бессмыслица.
Все переоценки
нимало смущать не должны,-
ведь жизни цена
не понизится
и не повысится -
она неизменна тому,
чему нету цены.
С чего это я?
Да с того, что одна бестолковая
кукушка-болтушка
мне долгую жизнь ворожит.
С чего это я?
Да с того, что сережка ольховая
лежит на ладони и,
словно живая,
дрожит...
Евгений Евтушенко
Ну что с того, что я там был.
Я был давно. Я все забыл.
Не помню дней. Не помню дат.
Ни тех форсированных рек.
(Я неопознанный солдат.
Я рядовой. Я имярек.
Я меткой пули недолет.
Я лед кровавый в январе.
Я прочно впаян в этот лед —
я в нем, как мушка в янтаре.)
Но что с того, что я там был.
Я все избыл. Я все забыл.
Не помню дат. Не помню дней.
Названий вспомнить не могу.
(Я топот загнанных коней.
Я хриплый окрик на бегу.
Я миг непрожитого дня.
Я бой на дальнем рубеже.
Я пламя Вечного огня
и пламя гильзы в блиндаже.)
Но что с того, что я там был,
в том грозном быть или не быть.
Я это все почти забыл.
Я это все хочу забыть.
Я не участвую в войне —
она участвует во мне.
И отблеск Вечного огня
дрожит на скулах у меня.
(Уже меня не исключить
из этих лет, из той войны.
Уже меня не излечить
от той зимы, от тех снегов.
И с той землей, и с той зимой
уже меня не разлучить,
до тех снегов, где вам уже
моих следов не различить.)
Но что с того, что я там был!..
Я был давно. Я все забыл.
Не помню дней. Не помню дат.
Ни тех форсированных рек.
(Я неопознанный солдат.
Я рядовой. Я имярек.
Я меткой пули недолет.
Я лед кровавый в январе.
Я прочно впаян в этот лед —
я в нем, как мушка в янтаре.)
Но что с того, что я там был.
Я все избыл. Я все забыл.
Не помню дат. Не помню дней.
Названий вспомнить не могу.
(Я топот загнанных коней.
Я хриплый окрик на бегу.
Я миг непрожитого дня.
Я бой на дальнем рубеже.
Я пламя Вечного огня
и пламя гильзы в блиндаже.)
Но что с того, что я там был,
в том грозном быть или не быть.
Я это все почти забыл.
Я это все хочу забыть.
Я не участвую в войне —
она участвует во мне.
И отблеск Вечного огня
дрожит на скулах у меня.
(Уже меня не исключить
из этих лет, из той войны.
Уже меня не излечить
от той зимы, от тех снегов.
И с той землей, и с той зимой
уже меня не разлучить,
до тех снегов, где вам уже
моих следов не различить.)
Но что с того, что я там был!..
На болконе панельки
Мы с тобою сидим
Два огонька
Тусклым светом горят
Только треск табака
В тишине мы услышим
Смог мегаполиса
Звёзды с неба украл
Как же бездушны
И как же безлики
Серые будни
Как наши дома
Этот город не спит
И никогда не услышим
Звон тишины
В бетонных дворах.....
Мы с тобою сидим
Два огонька
Тусклым светом горят
Только треск табака
В тишине мы услышим
Смог мегаполиса
Звёзды с неба украл
Как же бездушны
И как же безлики
Серые будни
Как наши дома
Этот город не спит
И никогда не услышим
Звон тишины
В бетонных дворах.....
Без возлюбленной бутылки
Тяжесть чувствую в затылке
Без любезного винца
Я тоскливей мертвеца.
Но когда я пьян мертвецки
Веселюсь по-молодецки
И, горланя во хмелю
Бога истово хвалю
Хорошо сидеть в трактире
А во всем остатнем мире -
Скука, злоба и нужда
Нам такая жизнь чужда.
Задают вопрос иные
Чем вам нравятся пивные
Что ж! О пользе кабаков
Расскажу без дураков
Собрались в трактире гости
Этот пьет, тот - жарит в кости
Этот - глянь - продулся в пух
У того - кошель разбух.
Всё зависит от удачи!
Ка же может быть иначе
Потому что нет средь нас
Лихоимцев и пролаз.
Ах, ни капельки, поверьте,
Нам не выпить после смерти,
И звучит наш первый тост:
Эй! Хватай-ка жизнь за хвост!
Тост сторой: на этом свете
Все народы - Божьи дети
Кто живет, тот должен жить,
Крепко с братьями дружить.
Бахус учит неизменно:
Пьяным - море по колено!
И звучит в кабацком хоре
Третий тост: За тех, кто в море!
Раздается тост четвертый:
Постных трезвенников - к черту
Раздается пятый клич
Честных пьяниц возвеличь!
Клич шестой: За тех, кто зелье
Предпочел сиденью в келье
И сбежал от упырей
Из святых монастырей!
Слава добрым пивоварам
Раздающим пиво даром
Всею дружною семье
Мы горланим тост седьмой.
Пьет народ мужской и женский,
Городской и деревенский,
Пьют глупцы и мудрецы,
Пьют транжиры и скупцы,
Пьют скопцы, и пьют гуляки
Миротворцы и вояки
Бедняки и богачи,
Пациенты и врачи
Пьют бродяги, пьют вельможи
Люди всех оттенков кожи,
Слуги пьют и господа
Села пьют и города.
Пьет безусый, пьет усатый
Лысый пьет и волосатый
Пьет студент и пьет декан
Карлик пьет и великан
Пьют монахиня и шлюха
Пьет столетняя старуха
Пьет столетний старый дед,
Словом, пьет весь белый свет!
Всё пропьем мы без остатка
Горек хмель, а пьется сладко
Сладко горькое питье
Горько постное житье...
Тяжесть чувствую в затылке
Без любезного винца
Я тоскливей мертвеца.
Но когда я пьян мертвецки
Веселюсь по-молодецки
И, горланя во хмелю
Бога истово хвалю
Хорошо сидеть в трактире
А во всем остатнем мире -
Скука, злоба и нужда
Нам такая жизнь чужда.
Задают вопрос иные
Чем вам нравятся пивные
Что ж! О пользе кабаков
Расскажу без дураков
Собрались в трактире гости
Этот пьет, тот - жарит в кости
Этот - глянь - продулся в пух
У того - кошель разбух.
Всё зависит от удачи!
Ка же может быть иначе
Потому что нет средь нас
Лихоимцев и пролаз.
Ах, ни капельки, поверьте,
Нам не выпить после смерти,
И звучит наш первый тост:
Эй! Хватай-ка жизнь за хвост!
Тост сторой: на этом свете
Все народы - Божьи дети
Кто живет, тот должен жить,
Крепко с братьями дружить.
Бахус учит неизменно:
Пьяным - море по колено!
И звучит в кабацком хоре
Третий тост: За тех, кто в море!
Раздается тост четвертый:
Постных трезвенников - к черту
Раздается пятый клич
Честных пьяниц возвеличь!
Клич шестой: За тех, кто зелье
Предпочел сиденью в келье
И сбежал от упырей
Из святых монастырей!
Слава добрым пивоварам
Раздающим пиво даром
Всею дружною семье
Мы горланим тост седьмой.
Пьет народ мужской и женский,
Городской и деревенский,
Пьют глупцы и мудрецы,
Пьют транжиры и скупцы,
Пьют скопцы, и пьют гуляки
Миротворцы и вояки
Бедняки и богачи,
Пациенты и врачи
Пьют бродяги, пьют вельможи
Люди всех оттенков кожи,
Слуги пьют и господа
Села пьют и города.
Пьет безусый, пьет усатый
Лысый пьет и волосатый
Пьет студент и пьет декан
Карлик пьет и великан
Пьют монахиня и шлюха
Пьет столетняя старуха
Пьет столетний старый дед,
Словом, пьет весь белый свет!
Всё пропьем мы без остатка
Горек хмель, а пьется сладко
Сладко горькое питье
Горько постное житье...
На самом деле я бы поддержал, все получится
мимо добрый анон
Я всегда твердил, что судьба — игра.
Что зачем нам рыба, раз есть икра.
Что готический стиль победит, как школа,
как способность торчать, избежав укола.
Я сижу у окна. За окном осина.
Я любил немногих. Однако — сильно.
Я считал, что лес — только часть полена.
Что зачем вся дева, раз есть колено.
Что, устав от поднятой веком пыли,
русский глаз отдохнёт на эстонском шпиле.
Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду.
Я писал, что в лампочке — ужас пола.
Что любовь, как акт, лишена глагола.
Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,
вещь обретает не ноль, но Хронос.
Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
Улыбнусь порою, порой отплюнусь.
Я сказал, что лист разрушает почку.
И что семя, упавши в дурную почву,
не даёт побега; что луг с поляной
есть пример рукоблудья, в Природе данный.
Я сижу у окна, обхватив колени,
в обществе собственной грузной тени.
Моя песня была лишена мотива,
но зато её хором не спеть. Не диво,
что в награду мне за такие речи
своих ног никто не кладёт на плечи.
Я сижу у окна в темноте; как скорый,
море гремит за волнистой шторой.
Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли и дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.
Что зачем нам рыба, раз есть икра.
Что готический стиль победит, как школа,
как способность торчать, избежав укола.
Я сижу у окна. За окном осина.
Я любил немногих. Однако — сильно.
Я считал, что лес — только часть полена.
Что зачем вся дева, раз есть колено.
