А. Л. – В котором какое место занимали вы?
А. К. – В этот кабинет, который должен был быть кабинетом при ре-генте Наследника, я не был включен, и меня никогда ни в какие списки состава будущего кабинета, которые ходили по России, и в Москве в особенности, меня никогда не включали. Я никогда не думал, что я буду в правительстве. Но за эти три дня – ведь, собственно говоря, вся революция в России произошла за 72 часа: 27-го вечером было отсрочено заседание Государственной думы, а 2 марта днем Государь подписал свой Манифест об отречении, – вот за эти три дня <...> пе-ревернулась не только политическая история России, но и социальная. Представители Прогрессивного блока (как, например, председатель кадетской Партии народной свободы3) считали, что правительство будет правительством Прогрессивного блока с его программой, чрезвычайно умеренной и написанной в расчете на сохранение не только старого политического строя в смысле сохранения монархии, но и социального строя. Но за эти три дня их программа оказалась никуда не годной. И в последний момент сами члены нового правительства, организованного Государственной думой, почувствовали, что они не могут теперь явиться перед народом в том составе, в котором они были. И они обратились к председателю меньшевистской социал-демократической партии в Думе Николаю Сергеевичу Чхеидзе и ко мне – я тогда был председателем Трудовой группы 4-й Государствен-ной думы – с просьбой вступить во Временное правительство: Чхеидзе как министр труда, я как министр юстиции. В это время случайными людьми в случайном порядке уже был образован Совет рабочих депутатов – они вспомнили традиции 1905 года. Этот Совет рабочих депутатов Петербурга, организованный днем 27 февраля, очень быстро вырос в силу, которая вокруг себя объединила все рабочее население и солдат в казармах (опять-таки, только в одном Петербурге, на несколько мгновений – на 2 дня, солдаты в казармах оказались без офицеров). И это был очень интересный, трагический, час в русской истории.
У представителей Государственной думы было патриотическое сознание, что надо защищать Россию – так же, как защищали ее при монархии, и поэтому были организованы переговоры между Советом рабочих депутатов и Временным комитетом Государственной думы для образования совместного нового правительства. Тогда случайные вожди тогдашнего Совета, которые в большинстве состояли из открытых или скрытых сторонников крайне левой партии, тогда они постановили на огромном собрании Совета рабочих депутатов (солдат там еще не было) не пускать в состав нового буржуазного правительства ни одного из представителей демократии, которую они понимали как трудовую демократию, революционную демократию, которая тогда только начиналась. Когда это решение было вынесено, я сначала хотел все бросить и уйти навсегда.
Я ушел домой. После мучительной ночи я представил себе, что будет, если в этой новой России с этими новыми сословиями-классами, если хотите – трудовой России, сложится ситуация, при которой между правительством и Советами начнется междоусобица, если не будет сохранено единство, власть в одном общегосударственном центре. Я вернулся и дал согласие Временному комитету Государственной думы войти в правительство. И с тех пор, с этого дня – 1 марта, и до последнего дня 25 октября, и даже позже – до 1 ноября, я был в самом центре неврологической точки, если хотите, – я был в самом центре событий в России.
А. К. – В этот кабинет, который должен был быть кабинетом при ре-генте Наследника, я не был включен, и меня никогда ни в какие списки состава будущего кабинета, которые ходили по России, и в Москве в особенности, меня никогда не включали. Я никогда не думал, что я буду в правительстве. Но за эти три дня – ведь, собственно говоря, вся революция в России произошла за 72 часа: 27-го вечером было отсрочено заседание Государственной думы, а 2 марта днем Государь подписал свой Манифест об отречении, – вот за эти три дня <...> пе-ревернулась не только политическая история России, но и социальная. Представители Прогрессивного блока (как, например, председатель кадетской Партии народной свободы3) считали, что правительство будет правительством Прогрессивного блока с его программой, чрезвычайно умеренной и написанной в расчете на сохранение не только старого политического строя в смысле сохранения монархии, но и социального строя. Но за эти три дня их программа оказалась никуда не годной. И в последний момент сами члены нового правительства, организованного Государственной думой, почувствовали, что они не могут теперь явиться перед народом в том составе, в котором они были. И они обратились к председателю меньшевистской социал-демократической партии в Думе Николаю Сергеевичу Чхеидзе и ко мне – я тогда был председателем Трудовой группы 4-й Государствен-ной думы – с просьбой вступить во Временное правительство: Чхеидзе как министр труда, я как министр юстиции. В это время случайными людьми в случайном порядке уже был образован Совет рабочих депутатов – они вспомнили традиции 1905 года. Этот Совет рабочих депутатов Петербурга, организованный днем 27 февраля, очень быстро вырос в силу, которая вокруг себя объединила все рабочее население и солдат в казармах (опять-таки, только в одном Петербурге, на несколько мгновений – на 2 дня, солдаты в казармах оказались без офицеров). И это был очень интересный, трагический, час в русской истории.
