Год назад я переехал из своей трёхкомнатной квартиры в Нагатино-Садовники, где жил с матерью, в однушку в Чертаново. Матери сказал, что мне так будет удобнее добираться до института, хотя были для этого совсем иные причины.
В моей старой комнате стоял книжный шкаф, снизу доверху забитый книгами, которые никто уже давно не читал. Но в середине была одна открытая и очень неглубокая ниша, в которую книги не помещались. Моя мать, будучи человеком верующим, вскоре заполнила эту нишу различной церковной утварью, происхождением которой я не интересовался. И стояли среди всего этого безобразия различные иконки святых.
В детстве мать говорила мне, что они будут смотреть за мной и если я буду очень плохо себя вести, то они расскажут всё боженьке и он меня накажет. Поэтому, когда я фапал, я разворачивал их лицом к стенке, чтобы они ничего не видели. Я вырос, а привычка отворачивать иконки осталась.
Однажды я сидел дома один. Читал двощи. Тут вдруг захотелось всфапнуть. Машинально встал и повернул все иконки к стене, а потом сел назад за монитор. Фапал я особо не разбираясь в том, на что именно я фапаю: что первое попадётся, на то и фапаю. Избегаю только уж совсем очевидной мерзости навроде копро или старушек. В тот день мне попалось видео, где какую-то монашку усыпляют хлороформом, а потом спящую раздевают и насилуют, а потом, когда она просыпается, душат насмерть. Ну вы поняли. На монашек я раньше не фапал, и на снафф тоже, поэтому из интереса решил посмотреть, как оно.
Сижу. Включаю видео и расчехляю своё достоинство.
Вдруг слышу за спиной глухой стук, словно молотком стучат за стеной и скрежет. Думаю: наверное соседи что-то чудачат. Вместе с видео закочился и шум. На следующий день я опять мониторил двачи, и опять решил пофапать. Поставил иконки к стене, и решил пофапать на вчерашнее видео, так как встало отчего-то жутко. Опять сижу. Опять включаю видео и расчехляю своё достоинство. И снова слышу за спиной тот же шум. На середине видео меня отчего-то дернуло и я посмотрел назад. И тут моё сердце ушло в пятки: иконки сами по себе медленно разворачивались ко мне лицом. Я тут же соскочил с кресла и выбежал из квартиры почти в одном исподнем. Перекантовался ночью у друга.
А на следующий день собрал вещи и как я и говорил. Переехал в Чертаново.
Почему же я решил написать об этом только сейчас? Год спустя а не в первом же крипи-треде?
Вчера мне позвонила мать и сказала что кто-то вломился к нам в квартиру и украл все иконки. При этом она сказала что вор зачем-то исцарапал всю полку. А в тот же день, двач, я услышал всё тот же скрежет и стук у себя в прихожей. Конечно, когда я туда выбежал, ничего не было, а шум прекратился. Но мне что-то говорит, что это ещё не конец.
В моей старой комнате стоял книжный шкаф, снизу доверху забитый книгами, которые никто уже давно не читал. Но в середине была одна открытая и очень неглубокая ниша, в которую книги не помещались. Моя мать, будучи человеком верующим, вскоре заполнила эту нишу различной церковной утварью, происхождением которой я не интересовался. И стояли среди всего этого безобразия различные иконки святых.
В детстве мать говорила мне, что они будут смотреть за мной и если я буду очень плохо себя вести, то они расскажут всё боженьке и он меня накажет. Поэтому, когда я фапал, я разворачивал их лицом к стенке, чтобы они ничего не видели. Я вырос, а привычка отворачивать иконки осталась.
Однажды я сидел дома один. Читал двощи. Тут вдруг захотелось всфапнуть. Машинально встал и повернул все иконки к стене, а потом сел назад за монитор. Фапал я особо не разбираясь в том, на что именно я фапаю: что первое попадётся, на то и фапаю. Избегаю только уж совсем очевидной мерзости навроде копро или старушек. В тот день мне попалось видео, где какую-то монашку усыпляют хлороформом, а потом спящую раздевают и насилуют, а потом, когда она просыпается, душат насмерть. Ну вы поняли. На монашек я раньше не фапал, и на снафф тоже, поэтому из интереса решил посмотреть, как оно.
Сижу. Включаю видео и расчехляю своё достоинство.
Вдруг слышу за спиной глухой стук, словно молотком стучат за стеной и скрежет. Думаю: наверное соседи что-то чудачат. Вместе с видео закочился и шум. На следующий день я опять мониторил двачи, и опять решил пофапать. Поставил иконки к стене, и решил пофапать на вчерашнее видео, так как встало отчего-то жутко. Опять сижу. Опять включаю видео и расчехляю своё достоинство. И снова слышу за спиной тот же шум. На середине видео меня отчего-то дернуло и я посмотрел назад. И тут моё сердце ушло в пятки: иконки сами по себе медленно разворачивались ко мне лицом. Я тут же соскочил с кресла и выбежал из квартиры почти в одном исподнем. Перекантовался ночью у друга.
А на следующий день собрал вещи и как я и говорил. Переехал в Чертаново.
Почему же я решил написать об этом только сейчас? Год спустя а не в первом же крипи-треде?
Вчера мне позвонила мать и сказала что кто-то вломился к нам в квартиру и украл все иконки. При этом она сказала что вор зачем-то исцарапал всю полку. А в тот же день, двач, я услышал всё тот же скрежет и стук у себя в прихожей. Конечно, когда я туда выбежал, ничего не было, а шум прекратился. Но мне что-то говорит, что это ещё не конец.
Я тогда работал участковым и на одном обходе зашел очередной раз в "неспокойную" квартиру, которая была под наблюдением.
Там жила женщина лет сорока, сильно пьющая, у нее была маленькая дочь. Баба постоянно водила к себе ёбырей, запирая девочку в ванной. Соседи часто жаловались на шум, потому я часто бывал в этой квартире.
На мой звонок в дверь долго не реагировали. Наконец, дверь приоткрылась на длину цепочки, и в проеме показалось опухшее лицо этой женщины. На мою просьбу открыть дверь, баба пробормотала что-то неразборчивое, но цепочку отстегнула.
Когда я зашел в прихожую, то сразу обратил внимание на странный запах. Тогда я был еще салагой и как пахнут трупы представлял мало, но подозрения этот сладковатый запах заронил.
Я попытался разговорить хозяйку квартиры, но та невнятно бормотала и все норовила сесть на пол. Мне показалось, что она пьяна, но запаха алкоголя я не чувствовал. Судя по тишине в квартире никого не было. Вспомнив о девочке, я решил обойти квартиру, поискать ее. Все комнаты оказались пусты, а ванна заперта. Когда я подошел к двери в санузел, женщина завопила, начала попытки оттолкнуть меня оттуда, в ее неразборчивой речи стали проскальзывать слова типа "чудовище" и "кровь".
Знатно струхнув, я вызвал по рации ребят с участка. Уж не знаю, что именно тогда меня испугало - на тот момент я убедил себя, что просто беспокоюсь, смогу ли справиться сам с этой бабой тащемто, я дрищ, но сейчас, припоминая, я могу сказать, что страх был практически необъяснимым, жутким.
Через минут десять прибыли двое моих коллег. Вместе мы смогли зафиксировать хозяйку квартиры и открыть, наконец, дверь. То, что мы там увидели, заставило застыть в жилах кровь.
На полу у старой чугунной ванны лежало тело девочки лет девяти, одетой в ночную сорочку, залитую кровью. Лицо девочки было обезображено - нижняя губа была практически оторвана и висела лоскутом, обнажая челюсть с выбитыми зубами, глаза были выцарапаны. Ногти на маленьких пальчиках были обломаны, а на двери мы обнаружили кровавые разводы и глубокие царапины, в неровностях которых мы обнаружили обломки ногтей.
Так же, по всей комнате были следы запекшейся крови. Унитаз (санузел был объединенный) был залит непонятной жижей, оказавшейся смесью все той же крови и фекалий, от него к трупу шел странный след, похожий на тот, что оставляет за собой слизняк.
Женщина при виде этой картины заорала и потеряла сознание. Мы же, справившись с тошнотой, вызвали труповозку.
Приехавшие эксперты выпроводили нас за двери, и больше я ничего не слышал об этой истории. Да, если честно, не особо стремился.
Там жила женщина лет сорока, сильно пьющая, у нее была маленькая дочь. Баба постоянно водила к себе ёбырей, запирая девочку в ванной. Соседи часто жаловались на шум, потому я часто бывал в этой квартире.
На мой звонок в дверь долго не реагировали. Наконец, дверь приоткрылась на длину цепочки, и в проеме показалось опухшее лицо этой женщины. На мою просьбу открыть дверь, баба пробормотала что-то неразборчивое, но цепочку отстегнула.
Когда я зашел в прихожую, то сразу обратил внимание на странный запах. Тогда я был еще салагой и как пахнут трупы представлял мало, но подозрения этот сладковатый запах заронил.
Я попытался разговорить хозяйку квартиры, но та невнятно бормотала и все норовила сесть на пол. Мне показалось, что она пьяна, но запаха алкоголя я не чувствовал. Судя по тишине в квартире никого не было. Вспомнив о девочке, я решил обойти квартиру, поискать ее. Все комнаты оказались пусты, а ванна заперта. Когда я подошел к двери в санузел, женщина завопила, начала попытки оттолкнуть меня оттуда, в ее неразборчивой речи стали проскальзывать слова типа "чудовище" и "кровь".
Знатно струхнув, я вызвал по рации ребят с участка. Уж не знаю, что именно тогда меня испугало - на тот момент я убедил себя, что просто беспокоюсь, смогу ли справиться сам с этой бабой тащемто, я дрищ, но сейчас, припоминая, я могу сказать, что страх был практически необъяснимым, жутким.
Через минут десять прибыли двое моих коллег. Вместе мы смогли зафиксировать хозяйку квартиры и открыть, наконец, дверь. То, что мы там увидели, заставило застыть в жилах кровь.
На полу у старой чугунной ванны лежало тело девочки лет девяти, одетой в ночную сорочку, залитую кровью. Лицо девочки было обезображено - нижняя губа была практически оторвана и висела лоскутом, обнажая челюсть с выбитыми зубами, глаза были выцарапаны. Ногти на маленьких пальчиках были обломаны, а на двери мы обнаружили кровавые разводы и глубокие царапины, в неровностях которых мы обнаружили обломки ногтей.
Так же, по всей комнате были следы запекшейся крови. Унитаз (санузел был объединенный) был залит непонятной жижей, оказавшейся смесью все той же крови и фекалий, от него к трупу шел странный след, похожий на тот, что оставляет за собой слизняк.
Женщина при виде этой картины заорала и потеряла сознание. Мы же, справившись с тошнотой, вызвали труповозку.
Приехавшие эксперты выпроводили нас за двери, и больше я ничего не слышал об этой истории. Да, если честно, не особо стремился.
Что происходит на пике?
Я знаю историю о маленькой девочке по имени Мэдлин. Маленькой Мэдди было семь лет, у нее были темные каштановые волосы и широкие голубые глаза. Все вокруг думали, что она вырастет очень красивой, к тому же, умной женщиной. Мэдди любила читать, она читала все, что ей попадалось под руку; сказки, истории, фантазии и загадки. Ее родители гордились тем, что она была такой умной, красивой и смелой. Они считали ее особенной. Но они были напуганы. Дело в том, что маленькая Мэдди была больна... очень больна. Она редко вставала из постели. Но у нее были книги, и к ней часто заходили родители. Она не боялась ни за себя, ни за них. Конечно, Мэдди многого не знала.
Однажды в солнечный декабрьский день (а вовсе не в темную дождливую осеннюю ночь), всего за несколько дней до Рождества, родители Мэдди вошли к ней в комнату. Они принесли ей книги и оставшуюся оберточную бумагу, блестевшую на светившем в ее окно солнце. Они сказали, что им придется ненадолго оставить ее одну. Ненадолго, всего лишь на час. Им просто надо было встретиться с доктором. Они сказали, что если что-нибудь случится, она должна будет позвонить им по телефону, который лежал на тумбочке. Мэдди не боялась, она понимала, что ей лучше полежать. Она была очень смелой. Отец поцеловал ее в лоб, а мать в щеку. Мэдди улыбнулась и попросила их открыть окно. Это был очень теплый день, небо было чистым. Свежий воздух не помешает. Отец Мэдди улыбнулся и открыл окно.
— Что-нибудь еще? — спросили родители перед уходом.
— Нет, у меня все хорошо, — ответила она им. — Я только немного почитаю.
И вот Мэдди осталась одна. Одна в большом доме. Не было ни единого звука, кроме писка той машины, что проверяла сердце Мэдди. Она пыталась читать книгу, от солнечного света ее стало клонить в сон. Мэдди закрыла глаза. Она не знала, сколько она просидела с закрытыми глазами. Не так долго, чтобы увидеть сон, но достаточно долго, чтобы потерять время. Ей казалось, что она просто моргнула и все. Но ей не хотелось открывать глаза. Из сна ее вырвало карканье ворона, черного ворона. Это был не просто ворон. Мэдди стало тепло, слишком тепло для декабря даже в хорошую погоду. Проснувшись, она увидела ворона, который уселся у нее на подоконнике. Она увидела кое-что другое, то, что заставило ее закричать.
В комнате Мэдди стоял стул, стул, на который садилась ее мать, когда укладывала дочь спать. Этот стул должен был быть пуст, но на нем сидел незнакомец. Мэдди он показался человеком и в то же время не человеком. У него было лицо — глаза, рот и нос, а еще руки и ноги, все, как у человека. Он даже носил костюм, черный костюм с белой рубашкой и фиолетовым галстуком. Но в этом незнакомце, в этом, если хотите, человеке, было что-то неправильное. Все части лица были на месте, но они были так изуродованы, что их было не разобрать. Отчасти его лицо было розовым, отчасти черным и покрытым трещинами. У него не было губ, а его нос состоял из двух дыр, которые раздувались, когда он дышал. Глаза его были желтые и впалые, он никогда не моргал, ни разу. Хоть его тело не превратилось в пепел, и него на лице и руках блистали огоньки, излучавшие горячий свет. Его одежда была покрыта пятнами крови. Он выглядел так, словно сильно обгорел, прежде чем кто-то успел потушить огонь. Машина, проверявшая сердце Мэдди, начала пикать громко и быстро. Мэдди забыла, как быть смелой.
— Не бойся, Мэдлин, — сказал незнакомец голосом, звучавшим как скрип ногтей об стекло. — Я не причиню тебе зла.
— Кто вы? — спросила Мэдлин, которой было уже не так страшно.
— Меня зовут Лазарь. Я плохой человек, но у меня есть на то причины, — ответил он ей. Из огоньков начал медленно подниматься дым. Казалось, человеку было больно, но он, как мог, старался не замечать боль.