Что, устав от поднятой веком пыли,
русский глаз отдохнёт на эстонском шпиле.
Я сижу у окна. Я помыл посуду.
Я был счастлив здесь, и уже не буду.
Я писал, что в лампочке — ужас пола.
Что любовь, как акт, лишена глагола.
Что не знал Эвклид, что, сходя на конус,
вещь обретает не ноль, но Хронос.
Я сижу у окна. Вспоминаю юность.
Улыбнусь порою, порой отплюнусь.
Я сказал, что лист разрушает почку.
И что семя, упавши в дурную почву,
не даёт побега; что луг с поляной
есть пример рукоблудья, в Природе данный.
Я сижу у окна, обхватив колени,
в обществе собственной грузной тени.
Моя песня была лишена мотива,
но зато её хором не спеть. Не диво,
что в награду мне за такие речи
своих ног никто не кладёт на плечи.
Я сижу у окна в темноте; как скорый,
море гремит за волнистой шторой.
Гражданин второсортной эпохи, гордо
признаю я товаром второго сорта
свои лучшие мысли и дням грядущим
я дарю их как опыт борьбы с удушьем.
Я сижу в темноте. И она не хуже
в комнате, чем темнота снаружи.
То, что он не гордится участием в войне, не выпячивает свое "я" и не героизирует себя, а чувствует себя частью потока, частью народа, песчинкой истории. Я как-то так понял.
Так никто у тебя твой лес и речку не забирает, ходи себе купайся. Зачем ты тогда идёшь убивать тех кто просто хочет повесить другой флаг на клубе твоего села, ничёж больше не поменяеться ? При этом ты сидел на жопе смирно пока твоё любимоё село вымирало из- за ухода рабочих мест, но зато за цветную тряку ты побежал умирать сразу.
У женщин недолго живут секреты.
Что правда, то правда. Но есть секрет,
Где женщина твёрже алмаза. Это:
Сколько женщине лет?!
Она охотней пройдёт сквозь пламя
Иль ступит ногою на хрупкий лёд,
Скорее в клетку войдёт со львами,
Чем возраст свой правильно назовёт.
И если задумал бы, может статься,
Даже лукавейший Сатана
В возрасте женщины разобраться,
То плюнул и начал бы заикаться.
Картина была бы всегда одна:
В розовой юности между женщиной
И возрастом разных её бумаг
Нету ни щёлки, ни даже трещины.
Всё одинаково: шаг в шаг.
Затем происходит процесс такой
(Нет, нет же! Совсем без её старания!):
Вдруг появляется "отставание",
Так сказать, "маленький разнобой"...
Паспорт всё так же идёт вперёд,
А женщину вроде вперёд не тянет:
То на год от паспорта отстаёт,
А то переждёт и на два отстанет...
И надо сказать, что в таком пути
Она всё больше преуспевает.
И где-то годам уже к тридцати,
Смотришь, трёх лет уже не найти,
Ну словно бы ветром их выметает.
И тут, конечно же, не поможет
С любыми цифрами разговор.
Самый дотошнейший ревизор
Умрёт, а найти ничего не сможет!
А дальше ни сердце и ни рука
Совсем уж от скупости не страдают.
И вот годам уже к сорока
Целых пять лет, хохотнув слегка,
Загадочным образом исчезают...
Сорок! Таинственная черта.
Тут всякий обычный подсчёт кончается,
Ибо какие б ни шли года,
Но только женщине никогда
Больше, чем сорок, не исполняется!
Пусть время куда-то вперёд стремится
И паспорт, сутулясь, бредёт во тьму,
Женщине всё это ни к чему.
Женщине будет всегда "за тридцать"...
И, веруя в вечный пожар весны,
Женщины в битвах не отступают.
"Техника" нынче вокруг такая,
Что ни морщинки, ни седины!
И я никакой не анкетой мерю
У женщин прожитые года.
Бумажки - сущая ерунда,
Я женской душе и поступкам верю.
Женщины долго ещё хороши,
В то время как цифры бледнеют раньше.
Паспорт, конечно, намного старше,
Ибо у паспорта нет души!
А если вдруг кто-то, хотя б тайком,
Скажет, что может увянуть женщина,
Плюньте в глаза ему, дайте затрещину
И назовите клеветником!
Что правда, то правда. Но есть секрет,
Где женщина твёрже алмаза. Это:
Сколько женщине лет?!
Она охотней пройдёт сквозь пламя
Иль ступит ногою на хрупкий лёд,
Скорее в клетку войдёт со львами,
Чем возраст свой правильно назовёт.
И если задумал бы, может статься,
Даже лукавейший Сатана
В возрасте женщины разобраться,
То плюнул и начал бы заикаться.
Картина была бы всегда одна:
В розовой юности между женщиной
И возрастом разных её бумаг
Нету ни щёлки, ни даже трещины.
Всё одинаково: шаг в шаг.
Затем происходит процесс такой
(Нет, нет же! Совсем без её старания!):
Вдруг появляется "отставание",
Так сказать, "маленький разнобой"...
Паспорт всё так же идёт вперёд,
А женщину вроде вперёд не тянет:
То на год от паспорта отстаёт,
А то переждёт и на два отстанет...
И надо сказать, что в таком пути
Она всё больше преуспевает.
И где-то годам уже к тридцати,
Смотришь, трёх лет уже не найти,
Ну словно бы ветром их выметает.
И тут, конечно же, не поможет
С любыми цифрами разговор.
Самый дотошнейший ревизор
Умрёт, а найти ничего не сможет!
А дальше ни сердце и ни рука
Совсем уж от скупости не страдают.
И вот годам уже к сорока
Целых пять лет, хохотнув слегка,
Загадочным образом исчезают...
Сорок! Таинственная черта.
Тут всякий обычный подсчёт кончается,
Ибо какие б ни шли года,
Но только женщине никогда
Больше, чем сорок, не исполняется!
Пусть время куда-то вперёд стремится
И паспорт, сутулясь, бредёт во тьму,
Женщине всё это ни к чему.
Женщине будет всегда "за тридцать"...
И, веруя в вечный пожар весны,
Женщины в битвах не отступают.
"Техника" нынче вокруг такая,
Что ни морщинки, ни седины!
И я никакой не анкетой мерю
У женщин прожитые года.
Бумажки - сущая ерунда,
Я женской душе и поступкам верю.
Женщины долго ещё хороши,
В то время как цифры бледнеют раньше.
Паспорт, конечно, намного старше,
Ибо у паспорта нет души!
А если вдруг кто-то, хотя б тайком,
Скажет, что может увянуть женщина,
Плюньте в глаза ему, дайте затрещину
И назовите клеветником!
Дохуя любимых, но в последнее время это заходит
"Отведите, но только не бросьте.
Это - люди; им жалко Москвы.
Позаботьтесь об этом прохвосте:
он когда-то был ангел, как вы.
И подайте крыло Никанору,
Аврааму, Владимиру, Льву -
смерду, князю, предателю, вору:
ils furent des anges comme vous.
Всю ораву,- ужасные выи
стариков у чужого огня,-
господа, господа голубые,
пожалейте вы ради меня!
От кочующих, праздно плутающих
уползаю, и вот привстаю,
и уже я лечу, и на тающих
рифмы нет в моем новом раю.
Потому-то я вправе по чину
к вам, бряцая, в палаты войти.
Хорошо. Понимаю причину -
но их надо, их надо спасти.
Хоть бы вы призадумались, хоть бы
согласились взглянуть. А пока
остаюсь с привидением (подпись
неразборчива: ночь, облака)".
Так он думал без воли, без веса.
сам в себя, как наследник, летя.
Ночь дышала: вздувалась завеса,
облакам облаками платя.
Стул. На стуле он сам. На постели
снова - он. В бездне зеркала - он.
Он - в углу, он - в полу, он - у цели,
он в себе, он в себе, он спасен.
А теперь мы начнем. Жил в Париже,
в пятом доме по рю Пьер Лоти,
некто Вульф, худощавый и рыжий
инженер лет пятидесяти.
А под ним - мой герой: тот писатель,
о котором писал я не раз,
мой приятель, мой работодатель.
Посмотрев на часы и сквозь час
дно и камушки мельком увидя,
он оделся и вышел. У нас
это дно называлось: Овидий
откормлен (от Carmina). Муть
и комки в голове после черной
стихотворной работы. Чуть-чуть
моросит, и на улице черной
без звездинки муругая муть.
Но поэмы не будет: нам некуда
с ним идти. По ночам он гулял.
Не любил он ходить к человеку,
а хорошего зверя не знал.
С этим камнем ночным породниться,
пить извозчичье это вино...
Трясогузками ходят блудницы,
и на русском Парнасе темно.
Вымирают косматые мамонты,
чуть жива красноглазая мышь.
Бродят отзвуки лиры безграмотной:
с кондачка переход на Буль-Миш.
С полурусского, полузабытого,
переход на подобье арго.
Бродит боль позвонка перебитого
в черных дебрях Бульвар Араго.
Ведь последняя капля России
уже высохла. Будет, пойдем.
Но еще подписаться мы силимся
кривоклювым почтамтским пером.
Чуден ночью Париж сухопарый.
Чу! Под сводами черных аркад,
где стена, как скала, писсуары
за щитами своими журчат.
Есть судьба и альпийское нечто
в этом плеске пустынном. Вот-вот
захлебнется меж четом и нечетом,
между мной и не мной, счетовод.