У представителей Государственной думы было патриотическое сознание, что надо защищать Россию – так же, как защищали ее при монархии, и поэтому были организованы переговоры между Советом рабочих депутатов и Временным комитетом Государственной думы для образования совместного нового правительства. Тогда случайные вожди тогдашнего Совета, которые в большинстве состояли из открытых или скрытых сторонников крайне левой партии, тогда они постановили на огромном собрании Совета рабочих депутатов (солдат там еще не было) не пускать в состав нового буржуазного правительства ни одного из представителей демократии, которую они понимали как трудовую демократию, революционную демократию, которая тогда только начиналась. Когда это решение было вынесено, я сначала хотел все бросить и уйти навсегда.
Я ушел домой. После мучительной ночи я представил себе, что будет, если в этой новой России с этими новыми сословиями-классами, если хотите – трудовой России, сложится ситуация, при которой между правительством и Советами начнется междоусобица, если не будет сохранено единство, власть в одном общегосударственном центре. Я вернулся и дал согласие Временному комитету Государственной думы войти в правительство. И с тех пор, с этого дня – 1 марта, и до последнего дня 25 октября, и даже позже – до 1 ноября, я был в самом центре неврологической точки, если хотите, – я был в самом центре событий в России.
А. Л. – Мне кажется, теперь нашим слушателям понятно, отчего каждое слово, сказанное Александром Федоровичем Керенским, является действительно звуком истории.
(Конец записи первой части радиоинтервью)
А. Л. – Пришла новая власть в России. Из кого же она состояла?
А. К. – Она состояла из представителей левых буржуазных партий. Там были кадеты, прогрессисты и беспартийные люди4. Из беспартийных первое место [занимал], по влиянию, которое имел, князь Георгий Евгеньевич Львов. Рюрикович. Стариннейшего рода, человек, который всю свою жизнь был самым чистым демократом, который все свои силы и все свои знания отдавал на службу народу – не только народу как нации, но и народу как низовой трудовой части. И крестьянству, в особенности. Это был замечательный человек. Потом там были лидер московской кадетской партии Павел Николаевич Милюков5, лидер октябристской партии Александр Иванович Гучков6, потом, из кадетской партии, был молодой и очень способный человек Николай Виссарионович Некрасов7; был товарищ председателя партии прогрессистов8, которые по своей политике в Думе были левее, чем кадетская партия. Одним словом, все правительство было, на языке левых, буржуазным правительством.
(Конец записи первой части радиоинтервью)
А. Л. – Пришла новая власть в России. Из кого же она состояла?
А. К. – Она состояла из представителей левых буржуазных партий. Там были кадеты, прогрессисты и беспартийные люди4. Из беспартийных первое место [занимал], по влиянию, которое имел, князь Георгий Евгеньевич Львов. Рюрикович. Стариннейшего рода, человек, который всю свою жизнь был самым чистым демократом, который все свои силы и все свои знания отдавал на службу народу – не только народу как нации, но и народу как низовой трудовой части. И крестьянству, в особенности. Это был замечательный человек. Потом там были лидер московской кадетской партии Павел Николаевич Милюков5, лидер октябристской партии Александр Иванович Гучков6, потом, из кадетской партии, был молодой и очень способный человек Николай Виссарионович Некрасов7; был товарищ председателя партии прогрессистов8, которые по своей политике в Думе были левее, чем кадетская партия. Одним словом, все правительство было, на языке левых, буржуазным правительством.