— Лазарь, — повторила Мэдди, проговаривая каждый звук. — Какое странное имя.
— Это старое имя. Очень старое имя из очень старой истории, — глаза человека будто нащупывали лицо Мэдди, пытаясь найти знаки каких-то чувств, но она их не выдавала. В конце концов его взгляд упал на книгу, лежавшую у Мэдди на коленях, Алису в стране чудес. — Я вижу, ты любишь рассказы, — Мэдди кивнула головой. Она любила рассказы, даже когда их рассказывали незнакомцы.
— Я знаю пару историй, — сказал человек. — Хочешь, я расскажу тебе одну из них. У нас достаточно времени.
Мэдди не знала, что сказать. Горящий человек казался ей дружелюбным, но от этого он не переставал быть страшным. Однако Мэдди была одна, и вдруг она поняла, что всю жизнь была одна. Она никогда ни с кем не встречалась, поэтому ей захотелось, чтобы Лазарь остался. К тому же, она любила рассказы, даже плохие.
— Хорошо, — сказала она. — Можешь рассказать мне свою историю. Но тебя лучше уйти, пока мама с папой не придут домой. Не думаю, что ты им понравишься. — Лазарь сделал глубокий вдох, у него во рту раздался хрип, и он выдохнул из ноздрей струю дыма. Он кивнул головой в знак согласия.
— Жила-была семья кроликов. Мама-крольчиха и трое крольчат. Они жили в норе в лесу. Они были счастливы. Целыми днями крольчата прыгали и играли в тени деревьев или в высокой траве на солнечной поляне, пока их мама искала в лесу еду. По ночам они возвращались в свою норку и засыпали, прижавшись друг к другу в тепле и уюте. У них не было ни бед, ни забот, ведь у них было много еды, и они всегда были готовы помочь друг другу, если кому-то было грустно или страшно. Но однажды, когда крольчата играли на поляне, к ним незаметно подкралась лиса. Крольчата не знали о грозившей им опасности, но их мать выходила из гущи леса и увидела лису. Она была слишком далеко, чтобы позвать своих крольчат, и она знала, что не успеет увести их в норку. Да если бы и могла, лиса все равно бы знала, где их потом подстеречь.
— Что же она сделала? — спросила Мэдди. Лазарь поднял руку, словно пытаясь сказать ей, чтобы она молчала и слушала.
— Маме-крольчихе пришлось принять непростое решение. Чтобы ее детки смогли убежать от лисы, ей надо было что-то делать. Но у всех действий есть последствия. Она это знала, но ее любовь к крольчатам была сильнее, чем страх перед лисой. И она, как можно скорее, выбежала из леса. Она побежала прямо к лисе, и когда она оказалась достаточно близко, она крикнула своим деткам: «Скорее бегите в нору!» Трое маленьких крольчат услышали свою мать и тотчас увидали лису. Но лису они уже не интересовали. Мама-крольчиха привлекла ее внимание и увела ее в лес, подальше от крольчат и норы. Маленькие крольчата смогли спастись. Но их маме не повезло. Лиса поймала ее и разорвала на клочья, но ее детки были в безопасности, а это было главное.
Секунду Мэдди молчала. Молчал и Лазарь. «Это грустная история», — сказала Мэдди. Лазарь кивнул головой, он знал, что это была грустная история, но у правды нет любимчиков. «Мне не понравилось то, что маме пришлось умереть».
Лазарь стиснул зубы и сказал: «Если бы она хотела, она могла бы выжить. Но что бы тогда стало с ее детками? Она умерла, чтобы спасти их. Она сделала это из любви».
Однажды в солнечный декабрьский день (а вовсе не в темную дождливую осеннюю ночь), всего за несколько дней до Рождества, родители Мэдди вошли к ней в комнату. Они принесли ей книги и оставшуюся оберточную бумагу, блестевшую на светившем в ее окно солнце. Они сказали, что им придется ненадолго оставить ее одну. Ненадолго, всего лишь на час. Им просто надо было встретиться с доктором. Они сказали, что если что-нибудь случится, она должна будет позвонить им по телефону, который лежал на тумбочке. Мэдди не боялась, она понимала, что ей лучше полежать. Она была очень смелой. Отец поцеловал ее в лоб, а мать в щеку. Мэдди улыбнулась и попросила их открыть окно. Это был очень теплый день, небо было чистым. Свежий воздух не помешает. Отец Мэдди улыбнулся и открыл окно.
— Что-нибудь еще? — спросили родители перед уходом.
— Нет, у меня все хорошо, — ответила она им. — Я только немного почитаю.
И вот Мэдди осталась одна. Одна в большом доме. Не было ни единого звука, кроме писка той машины, что проверяла сердце Мэдди. Она пыталась читать книгу, от солнечного света ее стало клонить в сон. Мэдди закрыла глаза. Она не знала, сколько она просидела с закрытыми глазами. Не так долго, чтобы увидеть сон, но достаточно долго, чтобы потерять время. Ей казалось, что она просто моргнула и все. Но ей не хотелось открывать глаза. Из сна ее вырвало карканье ворона, черного ворона. Это был не просто ворон. Мэдди стало тепло, слишком тепло для декабря даже в хорошую погоду. Проснувшись, она увидела ворона, который уселся у нее на подоконнике. Она увидела кое-что другое, то, что заставило ее закричать.
В комнате Мэдди стоял стул, стул, на который садилась ее мать, когда укладывала дочь спать. Этот стул должен был быть пуст, но на нем сидел незнакомец. Мэдди он показался человеком и в то же время не человеком. У него было лицо — глаза, рот и нос, а еще руки и ноги, все, как у человека. Он даже носил костюм, черный костюм с белой рубашкой и фиолетовым галстуком. Но в этом незнакомце, в этом, если хотите, человеке, было что-то неправильное. Все части лица были на месте, но они были так изуродованы, что их было не разобрать. Отчасти его лицо было розовым, отчасти черным и покрытым трещинами. У него не было губ, а его нос состоял из двух дыр, которые раздувались, когда он дышал. Глаза его были желтые и впалые, он никогда не моргал, ни разу. Хоть его тело не превратилось в пепел, и него на лице и руках блистали огоньки, излучавшие горячий свет. Его одежда была покрыта пятнами крови. Он выглядел так, словно сильно обгорел, прежде чем кто-то успел потушить огонь. Машина, проверявшая сердце Мэдди, начала пикать громко и быстро. Мэдди забыла, как быть смелой.
— Не бойся, Мэдлин, — сказал незнакомец голосом, звучавшим как скрип ногтей об стекло. — Я не причиню тебе зла.
— Кто вы? — спросила Мэдлин, которой было уже не так страшно.
— Меня зовут Лазарь. Я плохой человек, но у меня есть на то причины, — ответил он ей. Из огоньков начал медленно подниматься дым. Казалось, человеку было больно, но он, как мог, старался не замечать боль.
— Лазарь, — повторила Мэдди, проговаривая каждый звук. — Какое странное имя.
— Это старое имя. Очень старое имя из очень старой истории, — глаза человека будто нащупывали лицо Мэдди, пытаясь найти знаки каких-то чувств, но она их не выдавала. В конце концов его взгляд упал на книгу, лежавшую у Мэдди на коленях, Алису в стране чудес. — Я вижу, ты любишь рассказы, — Мэдди кивнула головой. Она любила рассказы, даже когда их рассказывали незнакомцы.
— Я знаю пару историй, — сказал человек. — Хочешь, я расскажу тебе одну из них. У нас достаточно времени.
Мэдди не знала, что сказать. Горящий человек казался ей дружелюбным, но от этого он не переставал быть страшным. Однако Мэдди была одна, и вдруг она поняла, что всю жизнь была одна. Она никогда ни с кем не встречалась, поэтому ей захотелось, чтобы Лазарь остался. К тому же, она любила рассказы, даже плохие.
— Хорошо, — сказала она. — Можешь рассказать мне свою историю. Но тебя лучше уйти, пока мама с папой не придут домой. Не думаю, что ты им понравишься. — Лазарь сделал глубокий вдох, у него во рту раздался хрип, и он выдохнул из ноздрей струю дыма. Он кивнул головой в знак согласия.
— Жила-была семья кроликов. Мама-крольчиха и трое крольчат. Они жили в норе в лесу. Они были счастливы. Целыми днями крольчата прыгали и играли в тени деревьев или в высокой траве на солнечной поляне, пока их мама искала в лесу еду. По ночам они возвращались в свою норку и засыпали, прижавшись друг к другу в тепле и уюте. У них не было ни бед, ни забот, ведь у них было много еды, и они всегда были готовы помочь друг другу, если кому-то было грустно или страшно. Но однажды, когда крольчата играли на поляне, к ним незаметно подкралась лиса. Крольчата не знали о грозившей им опасности, но их мать выходила из гущи леса и увидела лису. Она была слишком далеко, чтобы позвать своих крольчат, и она знала, что не успеет увести их в норку. Да если бы и могла, лиса все равно бы знала, где их потом подстеречь.
— Что же она сделала? — спросила Мэдди. Лазарь поднял руку, словно пытаясь сказать ей, чтобы она молчала и слушала.
— Маме-крольчихе пришлось принять непростое решение. Чтобы ее детки смогли убежать от лисы, ей надо было что-то делать. Но у всех действий есть последствия. Она это знала, но ее любовь к крольчатам была сильнее, чем страх перед лисой. И она, как можно скорее, выбежала из леса. Она побежала прямо к лисе, и когда она оказалась достаточно близко, она крикнула своим деткам: «Скорее бегите в нору!» Трое маленьких крольчат услышали свою мать и тотчас увидали лису. Но лису они уже не интересовали. Мама-крольчиха привлекла ее внимание и увела ее в лес, подальше от крольчат и норы. Маленькие крольчата смогли спастись. Но их маме не повезло. Лиса поймала ее и разорвала на клочья, но ее детки были в безопасности, а это было главное.
Секунду Мэдди молчала. Молчал и Лазарь. «Это грустная история», — сказала Мэдди. Лазарь кивнул головой, он знал, что это была грустная история, но у правды нет любимчиков. «Мне не понравилось то, что маме пришлось умереть».
Лазарь стиснул зубы и сказал: «Если бы она хотела, она могла бы выжить. Но что бы тогда стало с ее детками? Она умерла, чтобы спасти их. Она сделала это из любви».
— Знаю, но все равно грустно, что им пришлось расти без мамы, — Мэдди посмотрела на подоконник. На него уселись еще два ворона. Один из них вытянул крылья и устроился рядом с другими. Мэдди это казалось странным, но она ничего не сказала.
— Хочешь, расскажу тебе еще одну историю? У нас еще есть время. — Мэдди не могла понять, что чувствовал Лазарь — грусть, радость или злобу. Его голос никогда не менялся, как и его лицо.
Мэдди не успела ответить, как начала кашлять в салфетку. Это был долгий, хриплый кашель. Закончив кашлять, она увидела, что на салфетке появились пятна крови.
— Мне плохо, — сказала она, глядя на Лазаря. Он нагнулся к ней так близко, что она могла сосчитать его кривые коричневые зубы. Он нагнулся поближе и прошептал ей на ухо.
— Знаю.
— Ты знаешь истории о больных? — спросила Мэдди. И снова Лазарь кивнул головой.
— У нее тоже был печальный конец.
— Ничего, — сказала Мэдди. — Я все равно буду слушать. Лазарь положил свои костлявые пальцы ей на колени и глубоко вздохнул.
— Давным давно на берегу моря стоял городок. В том городе жили самые разные люди: пекари, портные, плотники и многие другие. Они жили счастливо и много трудились. Они работали, играли, женились, жили долго и счастливо. Но в один день люди стали болеть. Не все, только немногие, но таких становилось все больше и больше. У больных на лицах вырастали черные нарывы, кожа становилось желто-зеленой. Это была очень тяжелая болезнь, и от нее вскоре умирали. Врачи ничего не могли сделать, потому что от той болезни не было лекарства. Можно было только забаррикадировать город, чтобы великая напасть не распространилась. Всем, кто оказался в городе, было запрещено его покидать. В городе жил один человек, портной, жена которого оказалась за чертой города, когда началась болезнь. Она уехала, чтобы навестить свою семью. Когда она вернулась, ее остановил стражник, который сказал, что она не может войти в город без разрешения. Жена портного умоляла стражника, говоря ему, что в городе остался ее любимый муж. Наконец стражник сказал, что если ее муж разрешит, она сможет войти в город. Еще он предупредил ее, что она больше никогда не сможет уйти из города.
Портному сказали, что его жена ждет его разрешения у ворот. Сперва он обрадовался тому, что увидит свою дорогую супругу, потому что ему было очень одиноко когда она уехала. Но портной немного подумал, и у него сжалось сердце. Он понял, что если позволит жене вернуться в город, то она может разделить участь больных. Одна мысль о том, что она будет страдать от болезни, язв, нарывов и гниения, казалась ему чудовищной. Конечно, он хотел, чтобы она была с ним, но он слишком сильно любил ее, чтобы позволить ей погибнуть. У него уже появились первые признаки чумы. С тяжелым сердцем, портной ответил посланнику отказом. Его сердце было разбито, он плакал от горя и сожаления. Когда жена портного, которая весь день простояла у ворот, узнала о его решение, ее сердце тоже было разбито. Только спустя годы, когда она снова вышла замуж и родила нескольких прекрасных детей, она смогла его простить. Она поняла, что ее любимый хотел лишь того, чтобы она жила и была счастлива.
Солнце перестало сиять. Тучи придали небу оттенок серого, который казался почти белым по сравнению с воронами на подоконнике. Пока Лазарь рассказывал историю, подлетели еще несколько птиц, им даже не хватило места. Некоторым из них пришлось усесться на ближайшее дерево. Мэдди снова закашляла.
— Эта история мне больше понравилась, чем первая. Тут хотя бы не все было так плохо, сказала она, закончив кашлять. — Но зачем ты рассказываешь мне эти грустные истории?
Лазарь посмотрел на Мэдди, не моргнув и не улыбнувшись. Черным как уголь голосом он сказал: «Думаю, ты знаешь, зачем».
Мэдди посмотрела на свои колени. Она знала, зачем он это делал. Но ей было не страшно. Нет, Мэдди умела не бояться и не только за себя. Она повернулась к Лазарю, его лицо к тому времени настолько обгорело, что в нем уже невозможно было узнать человека.
— Когда? — спросила Мэдди. Лазарь повернул голову у окну и посмотрел на собравшихся черных воронов.
— Скоро, — ответил он. Писк машины, которая проверяла сердце Мэдди замедлилось и стало прерывистым.
— У нас есть время еще на одну историю? — спросила она.
— Немного, но можно попробовать, — ответил Лазарь. Мэдди покачала головой. Она сказала, что это ничего, она все равно ее выслушает. Даже если у истории будет печальный конец.
— Жила была милая маленькая девочка с каштановыми волосами и широкими голубыми глазами. Она очень любила рассказы...