А мосты - это счастье навеки,
счастье черной воды. Посмотри:
как стекло несравненной аптеки
и оранжевые фонари.
А вверху - там неважные вещи.
Без конца. Без конца. Только муть.
Мертвый в омуте месяц мерещится.
Неужели я тоже? Забудь.
Смерть еще далека (послезавтра я
все продумаю), но иногда
сердцу хочется "автора, автора!".
В зале автора нет, господа.
И покуда глядел он на месяц,
синеватый, как кровоподтек,
раздался где-то в дальнем предместье
паровозный щемящий свисток.
Лист бумаги, громадный и чистый,
стал вытаскивать он из себя:
лист был больше него и неистовствовал,
завиваясь в трубу и скрипя.
И борьба показалась запутанной,
безысходной: я, черная мгла,
я, огни и вот эта минута -
и вот эта минута прошла.
Но как знать, может быть, бесконечно
драгоценная она, и потом
пожалею, что бесчеловечно
обошелся я с этим листом.
Что-нибудь мне, быть может, напели
эти камни и дальний свисток.
И, пошарив по темной панели,
он нашел свой измятый листок.
В этой жизни, богатой узорами
(неповторной, поскольку она
по-другому, с другими актерами,
будет в новом театре дана),
я почел бы за лучшее счастье
так сложить ее дивный ковер,
чтоб пришелся узор настоящего
на былое, на прежний узор;
чтоб опять очутиться мне - о, не
в общем месте хотений таких,
не на карте России, не в лоне
ностальгических неразберих,-
но, с далеким найдя соответствие,
очутиться в начале пути,.
наклониться - и в собственном детстве
кончик спутанной нити найти.
И распутать себя осторожно,
как подарок, как чудо, и стать
серединою многодорожного
громогласного мира опять.
И по яркому гомону птичьему,
по ликующим липам в окне,
по их зелени преувеличенной
и по солнцу на мне и во мне,
и по белым гигантам в лазурь,
что стремятся ко мне напрямик,
по сверканью, по мощи, прищуриться
и узнать свой сегодняшний миг.
«Красным углем тьму черчу,
Колким жалом плоть лижу,
Туго, туго жгут кручу,
Гну, ломаю и вяжу.
Шнурочком ссучу,
Стяну и смочу.
Игрой разбужу,
Иглой пронижу.
И я такая добрая,
Влюблюсь — так присосусь.
Как ласковая кобра я,
Ласкаясь, обовьюсь.
И опять сожму, сомну,
Винт медлительно ввинчу,
Буду грызть, пока хочу.
Я верна — не обману.
Ты устал — я отдохну,
Отойду и подожду.
Я верна, любовь верну,
Я опять к тебе приду,
Я играть с тобой хочу,
Красным углем зачерчу...»
Колким жалом плоть лижу,
Туго, туго жгут кручу,
Гну, ломаю и вяжу.
Шнурочком ссучу,
Стяну и смочу.
Игрой разбужу,
Иглой пронижу.
И я такая добрая,
Влюблюсь — так присосусь.
Как ласковая кобра я,
Ласкаясь, обовьюсь.
И опять сожму, сомну,
Винт медлительно ввинчу,
Буду грызть, пока хочу.
Я верна — не обману.
Ты устал — я отдохну,
Отойду и подожду.
Я верна, любовь верну,
Я опять к тебе приду,
Я играть с тобой хочу,
Красным углем зачерчу...»
Хорошо бы в море бросить
Всех, кто что-то проповедует.
Зачесать умело проседь,
Зачесать её как следует.
Предоставить спор невежде,
Не вступая с ним в дискуссию.
И ухаживать, как прежде,
За какой-нибудь Марусею.
Не ходить встречать Мессию
И его не рекламировать.
Со слезою про Россию
Ничего не декламировать.
Не скулить о власти твёрдой
С жалким видом меланхолика.
Вообще, не шляться с мордой
Освежёванного кролика.
Но, избрав потвёрже сушу,
Всё суметь, что юность ведает.
И взбодрить и плоть, и душу,
И взбодрить их так, как следует.
Предоставить спор невежде,
Не вести ни с кем дискуссию.
И... ухаживать, как прежде,
За какой-нибудь Марусею!
Всех, кто что-то проповедует.
Зачесать умело проседь,
Зачесать её как следует.
Предоставить спор невежде,
Не вступая с ним в дискуссию.
И ухаживать, как прежде,
За какой-нибудь Марусею.
Не ходить встречать Мессию
И его не рекламировать.
Со слезою про Россию
Ничего не декламировать.
Не скулить о власти твёрдой
С жалким видом меланхолика.
Вообще, не шляться с мордой
Освежёванного кролика.
Но, избрав потвёрже сушу,
Всё суметь, что юность ведает.
И взбодрить и плоть, и душу,
И взбодрить их так, как следует.
Предоставить спор невежде,
Не вести ни с кем дискуссию.
И... ухаживать, как прежде,
За какой-нибудь Марусею!
Мы будем каяться пятнадцать лет подряд
С остервенением. С упорным сладострастьем.
Мы разведём такой чернильный яд
И будем льстить с таким подобострастьем
Державному Хозяину Земли,
Как говорит крылатое реченье,
Что нас самих, распластанных в пыли,
Стошнит и даже вырвет в заключенье.
Мы станем чистить, строить и тесать.
И сыпать рожь в прохладный зев амбаров.
Славянской вязью вывески писать
И вожделеть кипящих самоваров.
Мы будем ненавидеть Кременчуг
За то, что в нём не собиралось вече.
Нам станет чужд и неприятен юг
За южные неправильности речи.
Зато какой-нибудь Валдай или Торжок
Внушат немалые восторги драматургам.
И умилит нас каждый пирожок
В Клину, между Москвой и Петербургом.
Так протекут и так пройдут года:
Корявый зуб поддерживает пломба.
Наступит мир. И только иногда
Взорвётся освежающая бомба.
Потом опять увязнет ноготок.
И станет скучен самовар московский.
И лихача, ватрушку и Восток
Нежданно выбранит Димитрий Мережковский.
Потом... О, Господи, Ты только вездесущ
И волен надо всем преображеньем!
Но, чую, вновь от беловежских пущ
Пойдёт начало с прежним продолженьем.
И вкруг оси опишет новый круг
История, бездарная, как бублик.
И вновь по линии Вапнярка — Кременчуг
Возникнет до семнадцати республик.
И чьё-то право обрести в борьбе
Конгресс Труда попробует в Одессе.
Тогда, о, Господи, возьми меня к Себе,
Чтоб мне не быть на трудовом конгрессе!
1920
С остервенением. С упорным сладострастьем.
Мы разведём такой чернильный яд
И будем льстить с таким подобострастьем
Державному Хозяину Земли,
Как говорит крылатое реченье,
Что нас самих, распластанных в пыли,
Стошнит и даже вырвет в заключенье.
Мы станем чистить, строить и тесать.
И сыпать рожь в прохладный зев амбаров.
Славянской вязью вывески писать
И вожделеть кипящих самоваров.
Мы будем ненавидеть Кременчуг
За то, что в нём не собиралось вече.
Нам станет чужд и неприятен юг
За южные неправильности речи.
Зато какой-нибудь Валдай или Торжок
Внушат немалые восторги драматургам.
И умилит нас каждый пирожок
В Клину, между Москвой и Петербургом.
Так протекут и так пройдут года:
Корявый зуб поддерживает пломба.
Наступит мир. И только иногда
Взорвётся освежающая бомба.
Потом опять увязнет ноготок.
И станет скучен самовар московский.
И лихача, ватрушку и Восток
Нежданно выбранит Димитрий Мережковский.
Потом... О, Господи, Ты только вездесущ
И волен надо всем преображеньем!
Но, чую, вновь от беловежских пущ
Пойдёт начало с прежним продолженьем.
И вкруг оси опишет новый круг
История, бездарная, как бублик.
И вновь по линии Вапнярка — Кременчуг
Возникнет до семнадцати республик.
И чьё-то право обрести в борьбе
Конгресс Труда попробует в Одессе.
Тогда, о, Господи, возьми меня к Себе,
Чтоб мне не быть на трудовом конгрессе!
1920
А вопрос мой как прежде
А ежи?
Мир как солнечная призма.
Небосвод блаженно тих.
Для тоски, для пессимизма —
Оснований никаких.
Начиная с Гераклита,
Всё струится, всё течёт.
И менять свое корыто
Не резон и не расчёт.
Прав философ, что, не споря,
Не борясь за идеал,
Сел на корточки у моря
И погоды ожидал.
— Будет, будет вам погодка! —
Говорил он сам себе,
Научившись очень кротко
Подчинению судьбе.
И когда его приливом
Прямо в море унесло,
Было также горделиво
Философское чело.
И да будет нам уроком
Этот самый Гераклит,
Что внизу, на дне глубоком,
Столько времени лежит.
Ибо мы не сознаёмся,
Восставая на судьбу,
Что и мы течём и льёмся
В водосточную трубу,
Кто потоком, кто каскадом,
И сверкая, и змеясь,
Кто широким водопадом,
Кто по капельке струясь...
Но, когда земных страданий
Весь наполнив водоём,
В этом жидком состоянье
Мы предстанем пред Творцом,
Мутны, скользки, безобразны,
Отвратительны на вид,
Он нас всех в газообразный
В пар и в воздух обратит!..