А. Л. – Простите, но можно ли из этого вывести заключение, что это правительство интересовалось только целями и интересами буржуазии?
А. К. – Нет, но это правительство своими буржуазными классовыми интересами так же мало интересовалось, как и я... Я никогда не забуду этих первых дней во Временном правительстве, когда мы все были охвачены только одним общим чувством – необходимостью спасти Россию от разгрома и установить в ней демократический строй, опирающийся на новое большинство населения.
А. Л. – Это и были основные цели нового правительства?
А. К. – Основные цели нового правительства были продолжать оборону страны и установить подлинно демократическую власть, опирающуюся на интересы большинства населения тогдашней Российской империи.
А. Л. – А каковы были первые мероприятия Временного правительства?
А. К. – Первым мероприятием Временного правительства была очевидно гениальная амнистия. Как министр юстиции, я помню, как с невероятным, удивительным чувством радости подписывал телеграммы в Сибирь, губернаторам, об освобождении большевистской пятерки, которая была сослана в начале войны 1914 года; об освобождении социал-демократической фракции, которая была почти вся целиком осуждена на каторжные работы; об освобождении «бабушки русской революции» Брешко-Брешковской9, закадычной потом моей подруги, – старухи 70-ти с лишним лет, которая всю жизнь отдала борьбе с режимом, никогда даже не имея собственной квартиры и собственной одежды, – это была замечательная женщина! И страна сразу почувствовала, что пришла власть совсем не та, что была раньше. И совсем не буржуазная власть, а власть, представляющая собой народы России.
А. К. – Нет, но это правительство своими буржуазными классовыми интересами так же мало интересовалось, как и я... Я никогда не забуду этих первых дней во Временном правительстве, когда мы все были охвачены только одним общим чувством – необходимостью спасти Россию от разгрома и установить в ней демократический строй, опирающийся на новое большинство населения.
А. Л. – Это и были основные цели нового правительства?
А. К. – Основные цели нового правительства были продолжать оборону страны и установить подлинно демократическую власть, опирающуюся на интересы большинства населения тогдашней Российской империи.
А. Л. – А каковы были первые мероприятия Временного правительства?
А. К. – Первым мероприятием Временного правительства была очевидно гениальная амнистия. Как министр юстиции, я помню, как с невероятным, удивительным чувством радости подписывал телеграммы в Сибирь, губернаторам, об освобождении большевистской пятерки, которая была сослана в начале войны 1914 года; об освобождении социал-демократической фракции, которая была почти вся целиком осуждена на каторжные работы; об освобождении «бабушки русской революции» Брешко-Брешковской9, закадычной потом моей подруги, – старухи 70-ти с лишним лет, которая всю жизнь отдала борьбе с режимом, никогда даже не имея собственной квартиры и собственной одежды, – это была замечательная женщина! И страна сразу почувствовала, что пришла власть совсем не та, что была раньше. И совсем не буржуазная власть, а власть, представляющая собой народы России.
А. Л. – Александр Федорович, вы были тогда министром юстиции, вы подписывали эти телеграммы. Вы сказали, что подписали телеграмму об освобождении пятерки коммунистов, которые тогда были сосланы. Таким образом, не только всем сосланным, но и также всем скрывавшимся в то время, находившимся на нелегальном положении, в том числе и коммунистам, вы дали право стать легальными гражданами России.
А. К. – Один из первых актов, который был выработан министерством юстиции, был уничтожение всех сословных, национальных, религиозных и прочих ограничений для какой бы то ни было категории русского населения.
А. Л. – Таким образом, вы, собственно говоря, ввели ту свободу, к которой всегда стремился русский народ.
А. К. – К которой он стремится и теперь.
А. Л. – Хорошо. Но дело в том, что, дав свободу всем, каким образом вы могли рассчитывать на лояльное к вам отношение со стороны Совета рабочих депутатов?