Когда родители Мэдди пришли домой, она лежала в постели. Она перестала улыбаться, перестала дышать. Они обняли друг друга и заплакали. Доктор уже сказал им, что осталось немного, но они все равно не ожидали, что это случится так скоро. Их сердца были разбиты, разбиты на кусочки. Они не были ни жестокими, ни безразличными, но, как ни странно, они чувствовали облегчение. Груз неизбежного свалился с плеч, вместо него осталась только жгучая боль. Они понимали это, когда плакали и смотрели в окно спальни. Они смотрели в небо, которое к тому времени покрылось сплошной ужасной серостью. Они были так поглощены своим горем, что не заметили оставшихся на стуле ожогов.
Вороны вспорхнули в небо.
— Хочешь, расскажу тебе еще одну историю? У нас еще есть время. — Мэдди не могла понять, что чувствовал Лазарь — грусть, радость или злобу. Его голос никогда не менялся, как и его лицо.
Мэдди не успела ответить, как начала кашлять в салфетку. Это был долгий, хриплый кашель. Закончив кашлять, она увидела, что на салфетке появились пятна крови.
— Мне плохо, — сказала она, глядя на Лазаря. Он нагнулся к ней так близко, что она могла сосчитать его кривые коричневые зубы. Он нагнулся поближе и прошептал ей на ухо.
— Знаю.
— Ты знаешь истории о больных? — спросила Мэдди. И снова Лазарь кивнул головой.
— У нее тоже был печальный конец.
— Ничего, — сказала Мэдди. — Я все равно буду слушать. Лазарь положил свои костлявые пальцы ей на колени и глубоко вздохнул.
— Давным давно на берегу моря стоял городок. В том городе жили самые разные люди: пекари, портные, плотники и многие другие. Они жили счастливо и много трудились. Они работали, играли, женились, жили долго и счастливо. Но в один день люди стали болеть. Не все, только немногие, но таких становилось все больше и больше. У больных на лицах вырастали черные нарывы, кожа становилось желто-зеленой. Это была очень тяжелая болезнь, и от нее вскоре умирали. Врачи ничего не могли сделать, потому что от той болезни не было лекарства. Можно было только забаррикадировать город, чтобы великая напасть не распространилась. Всем, кто оказался в городе, было запрещено его покидать. В городе жил один человек, портной, жена которого оказалась за чертой города, когда началась болезнь. Она уехала, чтобы навестить свою семью. Когда она вернулась, ее остановил стражник, который сказал, что она не может войти в город без разрешения. Жена портного умоляла стражника, говоря ему, что в городе остался ее любимый муж. Наконец стражник сказал, что если ее муж разрешит, она сможет войти в город. Еще он предупредил ее, что она больше никогда не сможет уйти из города.
Портному сказали, что его жена ждет его разрешения у ворот. Сперва он обрадовался тому, что увидит свою дорогую супругу, потому что ему было очень одиноко когда она уехала. Но портной немного подумал, и у него сжалось сердце. Он понял, что если позволит жене вернуться в город, то она может разделить участь больных. Одна мысль о том, что она будет страдать от болезни, язв, нарывов и гниения, казалась ему чудовищной. Конечно, он хотел, чтобы она была с ним, но он слишком сильно любил ее, чтобы позволить ей погибнуть. У него уже появились первые признаки чумы. С тяжелым сердцем, портной ответил посланнику отказом. Его сердце было разбито, он плакал от горя и сожаления. Когда жена портного, которая весь день простояла у ворот, узнала о его решение, ее сердце тоже было разбито. Только спустя годы, когда она снова вышла замуж и родила нескольких прекрасных детей, она смогла его простить. Она поняла, что ее любимый хотел лишь того, чтобы она жила и была счастлива.
Солнце перестало сиять. Тучи придали небу оттенок серого, который казался почти белым по сравнению с воронами на подоконнике. Пока Лазарь рассказывал историю, подлетели еще несколько птиц, им даже не хватило места. Некоторым из них пришлось усесться на ближайшее дерево. Мэдди снова закашляла.
— Эта история мне больше понравилась, чем первая. Тут хотя бы не все было так плохо, сказала она, закончив кашлять. — Но зачем ты рассказываешь мне эти грустные истории?
Лазарь посмотрел на Мэдди, не моргнув и не улыбнувшись. Черным как уголь голосом он сказал: «Думаю, ты знаешь, зачем».
Мэдди посмотрела на свои колени. Она знала, зачем он это делал. Но ей было не страшно. Нет, Мэдди умела не бояться и не только за себя. Она повернулась к Лазарю, его лицо к тому времени настолько обгорело, что в нем уже невозможно было узнать человека.
— Когда? — спросила Мэдди. Лазарь повернул голову у окну и посмотрел на собравшихся черных воронов.
— Скоро, — ответил он. Писк машины, которая проверяла сердце Мэдди замедлилось и стало прерывистым.
— У нас есть время еще на одну историю? — спросила она.
— Немного, но можно попробовать, — ответил Лазарь. Мэдди покачала головой. Она сказала, что это ничего, она все равно ее выслушает. Даже если у истории будет печальный конец.
— Жила была милая маленькая девочка с каштановыми волосами и широкими голубыми глазами. Она очень любила рассказы...
Когда родители Мэдди пришли домой, она лежала в постели. Она перестала улыбаться, перестала дышать. Они обняли друг друга и заплакали. Доктор уже сказал им, что осталось немного, но они все равно не ожидали, что это случится так скоро. Их сердца были разбиты, разбиты на кусочки. Они не были ни жестокими, ни безразличными, но, как ни странно, они чувствовали облегчение. Груз неизбежного свалился с плеч, вместо него осталась только жгучая боль. Они понимали это, когда плакали и смотрели в окно спальни. Они смотрели в небо, которое к тому времени покрылось сплошной ужасной серостью. Они были так поглощены своим горем, что не заметили оставшихся на стуле ожогов.
Вороны вспорхнули в небо.
- Мамочка, не выключай, пожалуйста, свет. - Маленькая Клэр укуталась в одеяло и уткнулась носом в подушку.
- Но ты ведь уже большая девочка и не боишься темноты. - Сара, её мать, подошла к дочери и подоткнула ей одеяло.
- Нет, мамочка, я боюсь не темноты. Я боюсь Бугимена.
- Глупости, Бугимена не существует, им пугают непослушных детей. А ты ведь хорошая девочка, Клэр.
Женщина чмокнула малышку в лоб и улыбнулась:
- Я выключаю свет. Спокойной ночи, сладких снов.
- Спокойной ночи, мамочка.
Щёлкнул выключатель, Сара вышла, прикрыв за собой дверь.
Клэр не спала, не могла уснуть.
"Мама сказала, Бугимена не существует, мама сказала, он ненастоящий", - пыталась успокоить девочка сама себя, но как она могла успокоиться, ведь он уже приходил к ней - Бугимен.
Скрипнула половица, ветер колыхнул шторы.
Клэр вздрогнула и залезла под одеяло с головой. По спине пробежали мурашки, когда раздался скрип дверцы шкафа.
Девочка зажмурила глаза, её пробила крупная дрожь, на лбу выступил пот.
Тем временем из шкафа выбралось странное существо: чёрные спутанные и кое-где слипшиеся от крови волосы, острые, как лезвия, зубы, обнажившиеся в злобной усмешке, длинные когти, неестественная искривлённая осанка, непонятные похожие на шипы выросты на спине, какие-то лохмотья вместо одежды, из-за чего существо казалось бесформенным, серая, будто высохшая кожа, на жилистых руках, а его глаза - тёмные омуты, которые казалось затягивают тебя.
Дыхание Клэр сбилось, она хотела закричать, но изо рта вырывались лишь прерывистые звуки и всхлипы.
Существо обратило свой леденящий душу взгляд в сторону кровати и издало звук, отдалённо напоминающий смех.
Клэр хотела бежать, но этот взгляд парализовал её. Теперь она могла только смотреть, как существо, именуемое Бугименом, приближалось к ней.
- Нет... нет... - шептала она. - Нет... Ма... ма...
Существо подошло к малышке.
- Кх... Клэр... я п-пришёл... пои... кх...грать с то...бой, - сказал Бугимен, постоянно издавая какие-то хрипящие звуки. Он обдал девочку волной своего дыхания, запахло гнилью и пеплом.
- М-м... ма... ма, - только и смогла выговорить девочка, когда существо подхватило девочку на руки и затащило в шкаф. Даже не пытаясь высвободиться, а просто в приступе последнего отчаяния, она всплеснула руками... и тут её руки коснулись ужасной головы Бугимена! Не помня себя, девочка изо всех сил ухватила безобразную голову и рванула её в сторону...
Сара подошла к кровати дочери.
- Вставай, соня.
Она сдернула одеяло и очень удивилась, не обнаружив там Клэр.
- Значит, хочешь поиграть в прятки? Ну хорошо...
Женщина обыскала всю комнату, но не найдя дочери, пришла в недоумение.
Она села на кровать и задумалась. В этот момент в шкафу что-то зашуршало.
"Так вот она где!"
Сара бесшумно подошла к шкафу и резко распахнула дверцы.
- Ну вот ты и попалась! - выкрикнула она с улыбкой, которая тут же исчезла, сменившись выражением ужаса на лице.
Клэр привалилась к боковой стенке шкафа. Девочка была без сознания, но её грудь колыхалась в такт дыхания. А её маленькие руки мёртвой хваткой вцепились в голову ожившего ночного кошмара, всей массой своего безжизненного тела рухнувшего на Клэр.
Шея Бугимена, оказавшаяся на удивление непрочной, была вывернута на сто восемьдесят градусов. Даже столь ужасной твари не выжить после такого.
Авторы: Grimy Elf и Мимо проходил
- Но ты ведь уже большая девочка и не боишься темноты. - Сара, её мать, подошла к дочери и подоткнула ей одеяло.
- Нет, мамочка, я боюсь не темноты. Я боюсь Бугимена.
- Глупости, Бугимена не существует, им пугают непослушных детей. А ты ведь хорошая девочка, Клэр.
Женщина чмокнула малышку в лоб и улыбнулась:
- Я выключаю свет. Спокойной ночи, сладких снов.
- Спокойной ночи, мамочка.
Щёлкнул выключатель, Сара вышла, прикрыв за собой дверь.
Клэр не спала, не могла уснуть.
"Мама сказала, Бугимена не существует, мама сказала, он ненастоящий", - пыталась успокоить девочка сама себя, но как она могла успокоиться, ведь он уже приходил к ней - Бугимен.
Скрипнула половица, ветер колыхнул шторы.
Клэр вздрогнула и залезла под одеяло с головой. По спине пробежали мурашки, когда раздался скрип дверцы шкафа.
Девочка зажмурила глаза, её пробила крупная дрожь, на лбу выступил пот.
Тем временем из шкафа выбралось странное существо: чёрные спутанные и кое-где слипшиеся от крови волосы, острые, как лезвия, зубы, обнажившиеся в злобной усмешке, длинные когти, неестественная искривлённая осанка, непонятные похожие на шипы выросты на спине, какие-то лохмотья вместо одежды, из-за чего существо казалось бесформенным, серая, будто высохшая кожа, на жилистых руках, а его глаза - тёмные омуты, которые казалось затягивают тебя.
Дыхание Клэр сбилось, она хотела закричать, но изо рта вырывались лишь прерывистые звуки и всхлипы.
Существо обратило свой леденящий душу взгляд в сторону кровати и издало звук, отдалённо напоминающий смех.
Клэр хотела бежать, но этот взгляд парализовал её. Теперь она могла только смотреть, как существо, именуемое Бугименом, приближалось к ней.
- Нет... нет... - шептала она. - Нет... Ма... ма...
Существо подошло к малышке.
- Кх... Клэр... я п-пришёл... пои... кх...грать с то...бой, - сказал Бугимен, постоянно издавая какие-то хрипящие звуки. Он обдал девочку волной своего дыхания, запахло гнилью и пеплом.
- М-м... ма... ма, - только и смогла выговорить девочка, когда существо подхватило девочку на руки и затащило в шкаф. Даже не пытаясь высвободиться, а просто в приступе последнего отчаяния, она всплеснула руками... и тут её руки коснулись ужасной головы Бугимена! Не помня себя, девочка изо всех сил ухватила безобразную голову и рванула её в сторону...
Сара подошла к кровати дочери.
- Вставай, соня.
Она сдернула одеяло и очень удивилась, не обнаружив там Клэр.
- Значит, хочешь поиграть в прятки? Ну хорошо...
Женщина обыскала всю комнату, но не найдя дочери, пришла в недоумение.
Она села на кровать и задумалась. В этот момент в шкафу что-то зашуршало.
"Так вот она где!"
Сара бесшумно подошла к шкафу и резко распахнула дверцы.
- Ну вот ты и попалась! - выкрикнула она с улыбкой, которая тут же исчезла, сменившись выражением ужаса на лице.
Клэр привалилась к боковой стенке шкафа. Девочка была без сознания, но её грудь колыхалась в такт дыхания. А её маленькие руки мёртвой хваткой вцепились в голову ожившего ночного кошмара, всей массой своего безжизненного тела рухнувшего на Клэр.
Шея Бугимена, оказавшаяся на удивление непрочной, была вывернута на сто восемьдесят градусов. Даже столь ужасной твари не выжить после такого.
Авторы: Grimy Elf и Мимо проходил
Знаете, бывает такое мерзопакостное чувство, будто что-то мелькает в уголке глаза, на самой периферии зрения. Словно мимолетное резкое движение, исчезающе-быстрое и неуловимое.
Я работаю ночью. В темноте и тишине никто не отвлекает и можно спокойно писать, не оглядываясь на шум снаружи. Свое кресло я расположил у окна, чтобы в минуты раздумий смотреть на темные пустые улицы. Это помогает мне сосредоточиться.
Так и в эту ночь я сидел за ноутбуком и темные стекла отражали мой сгорбленный силуэт. Погодка была мерзкая, то ли дождь со снегом, то ли снег с дождем, поэтому работа не спорилась. Убийца уже достал нож и готовился сказать свою язвительную реплику... Да, реплику, которая как раз не могла прийти мне в голову. Я знал, что это должна быть простая, но емкая фраза, которая сможет подвести черту под моей книгой, послужить своего рода эпилогом.
Раздраженно ударив по клавишам, я устало выпрямился, когда увидел... Даже не увидел, а скорее почувствовал уголком глаза быстрое движение где-то сбоку. Резко повернувшись, я увидел бледного человека, смотрящего прямо на меня и подпрыгнул от неожиданности, прежде чем понял, что это всего лишь мое отражение в окне. Ситуация заставила меня улыбнуться: вот незадача, доля шизофрении как раз дополнит мой образ писателя детективов.
Твердо решив сегодня придумать реплику злодея, я бросил скучающий взгляд наружу. Пусто, чтобы не сказать пустынно. Люблю свой родной городишко - ночью практически вымирает.