И, сгустившись в небе синем
В сумрак, в тучу и в грозу,
Мы таким потоком хлынем
На оставшихся внизу,
Так намочим их сердито,
Что они, под треск и звон,
Вспомнят, черти, Гераклита
Древнегреческих времён!
Небосвод блаженно тих.
Для тоски, для пессимизма —
Оснований никаких.
Начиная с Гераклита,
Всё струится, всё течёт.
И менять свое корыто
Не резон и не расчёт.
Прав философ, что, не споря,
Не борясь за идеал,
Сел на корточки у моря
И погоды ожидал.
— Будет, будет вам погодка! —
Говорил он сам себе,
Научившись очень кротко
Подчинению судьбе.
И когда его приливом
Прямо в море унесло,
Было также горделиво
Философское чело.
И да будет нам уроком
Этот самый Гераклит,
Что внизу, на дне глубоком,
Столько времени лежит.
Ибо мы не сознаёмся,
Восставая на судьбу,
Что и мы течём и льёмся
В водосточную трубу,
Кто потоком, кто каскадом,
И сверкая, и змеясь,
Кто широким водопадом,
Кто по капельке струясь...
Но, когда земных страданий
Весь наполнив водоём,
В этом жидком состоянье
Мы предстанем пред Творцом,
Мутны, скользки, безобразны,
Отвратительны на вид,
Он нас всех в газообразный
В пар и в воздух обратит!..
И, сгустившись в небе синем
В сумрак, в тучу и в грозу,
Мы таким потоком хлынем
На оставшихся внизу,
Так намочим их сердито,
Что они, под треск и звон,
Вспомнят, черти, Гераклита
Древнегреческих времён!
Россию завоюет генерал.
Стремительный, отчаянный и строгий.
Воскреснет золотой империал.
Начнут чинить железные дороги.
На площади воздвигнут эшафот,
Чтоб мстить за многолетие позора.
Потом произойдёт переворот
По поводу какого-нибудь вздора.
Потом... придёт конногвардейский полк:
Чтоб окончательно Россию успокоить.
И станет население, как шёлк.
Начнёт пахать, ходить во храм и строить.
Набросятся на хлеб и на букварь.
Озолотят грядущее сияньем.
Какая-нибудь новая бездарь
Займётся всенародным покаяньем.
Эстетов расплодится, как собак.
Все станут жаждать наслаждений жизни.
В газетах будет полный кавардак
И ежедневная похлёбка об отчизне.
Ну, хорошо. Пройдут десятки лет.
И Смерть придёт и тихо скажет: баста.
Но те, кого ещё на свете нет,
Кто будет жить — так, лет через полтораста,
Проснутся ли в пленительном саду
Среди святых и нестерпимых светов,
Чтоб дни и ночи в сладостном бреду
Твердить чеканные гекзаметры поэтов
И чувствовать биения сердец,
Которые не ведают печали,
И повторять: «О, брат мой. Наконец!
Недаром наши предки пострадали!»
Н-да-с. Как сказать... Я напрягаю слух,
Но этих слов в веках не различаю.
А вот что из меня начнёт расти лопух:
Я — знаю.
И кто порукою, что верен идеал?
Что станет человечеству привольно?!
Где мера сущего?! — Грядите, генерал!..
На десять лет! И мне, и вам — довольно!
1920
Стремительный, отчаянный и строгий.
Воскреснет золотой империал.
Начнут чинить железные дороги.
На площади воздвигнут эшафот,
Чтоб мстить за многолетие позора.
Потом произойдёт переворот
По поводу какого-нибудь вздора.
Потом... придёт конногвардейский полк:
Чтоб окончательно Россию успокоить.
И станет население, как шёлк.
Начнёт пахать, ходить во храм и строить.
Набросятся на хлеб и на букварь.
Озолотят грядущее сияньем.
Какая-нибудь новая бездарь
Займётся всенародным покаяньем.
Эстетов расплодится, как собак.
Все станут жаждать наслаждений жизни.
В газетах будет полный кавардак
И ежедневная похлёбка об отчизне.
Ну, хорошо. Пройдут десятки лет.
И Смерть придёт и тихо скажет: баста.
Но те, кого ещё на свете нет,
Кто будет жить — так, лет через полтораста,
Проснутся ли в пленительном саду
Среди святых и нестерпимых светов,
Чтоб дни и ночи в сладостном бреду
Твердить чеканные гекзаметры поэтов
И чувствовать биения сердец,
Которые не ведают печали,
И повторять: «О, брат мой. Наконец!
Недаром наши предки пострадали!»
Н-да-с. Как сказать... Я напрягаю слух,
Но этих слов в веках не различаю.
А вот что из меня начнёт расти лопух:
Я — знаю.
И кто порукою, что верен идеал?
Что станет человечеству привольно?!
Где мера сущего?! — Грядите, генерал!..
На десять лет! И мне, и вам — довольно!
1920
Соус, другие ракурсы есть?
вирши кропаю я в треде,
дас ист шпитцен врайтинг скилл.
все ведет меня к победе,
прочитал и полюбил
я писать так. это круто.
рили? рили. но буллшит,
и как в онеме Наруто
этот стих не лыком шит.
капча психо сразу скажет,
как себя мне тут вести,
чтобы от абу и прочих
звездюлей не огрести
дас ист шпитцен врайтинг скилл.
все ведет меня к победе,
прочитал и полюбил
я писать так. это круто.
рили? рили. но буллшит,
и как в онеме Наруто
этот стих не лыком шит.
капча психо сразу скажет,
как себя мне тут вести,
чтобы от абу и прочих
звездюлей не огрести
Сизо-дымчатый кот,
Равнодушно-ленивый скот,
Толстая муфта с глазами русалки,
Чинно и валко
Обошел всех, знакомых ему до ногтей,
Обычных гостей…
соблюдая старинный обычай
Кошачьих приличий,
Обнюхал все каблуки,
Гетры, штаны и носки,
Потерся о все знакомые ноги…
И вдруг, свернувши с дороги,
Клубком по стене —
Спираль волнистых движений, —
Повернулся ко мне
И прыгнул ко мне на колени.
Я подумал в припадке амбиции:
конечно, по интуиции
Животное это
во мне узнало поэта…
Кот понял, что я одинок,
Как кит в океане,
Что я засел в уголок,
Скрестив усталые длани,
Потому что мне тяжко…
Кот нежно ткнулся в рубашку —
Хвост заходил, как лоза, —
И взглянул мне с тоскою в глаза…
«О, друг мой! — склонясь над котом,
Шепнул я, краснея, —
Прости, что в душе я
Тебя обругал равнодушным скотом…»
Но кот, повернувши свой стан,
вдруг мордой толкнулся в карман:
Там лежало полтавское сало в пакете.
Нет больше иллюзий на свете!
Плачет Киска в коридоре.
У нее Большое горе:
Злые люди Бедной Киске
Не дают
Украсть Сосиски!
Уже погашены стальные фонари,
И окна тёмные дома заполонили.
Но только в глубине души оно горит,
То чувство яркое, что в душу заронили.
Как необычно это чувство расцвело,
Не дожидаясь даже шанса на взаимность.
И в темноте ночной становится светло.
Неразделённая любовь - сама наивность.
Пусть говорят, что не бывает так ни с кем,
Что это выдумка, такого быть не может.
Чтоб столько лет любить и быть совсем никем,
И понимать, что даже время не поможет.
Тепло хранить своих несбывшихся надежд,
И улыбаться даже если очень грустно.
И не искать в толпе среди чужих одежд,
Одетую её, так модно и искусно.
И если поздней ночью выглянуть в окно,
То можно увидать всех тех, кому не спится.
Кому, самим на удивление, дано
Такое чувство, что другим лишь только снится.
И окна тёмные дома заполонили.
Но только в глубине души оно горит,
То чувство яркое, что в душу заронили.
Как необычно это чувство расцвело,
Не дожидаясь даже шанса на взаимность.
И в темноте ночной становится светло.
Неразделённая любовь - сама наивность.
Пусть говорят, что не бывает так ни с кем,
Что это выдумка, такого быть не может.
Чтоб столько лет любить и быть совсем никем,
И понимать, что даже время не поможет.
Тепло хранить своих несбывшихся надежд,
И улыбаться даже если очень грустно.
И не искать в толпе среди чужих одежд,
Одетую её, так модно и искусно.
И если поздней ночью выглянуть в окно,
То можно увидать всех тех, кому не спится.
Кому, самим на удивление, дано
Такое чувство, что другим лишь только снится.
Я шёл по тихой пустынной улице
Примерно в одиннадцать часов вечера
И нашёл забытое кем-то говно
Небрежно прикрытое грязной газетой
И я не стал от запаха жмуриться
Я взял говно рассовал по карманам
Нельзя в наше время быть расточительным
Нужно беречь даже самую малость
Как пришёл домой говно сразу вытащил
Слепил подклеил пустил в аквариум
Хули лежать пусть себе плавает
Пусть себе плавает и размножается
А как подрастёт пущу его в ванную
А после выпущу в море синее
Пусть на просторах безбрежных резвится
Лодки подводные пусть пожирает
И прочею хуету ненужную
Что люди в море позапускали
А как всё сожрешь лети в космос вакуумный
И пёрни чтоб люди все поумирали
Примерно в одиннадцать часов вечера
И нашёл забытое кем-то говно
Небрежно прикрытое грязной газетой
И я не стал от запаха жмуриться
Я взял говно рассовал по карманам
Нельзя в наше время быть расточительным
Нужно беречь даже самую малость
Как пришёл домой говно сразу вытащил
Слепил подклеил пустил в аквариум
Хули лежать пусть себе плавает
Пусть себе плавает и размножается
А как подрастёт пущу его в ванную
А после выпущу в море синее
Пусть на просторах безбрежных резвится
Лодки подводные пусть пожирает
И прочею хуету ненужную
Что люди в море позапускали
А как всё сожрешь лети в космос вакуумный
И пёрни чтоб люди все поумирали
Спасибо большое :3
Кто это идет, сметая все на своем пути,
Кто одет в цветную рубашку и красные носки?