А. К. – Совет рабочих депутатов тогда не состоял из одних большевиков; Совет рабочих депутатов тогда руководился президиумом, в который входили социал-демократы – большевики и меньшевики, эсеры – правые и левые, трудовики, народные социалисты и целый ряд других маленьких партий и представителей национальных партий. А вопрос о возвращении в Думу этой самой пятерки – он ставился еще не мной, он ставился Прогрессивным блоком в 1915 году, потому что осуждение в феврале 1915 года этой пятерки, которая вся состояла из рабочих и которые не успели еще даже прочесть знаменитые 21 пункт пораженческой декларации Ленина10, – их спровоцировали на то собрание11. Собрание было немедленно окружено полицией и жандармами, и все они были арестованы и судимы. Я знал всю пятерку отлично. Между ними не было тогда, простите ме-ня за выражение, «злостных пораженцев», злостных людей, которые во имя осуществления мировой революции в индустриальных западных странах приносили в жертву коренные [интересы] русских трудящихся масс.
А. К. – Один из первых актов, который был выработан министерством юстиции, был уничтожение всех сословных, национальных, религиозных и прочих ограничений для какой бы то ни было категории русского населения.
А. Л. – Таким образом, вы, собственно говоря, ввели ту свободу, к которой всегда стремился русский народ.
А. К. – К которой он стремится и теперь.
А. Л. – Хорошо. Но дело в том, что, дав свободу всем, каким образом вы могли рассчитывать на лояльное к вам отношение со стороны Совета рабочих депутатов?
А. К. – Совет рабочих депутатов тогда не состоял из одних большевиков; Совет рабочих депутатов тогда руководился президиумом, в который входили социал-демократы – большевики и меньшевики, эсеры – правые и левые, трудовики, народные социалисты и целый ряд других маленьких партий и представителей национальных партий. А вопрос о возвращении в Думу этой самой пятерки – он ставился еще не мной, он ставился Прогрессивным блоком в 1915 году, потому что осуждение в феврале 1915 года этой пятерки, которая вся состояла из рабочих и которые не успели еще даже прочесть знаменитые 21 пункт пораженческой декларации Ленина10, – их спровоцировали на то собрание11. Собрание было немедленно окружено полицией и жандармами, и все они были арестованы и судимы. Я знал всю пятерку отлично. Между ними не было тогда, простите ме-ня за выражение, «злостных пораженцев», злостных людей, которые во имя осуществления мировой революции в индустриальных западных странах приносили в жертву коренные [интересы] русских трудящихся масс.
А. Л. – Итак, произошла смена власти, начались новые мероприятия. Что касается печати – каковы были мероприятия Временного правительства?
А. К. – Полная свобода. Полная свобода высказывания для всех партий без исключения. В наше время «Правда», до июльского восстания, и все остальные левые органы так же были свободны, как и органы либеральные и какие угодно другие. Свобода печати, свобода слова, свобода совести – все это было сразу введено в России и было принято восторженно всем населением. В этом была сила Временного правительства, которое физической силы вообще не имело.
А. Л. – Хорошо, вот происходит перемена... Одновременно на фронте идет упорная борьба с внешним врагом. Какова была точка зрения Временного правительства на войну?
А. К. – Мы все считали (я не говорю о двух членах, которые имели несколько иные точки зрения), что новая Россия, опирающаяся на но-вые пришедшие к власти и сочувствовавшие слои населения, не может воевать за империалистические, безгранично хищные, я бы сказал, цели войны. Но мы считали, и это было сказано в нашем первом манифесте к народу, что Россия должна защитить свои рубежи. А так как тогда была не только война между Россией и Германией, а мировая всеевропейская война, когда все великие державы распались на два враждебных лагеря, <...> cудьбы всех народов Европы, распавшейся на две коалиции, были скованы между собой, то надо бороться за новые цели войны, но нельзя выходить сепаратно из общей войны, тогда и бывшие друзья, и бывшие враги, одинаково, вместе растащат достояние России.
А. Л. – Но на российском небосклоне появляется новая величина – это партия большевиков. Каково было отношение Временного правительства в самом начале к этой партии?