Я бесцельно бродил взглядом по улице, когда снова что-то мелькнуло в уголке глаза. Соринка попала? Я моргнул. Нет, теперь ничего. Зато появилось какое-то мерзкое чувство. Очень-очень мерзкое. Такое бывает, когда по ноге ползет паук, вы его еще не увидели, но уже знаете, что он там. Бррр, боюсь пауков, вечно мой разум выдает не самые удачные для меня сравнения.
Я заглянул под стол. Естественно никаких пауков там не было, но гадкое чувство не покидало меня. Да что за неудача? Я расстроенно откинулся на спинку кресла. Ну и ладно, пойду спать.
Снова оно! На этот раз я был готов и, неудобно вывернув шею, широко распахнутыми глазами посмотрел в ту сторону, где предположительно происходило движение, которое не давало мне покоя. Взглянул и остолбенел.
Здесь память подкидывает мне статичную сцену, будто увиденное выжжено у меня в мозгу. Я увидел за окном детское лицо в ветвях дерева, что росло под моими окнами. Белозубая улыбка до ушей. Один карий глаз шире другого, что придавало лицу слегка безумное или удивленное выражение. Будто незнакомец не ожидал, что мне удастся заметить его. Я не увидел в нем ничего угрожающего. Никаких клыков, когтей, провалов глаз. Оно не тянулось ко мне своими бледными руками, не пыталось проникнуть в мою квартиру. Ребенок просто сидел в кроне дерева, держась тонкой ручкой за ветку и смотрел на меня, широко улыбаясь. В другой его ручке было что-то, отдаленно напоминающее весьма потрепанный цветок.
Помню, что по спине скользнула струйка холодного пота, а тело стало ватным, как у мышонка, что смотрит в глаза голодному удаву. Я почувствовал себя этим самым мышонком. Что-то подсказывало мне, возможно хваленая писательская интуиция, что для этого дитяти ничего не стоит войти ко мне в дом и порвать меня на маленькие неаппетитные кусочки. Было что-то в его облике. Что-то такое... Не выдержав, я моргнул. Когда я вновь взглянул наружу, там уже никого не было.
Возможно игра воображения, возможно это был просто ребенок, загулявший ночью и моя гиперактивная фантазия сотворила из него персонажа очередной книги. Но дальше случилось кое-что, чего я не могу объяснить. Я сидел, обливаясь холодным потом и пытался привести свои мысли в порядок, когда вновь увидел как на границе зрения что-то мелькнуло. Хлопнула форточка. На моем столе, рядом с открытым ноутбуком лежал высохший цветок, похожий на ромашку.
Я работаю ночью. В темноте и тишине никто не отвлекает и можно спокойно писать, не оглядываясь на шум снаружи. Свое кресло я расположил у окна, чтобы в минуты раздумий смотреть на темные пустые улицы. Это помогает мне сосредоточиться.
Так и в эту ночь я сидел за ноутбуком и темные стекла отражали мой сгорбленный силуэт. Погодка была мерзкая, то ли дождь со снегом, то ли снег с дождем, поэтому работа не спорилась. Убийца уже достал нож и готовился сказать свою язвительную реплику... Да, реплику, которая как раз не могла прийти мне в голову. Я знал, что это должна быть простая, но емкая фраза, которая сможет подвести черту под моей книгой, послужить своего рода эпилогом.
Раздраженно ударив по клавишам, я устало выпрямился, когда увидел... Даже не увидел, а скорее почувствовал уголком глаза быстрое движение где-то сбоку. Резко повернувшись, я увидел бледного человека, смотрящего прямо на меня и подпрыгнул от неожиданности, прежде чем понял, что это всего лишь мое отражение в окне. Ситуация заставила меня улыбнуться: вот незадача, доля шизофрении как раз дополнит мой образ писателя детективов.
Твердо решив сегодня придумать реплику злодея, я бросил скучающий взгляд наружу. Пусто, чтобы не сказать пустынно. Люблю свой родной городишко - ночью практически вымирает.
Я бесцельно бродил взглядом по улице, когда снова что-то мелькнуло в уголке глаза. Соринка попала? Я моргнул. Нет, теперь ничего. Зато появилось какое-то мерзкое чувство. Очень-очень мерзкое. Такое бывает, когда по ноге ползет паук, вы его еще не увидели, но уже знаете, что он там. Бррр, боюсь пауков, вечно мой разум выдает не самые удачные для меня сравнения.
Я заглянул под стол. Естественно никаких пауков там не было, но гадкое чувство не покидало меня. Да что за неудача? Я расстроенно откинулся на спинку кресла. Ну и ладно, пойду спать.
Снова оно! На этот раз я был готов и, неудобно вывернув шею, широко распахнутыми глазами посмотрел в ту сторону, где предположительно происходило движение, которое не давало мне покоя. Взглянул и остолбенел.
Здесь память подкидывает мне статичную сцену, будто увиденное выжжено у меня в мозгу. Я увидел за окном детское лицо в ветвях дерева, что росло под моими окнами. Белозубая улыбка до ушей. Один карий глаз шире другого, что придавало лицу слегка безумное или удивленное выражение. Будто незнакомец не ожидал, что мне удастся заметить его. Я не увидел в нем ничего угрожающего. Никаких клыков, когтей, провалов глаз. Оно не тянулось ко мне своими бледными руками, не пыталось проникнуть в мою квартиру. Ребенок просто сидел в кроне дерева, держась тонкой ручкой за ветку и смотрел на меня, широко улыбаясь. В другой его ручке было что-то, отдаленно напоминающее весьма потрепанный цветок.
Помню, что по спине скользнула струйка холодного пота, а тело стало ватным, как у мышонка, что смотрит в глаза голодному удаву. Я почувствовал себя этим самым мышонком. Что-то подсказывало мне, возможно хваленая писательская интуиция, что для этого дитяти ничего не стоит войти ко мне в дом и порвать меня на маленькие неаппетитные кусочки. Было что-то в его облике. Что-то такое... Не выдержав, я моргнул. Когда я вновь взглянул наружу, там уже никого не было.
Возможно игра воображения, возможно это был просто ребенок, загулявший ночью и моя гиперактивная фантазия сотворила из него персонажа очередной книги. Но дальше случилось кое-что, чего я не могу объяснить. Я сидел, обливаясь холодным потом и пытался привести свои мысли в порядок, когда вновь увидел как на границе зрения что-то мелькнуло. Хлопнула форточка. На моем столе, рядом с открытым ноутбуком лежал высохший цветок, похожий на ромашку.
Это что, лайф из стрейндж?
Дедушкина игра
Мой дедушка был редкостный затейник. Хотя почему был, он и поныне здравствует, разве что нескончаемый поток затей немного поугас. И то не столько из-за почтенного возраста, сколько из-за отсутствия детей в семье. Я уже выросла, уехала учиться в университет, а мои уже остепенившиеся двоюродные братья и сестры разъехались по разным городам.
Практически за всё наше со старшим братом детство нужно благодарить деда. Когда наши родители решили, что подошло время отправить детей в сад, дедушка предложил свои услуги в качестве бессменного воспитателя. Он сам научил нас читать и считать, на ночь рассказывал сказки Пушкина. Гулять он выводил нас в любую погоду, а затем сам чистил наши курточки и штанишки от грязи. Но, самое главное, за что мы его любили и за что в наших глазах он был настоящим героем — его «пугалки». Так мы называли их. О, это были не только так называемые страшилки, это был целый набор игр, рассказов, постановок. Кстати «пугалок» дедушка знал несчетное множество, при этом они были такими страшными, что мы братцем просто визжали от страха и восторга. Причем от страха больше визжал брат, хоть и был старше меня на два года. Меня дедушка всегда называл «казаком» и говорил, что «эту девчонку за так не проймёшь!»
Ещё были игры. Банальные прятки дедушка преображал следующим образом: нацеплял на себя все старые шубы и меховушки, которые можно было найти в доме, голову обязательно прятал в какой-нибудь особо глубокий капюшон, а лицо вымазывал сажей, и в таком виде ходил искать нас по дому. При этом он кричал страшным басом, что съест первого попавшегося сорванца. Сейчас это кажется чушью, но когда тебе пять лет, а по дому ходит огромное чёрное чудище, обыкновенные прятки заставляют чувствовать чудесную смесь ужаса и восторга. Веселее всего было, когда первым дед находил братца. Тот заливался так, будто его не дед родной нашел, а людоед какой. Ещё была игра «слепая ведьма». Обыкновенные жмурки, только вместо повязки на глаза дед цеплял на лицо огромную маску ведьмы из папье-маше, которую сам и смастерил. Маска, к слову, была преотвратнейшая.
Деда мы любили.
Однажды, пятнадцать лет назад, зимним декабрьским утром, мы с братом сидели на полу нашей детской и занимались каждый своим делом: я катала Барби на машинке брата с отломанными дверцами, а сам брат строил гоночную трассу из остатков цветного конструктора. Родители ушли на работу всего полчаса назад, а дед, не найдя в нас интереса к «Мойдодыру», которого он хотел нам почитать, ушёл в свою комнату и, видимо, задремал.
— Фу ты! — я бы не обратила внимания на брата, если бы после этого вскрика в мою машинку не полетел очередной кусок конструктора.
— Ну чего ты! — Я в свою очередь поосновательнее уселась на ковре, приготовившись к возможной схватке за территорию. Однако брат и не думал обращать на меня внимания, в руках у него были две детальки, которые он силился разлепить.
— Вот ведь зараза!
— Дед, а Слава сказал «зараааааза»!!!
Прежде чем Слава вскочил и начал мутузить меня, откликнулся из своей комнаты дед:
— А вот сейчас всех сорванцов съем! — привычный бас привёл меня в воодушевление.
Дед вместо выговора Славе решил поиграть с нами. Что ж, я готова! Однако остановил меня Слава, мгновенно побледневший и растерявшийся.
— Ты чего, айда прятаться! — я уже хотела начала забираться под свою кровать, но Слава, внезапно, схватил меня за руку и быстро вывел из комнаты.
Дед из своей продолжал басить «вот сейчас выйду», «не спрячетесь», и судя по звукам, он снова облачался в свои шубы. А Слава тем временем, втащил меня в родительскую спальню и, открыв огромный деревянный шкаф, втолкнул туда. Видимо, испуг брата мне уже не казался смешным или позорным, потому что он заставил испугаться и меня:
— Слав, да ты чего?
Он схватил меня за плечи и скороговоркой произнёс:
— Дед ушёл в магазин, там не дед! — он кивнул головой в сторону двери, — сиди здесь!
С этими словами он меня затолкал поглубже в шкаф, закрыл дверь, и я услышала, как в замке щёлкнул ключ. Звуки сразу стали глуше, но я услышала, как откуда-то из глубины квартиры донесся дедовский бас:
— Я иду искать всех девочек и мальчиков!
В родительском шкафу я пряталась не раз, но после того, как я порвала мамино платье, шкаф стали запирать, а ключ прятать. Видимо в этот день мама забыла вытащить ключ из скважины, или Слава просто знал, где его найти. Тоненькая щёлка между створками позволяла видеть дверь и часть родительской спальни: кровать, ковёр над ней. Я видела, как пометался мой братец, но после крика деда, он юркнул под кровать. Проигрышный вариант. В отличие от наших, застеленных широкими покрывалами, которые можно стянуть до самого пола, и никто тебе слова не скажет, родительская кровать была покрыта атласным одеялом, которое еле прикрывало деревянный бортик кровати. Мой бедный Славик лежал, как на ладони. Но тут в комнату вошёл дедушка. Точнее, сначала в двери показалась рука, серая, с длинными острыми когтями. На самом деле, это пластилин, дедушка и пластилиновые когти не ленился приклеивать, лишь бы порадовать внучат. И тут вошёл сам дедушка. Точнее, не дедушка. Теперь я точно видела, что это был не дедушка. Огромное, чёрное, волосатое — это была не куча вывернутых наизнанку шуб, напяленных друг на друга — это было нечто иное. Не было высовывающихся ног в потёртых резиновых тапочках и синих трениках, не было шаркающей, но бодренькой походки. Это нечто вплыло в комнату — согбенное, с серой когтистой рукой, чёрное, огромное. На том месте, где у дедушки был капюшон, было нечто, похожее на склоненную голову, с чёрными волосами, закрывающими всё лицо. И это нечто остановилось на пороге и несколько секунд стояло там, при этом от существа не переставали исходить дедушкины бодренькие присказки. Потом это существо двинулось к кровати, доплыло до неё и запустило под неё свою руку. Вот тут начал визжать мой брат. Только теперь это был не привычный ор, который потом перерастал в облегченный смех, это был настоящий визг. Он кричал «отпусти!», «отстань!», он кричал «помогите!!!» и потом просто «ААААА!!!!» Когда это существо вытаскивало его за ногу, брат пытался цепляться за ковер, за паркет, и при этом он не переставая кричал. Наверное, он понимал, что его уже ничего не спасет. Я видела, как это чёрное существо тащило моего брата за ногу к двери, куда-то вглубь квартиры. И всё это время крик брата было слышно так хорошо, будто он стоял рядом со мной, а не был за дверями шкафа.
Сейчас мне двадцать лет, а пятнадцать лет назад мой брат пропал.
Шкаф, в котором я сидела, пришлось взламывать, а до этого дед полчаса искал меня и брата по всей квартире и чуть не заработал приступ. На вопрос о том, где брат, я смогла только расплакаться и сказать:
— Деда забрал.
Кстати, основываясь на этих моих словах, местный участковый даже захотел деду предъявить обвинение в похищении собственного внука из собственной же квартиры. По итогам расследования, мой братишка услышал, как дверь взломали злоумышленники, спрятал младшую сестру в шкаф, сам залез под кровать, откуда его вытащил злоумышленник, высокий мужчина в черной одежде, и забрал с собой. Никаких свидетельств, кроме моего, у следствия не было. А я рассказала всё как есть, и мне поверили. Поэтому все сейчас считают, что брата и в самом деле увели какие-то преступники.
Сложно поверить маленькому ребенку, потому что никогда нельзя определить, где у ребенка заканчивается реальность, и начинаются фантазии. Возможно, я тоже когда-нибудь смогу убедить себя в том, что мой брат спас меня от грабителей, а не от чего-то БОЛЬШОГО-ЧЕРНОГО-СТРАШНОГО. Всё это снилось мне на протяжении пятнадцати лет: комната, кровать, брат и ОНО. А вчера мне приснилось, что это существо повернулось к шкафу, где я сидела, и сказало дедушкиным голосом:
— Эту девчонку за так не проймёшь!
Мой дедушка был редкостный затейник. Хотя почему был, он и поныне здравствует, разве что нескончаемый поток затей немного поугас. И то не столько из-за почтенного возраста, сколько из-за отсутствия детей в семье. Я уже выросла, уехала учиться в университет, а мои уже остепенившиеся двоюродные братья и сестры разъехались по разным городам.