У кого на плече висит сумка с надписью «AC/DC»,
У кого на ногах из черной резины грязные сапоги?
Это гопники!
Это гопники!
Это гопники!
Они мешают мне жить!
Кто слушает «хэви-металл», Арабесок и Оттаван,
Кто бьет друг другу морду, когда бывает пьян?
У кого крутые подруги, за которых не дашь и рубля?
Кто не может связать двух слов, не ввязав между ними ноту «ля»?
Это гопники!
Это гопники!
Это гопники!
Они мешают мне жить!
Кто хлещет в жару портвейн, кто не греет пива зимой,
Кто плюется, как верблюд, кто смеется, как козодой?
Кто гадит в наших парадных, кто блюет в вагонах метро,
Кто всегда готов подбить нам глаз и всадить вам в бок перо?
Это гопники!
Это гопники!
Это гопнички!
Они мешают мне жить!
Их называют «гопники».
Их называют «жлобы».
Их называют урлой,
А также лохами,
Иногда – шпаной.
Их называют и хамами.
Но имя им – гопнички.
Имя им – легион,
Потому что они гопники!
Они гопники!
Они гопнички!
Они мешают нам жить!
Они мешают нам жить!
Они мешают нам…
Они мешают нам…
Они мешают нам жить!
Кто одет в цветную рубашку и красные носки?
У кого на плече висит сумка с надписью «AC/DC»,
У кого на ногах из черной резины грязные сапоги?
Это гопники!
Это гопники!
Это гопники!
Они мешают мне жить!
Кто слушает «хэви-металл», Арабесок и Оттаван,
Кто бьет друг другу морду, когда бывает пьян?
У кого крутые подруги, за которых не дашь и рубля?
Кто не может связать двух слов, не ввязав между ними ноту «ля»?
Это гопники!
Это гопники!
Это гопники!
Они мешают мне жить!
Кто хлещет в жару портвейн, кто не греет пива зимой,
Кто плюется, как верблюд, кто смеется, как козодой?
Кто гадит в наших парадных, кто блюет в вагонах метро,
Кто всегда готов подбить нам глаз и всадить вам в бок перо?
Это гопники!
Это гопники!
Это гопнички!
Они мешают мне жить!
Их называют «гопники».
Их называют «жлобы».
Их называют урлой,
А также лохами,
Иногда – шпаной.
Их называют и хамами.
Но имя им – гопнички.
Имя им – легион,
Потому что они гопники!
Они гопники!
Они гопнички!
Они мешают нам жить!
Они мешают нам жить!
Они мешают нам…
Они мешают нам…
Они мешают нам жить!
Субботний вечер,
А я совсем один.
Еще один субботний вечер,
А я совсем-совсем один.
И никого нет рядом –
Я сам себе господин.
Мой телевизор сломался,
В эфире только треск и шум.
Мой телевизор сломался,
В эфире только треск и шум.
Есть время подумать,
Но я боюсь своих дум.
В моей квартире темно,
Как на обратной стороне Луны,
В моей квартире темно,
Как на обратной стороне Луны,
И так же тихо и странно,
Как после мировой войны.
Я слышу стук в дверь –
Это входит мой брат.
Я слышу стук в свою дверь –
Это входит мой брат.
Его зовут одиночество –
И все же я ему рад.
Я говорю ему:
«Брат, ты что-то зачастил ко мне».
Я говорю ему:
«Брат, не слишком ли часто ты приходишь ко мне?
Подари мне свой портрет,
И я повешу его на стене».
Он отвечает мне:
«Брат, с тобой стряслась беда».
Он отвечает мне:
«Брат, я знаю, с тобою стряслась беда.
Но я не брошу тебя,
Я останусь с тобой навсегда. Да».
Субботний вечер,
А я совсем один.
Еще один субботний вечер,
А я совсем-совсем один.
И никого нет рядом –
Я сам себе господин.
А я совсем один.
Еще один субботний вечер,
А я совсем-совсем один.
И никого нет рядом –
Я сам себе господин.
Мой телевизор сломался,
В эфире только треск и шум.
Мой телевизор сломался,
В эфире только треск и шум.
Есть время подумать,
Но я боюсь своих дум.
В моей квартире темно,
Как на обратной стороне Луны,
В моей квартире темно,
Как на обратной стороне Луны,
И так же тихо и странно,
Как после мировой войны.
Я слышу стук в дверь –
Это входит мой брат.
Я слышу стук в свою дверь –
Это входит мой брат.
Его зовут одиночество –
И все же я ему рад.
Я говорю ему:
«Брат, ты что-то зачастил ко мне».
Я говорю ему:
«Брат, не слишком ли часто ты приходишь ко мне?
Подари мне свой портрет,
И я повешу его на стене».
Он отвечает мне:
«Брат, с тобой стряслась беда».
Он отвечает мне:
«Брат, я знаю, с тобою стряслась беда.
Но я не брошу тебя,
Я останусь с тобой навсегда. Да».
Субботний вечер,
А я совсем один.
Еще один субботний вечер,
А я совсем-совсем один.
И никого нет рядом –
Я сам себе господин.
Я сижу в сортире и читаю «Rolling Stone»,
Венечка на кухне разливает самогон,
Вера спит на чердаке, хотя орет магнитофон,
Ее пора будить, но это будет моветон.
Дождь идет второй день,
Нужно спать, но спать – лень,
Хочется курить,
Но не осталось папирос….
Я боюсь спать –
Наверно, я трус.
Денег нет, зато есть
Пригородный блюз!
Какая-то мадам звонит мне третий час,
От нее меня тошнит, тошнит уже не в первый раз,
Я говорю ей: «Ненавижу, не люблю и не хочу!», –
Я говорю: «Меня здесь нет, я давно ушел к врачу»…
Разбиваю телефон,
Иду пить самогон…
Хочется курить,
Но не осталось папирос…
Я боюсь думать –
Наверно, я трус.
Денег нет, зато есть
Пригородный блюз!
Часы пробили ровно одиннадцать часов,
Венечка взял сумку с тарой и без лишних слов
Надел мой старый макинтош и тотчас был таков,
Вера слезла с чердака, чтоб сварить нам плов.
Двадцать лет – как бред,
Двадцать бед – один ответ,
Хочется курить,
Но не осталось папирос…
Я боюсь жить –
Наверно, я трус.
Денег нет, зато есть
Пригородный блюз!
Венечка на кухне разливает самогон,
Вера спит на чердаке, хотя орет магнитофон,
Ее пора будить, но это будет моветон.
Дождь идет второй день,
Нужно спать, но спать – лень,
Хочется курить,
Но не осталось папирос….
Я боюсь спать –
Наверно, я трус.
Денег нет, зато есть
Пригородный блюз!
Какая-то мадам звонит мне третий час,
От нее меня тошнит, тошнит уже не в первый раз,
Я говорю ей: «Ненавижу, не люблю и не хочу!», –
Я говорю: «Меня здесь нет, я давно ушел к врачу»…
Разбиваю телефон,
Иду пить самогон…
Хочется курить,
Но не осталось папирос…
Я боюсь думать –
Наверно, я трус.
Денег нет, зато есть
Пригородный блюз!
Часы пробили ровно одиннадцать часов,
Венечка взял сумку с тарой и без лишних слов
Надел мой старый макинтош и тотчас был таков,
Вера слезла с чердака, чтоб сварить нам плов.
Двадцать лет – как бред,
Двадцать бед – один ответ,
Хочется курить,
Но не осталось папирос…
Я боюсь жить –
Наверно, я трус.
Денег нет, зато есть
Пригородный блюз!
Наши тени будут бродить по Вене,
По дворм слоняться, пугать господ,
Что века считают как свой доход,
Но не знают яростных откровений
Все устои шатки, а правды лживы
И фальшиво золото во дворцах
Коль в миру немеренной сей наживы
Наши тени живы, и жив ваш страх!
Господа в Нью-Йорке, Париже, Вене,
Самозванцы дремлющего Кремля,
Порох сух, лишь искру для фитиля
Высекает ваше и наше время!
По дворм слоняться, пугать господ,
Что века считают как свой доход,
Но не знают яростных откровений
Все устои шатки, а правды лживы
И фальшиво золото во дворцах
Коль в миру немеренной сей наживы
Наши тени живы, и жив ваш страх!
Господа в Нью-Йорке, Париже, Вене,
Самозванцы дремлющего Кремля,
Порох сух, лишь искру для фитиля
Высекает ваше и наше время!
Застрял я в стаде свиней
залез на одну, сижу.
Да так вот с тех пор я с ней
и хрюкаю с ней и визжу.
залез на одну, сижу.
Да так вот с тех пор я с ней
и хрюкаю с ней и визжу.
Сказал я девушке кротко:
— Простите за нетактичность,
Но бюст ваш, и торс, и походка
Напомнили мне античность.