А. К. – Такое же, как и ко всем остальным. Но <...> как только было получено сообщение, неожиданное для Ленина, что вместо торжества реакции реакция вообще исчезла и власть перешла в руки представителей народа, он прислал директиву, телеграмму, в Стокгольм своим едущим в Россию домой эмигрантам, в которой говорилось: никакого доверия новому правительству. <...> Он сразу и безоговорочно занял позицию, враждебную новой народной свободной Рос-сии. Еще можно было как-то понять, когда при старом режиме, живя в Швейцарии, в своем социал-демократическом журнальчике он писал, что при всех условиях поражение России – самое меньшее зло... Потому что русское правительство есть центр, ядро европейской реакции. Но ведь этого же больше не было! Ведь если бы он не был ничем связан, если бы не было этой безумной идеи, что нужно превратить Россию в плацдарм (о чем он говорил иностранным журналистам, когда большевики пришли к власти) – в плацдарм авангарда западного пролетариата, где будет настоящая индустриальная рабочая пролетарская революция, – чуть ли не через 6-8 месяцев после российской... Несмотря на это, никаких препятствий, чтобы российская большевистская рабочая партия существовала на равных условиях со всеми остальными, не было.
А. Л. – И таким образом, с вашей стороны не было также никаких препятствий к приезду Ленина в Россию?
А. К. – Полная свобода. Полная свобода высказывания для всех партий без исключения. В наше время «Правда», до июльского восстания, и все остальные левые органы так же были свободны, как и органы либеральные и какие угодно другие. Свобода печати, свобода слова, свобода совести – все это было сразу введено в России и было принято восторженно всем населением. В этом была сила Временного правительства, которое физической силы вообще не имело.
А. Л. – Хорошо, вот происходит перемена... Одновременно на фронте идет упорная борьба с внешним врагом. Какова была точка зрения Временного правительства на войну?
А. К. – Мы все считали (я не говорю о двух членах, которые имели несколько иные точки зрения), что новая Россия, опирающаяся на но-вые пришедшие к власти и сочувствовавшие слои населения, не может воевать за империалистические, безгранично хищные, я бы сказал, цели войны. Но мы считали, и это было сказано в нашем первом манифесте к народу, что Россия должна защитить свои рубежи. А так как тогда была не только война между Россией и Германией, а мировая всеевропейская война, когда все великие державы распались на два враждебных лагеря, <...> cудьбы всех народов Европы, распавшейся на две коалиции, были скованы между собой, то надо бороться за новые цели войны, но нельзя выходить сепаратно из общей войны, тогда и бывшие друзья, и бывшие враги, одинаково, вместе растащат достояние России.
А. Л. – Но на российском небосклоне появляется новая величина – это партия большевиков. Каково было отношение Временного правительства в самом начале к этой партии?
А. К. – Такое же, как и ко всем остальным. Но <...> как только было получено сообщение, неожиданное для Ленина, что вместо торжества реакции реакция вообще исчезла и власть перешла в руки представителей народа, он прислал директиву, телеграмму, в Стокгольм своим едущим в Россию домой эмигрантам, в которой говорилось: никакого доверия новому правительству. <...> Он сразу и безоговорочно занял позицию, враждебную новой народной свободной Рос-сии. Еще можно было как-то понять, когда при старом режиме, живя в Швейцарии, в своем социал-демократическом журнальчике он писал, что при всех условиях поражение России – самое меньшее зло... Потому что русское правительство есть центр, ядро европейской реакции. Но ведь этого же больше не было! Ведь если бы он не был ничем связан, если бы не было этой безумной идеи, что нужно превратить Россию в плацдарм (о чем он говорил иностранным журналистам, когда большевики пришли к власти) – в плацдарм авангарда западного пролетариата, где будет настоящая индустриальная рабочая пролетарская революция, – чуть ли не через 6-8 месяцев после российской... Несмотря на это, никаких препятствий, чтобы российская большевистская рабочая партия существовала на равных условиях со всеми остальными, не было.
А. Л. – И таким образом, с вашей стороны не было также никаких препятствий к приезду Ленина в Россию?
А. К. – Не было никаких препятствий. Но все остальные эмигранты, за тем исключением, которые поехали вместе с Лениным через Германию, они все ждали тогда проезда через союзные страны и Швейцарию (это было довольно долго и трудно). И все они вернулись в Россию более или менее благополучно, раньше или позже, в течение марта и апреля. Я не буду сейчас говорить обо всей закулисной стороне этой истории, которую я отлично знаю, но с самого начала возвращения эмигрантов в Россию после амнистии, с самого начала группа Ленина и Мартова12, эсдека-интернационалиста, через немецких социал-демократов вошла в сношения с Берлином, чтобы получить проезд в Россию через воюющие с ней страны.