Практически за всё наше со старшим братом детство нужно благодарить деда. Когда наши родители решили, что подошло время отправить детей в сад, дедушка предложил свои услуги в качестве бессменного воспитателя. Он сам научил нас читать и считать, на ночь рассказывал сказки Пушкина. Гулять он выводил нас в любую погоду, а затем сам чистил наши курточки и штанишки от грязи. Но, самое главное, за что мы его любили и за что в наших глазах он был настоящим героем — его «пугалки». Так мы называли их. О, это были не только так называемые страшилки, это был целый набор игр, рассказов, постановок. Кстати «пугалок» дедушка знал несчетное множество, при этом они были такими страшными, что мы братцем просто визжали от страха и восторга. Причем от страха больше визжал брат, хоть и был старше меня на два года. Меня дедушка всегда называл «казаком» и говорил, что «эту девчонку за так не проймёшь!»
Ещё были игры. Банальные прятки дедушка преображал следующим образом: нацеплял на себя все старые шубы и меховушки, которые можно было найти в доме, голову обязательно прятал в какой-нибудь особо глубокий капюшон, а лицо вымазывал сажей, и в таком виде ходил искать нас по дому. При этом он кричал страшным басом, что съест первого попавшегося сорванца. Сейчас это кажется чушью, но когда тебе пять лет, а по дому ходит огромное чёрное чудище, обыкновенные прятки заставляют чувствовать чудесную смесь ужаса и восторга. Веселее всего было, когда первым дед находил братца. Тот заливался так, будто его не дед родной нашел, а людоед какой. Ещё была игра «слепая ведьма». Обыкновенные жмурки, только вместо повязки на глаза дед цеплял на лицо огромную маску ведьмы из папье-маше, которую сам и смастерил. Маска, к слову, была преотвратнейшая.
Деда мы любили.
Однажды, пятнадцать лет назад, зимним декабрьским утром, мы с братом сидели на полу нашей детской и занимались каждый своим делом: я катала Барби на машинке брата с отломанными дверцами, а сам брат строил гоночную трассу из остатков цветного конструктора. Родители ушли на работу всего полчаса назад, а дед, не найдя в нас интереса к «Мойдодыру», которого он хотел нам почитать, ушёл в свою комнату и, видимо, задремал.
— Фу ты! — я бы не обратила внимания на брата, если бы после этого вскрика в мою машинку не полетел очередной кусок конструктора.
— Ну чего ты! — Я в свою очередь поосновательнее уселась на ковре, приготовившись к возможной схватке за территорию. Однако брат и не думал обращать на меня внимания, в руках у него были две детальки, которые он силился разлепить.
— Вот ведь зараза!
— Дед, а Слава сказал «зараааааза»!!!
Прежде чем Слава вскочил и начал мутузить меня, откликнулся из своей комнаты дед:
— А вот сейчас всех сорванцов съем! — привычный бас привёл меня в воодушевление.
Дед вместо выговора Славе решил поиграть с нами. Что ж, я готова! Однако остановил меня Слава, мгновенно побледневший и растерявшийся.
— Ты чего, айда прятаться! — я уже хотела начала забираться под свою кровать, но Слава, внезапно, схватил меня за руку и быстро вывел из комнаты.
Дед из своей продолжал басить «вот сейчас выйду», «не спрячетесь», и судя по звукам, он снова облачался в свои шубы. А Слава тем временем, втащил меня в родительскую спальню и, открыв огромный деревянный шкаф, втолкнул туда. Видимо, испуг брата мне уже не казался смешным или позорным, потому что он заставил испугаться и меня:
— Слав, да ты чего?
Он схватил меня за плечи и скороговоркой произнёс:
— Дед ушёл в магазин, там не дед! — он кивнул головой в сторону двери, — сиди здесь!
С этими словами он меня затолкал поглубже в шкаф, закрыл дверь, и я услышала, как в замке щёлкнул ключ. Звуки сразу стали глуше, но я услышала, как откуда-то из глубины квартиры донесся дедовский бас:
— Я иду искать всех девочек и мальчиков!
В родительском шкафу я пряталась не раз, но после того, как я порвала мамино платье, шкаф стали запирать, а ключ прятать. Видимо в этот день мама забыла вытащить ключ из скважины, или Слава просто знал, где его найти. Тоненькая щёлка между створками позволяла видеть дверь и часть родительской спальни: кровать, ковёр над ней. Я видела, как пометался мой братец, но после крика деда, он юркнул под кровать. Проигрышный вариант. В отличие от наших, застеленных широкими покрывалами, которые можно стянуть до самого пола, и никто тебе слова не скажет, родительская кровать была покрыта атласным одеялом, которое еле прикрывало деревянный бортик кровати. Мой бедный Славик лежал, как на ладони. Но тут в комнату вошёл дедушка. Точнее, сначала в двери показалась рука, серая, с длинными острыми когтями. На самом деле, это пластилин, дедушка и пластилиновые когти не ленился приклеивать, лишь бы порадовать внучат. И тут вошёл сам дедушка. Точнее, не дедушка. Теперь я точно видела, что это был не дедушка. Огромное, чёрное, волосатое — это была не куча вывернутых наизнанку шуб, напяленных друг на друга — это было нечто иное. Не было высовывающихся ног в потёртых резиновых тапочках и синих трениках, не было шаркающей, но бодренькой походки. Это нечто вплыло в комнату — согбенное, с серой когтистой рукой, чёрное, огромное. На том месте, где у дедушки был капюшон, было нечто, похожее на склоненную голову, с чёрными волосами, закрывающими всё лицо. И это нечто остановилось на пороге и несколько секунд стояло там, при этом от существа не переставали исходить дедушкины бодренькие присказки. Потом это существо двинулось к кровати, доплыло до неё и запустило под неё свою руку. Вот тут начал визжать мой брат. Только теперь это был не привычный ор, который потом перерастал в облегченный смех, это был настоящий визг. Он кричал «отпусти!», «отстань!», он кричал «помогите!!!» и потом просто «ААААА!!!!» Когда это существо вытаскивало его за ногу, брат пытался цепляться за ковер, за паркет, и при этом он не переставая кричал. Наверное, он понимал, что его уже ничего не спасет. Я видела, как это чёрное существо тащило моего брата за ногу к двери, куда-то вглубь квартиры. И всё это время крик брата было слышно так хорошо, будто он стоял рядом со мной, а не был за дверями шкафа.
Сейчас мне двадцать лет, а пятнадцать лет назад мой брат пропал.
Шкаф, в котором я сидела, пришлось взламывать, а до этого дед полчаса искал меня и брата по всей квартире и чуть не заработал приступ. На вопрос о том, где брат, я смогла только расплакаться и сказать:
— Деда забрал.
Кстати, основываясь на этих моих словах, местный участковый даже захотел деду предъявить обвинение в похищении собственного внука из собственной же квартиры. По итогам расследования, мой братишка услышал, как дверь взломали злоумышленники, спрятал младшую сестру в шкаф, сам залез под кровать, откуда его вытащил злоумышленник, высокий мужчина в черной одежде, и забрал с собой. Никаких свидетельств, кроме моего, у следствия не было. А я рассказала всё как есть, и мне поверили. Поэтому все сейчас считают, что брата и в самом деле увели какие-то преступники.
Сложно поверить маленькому ребенку, потому что никогда нельзя определить, где у ребенка заканчивается реальность, и начинаются фантазии. Возможно, я тоже когда-нибудь смогу убедить себя в том, что мой брат спас меня от грабителей, а не от чего-то БОЛЬШОГО-ЧЕРНОГО-СТРАШНОГО. Всё это снилось мне на протяжении пятнадцати лет: комната, кровать, брат и ОНО. А вчера мне приснилось, что это существо повернулось к шкафу, где я сидела, и сказало дедушкиным голосом:
— Эту девчонку за так не проймёшь!
При постройке Красноярской ГЭС водохранилище образовалось, оно же — Красноярское море. Кое-где поперек другого берега не видать, а в длину — так и вовсе сотни километров. И лес. Конечно, деревни, села, базы отдыха, опять же... Но далеко от них в одиночку ходить не стоит, да и вдвоем рискованно. Сколько видов зверья ушло из этих мест при строительстве ГЭС... А сколько новых завелось...
Ильич и Алексеич (друг друга по отчеству звали, потому как оба Николаи) с мая начинали места искать — где после нереста рыбу ловить, а где и просто на берегу день и ночь за разговорами провести. Ильич раньше охотой промышлял, но артрит на коленях с этим еще лет пять назад покончил, а вот баек осталось еще лет на десять.
В июне две тысячи девятого так они и сидели. На редком пологом берегу деревья отступили от воды метров на пятнадцать, образовав травянистый пляж. Моторную лодку привязали к сосне, там, где лес вновь подбирался к воде. Волны реки тихо гудели, походная печка почти не давала света.
— Ильич, я отойду, — Алексеич направился к кустам, росшим у самой воды. Если по-маленькому — оно лучше так, в воду, чтоб запахом не привлечь кого. Да и природе не вредит.
Через пару минут после того, как шум реки скрыл его шаги, мечтательный голос Алексеича раздался слева, из леса:
— Что за ночь, а? Глянь на небо!
— Ты чего там забыл? — мотнул головой Ильич. — А? Живот, что ль, подвело? Лексеич?
Николай Ильич подождал ответа, и, не дождавшись, вытащил из рюкзака рулон туалетной бумаги, подошел к соснам и вгляделся в темноту:
— Куда тебе кидать, голос подай!
Алексеич, справив нужду, прошелся до лодки, проверил, как держит канат — хорошо держал. С того места, где они расположились на ночевку, донеслась какая-то возня. Широкое водное пространство к громким крикам не располагало, так что Алексеич просто зашагал обратно, не упуская из виду огонек печки. Когда был уже недалеко, раздался голос Ильича:
— Ты чего там забыл?
— Да лодку провер...
— Ты чего там забыл? — перебил Ильич.
В интонации друга что-то Алексеичу сильно не понравилось, но ноги уже вынесли его к кругу света. Вещи лежали как раньше, только один из рюкзаков зевал распахнутым карманом. Метрах в четырех белело что-то длинное, скрученное — рулон туалетной бумаги, размотанный конец которого терялся в темноте среди деревьев. Оттуда, от узловатых сосновых стволов, голос Ильича сказал:
— Куда тебе кидать, голос подай!
И интонация, и сами слова были не к месту. Алексеич переступил ногами, хрустнула сухая хвоя.
— Ты чего там забыл?
Вот что не так было... не менялась интонация. Как записанная на пленку, раз за разом. Алексеич смотрел на рюкзак и слушал, как в горле начинает трепыхаться пульс.
— А? Живот, что ль, подвело? Лексеич? Ты чего там забыл? Голос подай!
Никого между деревьями не видно... Света мало, конечно, но уж движение какое-нибудь он бы разглядел. Шаги бы какие-нибудь... В неподвижной тишине раздалось умиротворенное хмыканье Ильича:
— В августе и не такое небо будет, звезды будут — во!
А потом добавило другим, смутно знакомым голосом:
— Ильич, я отойду.
В ушах у Алексеича зазвенело, от головы в ноги бросилась горячая слабость. Кто бы ни стоял там, среди сосен, он не понимал смысла произносимых слов. Что за тварь бродила сегодня в темноте вокруг них? Запомнила звуки речи и подманивала ими человека, как охотник подманивает птицу манком? Один из древесных стволов пересекла тень — чернее черного. Мелькнула мысль об Ильиче и пропала. Захотелось лечь и закрыть глаза: не видишь — не знаешь. Подкосилась в колене нога, и теряя равновесие, Алексеич задел печку.
Раскаленное железо отрезвило.
Заорав бессмысленно, срываясь в визг, он схватил печку за ее короткие горячие ноги и рубанул ею темноту. Труба отвалилась, вылетевший сноп искр ожег руки и лицо, но Алексеич этого не заметил.
— Сука! Сука! Сдохни! Сука!
Алексеич пятился к берегу, держа печку перед собой, ничего не видя из-за мельтешащих в воздухе искр. Что-то ринулось из темноты, но Алексеич, крутанувшись вокруг себя, с размаху швырнул печку навстречу. Звук удара дал ему сил бежать.
В лодку он прыгнул с разбегу, отчего она, прошуршав по траве и песку, сошла в воду, натянув канат. Даже не дрогнув, Алексеич потянул из-за голенища охотничий нож и в два взмаха тугой канат перерубил. Лодку отнесло от берега и медленно закрутило в омуте.
Поверхность реки была полна лунных бликов.
Алексеич замер. Берег стоял темной стеной, оттуда не доносилось ни шороха. Теперь затаиться... Он медленно, беззвучно перебрался на корму. Завести тихо не получится, ну тут уж — не подведи!
В полуметре от кормы бликующая вода разошлась. Раскрылась щель широкой пасти:
— Что за ночь, а? Глянь на небо!
Алексеича так и не нашли. Лодку затянуло в заводь ниже по течению. А Ильича, говорят, медведь пожрал — кто ж еще так кости обглодает?
Ильич и Алексеич (друг друга по отчеству звали, потому как оба Николаи) с мая начинали места искать — где после нереста рыбу ловить, а где и просто на берегу день и ночь за разговорами провести. Ильич раньше охотой промышлял, но артрит на коленях с этим еще лет пять назад покончил, а вот баек осталось еще лет на десять.
В июне две тысячи девятого так они и сидели. На редком пологом берегу деревья отступили от воды метров на пятнадцать, образовав травянистый пляж. Моторную лодку привязали к сосне, там, где лес вновь подбирался к воде. Волны реки тихо гудели, походная печка почти не давала света.
— Ильич, я отойду, — Алексеич направился к кустам, росшим у самой воды. Если по-маленькому — оно лучше так, в воду, чтоб запахом не привлечь кого. Да и природе не вредит.
Через пару минут после того, как шум реки скрыл его шаги, мечтательный голос Алексеича раздался слева, из леса:
— Что за ночь, а? Глянь на небо!
— Ты чего там забыл? — мотнул головой Ильич. — А? Живот, что ль, подвело? Лексеич?
Николай Ильич подождал ответа, и, не дождавшись, вытащил из рюкзака рулон туалетной бумаги, подошел к соснам и вгляделся в темноту:
— Куда тебе кидать, голос подай!
Алексеич, справив нужду, прошелся до лодки, проверил, как держит канат — хорошо держал. С того места, где они расположились на ночевку, донеслась какая-то возня. Широкое водное пространство к громким крикам не располагало, так что Алексеич просто зашагал обратно, не упуская из виду огонек печки. Когда был уже недалеко, раздался голос Ильича:
— Ты чего там забыл?
— Да лодку провер...
— Ты чего там забыл? — перебил Ильич.