Она в ответ мне со вздохом:
— Простите, но ваше сложение
Напомнило мне эпоху
Упадка и разложения.
— Простите за нетактичность,
Но бюст ваш, и торс, и походка
Напомнили мне античность.
Она в ответ мне со вздохом:
— Простите, но ваше сложение
Напомнило мне эпоху
Упадка и разложения.
Купил я капусту и свеклу,
Стою на кухне, варю щи.
Раздался звон, посыпались стекла,
В дом ввалились товарищи.
Притащили девицу пьяную,
Она орет как помешанная.
В кастрюлю я зелень пряную
Бросаю, и ложкой помешиваю.
Джинсы стащили ловко,
Крик ее храпом стал.
Аккуратно шумовкой
Я мутную пену снял.
Сижу и тихо из миски
Ложкой хлебаю щи.
А рядом девицу тискают
Бурно товарищи.
Стою на кухне, варю щи.
Раздался звон, посыпались стекла,
В дом ввалились товарищи.
Притащили девицу пьяную,
Она орет как помешанная.
В кастрюлю я зелень пряную
Бросаю, и ложкой помешиваю.
Джинсы стащили ловко,
Крик ее храпом стал.
Аккуратно шумовкой
Я мутную пену снял.
Сижу и тихо из миски
Ложкой хлебаю щи.
А рядом девицу тискают
Бурно товарищи.
Ем я восточные сласти,
Сижу на лавке, пью кефир.
Подошел представитель власти,
Вынул антенну, вышел в эфир:
— Сидоров, Сидоров, — я Бровкин,
Подъезжайте к Садовой, семь.
Тут алкоголик с поллитровкой;
Скоро вырубится совсем.
Я встал и бутылкой кефира
Отрубил его от эфира.
Сижу на лавке, пью кефир.
Подошел представитель власти,
Вынул антенну, вышел в эфир:
— Сидоров, Сидоров, — я Бровкин,
Подъезжайте к Садовой, семь.
Тут алкоголик с поллитровкой;
Скоро вырубится совсем.
Я встал и бутылкой кефира
Отрубил его от эфира.
Вымыты дождем волосы,
Мечены огнем возгласы.
Пробована соль скулами,
Выплеснулась боль струнами.
С ясным месяцем под руку,
Взглядом оживил гниль-труху.
Бросил в борозды семена,
Дружно проросли имена.
Да только ветер в грудь,
Студеный ветер…
Он за год постарел на 10 лет,
Он Солнце застудил в сырых погребах,
Он скорбь захоронил в ядовитых хлебах,
Когда он проходил, ему смотрели вслед.
Он за год постарел на 10 лет,
Он за год облетел родимый край,
Не хочешь — выбирай,
Не хочешь — выбирай,
Он за год постарел на 10 лет.
Да только ветер в грудь
Все тот же ветер
Мертвым полем.
Гиблым полем.
Чист и светел свежий пепел.
Он ко мне пришел
Видно суждено моей земле страдать,
Дурью задыхаться, пот и слезы глотать,
Косы заплетать мором да гладом,
Язвы прикрывать Москвой-Ленинградом,
Княжеским холуям ставить сытые хоромы,
Черни выпекать коренные переломы,
С мясом вырывать языки храбрецам,
Ордена цеплять великим подлецам.
Видно суждено моей земле страдать,
И что с нею будет, можно лишь гадать,
А пока во власти исторических моментов
Ворошить золу лихих экспериментов.
Видно суждено моей земле страдать,
И что с нею будет можно лишь гадать…
Вымыты дождем волосы,
Мечены огнем возгласы.
Мечены огнем возгласы,
Вымыты дождем волосы.
Мечены огнем возгласы.
Пробована соль скулами,
Выплеснулась боль струнами.
С ясным месяцем под руку,
Взглядом оживил гниль-труху.
Бросил в борозды семена,
Дружно проросли имена.
Да только ветер в грудь,
Студеный ветер…
Он за год постарел на 10 лет,
Он Солнце застудил в сырых погребах,
Он скорбь захоронил в ядовитых хлебах,
Когда он проходил, ему смотрели вслед.
Он за год постарел на 10 лет,
Он за год облетел родимый край,
Не хочешь — выбирай,
Не хочешь — выбирай,
Он за год постарел на 10 лет.
Да только ветер в грудь
Все тот же ветер
Мертвым полем.
Гиблым полем.
Чист и светел свежий пепел.
Он ко мне пришел
Видно суждено моей земле страдать,
Дурью задыхаться, пот и слезы глотать,
Косы заплетать мором да гладом,
Язвы прикрывать Москвой-Ленинградом,
Княжеским холуям ставить сытые хоромы,
Черни выпекать коренные переломы,
С мясом вырывать языки храбрецам,
Ордена цеплять великим подлецам.
Видно суждено моей земле страдать,
И что с нею будет, можно лишь гадать,
А пока во власти исторических моментов
Ворошить золу лихих экспериментов.
Видно суждено моей земле страдать,
И что с нею будет можно лишь гадать…
Вымыты дождем волосы,
Мечены огнем возгласы.
Мечены огнем возгласы,
Вымыты дождем волосы.
Аполитичность - это безотвецтвенность к тому что
неизбежно и непосредственно влияет на весь общий курс как минимум твоей жизни.
Возвращаемся с работы мы, ребята, от сохи.
А кругом читают Дао, что творится, мужики!
А мы вдыхаем вольный ветер, наши мысли так легки.
И пока мы не в Шанхае, нам все это не с руки.
А мне все пофиг — я с покоса — уберите кирпичи.
А на хрена уральский парень занимается Тай-Чи?
А мы вдыхаем вольный ветер, наши руки так крепки.
А ломать без толку доски — удавиться от тоски.
Освежись аэрозолью, это чудо — финский пар.
Дома кафельная ванна и искусственный загар.
А мы вдыхаем вольный ветер у вонючей у реки.
Натуральные березы, ой, да в бане веники.
Все мы грешны и не надо перед образом стоять.
С нас потом никто не спросит, да и что с нас можно взять?
А мы вдыхаем вольный ветер, наши души так легки.
Отпускай же, мать-природа, наши смертные грехи.
А кругом читают Дао, что творится, мужики!
А мы вдыхаем вольный ветер, наши мысли так легки.
И пока мы не в Шанхае, нам все это не с руки.
А мне все пофиг — я с покоса — уберите кирпичи.
А на хрена уральский парень занимается Тай-Чи?
А мы вдыхаем вольный ветер, наши руки так крепки.
А ломать без толку доски — удавиться от тоски.
Освежись аэрозолью, это чудо — финский пар.
Дома кафельная ванна и искусственный загар.
А мы вдыхаем вольный ветер у вонючей у реки.
Натуральные березы, ой, да в бане веники.
Все мы грешны и не надо перед образом стоять.
С нас потом никто не спросит, да и что с нас можно взять?
А мы вдыхаем вольный ветер, наши души так легки.
Отпускай же, мать-природа, наши смертные грехи.
В чистом поле на просторе
Стоит терем-теремок
Обнесён он весь забором
С воротами на замок
Жили в нем лягушкасмышкой
Петушок над нимижил
Пьяный ёжик каждый вечер
За блядями влес ходил
Только месяц опускался
Чтобы землю освещать
Петушок спускался к мышке
И ложился на кровать
Ёжик тоже не терялся
И все ночи напролет
Он с лягушкою ебался
На крылечке у ворот
А на утро две вороны
Пролетев над теремком
Увидали два гандона
Под кустом и под крыльцом
Так и жили эти звери
В этом грязном теремке
Обнесен он весь забором
С воротами на замке
Как-то раз пропойца мишка
Возвращался в лес домой
С серым волком-онанистом
С проституткою-лисой
Видит: чудо! Что за диво?
Стоит терем-теремок
Из трубы его над крышей
Вьётся серенький дымок
"Эй, вы, бляди, выходите!", -
Мишка грозно закричал
Но тут вышел пьяный ёжик
И такую речь сказал:
"Ну-ка, бляди, убирайтесь!
А не то пизды вам дам
Я своих блядей в обиду
Ни за что вам не отдам!"
Рассердился мишка очень
Разогнался, что есть сил
Ёбнул хуем по воротам
Об ворота хуй отбил
И пошла тут драка, драка
Закипел кровавый бой
Ёжик ебнул мишку в сраку
И проткнул яйцо иглой
Волк, так тоже обосрался
Он и глазом не моргнул
Кто-то ёбнул ему в сраку
Глаз на жопу натянул
А петушок зажал лисицу
Под раскидистым кустом
Отодрал до полусмерти
И сказал: "Пошла домой"
Стоит терем-теремок
Обнесён он весь забором
С воротами на замок
Жили в нем лягушкасмышкой
Петушок над нимижил
Пьяный ёжик каждый вечер
За блядями влес ходил
Только месяц опускался
Чтобы землю освещать
Петушок спускался к мышке
И ложился на кровать
Ёжик тоже не терялся
И все ночи напролет
Он с лягушкою ебался
На крылечке у ворот
А на утро две вороны
Пролетев над теремком
Увидали два гандона
Под кустом и под крыльцом
Так и жили эти звери
В этом грязном теремке
Обнесен он весь забором
С воротами на замке
Как-то раз пропойца мишка
Возвращался в лес домой
С серым волком-онанистом
С проституткою-лисой
Видит: чудо! Что за диво?