А. Л. – Но некоторые выражали мнение, что у него не было другого выхода. А теперь вы говорите, что другие эмигранты приехали в Россию [иначе].
А. К. – Выход был, другие же приехали. Надо было набраться терпения. Тот же Павел Николевич Милюков, которого с самого начала ста-ли представлять как совершенно дикого реакционера, – он выбивался из сил, чтобы добиться от западных союзников пропуска в Россию. И он бы [Ленин] добился. И Троцкий, который был арестован, возвращаясь из Нью-Йорка в Англию. Он по требованию Милюкова был освобожден и приехал в Россию. Но этот проезд Ленина и его партии, и кое-кого из эсдеков и левых эсеров, через Германию нельзя понять, не зная тех переговоров, тех соглашений, той организации, которая уже тогда была готова к действию.
А. Л. – Но некоторые выражали мнение, что у него не было другого выхода. А теперь вы говорите, что другие эмигранты приехали в Россию [иначе].
А. К. – Выход был, другие же приехали. Надо было набраться терпения. Тот же Павел Николевич Милюков, которого с самого начала ста-ли представлять как совершенно дикого реакционера, – он выбивался из сил, чтобы добиться от западных союзников пропуска в Россию. И он бы [Ленин] добился. И Троцкий, который был арестован, возвращаясь из Нью-Йорка в Англию. Он по требованию Милюкова был освобожден и приехал в Россию. Но этот проезд Ленина и его партии, и кое-кого из эсдеков и левых эсеров, через Германию нельзя понять, не зная тех переговоров, тех соглашений, той организации, которая уже тогда была готова к действию.
А. Л. – Вот мы и приходим тогда к положению, что во время Временного правительства неожиданно большевики начали подготавливать путь.
А. К. – Да их путь провалился. Первый путь большевиков, координированный с контрнаступлением германцев в начале июля, и так называемое восстание 3-5 июля – оно было уничтожено. И после этого Ленин в своей специальной брошюре-инструкции, которую он дал партии и которая была издана в Кронштадте большевистской партией в конце июля (она называлась «Лозунги»13) – в этой брошюре он признает, что попытки, как он называл, «в мирном порядке захватить власть», пользуясь лозунгом «Вся власть Советам» (а мирный путь заключался в том, что Советы эсдеков, эсеров, оборонцев и прочих были окружены вооруженными до зубов матросами и солдатами тыловых частей), этот мирный способ захвата власти был больше невозможен. И то, что он называл «реакцией во главе с Керенским», – это была не реакция, это было в точном смысле слова демократическое народное правительство. [Ленин считал], что это «реакция» разложила борьбу, как он называл, мелкобуржуазных социалистических партий – социалистов-демократов и социалистов-революционеров, – и теперь нужно переменить всю тактику, <...> готовиться к тому, что когда реакция в лице Керенского окончательно уничтожит Советы и мелкобуржуазные партии, когда вся сила сосредоточится в пролетариате, – тогда нужно будет организовывать вооруженное восстание. После июльской революции, по признанию самого Троцкого, влияние Троцкого и Ленина и в Советах, и в стране совершенно сходило на нет.
А. Л. – В то время Ленин ушел в подполье и подготавливал свое очередное выступление против Временного правительства...
А. К. – Тогда он еще не подготавливал...
А. Л. – В то время правые круги также работали против Временного правительства. В следующей нашей беседе мы поговорим о том, что известно под названием «Корниловского восстания».