В интонации друга что-то Алексеичу сильно не понравилось, но ноги уже вынесли его к кругу света. Вещи лежали как раньше, только один из рюкзаков зевал распахнутым карманом. Метрах в четырех белело что-то длинное, скрученное — рулон туалетной бумаги, размотанный конец которого терялся в темноте среди деревьев. Оттуда, от узловатых сосновых стволов, голос Ильича сказал:
— Куда тебе кидать, голос подай!
И интонация, и сами слова были не к месту. Алексеич переступил ногами, хрустнула сухая хвоя.
— Ты чего там забыл?
Вот что не так было... не менялась интонация. Как записанная на пленку, раз за разом. Алексеич смотрел на рюкзак и слушал, как в горле начинает трепыхаться пульс.
— А? Живот, что ль, подвело? Лексеич? Ты чего там забыл? Голос подай!
Никого между деревьями не видно... Света мало, конечно, но уж движение какое-нибудь он бы разглядел. Шаги бы какие-нибудь... В неподвижной тишине раздалось умиротворенное хмыканье Ильича:
— В августе и не такое небо будет, звезды будут — во!
А потом добавило другим, смутно знакомым голосом:
— Ильич, я отойду.
В ушах у Алексеича зазвенело, от головы в ноги бросилась горячая слабость. Кто бы ни стоял там, среди сосен, он не понимал смысла произносимых слов. Что за тварь бродила сегодня в темноте вокруг них? Запомнила звуки речи и подманивала ими человека, как охотник подманивает птицу манком? Один из древесных стволов пересекла тень — чернее черного. Мелькнула мысль об Ильиче и пропала. Захотелось лечь и закрыть глаза: не видишь — не знаешь. Подкосилась в колене нога, и теряя равновесие, Алексеич задел печку.
Раскаленное железо отрезвило.
Заорав бессмысленно, срываясь в визг, он схватил печку за ее короткие горячие ноги и рубанул ею темноту. Труба отвалилась, вылетевший сноп искр ожег руки и лицо, но Алексеич этого не заметил.
— Сука! Сука! Сдохни! Сука!
Алексеич пятился к берегу, держа печку перед собой, ничего не видя из-за мельтешащих в воздухе искр. Что-то ринулось из темноты, но Алексеич, крутанувшись вокруг себя, с размаху швырнул печку навстречу. Звук удара дал ему сил бежать.
В лодку он прыгнул с разбегу, отчего она, прошуршав по траве и песку, сошла в воду, натянув канат. Даже не дрогнув, Алексеич потянул из-за голенища охотничий нож и в два взмаха тугой канат перерубил. Лодку отнесло от берега и медленно закрутило в омуте.
Поверхность реки была полна лунных бликов.
Алексеич замер. Берег стоял темной стеной, оттуда не доносилось ни шороха. Теперь затаиться... Он медленно, беззвучно перебрался на корму. Завести тихо не получится, ну тут уж — не подведи!
В полуметре от кормы бликующая вода разошлась. Раскрылась щель широкой пасти:
— Что за ночь, а? Глянь на небо!
Алексеича так и не нашли. Лодку затянуло в заводь ниже по течению. А Ильича, говорят, медведь пожрал — кто ж еще так кости обглодает?
Я уже неделю торчал на даче, помогая матери с садово-огородными делами, а в свободное время занимался ерундой. Все это было как-то уныло, но и в город не хотелось - там было душно, и меня ожидало такое же тягучее летнее безделье. Как-то вечером мать сказала, что у ее подруги намечается празднование пятилетнего юбилея сына и что я тоже мог бы пойти. В тот вечер мне почему-то вдруг очень не захотелось остаться одному, да и по-хорошему все равно нужно было встречать-провожать мать с этого мероприятия. К тому же можно было навернуть шашлычка на халяву, а потом засесть в тихом уголке и тупить в интернете с мобильника.
В итоге я оказался на этом празднике жизни: целая куча детишек, и все они носились по участку между сосен и орали. Как-то само собой я оказался в компании их многочисленных родителей, но уже через пару часов я все-таки начал жалеть, что сподобился прийти. Мамы обсуждали детские срачки-болячки, школы-сады, а их мужья по большей части были подвыпившими и постоянно домогались до меня с вопросами типа "ну че, девка-то у тя есть?" и предлагали по-мужицки дернуть водки. Не выдержав несовершенств мира, я по-тихому ретировался в дом. Я бывал в нем пару раз в детстве, тогда "писательская" советская дача казалась просто огромной, но и сейчас производила впечатление. Я прошел на второй этаж и оказался в длинном коридоре, ведущем вдоль всего этажа к веранде. Я прошел почти до конца коридора мимо закрытых спален и гостевых и оказался возле боковой двери, ведущей в маленькую комнатку, заставленную книгами. Спустя столько времени я уже не помнил ни планировки, ни обстановки, но зашел именно туда, и решил поторчать там до конца вечера, изучая хозяйскую библиотеку.
В комнатке были книжные полки вдоль стен по бокам, рядом на полу стояли перевязанные пачки книг, книги и журналы в коробках, разобранный столик, а в пространстве между дверью и узким окошком напротив одиноко стояло потрепанное офисное кресло. На улице смеркалось, я включил свет в комнатке, уселся на кресло и стал изучать содержимое полок. В основном это были собрания сочинений: Лондон, Диккенс Дюма, наши классики , что-то без надписей на корешках - стандартный в общем-то набор. Обстановка как-то не располагала к обстоятельному чтению, и тут я заметил в одной из коробок знакомую обложку моделиста-конструктора. На меня как-то сразу накатила ностальгия, и я уже потянулся было достать заветное издание, как вдруг в соседней коробке заметил журнал с серьезным заголовком "Монстры".
На деле это был аляповатый детский журнальчик составленный по какой-то прихотливой логике, и в нем было намешано куча всего: комиксы, статьи в энциклопедическом стиле и головоломки. Заметки о дьяволе из Джерси и графе Дракуле соседствовали с инопланетянами и персонажами Диснея. Офигевая от журнальных раскладов, я дошел до головоломок на последнем развороте. Там был кроссворд, лабиринт и прочая лабуда. Мое внимание привлекла картинка в самом углу последней страницы - там было изображено какое-то чересчур мрачное чердачное помещение с кучей антикварного хлама и сеточками паутины. Но по-настоящему меня потрясло задание к картинке: найдите Красного Пепала в комнате. Не может быть! Это какое-то глупое совпадение, наскоро состряпанный журнальчик из девяностых и герой сомнительного ритуала из интернета – бред!
Я полез в карман за мобильником, дабы зафиксировать свою неожиданную находку, как вдруг лампочка в абажуре хлопнула, перегорев, и я остался в полумраке перед слабо освещенным проемом в коридор. Мне стало как-то не по себе, я машинально глянул под ноги: темнота на полу будто пришла в движение. Она сгущалась и потоками, клубами густого черного дыма уплывала мне за спину, концентрируясь где-то возле окна. Я отчетливо почувствовал, что позади меня кто-то есть, и этот кто-то сверлит мой затылок взглядом. Волосы вставали дыбом по всему телу, я со страхом осознавал, что должно случиться что-то ужасное. Это было неизбежно. Нечто позади меня неизбежно оформится, примет отвратительное обличье и атакует. Освещенный лампочкой ильича коридор казался недосягаемым; мимоходом я обреченно подумал: а ведь я один на этом большом этаже, ко мне никто не придет на помощь, кричать бесполезно. Но оцепенение продлилось недолго, сам не понимая, что делаю, я оттолкнулся ногами и проехал с метр в сторону дверного проема. Кресло еще не успело остановиться, а я уже соскочил с него, лягнул его как следует в направлении окна и по-обезьяньи, на четырех конечностях, вылетел в коридор. Не упуская из виду дверь в библиотеку, я попятился к лестнице вниз. Я почему-то сразу подумал о том, что если бы в библиотеке никого не было, то кресло от моего пинка должно было врезаться в стену с окном и порядочно грохнуть. Но никакого грохота не было - я был уверен, что кресло врезалось в того, кто был там в темноте.
В шумной компании я успокаивался, переваривая произошедшее. Я хотел было убедить себя, что все это не более чем разыгравшееся воображение, выход переживаний, стресс и так далее, как вдруг ко мне пришло озарение. Из глубины памяти отчетливо всплывали фрагменты воспоминаний: я дошколенок, мой первое лето на даче и единственное, когда я с кем-то здесь водился. Дети вокруг были старше меня, стояла лунная летняя ночь, мы были в месте, где сходились три линии дачного посёлка. Как я оказался там, да еще и в такое время? Кто-то выводил фломастером на бумаге фигуру, кто-то сыпал какую-то крупу, позади лежали притащенные часы с кукушкой. Я услышал пронзительный визг, но разбежаться мы не успели: появились взрослые, и среди них был мой отец, который всыпал мне по первое число по дороге домой. Видимо, поэтому я и не стал частью той ребячьей компании.
Трудно было поверить, но этот ритуал был такой же частью фольклора, как и Пиковая дама, но невероятнее было то, что он сработал. И сегодня демон из детства таки отыскал меня, и мне, несомненно, предстоит с ним встретиться лицом к лицу, рано или поздно. А ведь мне еще возвращаться домой через полпоселка, мимо глухих заборов и слабоосвещенных линий.
Последняя проблема, кстати, решилась. Нас подбросила на машине какая-то незнакомая мне женщина. Хорошо, что мать не спрашивала, зачем я закрыл все наружные ставни на окнах перед сном, хотя это мне не особенно помогло - я спал без кошмаров, но как-то беспокойно и тревожно. Утром я решил вернуться в город.
В итоге я оказался на этом празднике жизни: целая куча детишек, и все они носились по участку между сосен и орали. Как-то само собой я оказался в компании их многочисленных родителей, но уже через пару часов я все-таки начал жалеть, что сподобился прийти. Мамы обсуждали детские срачки-болячки, школы-сады, а их мужья по большей части были подвыпившими и постоянно домогались до меня с вопросами типа "ну че, девка-то у тя есть?" и предлагали по-мужицки дернуть водки. Не выдержав несовершенств мира, я по-тихому ретировался в дом. Я бывал в нем пару раз в детстве, тогда "писательская" советская дача казалась просто огромной, но и сейчас производила впечатление. Я прошел на второй этаж и оказался в длинном коридоре, ведущем вдоль всего этажа к веранде. Я прошел почти до конца коридора мимо закрытых спален и гостевых и оказался возле боковой двери, ведущей в маленькую комнатку, заставленную книгами. Спустя столько времени я уже не помнил ни планировки, ни обстановки, но зашел именно туда, и решил поторчать там до конца вечера, изучая хозяйскую библиотеку.
В комнатке были книжные полки вдоль стен по бокам, рядом на полу стояли перевязанные пачки книг, книги и журналы в коробках, разобранный столик, а в пространстве между дверью и узким окошком напротив одиноко стояло потрепанное офисное кресло. На улице смеркалось, я включил свет в комнатке, уселся на кресло и стал изучать содержимое полок. В основном это были собрания сочинений: Лондон, Диккенс Дюма, наши классики , что-то без надписей на корешках - стандартный в общем-то набор. Обстановка как-то не располагала к обстоятельному чтению, и тут я заметил в одной из коробок знакомую обложку моделиста-конструктора. На меня как-то сразу накатила ностальгия, и я уже потянулся было достать заветное издание, как вдруг в соседней коробке заметил журнал с серьезным заголовком "Монстры".
На деле это был аляповатый детский журнальчик составленный по какой-то прихотливой логике, и в нем было намешано куча всего: комиксы, статьи в энциклопедическом стиле и головоломки. Заметки о дьяволе из Джерси и графе Дракуле соседствовали с инопланетянами и персонажами Диснея. Офигевая от журнальных раскладов, я дошел до головоломок на последнем развороте. Там был кроссворд, лабиринт и прочая лабуда. Мое внимание привлекла картинка в самом углу последней страницы - там было изображено какое-то чересчур мрачное чердачное помещение с кучей антикварного хлама и сеточками паутины. Но по-настоящему меня потрясло задание к картинке: найдите Красного Пепала в комнате. Не может быть! Это какое-то глупое совпадение, наскоро состряпанный журнальчик из девяностых и герой сомнительного ритуала из интернета – бред!
Я полез в карман за мобильником, дабы зафиксировать свою неожиданную находку, как вдруг лампочка в абажуре хлопнула, перегорев, и я остался в полумраке перед слабо освещенным проемом в коридор. Мне стало как-то не по себе, я машинально глянул под ноги: темнота на полу будто пришла в движение. Она сгущалась и потоками, клубами густого черного дыма уплывала мне за спину, концентрируясь где-то возле окна. Я отчетливо почувствовал, что позади меня кто-то есть, и этот кто-то сверлит мой затылок взглядом. Волосы вставали дыбом по всему телу, я со страхом осознавал, что должно случиться что-то ужасное. Это было неизбежно. Нечто позади меня неизбежно оформится, примет отвратительное обличье и атакует. Освещенный лампочкой ильича коридор казался недосягаемым; мимоходом я обреченно подумал: а ведь я один на этом большом этаже, ко мне никто не придет на помощь, кричать бесполезно. Но оцепенение продлилось недолго, сам не понимая, что делаю, я оттолкнулся ногами и проехал с метр в сторону дверного проема. Кресло еще не успело остановиться, а я уже соскочил с него, лягнул его как следует в направлении окна и по-обезьяньи, на четырех конечностях, вылетел в коридор. Не упуская из виду дверь в библиотеку, я попятился к лестнице вниз. Я почему-то сразу подумал о том, что если бы в библиотеке никого не было, то кресло от моего пинка должно было врезаться в стену с окном и порядочно грохнуть. Но никакого грохота не было - я был уверен, что кресло врезалось в того, кто был там в темноте.
В шумной компании я успокаивался, переваривая произошедшее. Я хотел было убедить себя, что все это не более чем разыгравшееся воображение, выход переживаний, стресс и так далее, как вдруг ко мне пришло озарение. Из глубины памяти отчетливо всплывали фрагменты воспоминаний: я дошколенок, мой первое лето на даче и единственное, когда я с кем-то здесь водился. Дети вокруг были старше меня, стояла лунная летняя ночь, мы были в месте, где сходились три линии дачного посёлка. Как я оказался там, да еще и в такое время? Кто-то выводил фломастером на бумаге фигуру, кто-то сыпал какую-то крупу, позади лежали притащенные часы с кукушкой. Я услышал пронзительный визг, но разбежаться мы не успели: появились взрослые, и среди них был мой отец, который всыпал мне по первое число по дороге домой. Видимо, поэтому я и не стал частью той ребячьей компании.
Трудно было поверить, но этот ритуал был такой же частью фольклора, как и Пиковая дама, но невероятнее было то, что он сработал. И сегодня демон из детства таки отыскал меня, и мне, несомненно, предстоит с ним встретиться лицом к лицу, рано или поздно. А ведь мне еще возвращаться домой через полпоселка, мимо глухих заборов и слабоосвещенных линий.