Стоит терем-теремок
Из трубы его над крышей
Вьётся серенький дымок
"Эй, вы, бляди, выходите!", -
Мишка грозно закричал
Но тут вышел пьяный ёжик
И такую речь сказал:
"Ну-ка, бляди, убирайтесь!
А не то пизды вам дам
Я своих блядей в обиду
Ни за что вам не отдам!"
Рассердился мишка очень
Разогнался, что есть сил
Ёбнул хуем по воротам
Об ворота хуй отбил
И пошла тут драка, драка
Закипел кровавый бой
Ёжик ебнул мишку в сраку
И проткнул яйцо иглой
Волк, так тоже обосрался
Он и глазом не моргнул
Кто-то ёбнул ему в сраку
Глаз на жопу натянул
А петушок зажал лисицу
Под раскидистым кустом
Отодрал до полусмерти
И сказал: "Пошла домой"
кунту майтан фи бухурил,
гашиш я утром не курил,
не пил вино, халал не ел
и оказался не у дел.
но капча шпроты намекает,
что бампнуть тред мне подобает
гашиш я утром не курил,
не пил вино, халал не ел
и оказался не у дел.
но капча шпроты намекает,
что бампнуть тред мне подобает
Стихоплеты, кто мне поможет текст на рыбу написать?
Чревата наша сторона,
Царит покой и тишина,
Навоз целует сапоги,
Кого-то мочат у реки,
Контора пьяных дембелей
За рёбра лапает девчат,
О службе матерно кричат
И отгоняют кобелей.
Заборы, улицы, дома,
Кино опять не привезли,
Вчера завклуб сошёл с ума
От безысходнейшей тоски.
Вот трактор пронёсся, давя поросят,
В соседней деревне есть кир, говорят.
Всю ночь не смыкали в правлении глаз,
Пришёл нам приказ: «Посадить ананас!»
А в сером небе словно дух,
Летает жареный петух,
Обрызгал сверху сопляка,
Уносится за облака.
Периферия.
Периферия.
Периферия.
Периферия.
– Алло, Центр, говорит Периферия.
– Алло, Центр, алло.
У нас все нормально.
Говорит Периферия.
У нас все нормально, все нормально.
Выслали триста вагонов баранины.
Триста вагонов.
Алло, диктую по буквам – триста:
Тагир, Рустик, Ильдар, Саид, Талгат, Акбузат…
Программа прогрессирует.
Все нормально. Все нормально. Все нормально.
Скоро будет еще.
Скотина плодится хорошо.
Алло, все нормально. Прием. Прием.
– Алло, Периферия, говорит Центр.
Вас поняли, баранину ждем.
Высылаем вам два вагона сапог.
Повторяю по буквам – два:
«Динамик», «Воскресение», «Аквариум»…
– Алло, Центр!
У нас все нормально, все нормально…*
Периферия.
Периферия.
Царит покой и тишина,
Навоз целует сапоги,
Кого-то мочат у реки,
Контора пьяных дембелей
За рёбра лапает девчат,
О службе матерно кричат
И отгоняют кобелей.
Заборы, улицы, дома,
Кино опять не привезли,
Вчера завклуб сошёл с ума
От безысходнейшей тоски.
Вот трактор пронёсся, давя поросят,
В соседней деревне есть кир, говорят.
Всю ночь не смыкали в правлении глаз,
Пришёл нам приказ: «Посадить ананас!»
А в сером небе словно дух,
Летает жареный петух,
Обрызгал сверху сопляка,
Уносится за облака.
Периферия.
Периферия.
Периферия.
Периферия.
– Алло, Центр, говорит Периферия.
– Алло, Центр, алло.
У нас все нормально.
Говорит Периферия.
У нас все нормально, все нормально.
Выслали триста вагонов баранины.
Триста вагонов.
Алло, диктую по буквам – триста:
Тагир, Рустик, Ильдар, Саид, Талгат, Акбузат…
Программа прогрессирует.
Все нормально. Все нормально. Все нормально.
Скоро будет еще.
Скотина плодится хорошо.
Алло, все нормально. Прием. Прием.
– Алло, Периферия, говорит Центр.
Вас поняли, баранину ждем.
Высылаем вам два вагона сапог.
Повторяю по буквам – два:
«Динамик», «Воскресение», «Аквариум»…
– Алло, Центр!
У нас все нормально, все нормально…*
Периферия.
Периферия.
Вагонные споры - последнее дело,
И каши из них не сварить,
Но поезд идет, в окошке стемнело,
И тянет поговорить.
И двое сошлись не на страх, а на совесть,
Колеса прогнали сон.
Один говорил: "Наша жизнь - это поезд".
Другой говорил: "Перрон".
Один утверждал: "На пути нашем чисто",
Другой возражал: "Не до жиру".
Один говорил, мол, мы машинисты,
Другой говорил: "Пассажиры".
Один говорил: "Нам свобода - награда,
Мы поезд куда надо ведем".
Другой говорил: "Задаваться не надо,
Как сядем в него, так и сойдем".
А первый кричал: "Нам открыта дорога
На много, на много лет!"
Источник teksty-pesenok.ru
Второй отвечал: "Не так уж и много -
Все дело в цене на билет".
А первый кричал: "Куда хотим, туда едем,
И можем если надо свернуть!
Второй отвечал, что поезд проедет
Лишь там, где проложен путь.
И оба сошли где-то под Таганрогом,
Среди бескрайних полей.
И каждый пошел своею дорогой,
А поезд пошел своей
И каши из них не сварить,
Но поезд идет, в окошке стемнело,
И тянет поговорить.
И двое сошлись не на страх, а на совесть,
Колеса прогнали сон.
Один говорил: "Наша жизнь - это поезд".
Другой говорил: "Перрон".
Один утверждал: "На пути нашем чисто",
Другой возражал: "Не до жиру".
Один говорил, мол, мы машинисты,
Другой говорил: "Пассажиры".
Один говорил: "Нам свобода - награда,
Мы поезд куда надо ведем".
Другой говорил: "Задаваться не надо,
Как сядем в него, так и сойдем".
А первый кричал: "Нам открыта дорога
На много, на много лет!"
Источник teksty-pesenok.ru
Второй отвечал: "Не так уж и много -
Все дело в цене на билет".
А первый кричал: "Куда хотим, туда едем,
И можем если надо свернуть!
Второй отвечал, что поезд проедет
Лишь там, где проложен путь.
И оба сошли где-то под Таганрогом,
Среди бескрайних полей.
И каждый пошел своею дорогой,
А поезд пошел своей
Ты смеешься, дорогая,
Ты смеешься, ангел мой.
И тоску свою скрывая,
Сам смеюсь я над собой.
Разве то, что в жизни шумной
Без тебя вокруг темно,
Что люблю я как безумный,
Разве это не смешно?
Смейся, смейся громче всех,
Милое создание.
Для тебя - веселый смех,
Для меня - страдание.
Для тебя - веселый смех,
Для меня - страдание.
Не зажгла еще любовью
Своего сердечка ты,
Не приходят к изголовью
Ночью жаркие мечты.
И смеешься безотчетно.
Ты свободна и вольна.
Словно птичка беззаботна,
Словно рыбка холодна.
Но наступит час нежданный,
И придет любви мечта.
Поцелует друг желанный
Эти нежные уста.
И придут порывы страсти,
Будет радость и тоска,
Будет горе, будет счастье,
Будут слезы, а пока…
Илья Лагутенко красиво её исполнял.
Ты смеешься, ангел мой.
И тоску свою скрывая,
Сам смеюсь я над собой.
Разве то, что в жизни шумной
Без тебя вокруг темно,
Что люблю я как безумный,
Разве это не смешно?
Смейся, смейся громче всех,
Милое создание.
Для тебя - веселый смех,
Для меня - страдание.
Для тебя - веселый смех,
Для меня - страдание.
Не зажгла еще любовью
Своего сердечка ты,
Не приходят к изголовью
Ночью жаркие мечты.
И смеешься безотчетно.
Ты свободна и вольна.
Словно птичка беззаботна,
Словно рыбка холодна.
Но наступит час нежданный,
И придет любви мечта.
Поцелует друг желанный
Эти нежные уста.
И придут порывы страсти,
Будет радость и тоска,
Будет горе, будет счастье,
Будут слезы, а пока…
Илья Лагутенко красиво её исполнял.
Мусорный ветер, дым из трубы,
Плач природы, смех Сатаны,
А все оттого, что мы
Любили ловить ветра и разбрасывать камни.
Песочный город, построенный мной,
Давным давно смыт волной.
Мой взгляд похож на твой,
В нем нет ничего, кроме снов и забытого счастья.
Дым на небе, дым на земле,
Вместо людей машины,
Мертвые рыбы в иссохшей реке,
Зловонный зной пустыни.
Моя смерть разрубит цепи сна,
Когда мы будем вместе!
Ты умна, а я идиот,
И неважно, кто из нас раздает,
Даже если мне повезет,
И в моей руке будет туз, в твоей будет joker.
Так не бойся, милая, ляг на снег.
Слепой художник напишет портрет,
Воспоет твои формы поэт,
И станет звездой актер бродячего цирка.
Дым на небе, дым на земле,
Вместо людей машины,
Мертвые рыбы в иссохшей реке,
Зловонный зной пустыни.
Моя смерть разрубит цепи сна,
Когда мы будем вместе!