(Конец записи второй части радиоинтервью)
А. К. – Да их путь провалился. Первый путь большевиков, координированный с контрнаступлением германцев в начале июля, и так называемое восстание 3-5 июля – оно было уничтожено. И после этого Ленин в своей специальной брошюре-инструкции, которую он дал партии и которая была издана в Кронштадте большевистской партией в конце июля (она называлась «Лозунги»13) – в этой брошюре он признает, что попытки, как он называл, «в мирном порядке захватить власть», пользуясь лозунгом «Вся власть Советам» (а мирный путь заключался в том, что Советы эсдеков, эсеров, оборонцев и прочих были окружены вооруженными до зубов матросами и солдатами тыловых частей), этот мирный способ захвата власти был больше невозможен. И то, что он называл «реакцией во главе с Керенским», – это была не реакция, это было в точном смысле слова демократическое народное правительство. [Ленин считал], что это «реакция» разложила борьбу, как он называл, мелкобуржуазных социалистических партий – социалистов-демократов и социалистов-революционеров, – и теперь нужно переменить всю тактику, <...> готовиться к тому, что когда реакция в лице Керенского окончательно уничтожит Советы и мелкобуржуазные партии, когда вся сила сосредоточится в пролетариате, – тогда нужно будет организовывать вооруженное восстание. После июльской революции, по признанию самого Троцкого, влияние Троцкого и Ленина и в Советах, и в стране совершенно сходило на нет.
А. Л. – В то время Ленин ушел в подполье и подготавливал свое очередное выступление против Временного правительства...
А. К. – Тогда он еще не подготавливал...
А. Л. – В то время правые круги также работали против Временного правительства. В следующей нашей беседе мы поговорим о том, что известно под названием «Корниловского восстания».
(Конец записи второй части радиоинтервью)
>спасшие Россию от окончательного разгрома еще в 1915 году
Уноси нахуй.
Уноси нахуй.
Ах да, Лаврентий Раббабович лучше знает о 1915, чем Керенский
есть предположение что Керенский имел склонность к маневрированию даже спустя 50 лет после известных событий
У александра федоровича мемуары пиздец скучные и поверхностные, вот что я скажу
После февральской революции ничего не сделал, проебал все полимеры и отдал страну красному скаму, ввергнув ее в пучину столетнего продолжающегося пиздеца.
/керенский
/керенский
Хорошо говорит. Это, конечно, невероятно - своими ушами слышать того, кто является частью истории.
Справедливо. Он ещё говорит, дескать, я был в центре всех событий.
Двачую, бро. Единственный нормальный коммент пока.
Уёбок, который проебал страну коммиблядям.
> Умер 11 июня 1970 года в своём доме в Нью-Йорке от рака. Местные русская и сербская православные церкви отказались отпевать его, сочтя виновником падения России[40].
Промазал. Сюда ->
Пиздеть-то он горазд, это безусловно
Ничего более он не может
Ничего более он не может
Бумп
Ленин и Керенский из одного города, совпадение? не думаю.
Bumo
Ьомп
бамп
Bump
Кто бы сомневался - пидорахи они и в америке пидорахи
А мне всегда грустно от тех событий. Там же почти все думские были нормальными левыми. Да даже после октябрьского переворота было много умеренных, но потом куда-то все попроебались. А могли бы сейчас жить как в Финляндиюшке припеваючи - центристы да левачки.
А здесь мы будем слушать и читать интервью Керенского 1964-ого года русской секции Radio Canada
Александр Ливен. – Мы думаем, нет необходимости объяснять, кто такой Александр Керенский. Если мы сейчас унесемся в прошлое, в 1917 год, то имя этого человека тотчас же появится у нас на устах. И сегодня я имею большое удовольствие беседовать с Александром Федоровичем, который, я надеюсь, расскажет нам, как произошли те события, участником которых он был. Александр Федорович, первый мой вопрос: что привело Россию к тому, что произошла смена правительства и Временное правительсто стало во главе всей страны?