Последняя проблема, кстати, решилась. Нас подбросила на машине какая-то незнакомая мне женщина. Хорошо, что мать не спрашивала, зачем я закрыл все наружные ставни на окнах перед сном, хотя это мне не особенно помогло - я спал без кошмаров, но как-то беспокойно и тревожно. Утром я решил вернуться в город.
Сядь в лунную ночь на перекрёстке трёх дорог. С собой принеси мешочек пшена, лист бумаги и красную краску (вообще можешь принести любой предмет пишущий красным - ручка, фломастер, можешь даже кровью написать). Ещё нужны часы с боем. Приди на перекрёсток до двенадцати часов ночи, сядь лицом на север, положи часы за спину, приготовь пшено и листок. Когда в полночь часы начнут бить, быстро начни рисовать на листе девушку (не пытайся воображать, просто очисти мысли и рисуй - образ придёт сам). Ты должен успеть нарисовать до двенадцатого удара. Если успеешь -придёт красная девушка, с клеткой в руке. В клетке будет птица -покорми её пшеном и тогда тебе будет сопутствовать удача - целый год. Если ты не взял пшено, или взял что-то другое вместо пшена, то птица закричит, вылетит из клетки и обосрёт тебя - тогда удача отвертнётся от тебя на десять лет (тут не знаю, вроде кто-то говорит что можно увернуться от птицы, тогда вроде бы ничего не произойдёт.). А если ты не успеешь нарисовать девушку до двенадцати ударов, то к твоему удивлению, часы издадут тринадцатый удар, затем четырнадцатый, затем пятнадцатый и так до двадцати четырёх. Если ты не успел, или понимаешь что не успеешь, то лучше бросай всё и беги не оглядываясь. После двадцать четвёртого удара луна станет кроваво-красной и появится красный Пепал. Если ты его увидел, то молись чтобы он тебя просто убил не изуродовав (хотя кто знает, видимо некоторым удавалось от него убежать, так как люди знают о его существовании).
У меня дед жил в подмосковье, когда был подростком видел последствия встречи с Пепалом. Жил он в одной деревне, было ему тогда 15 лет. Однажды ночью пропали две девочки. Вроде легли ночью спать, а утром их постели оказались пустыми. Ну пошли мужики их искать и нашли одну в небольшом лесочке километрах в трёх от деревни. Сам дед её не видел, но говорил, что мужики которые её нашли в таком ужасе вернулись что несколько ночей не спали и не ели, а только в кроватях лежали уставившись в стену. Вторую девочку отыскали через два дня, но слава Богу, живой. Её привезла милиция из областного центра, до которого от деревни было около ста километров. Когда её спросили о том что произошло, он рассказала, что подружка рассказала ей о красной девушке и о том, что можно удачу на год приманить. Историю эту она от отца узнала, который по лет десять назад так сделал и спустя несколько месяцев получил очень хорошую работу в крупном городе. Ну, а так как они детьми её были, то поверили в это сильно и решили проверить. Взяли пшено, часы, бумагу и банку с краской. Ближайший перекрёсток двух дорог был как раз в трёх километрах, где первую девочку и нашли. Они пришли, положили часы и стали ждать. Но на улице в это время стояло вроде начало ноября, ночи довольно холодные были и краска в банке замерзла. Девочки, естественно, не смогли никого нарисовать и после двенадцатого удара часы продолжили бить и в конце появился Пепал. Выжившая девочка описывала его как высокое, человекоподобное существо, с длинными конечностями. На лице были только ярко горящие глаза. Она говорила что он просто вышел из темноты и тут же схватил её подружку. Потом она рассказывала что бежала без оглядки всю ночь. В себя пришла только в облцентре, где её и нашла милиция. Отец погибшей девочки себя после этого всю оставшуюся жизнь корил - считал что он виноват в смерти дочери. Но у него сердце не выдержало и он умер через пол года. Милиция, конечно выжившей девочке не поверила, но долго понять не могли что с её подругой произошло, в итоге написали что её медведь задрал, но деревенские мужики которые её нашли говорили что медвдь тут не причём и так изуродовать человека не мог. У девочки были переломаны обе руки и обе ноги, все рёбра, позвоночник в нескольких местах, голова была почти оторвана, глаза были вырваны, не было скальпа, почти вся кожа была ободрана и даже внутренние органы были раздавлены.
У меня дед жил в подмосковье, когда был подростком видел последствия встречи с Пепалом. Жил он в одной деревне, было ему тогда 15 лет. Однажды ночью пропали две девочки. Вроде легли ночью спать, а утром их постели оказались пустыми. Ну пошли мужики их искать и нашли одну в небольшом лесочке километрах в трёх от деревни. Сам дед её не видел, но говорил, что мужики которые её нашли в таком ужасе вернулись что несколько ночей не спали и не ели, а только в кроватях лежали уставившись в стену. Вторую девочку отыскали через два дня, но слава Богу, живой. Её привезла милиция из областного центра, до которого от деревни было около ста километров. Когда её спросили о том что произошло, он рассказала, что подружка рассказала ей о красной девушке и о том, что можно удачу на год приманить. Историю эту она от отца узнала, который по лет десять назад так сделал и спустя несколько месяцев получил очень хорошую работу в крупном городе. Ну, а так как они детьми её были, то поверили в это сильно и решили проверить. Взяли пшено, часы, бумагу и банку с краской. Ближайший перекрёсток двух дорог был как раз в трёх километрах, где первую девочку и нашли. Они пришли, положили часы и стали ждать. Но на улице в это время стояло вроде начало ноября, ночи довольно холодные были и краска в банке замерзла. Девочки, естественно, не смогли никого нарисовать и после двенадцатого удара часы продолжили бить и в конце появился Пепал. Выжившая девочка описывала его как высокое, человекоподобное существо, с длинными конечностями. На лице были только ярко горящие глаза. Она говорила что он просто вышел из темноты и тут же схватил её подружку. Потом она рассказывала что бежала без оглядки всю ночь. В себя пришла только в облцентре, где её и нашла милиция. Отец погибшей девочки себя после этого всю оставшуюся жизнь корил - считал что он виноват в смерти дочери. Но у него сердце не выдержало и он умер через пол года. Милиция, конечно выжившей девочке не поверила, но долго понять не могли что с её подругой произошло, в итоге написали что её медведь задрал, но деревенские мужики которые её нашли говорили что медвдь тут не причём и так изуродовать человека не мог. У девочки были переломаны обе руки и обе ноги, все рёбра, позвоночник в нескольких местах, голова была почти оторвана, глаза были вырваны, не было скальпа, почти вся кожа была ободрана и даже внутренние органы были раздавлены.
Я не могу сказать точно, когда всё это началось. Наверное, сразу после моего рождения, ведь сколько я себя помню, моя жизнь всегда была адом. Зеркала — вот самый страшный мой кошмар. Меня иногда просто неудержимо тянуло к ним, где бы я ни была и что бы я ни делала.
В детстве я могла бросить увлекательную игру и начать малевать губы маминой помадой перед большим зеркалом в коридоре. Потом, разумеется, получала нагоняй, но, чёрт побери, я ведь даже не хотела этого делать! Меня словно заставляло что-то, чья-то чужая воля. Сейчас мне 20, и я всё так же зависима от зеркал, ничего не изменилось. Ну, разве что одна мааааленькая деталь — если раньше меня это пугало, то теперь бесит. Я ненавижу своё отражение — его глупую мимику, его идиотские движения, которые вынуждена повторять раз за разом. Боже, а какой у него (неё?) макияж! Я бы в здравом уме никогда такого не нарисовала. Ты меня бесишь, слышишь, сука? БЕСИШЬ!
И только глубокой ночью наступал кратковременный покой. Я заметила, что тогда зеркала словно теряли власть надо мной, и я могла немного пожить своей и только своей жизнью, не испытывая поминутной тяги достать зеркальце и припудрить носик. Я даже изменила режим, стала бодрствовать ночью. Но днём мне поспать не удавалось — что-то будило меня и тащило к проклятому зеркалу, а в нём была она — свеженькая, дрянь, будто прекрасно выспалась. Да, это был ад.
Не знаю, сколько бы ещё я так продержалась, но однажды всё изменилось. Случайность, глупая и счастливая для меня случайность. Поздним вечером она стояла в ванной перед зеркалом и причёсывалась, а я тупо повторяла все её движения. Вдруг лампочка мигнула и погасла. Проникающего из коридора света было достаточно, чтобы различить силуэты, но мало, слишком мало, чтобы удержать меня. Я почувствовала, что меня больше ничего не сковывает, что я могу владеть своим телом! В шоке от этого открытия, я подняла руку и покрутила ей перед лицом. А затем увидела, что она с ужасом смотрит на меня с той стороны. Я ухмыльнулась ей, и она позорно сбежала, но было уже поздно.
На следующее утро она вновь подошла к зеркалу. Как же, как же, надо же марафет навести. С опаской, правда, подошла. Но сначала я подыграла ей, упиваясь тем, что она больше мне не хозяйка — покрутилась, поправила волосы, нарисовала эти ужасные стрелки. А когда мы почти закончили, я протянула руку и коснулась зеркала. И она не смогла мне противостоять! Как в гипнозе коснулась своей рукой моих холодных стеклянных пальцев и растерянно моргнула, когда отражение исчезло. Я была здесь, позади неё. Быстро, не давая опомниться, я толкнула её в спину и почувствовала, как по моим пальцам пробежал электрический разряд, они стали тёплыми и… живыми. Я взглянула в зеркало, улыбнулась своему шокированному отражению и вышла из комнаты.
Знаете, ребятки, а ваш мир нравится мне гораздо больше моего. Там, с моей стороны, всё казалось тусклым, будто покрытым слоем пыли или полупрозрачной бумагой, а здесь всё яркое и очень настоящее. И я сама настоящая. Её, нет, мои друзья сказали, что я изменилась. Наплела им, что решила взяться за ум и начала вместо клубов читать умные книжки. А в душе торжествовала, ведь я всегда знала, что я лучше её и более достойна этого мира и этой жизни.
В детстве я могла бросить увлекательную игру и начать малевать губы маминой помадой перед большим зеркалом в коридоре. Потом, разумеется, получала нагоняй, но, чёрт побери, я ведь даже не хотела этого делать! Меня словно заставляло что-то, чья-то чужая воля. Сейчас мне 20, и я всё так же зависима от зеркал, ничего не изменилось. Ну, разве что одна мааааленькая деталь — если раньше меня это пугало, то теперь бесит. Я ненавижу своё отражение — его глупую мимику, его идиотские движения, которые вынуждена повторять раз за разом. Боже, а какой у него (неё?) макияж! Я бы в здравом уме никогда такого не нарисовала. Ты меня бесишь, слышишь, сука? БЕСИШЬ!
И только глубокой ночью наступал кратковременный покой. Я заметила, что тогда зеркала словно теряли власть надо мной, и я могла немного пожить своей и только своей жизнью, не испытывая поминутной тяги достать зеркальце и припудрить носик. Я даже изменила режим, стала бодрствовать ночью. Но днём мне поспать не удавалось — что-то будило меня и тащило к проклятому зеркалу, а в нём была она — свеженькая, дрянь, будто прекрасно выспалась. Да, это был ад.
Не знаю, сколько бы ещё я так продержалась, но однажды всё изменилось. Случайность, глупая и счастливая для меня случайность. Поздним вечером она стояла в ванной перед зеркалом и причёсывалась, а я тупо повторяла все её движения. Вдруг лампочка мигнула и погасла. Проникающего из коридора света было достаточно, чтобы различить силуэты, но мало, слишком мало, чтобы удержать меня. Я почувствовала, что меня больше ничего не сковывает, что я могу владеть своим телом! В шоке от этого открытия, я подняла руку и покрутила ей перед лицом. А затем увидела, что она с ужасом смотрит на меня с той стороны. Я ухмыльнулась ей, и она позорно сбежала, но было уже поздно.
На следующее утро она вновь подошла к зеркалу. Как же, как же, надо же марафет навести. С опаской, правда, подошла. Но сначала я подыграла ей, упиваясь тем, что она больше мне не хозяйка — покрутилась, поправила волосы, нарисовала эти ужасные стрелки. А когда мы почти закончили, я протянула руку и коснулась зеркала. И она не смогла мне противостоять! Как в гипнозе коснулась своей рукой моих холодных стеклянных пальцев и растерянно моргнула, когда отражение исчезло. Я была здесь, позади неё. Быстро, не давая опомниться, я толкнула её в спину и почувствовала, как по моим пальцам пробежал электрический разряд, они стали тёплыми и… живыми. Я взглянула в зеркало, улыбнулась своему шокированному отражению и вышла из комнаты.
Знаете, ребятки, а ваш мир нравится мне гораздо больше моего. Там, с моей стороны, всё казалось тусклым, будто покрытым слоем пыли или полупрозрачной бумагой, а здесь всё яркое и очень настоящее. И я сама настоящая. Её, нет, мои друзья сказали, что я изменилась. Наплела им, что решила взяться за ум и начала вместо клубов читать умные книжки. А в душе торжествовала, ведь я всегда знала, что я лучше её и более достойна этого мира и этой жизни.
Оп пост не читал, бич?
АХАХВАХАХАХЖХАЖАХАХ БЛЯ ПИЗДЕЦ ЗАРЖАЛ ВО ВЕСЬ ГОЛОС, БАТЯ ПРИШЕЛ ГОВОРИТ ХУЛИ ТЫ РЖЁШЬ?! ПОКАЗАЛ ЕМУ ОН ПИЗДЕЦ ЕЩЕ ГРОМЧЕ МЕНЯ, ДАВАЙ КАТАТЬСЯ ПО ПОЛУ, ДЕД СПУСТИЛСЯ ГОВОРИТ ЧЕ ЗА ХУЙНЯ? ПОЧИТАЛ И ПИЗДЕЦ ДАВАЙ РЖАТЬ ТОЖЕ,МАМКА ПОЧИТАЛА ТАК ЗАЛУПАЛАСЬ АЖ ДЕДОВЫМ РУЖЬЕМ В СОБАКУ НАЧАЛА СТРЕЛЯТЬ ОТ УГАРА! ПРИБЕЖАЛИ СОСЕДИ ГОВОРЯТ ЩАС МУСОРОВ ВЫЗОВЕМ ЧО У ВАС ТАМ ЗА РЖАКА? ПОКАЗАЛИ ИМ ТЕ НАХУЙ АЖ С ОКОН ПОПАДАЛИ ОТ ИСТЕРИКИ, МУСОРА ПРИЕХАЛИ, УВИДЕЛИ, ДРУГ ДРУГА ПОУБИВАЛИ ОТ СМЕХА! ВРАЧИ ПРИЕХАЛИ ПОЧИТАЛИ ДИФЕБРЕЛЯТОРОМ ДРУГ ДРУГА ЕБАШИТЬ НАЧАЛИ ОТ ХОХМЫ! Я БЛЯТЬ В СКАЙПЕ ПЕТРОСЯНУ ПОЗВОНИЛ, ТОТ УВИДЕЛ, ТАК СУКА УГОРАЛ ЧТО АПЛОДИРУЯ ЛАДОНИ СЕБЕ НАХУЙ ПОЛОМАЛ!