Плач природы, смех Сатаны,
А все оттого, что мы
Любили ловить ветра и разбрасывать камни.
Песочный город, построенный мной,
Давным давно смыт волной.
Мой взгляд похож на твой,
В нем нет ничего, кроме снов и забытого счастья.
Дым на небе, дым на земле,
Вместо людей машины,
Мертвые рыбы в иссохшей реке,
Зловонный зной пустыни.
Моя смерть разрубит цепи сна,
Когда мы будем вместе!
Ты умна, а я идиот,
И неважно, кто из нас раздает,
Даже если мне повезет,
И в моей руке будет туз, в твоей будет joker.
Так не бойся, милая, ляг на снег.
Слепой художник напишет портрет,
Воспоет твои формы поэт,
И станет звездой актер бродячего цирка.
Дым на небе, дым на земле,
Вместо людей машины,
Мертвые рыбы в иссохшей реке,
Зловонный зной пустыни.
Моя смерть разрубит цепи сна,
Когда мы будем вместе!
В великом холоде могилы
Я безнадёжно схоронил
И отживающие силы,
И всходы нераскрытых сил.
И погребённые истлели
В утробе матери-земли,
И без надежды и без цели
Могильным соком потекли.
И соком корни напоили, —
И где был путь уныл и гол,
Там травы тихо восходили,
И цвет медлительный расцвёл.
Покорна гласу тёмной воли,
И бездыханна и светла,
Без торжества, без слёз, без боли
Вся сила мёртвая цвела.
И без любви благоухала,
Обманом жизни крася дол,
И сок сладчайший источала
Для пёстрых бабочек и пчёл…
О, если б смерть не овладела
Семьёю первозданных сил,
В какое б радостное тело
Я все миры соединил!
Я безнадёжно схоронил
И отживающие силы,
И всходы нераскрытых сил.
И погребённые истлели
В утробе матери-земли,
И без надежды и без цели
Могильным соком потекли.
И соком корни напоили, —
И где был путь уныл и гол,
Там травы тихо восходили,
И цвет медлительный расцвёл.
Покорна гласу тёмной воли,
И бездыханна и светла,
Без торжества, без слёз, без боли
Вся сила мёртвая цвела.
И без любви благоухала,
Обманом жизни крася дол,
И сок сладчайший источала
Для пёстрых бабочек и пчёл…
О, если б смерть не овладела
Семьёю первозданных сил,
В какое б радостное тело
Я все миры соединил!
Ветер веет с юга
И луна взошла,
Что же ты, бядюга,
Ночью не пришла?
Не пришла ты ночью,
Не явилась днем.
Думаешь, мы дрочим?
Нет! Других еём!
Бля, буквы пропустил
LIKE A DICK TO FAGGOT'S ASS!!!
RUSSIANS COMING TO DONBASS!!!
LEAVING NO CHOICE TO FASCISTS!!!
KIEV WAS ATTACKED BY RUSSIANS!!!
YOU'LL REGRET WHAT YOU HAVE DONE!!!
TO DONBASS PEOPLE AND MAYDAN!!!
IF YOU, FUCKERS, ARE NOT DEAD!!!
YOU'LL GET PRISONED & SHOT IN HEAD!!!
PREY FOR MERCY, FUCKING BITCHES!!!
WE'LL CUT YOU LIKE SWINES TO PIECES!!!
DON'T YOU DARE TO SHOOT AT PEOPLE!!!
WE HAVE A RIGHT TO MAKE YOU CRIPPLE!!!
ON THE KNEES, GOD DAMN, YOU, MORONS!!!
BE PREPARED TO MAKE SOME ORALS!!!
ASS OF YOURS IS FUCKED SO HARD!!!
THE ONLY WAY FOR YOU - BE SMART!!!
HAD 8 YEARS TO FUCK DONBASS!!!
NOW REVERSED - WE FUCK YOUR ASS!!!
YOU, DICKHEADS, HAVE TO DECIDE!!!
SUCK OUR COCKS OR TAKE BACKSIDE!!!
YOURS FAITHFULLY, DENNIS DARK, LOUISVILLE
RUSSIANS COMING TO DONBASS!!!
LEAVING NO CHOICE TO FASCISTS!!!
KIEV WAS ATTACKED BY RUSSIANS!!!
YOU'LL REGRET WHAT YOU HAVE DONE!!!
TO DONBASS PEOPLE AND MAYDAN!!!
IF YOU, FUCKERS, ARE NOT DEAD!!!
YOU'LL GET PRISONED & SHOT IN HEAD!!!
PREY FOR MERCY, FUCKING BITCHES!!!
WE'LL CUT YOU LIKE SWINES TO PIECES!!!
DON'T YOU DARE TO SHOOT AT PEOPLE!!!
WE HAVE A RIGHT TO MAKE YOU CRIPPLE!!!
ON THE KNEES, GOD DAMN, YOU, MORONS!!!
BE PREPARED TO MAKE SOME ORALS!!!
ASS OF YOURS IS FUCKED SO HARD!!!
THE ONLY WAY FOR YOU - BE SMART!!!
HAD 8 YEARS TO FUCK DONBASS!!!
NOW REVERSED - WE FUCK YOUR ASS!!!
YOU, DICKHEADS, HAVE TO DECIDE!!!
SUCK OUR COCKS OR TAKE BACKSIDE!!!
YOURS FAITHFULLY, DENNIS DARK, LOUISVILLE
LIKE A DICK TO FAGGOT'S ASS!!!
RUSSIANS COMING TO DONBASS!!!
LEAVING NO CHOICE TO FASCISTS!!!
KIEV WAS ATTACKED BY RUSSIANS!!!
YOU'LL REGRET WHAT YOU HAVE DONE!!!
TO DONBASS PEOPLE AND MAYDAN!!!
IF YOU, FUCKERS, ARE NOT DEAD!!!
YOU'LL GET PRISONED & SHOT IN HEAD!!!
PREY FOR MERCY, FUCKING BITCHES!!!
WE'LL CUT YOU LIKE SWINES TO PIECES!!!
DON'T YOU DARE TO SHOOT AT PEOPLE!!!
WE HAVE A RIGHT TO MAKE YOU CRIPPLE!!!
ON THE KNEES, GOD DAMN, YOU, MORONS!!!
BE PREPARED TO MAKE SOME ORALS!!!
ASS OF YOURS IS FUCKED SO HARD!!!
THE ONLY WAY FOR YOU - BE SMART!!!
HAD 8 YEARS TO FUCK DONBASS!!!
NOW REVERSED - WE FUCK YOUR ASS!!!
YOU, DICKHEADS, HAVE TO DECIDE!!!
SUCK OUR COCKS OR TAKE BACKSIDE!!!
YOURS FAITHFULLY, DENNIS DARK, LOUISVILLE
RUSSIANS COMING TO DONBASS!!!
LEAVING NO CHOICE TO FASCISTS!!!
KIEV WAS ATTACKED BY RUSSIANS!!!
YOU'LL REGRET WHAT YOU HAVE DONE!!!
TO DONBASS PEOPLE AND MAYDAN!!!
IF YOU, FUCKERS, ARE NOT DEAD!!!
YOU'LL GET PRISONED & SHOT IN HEAD!!!
PREY FOR MERCY, FUCKING BITCHES!!!
WE'LL CUT YOU LIKE SWINES TO PIECES!!!
DON'T YOU DARE TO SHOOT AT PEOPLE!!!
WE HAVE A RIGHT TO MAKE YOU CRIPPLE!!!
ON THE KNEES, GOD DAMN, YOU, MORONS!!!
BE PREPARED TO MAKE SOME ORALS!!!
ASS OF YOURS IS FUCKED SO HARD!!!
THE ONLY WAY FOR YOU - BE SMART!!!
HAD 8 YEARS TO FUCK DONBASS!!!
NOW REVERSED - WE FUCK YOUR ASS!!!
YOU, DICKHEADS, HAVE TO DECIDE!!!
SUCK OUR COCKS OR TAKE BACKSIDE!!!
YOURS FAITHFULLY, DENNIS DARK, LOUISVILLE
Напрасный труд — нет, их не вразумишь, —
Чем либеральней, тем они пошлее,
Цивилизация — для них фетиш,
Но недоступна им её идея.
Как перед ней ни гнитесь, господа,
Вам не снискать признанья от Европы:
В ее глазах вы будете всегда
Не слуги просвещенья, а холопы.
Меркнет зрение— сила моя,
Два незримых алмазных копья;
Глохнет слух, полный давнего грома
Идыхания отчего дома;
Жестких мышц ослабели узлы,
Как напашне седые волы;
Инесветятся больше ночами
Два крыла уменя заплечами.
Ясвеча, ясгорел напиру.
Соберите мой воск поутру,
Иподскажет вам эта страница,
Как вам плакать ичем вам гордиться
Как веселья последнюю треть
Раздарить илегко умереть,
Ипод сенью случайного крова
Загореться посмертно, как слово.
Два незримых алмазных копья;
Глохнет слух, полный давнего грома
Идыхания отчего дома;
Жестких мышц ослабели узлы,
Как напашне седые волы;
Инесветятся больше ночами
Два крыла уменя заплечами.
Ясвеча, ясгорел напиру.
Соберите мой воск поутру,
Иподскажет вам эта страница,
Как вам плакать ичем вам гордиться
Как веселья последнюю треть
Раздарить илегко умереть,
Ипод сенью случайного крова
Загореться посмертно, как слово.
Норм