Александр Керенский. – Причина основная – это, конечно, война 1914 года. Перед войной Россия была на самом высоком уровне своего культурного, политического и экономического развития. А во время войны всю войну внутреннюю, борьбу между умирающей монархией, которая кончалась именно эпохой Распутина, и общественным мнением, всеми группами и политическими партиями, представлявшими из себя огромное большинство русского населения, было решено остановить. И лозунгом было: война – до свержения Россией очень могущественного врага – Германии, вместе с Турцией, Австро-Венгрией и так далее. Мы, Россия, были, со своей стороны, членами так называемого союза – Антанты (то есть союза России, Англии, Франции, а впоследствии еще Италии и таких малых государств, как Бельгия и других). Но, к сожалению, император Николай Второй <...> это перемирие, предложенное нами, он принял за <...> отказ от внутренней борьбы, за доказательство того, что оппозиция признала себя побежденной этим взрывом патриотических чувств русского народа. И что бы ни говорили в своих писаниях ленины, троцкие и прочие вожди коммунистического периода русской истории, подъем тогда был не только среди верхов, среди интеллигенции, среди так называемого буржуазного класса, а на войну пошло все крестьянство и все рабочие. Единодушие. Никогда за всю историю России мобилизация не проходила с такой точностью, как в 1914 году. И в «Истории Октябрьской революции» под редакцией Покровского1 было сказано, что первые месяцы войны весь рабочий класс был охвачен шовинизмом. Коммунистическая партия потеряла все свои позиции, уже тогда имевшиеся на фабриках, заводах. И в течение этих трех лет, с четырнадцатого до семнадцатого, постепенно положение складывалось все более критическим и катастрофическим, потому что, несмотря на все попытки Великих князей и министров, буржуазного общественного мнения и всей остальной России, убедить (Николая Второго) в необходимости вести войну объединенными силами народа и правительственной власти, у нас этого не было – как во всей Европе; в Англии, Франции, Германии, Австрии – повсюду с самого начала войны к участию в управлении были призваны представители так называемых трудовых масс. Преследования продолжались. Потом начались интриги, не интриги самого Государя, а интриги его окружения, Распутина, Щегловитова и так далее. Эта пропасть между властью и народом становилась все глубже и глубже. И начался, собственно говоря, в 1916-м году, осенью, уже революционный процесс. Этого население не понимало. Население считало, наоборот, что реакция усиливается, что все попытки убедить правительство переменить политику не удались и что Россию ожидает мрачное время полного торжества так называемых темных сил. Я в это не верил. В Москве и в Петербурге на закрытых собраниях, на которых собирались левые и представители той самой, впоследствии коммунистической, партии, например Шапошников, Юренев и другие, присутствовали также представители средних слоев русского населения, либералы, кадеты, демократы, кооператоры. Все это общественное мнение не понимало, что мы находимся уже в начале революции. Этого не понимало и правительство. Все организации, работавшие на оборону и спасшие Россию от окончательного разгрома еще в 1915 году, все эти организации – Союзы городов, Союзы земств, кооператоры – преследовались, в особенности рабочие группы, которые образовались при Комитете, созданном высшей буржуазией для укрепления обороны и развития промышленности для благополучного окончания войны2. Эта группа оборонцев-рабочих, которых тогда коммунисты называли презрительно гвоздевщиной, была уничтожена по совершенно ложным основаниям. В январе–феврале 1917 года правительственный Петербург под руководством полусумасшедшего министра внутренних дел Протопопова стал готовить переворот. Стал подготовлять войска, полицию, жандармерию к тому, чтобы после искусственно вызванных голодных беспорядков в Петербурге разгромить всю патриотическую, работавшую на оборону Россию, с Государственной думой во главе.
Твердая Государственная дума в это время, в 1916–17 годах, играла очень важную роль; это был единственный свободный источник, чтобы говорить народу правду о положении в стране, чтобы объединиться. И авторитет Государственной думы, хотя она происхождения была очень консервативного, – авторитет этой Думы во всей стране и в армии, в особенности, был огромный. И в последний момент, когда Протопопов, а главное, его окружение (сам он был человек, практически не способный управлять страной) решили, что настал момент нанести удар по остаткам конституционной России и восстановить неограниченное самодержавие во имя победы, когда Дума внезапно была в ночь на 27 февраля распущена – то есть отсрочено ее заседание, – вот тут случилось чудо. А чудо заключалось в том, что бунтовавшие до этого солдаты пошли со всех сторон к Думе и заявили, что они будут вместе с народным представительством защищать национальные патриотические интересы народа. Государь Николай Второй имел мужество – увидав, что он своим планом восстановления самодержавия достичь того не может, но может вызвать Гражданскую войну, – прекратить дальнейшее сопротивление и отказался от престола. И тогда из представителей тогдашнего большинства в Государственной думе, очень либерально-консервативного – называлось «Прогрессивным блоком», вместе с его единомышленниками в Государственном Совете было создано первое Временное правительство свободной республиканской России...