ну и иди нахуй тогда
Когда умерла моя сестра, мама была в неописуемом отчаянии. Мне было 11 лет, и я впервые видела такое жуткое проявление горя. Мама рвала на себе волосы и одежду, била посуду, выла и каталась по полу. Она винила себя в том, что не уберегла Сашеньку. Несколько раз пыталась покончить с собой.
Уговоры отца и родных она как бы даже не слышала. Рассказать то, что происходило в это время, невозможно: 30-летняя женщина стала совершенно седой. Она вцепилась в гроб и кричала, что пусть только попробуют унести сестру из дома. Наконец, дед уговорил ее только тем, что обещал похоронить Сашу в саду на даче.
Так и поступили. Мама перебралась жить на дачу и целыми днями сидела возле могилы, разговаривая с Сашей. Все надеялись, что со временем она успокоится. Ведь время, как известно, лечит. Однажды я вышла вечером на крыльцо, было уже довольно темно. Мама уснула, прильнув к могиле. Дедушка в этот день уехал в город за продуктами. В сумерках я видела, что кто-то сидит возле мамы на корточках, но кто это, не поняла. Я подошла поближе… Рядом с мамой сидела на корточках Сашенька! Я остолбенела, смотрела на нее, отмечая, что одета она в то же, в чем была похоронена. На лбу у нее был венчик, который почему-то пугал меня.
Саша смотрела как бы сквозь меня или, попросту говоря, меня не замечала. Сама же она тоже не совсем была похожа на настоящего человека. Что-то в ней было от мультфильмов, какая-то нереальность: не дымка, но и не тело. Не знаю, как лучше описать то, что видела. Она медленно поднялась с корточек, при этом ее изображение слегка колыхалось. Приложила пальчик к губам, будто призывая молчать, и исчезла.
Я вскрикнула, и мама проснулась. Она рассердилась на меня, говоря, что я помешала ей поговорить во сне с Сашей. Тут же она стала пересказывать свой сон: она видела, как к ней подошла Саша и присела возле нее на корточки, собираясь ей что-то сказать, но в этот самый момент на крыльце появилась я, и Саша замолчала. То есть мама видела во сне все то, что я видела наяву. От маминого рассказа я обомлела еще больше, чем от увиденного. Но маме ничего говорить не стала, так как слышала от соседки, что она на грани сумасшествия.
А однажды я услышала случайно, как дедушка говорит бабушке: «Хочешь верь, хочешь нет, а я ее вижу». Бабушка вскрикнула: «Господь с тобой, дед, чего ты меня пугаешь?» – «Клянусь тебе. Я утром в туалет пошел, а она за мной идет и молчит. Я и до этого видел ее, но ничего вам не говорил. Я, наверное, скоро умру. Она мне венчик со лба протягивала, а я не выдержал, побежал в дом», – рассказывал дедушка.
Через три месяца дедушка умер… Бабушка стала уговаривать маму переехать в город, но та ни в какую. Пришла осень, и мне нужно было идти в школу. Мамина сестра, тетя Катя, забрала меня к себе. А бабушка осталась с мамой на даче. Как-то придя из школы, я застала тетю Катю в слезах. Она сказала мне, что сейчас привезут бабушку: ее парализовало.
Я помогала ухаживать за бабушкой, сидела возле нее, когда тетя уходила. Бабушка лежала тихо и, казалось, всегда спала. Однажды я в очередной раз сидела возле нее в тетино отсутствие, и вдруг бабушка открыла глаза. Один глаз был открыт широко, а другой полуоткрыт. Одна половина рта шевелилась, она мне пыталась что-то сказать. Я наклонилась к ней: слова были искажены, но в конце концов я поняла, что
Саша дала ей венчик и сказала, что бабушка умрет завтра, мама через месяц, а тетя Катя через год. А я – через девять лет.
Все так и случилось. На другой день бабушки не стало, как говорили соседки, «она отмучилась». Тетя Катя умерла через год, подавившись на серебряной свадьбе у подруги. Мамочка моя замерзла у Саши на могилке.
Что касается меня, то у меня рассеянный склероз в тяжелой форме. А вы знаете, что это такое? Я с ужасом жду своего 19-летия. И вот уже три дня подряд, как приходит и садится на мою кровать в ногах Сашенька, моя маленькая и почти уже забытая сестра, которая тянет в мою сторону ручку, а в ручке венчик со лба, которого я так боялась и боюсь.
Уговоры отца и родных она как бы даже не слышала. Рассказать то, что происходило в это время, невозможно: 30-летняя женщина стала совершенно седой. Она вцепилась в гроб и кричала, что пусть только попробуют унести сестру из дома. Наконец, дед уговорил ее только тем, что обещал похоронить Сашу в саду на даче.
Так и поступили. Мама перебралась жить на дачу и целыми днями сидела возле могилы, разговаривая с Сашей. Все надеялись, что со временем она успокоится. Ведь время, как известно, лечит. Однажды я вышла вечером на крыльцо, было уже довольно темно. Мама уснула, прильнув к могиле. Дедушка в этот день уехал в город за продуктами. В сумерках я видела, что кто-то сидит возле мамы на корточках, но кто это, не поняла. Я подошла поближе… Рядом с мамой сидела на корточках Сашенька! Я остолбенела, смотрела на нее, отмечая, что одета она в то же, в чем была похоронена. На лбу у нее был венчик, который почему-то пугал меня.
Саша смотрела как бы сквозь меня или, попросту говоря, меня не замечала. Сама же она тоже не совсем была похожа на настоящего человека. Что-то в ней было от мультфильмов, какая-то нереальность: не дымка, но и не тело. Не знаю, как лучше описать то, что видела. Она медленно поднялась с корточек, при этом ее изображение слегка колыхалось. Приложила пальчик к губам, будто призывая молчать, и исчезла.
Я вскрикнула, и мама проснулась. Она рассердилась на меня, говоря, что я помешала ей поговорить во сне с Сашей. Тут же она стала пересказывать свой сон: она видела, как к ней подошла Саша и присела возле нее на корточки, собираясь ей что-то сказать, но в этот самый момент на крыльце появилась я, и Саша замолчала. То есть мама видела во сне все то, что я видела наяву. От маминого рассказа я обомлела еще больше, чем от увиденного. Но маме ничего говорить не стала, так как слышала от соседки, что она на грани сумасшествия.
А однажды я услышала случайно, как дедушка говорит бабушке: «Хочешь верь, хочешь нет, а я ее вижу». Бабушка вскрикнула: «Господь с тобой, дед, чего ты меня пугаешь?» – «Клянусь тебе. Я утром в туалет пошел, а она за мной идет и молчит. Я и до этого видел ее, но ничего вам не говорил. Я, наверное, скоро умру. Она мне венчик со лба протягивала, а я не выдержал, побежал в дом», – рассказывал дедушка.
Через три месяца дедушка умер… Бабушка стала уговаривать маму переехать в город, но та ни в какую. Пришла осень, и мне нужно было идти в школу. Мамина сестра, тетя Катя, забрала меня к себе. А бабушка осталась с мамой на даче. Как-то придя из школы, я застала тетю Катю в слезах. Она сказала мне, что сейчас привезут бабушку: ее парализовало.
Я помогала ухаживать за бабушкой, сидела возле нее, когда тетя уходила. Бабушка лежала тихо и, казалось, всегда спала. Однажды я в очередной раз сидела возле нее в тетино отсутствие, и вдруг бабушка открыла глаза. Один глаз был открыт широко, а другой полуоткрыт. Одна половина рта шевелилась, она мне пыталась что-то сказать. Я наклонилась к ней: слова были искажены, но в конце концов я поняла, что
Саша дала ей венчик и сказала, что бабушка умрет завтра, мама через месяц, а тетя Катя через год. А я – через девять лет.
Все так и случилось. На другой день бабушки не стало, как говорили соседки, «она отмучилась». Тетя Катя умерла через год, подавившись на серебряной свадьбе у подруги. Мамочка моя замерзла у Саши на могилке.
Что касается меня, то у меня рассеянный склероз в тяжелой форме. А вы знаете, что это такое? Я с ужасом жду своего 19-летия. И вот уже три дня подряд, как приходит и садится на мою кровать в ногах Сашенька, моя маленькая и почти уже забытая сестра, которая тянет в мою сторону ручку, а в ручке венчик со лба, которого я так боялась и боюсь.
хуёвый сестролюбов тред
Берт нарочно включил радио погромче: назревала очередная ссора, и он надеялся таким образом ее избежать. Очень надеялся.
Вики что-то сказала.
— Что? — прокричал он.
— Можно сделать тише? Ты хочешь, чтобы у меня лопнули барабанные перепонки?
У него уже готов был вырваться достойный ответ, но он вовремя прикусил язык. И сделал тише.
Вики обмахивалась шейным платком, хотя в машине работал кондиционер.
— Где мы хоть находимся?
— В Небраске.
Она смерила его холодным, словно бы ничего не выражающим взглядом.
— Спасибо. Я знаю, что мы в Небраске. Нельзя ли поточнее?
— У тебя на коленях дорожный атлас, можешь посмотреть. Ты ведь умеешь читать?
— Ах, как остроумно. Вот, оказывается, почему мы свернули с автострады. Чтобы на протяжении трехсот миль разглядывать кукурузные початки. И наслаждаться остроумием Берта Робсона.
Он стиснул руль так, что побелели костяшки пальцев. Еще чуть-чуть, и он бы съездил по физиономии бывшей королеве студенческого бала. Мы спасаем наш брак, подумал он про себя, как спасали свиньи вьетконговские деревни.
— Вики, я проехал по шоссе пятнадцать тысяч миль. От самого Бостона, — он тщательно подбирал слова. — Ты отказалась вести машину. Хорошо, я сел за руль. Тогда…
— Я не отказывалась! — запальчиво произнесла Вики. — Я не виновата, что у меня начинается мигрень, стоит мне только…
— Тогда, — продолжал он с той же размеренностью, — я спросил тебя: «А по менее оживленным дорогам ты могла бы вести машину?» Ты мне ответила: «Нет проблем». Твои слова: «Нет проблем». Тогда…
— Знаешь, я иногда спрашиваю: как меня угораздило выйти за тебя замуж?
— Ты задала мне вопрос из двух коротких слов.
Она смерила его взглядом, кусая губы. Затем взяла в руки дорожный атлас и принялась яростно листать страницы. Дернул же меня черт свернуть с шоссе, подумал Берт, мрачнея. Вот уж некстати. До этой минуты они оба вели себя весьма пристойно, ни разу не поцапались. Ему уже начинало казаться, что из этой их поездки на побережье выйдет толк: поездка была затеяна как бы с целью увидеть семью Викиного брата, а на самом деле чтобы попытаться склеить осколки их собственной семьи.
Стоило ему, однако, свернуть с шоссе, как между ними снова выросла стена отчуждения. Глухая, непробиваемая стена.
— Ты повернул после Гимбурга, так?
— Так.
— Теперь до Гатлина ни одного населенного пункта, — объявила она. — Двадцать миль — ничего, кроме асфальта. Может, хотя бы в Гатлине перекусим? Или ты все так замечательно спланировал, что у нас, как вчера, до двух часовне будет во рту маковой росинки?
Он оторвал взгляд от дороги, чтобы посмотреть ей в глаза.
— Ну вот что, Вики, с меня хватит. Давай повернем назад. Ты, кажется, хотела переговорить со своим адвокатом. По-моему, самое время это…
— Берт, осторожно!.. — глаза ее вдруг расширились от испуга, хотя секунду назад она сидела с каменным лицом, глядя прямо перед собой.
Он перевел взгляд на дорогу и только успел увидеть, как что-то исчезло под бампером его «Т-берда». Он резко сбросил скорость с тошнотворным чувством, что проехался по… тут его бросило на руль, и машина, оставляя следы протекторов на асфальте, остановилась посреди дороги.
— Собака? Ну скажи мне, что это была собака.
— Парень. — Вики была белая, как крестьянский сыр. — Молодой парень. Он вышел из зарослей кукурузы, и ты его… поздравляю.
Она распахнула дверцу, и ее стошнило.
Берт сидел прямо, продолжая сжимать руль. Он не чувствовал ничего, кроме тяжелого дурманящего запаха навоза. Он не сразу заметил, что Вики исчезла. В зеркальце заднего обзора он увидел ее склонившейся в неловкой позе над тем, что из машины казалось кучей тряпья.
Я убил человека. Так это квалифицируется. Оторвал взгляд от дороги, и вот результат.
Он выключил зажигание и вылез из машины. По высокой, в человеческий рост кукурузе пробегал ветер — точно чьи-то огромные легкие выдыхали воздух. Вики плакала, склонившись над телом. Он успел пройти несколько метров, когда слева, среди зеленой массы кукурузных стеблей и листьев, мелькнул ярко-алый мазок, как будто из ведра выплеснулась краска. Он остановился и стал вглядываться. Вглядываться и рассуждать (сейчас все средства были хороши, только бы отвлечься от груды тряпья, которая при ближайшем рассмотрении окажется кое-чем пострашнее), что сезон для кукурузы выдался на редкость удачным. Стебли росли один к одному, початки уже наливались спелостью. Человек, нырнувший в полумрак зарослей, мог проплутать по этим однообразно-правильным, уходящим в никуда рядам целый божий день, прежде чем выбраться наружу. В одном месте идеальный порядок был нарушен: несколько сломанных стеблей упало, а за ними… что там чернеет, хотел бы он знать?
— Берт! — срывающимся голосом закричала Вики. — Может ты все-таки подойдешь, посмотришь? Чтобы потом за покером рассказывать своим друзьям, кого ты так ловко сшиб в Небраске?! Может, ты… — остальное утонуло в потоке рыданий. Викина четкая тень казалась лужицей, в которой она стояла. Выл полдень.
Он нырнул в заросли. То, что он принял издали за краску, оказалось кровью. С сонным низким гудением садились на растения мухи, снимая пробу, и улетали — оповестить других, не иначе. Обнаружилась свежая кровь и на кукурузных листьях. Не могли же брызги, в самом деле, отлететь так далеко? Он нагнулся и поднял с земли предмет, еще с дороги обративший на себя его внимание. Кто-то недавно здесь продирался: земля примята, стебли сломаны. И всюду кровь. Он зябко повел плечами и выбрался на дорогу.
У Вики началась истерика — с рыданиями, смехом, нечленораздельными выкриками в его адрес. Кто бы мог подумать, что все кончится так мелодраматично? Он уже давно привык к мысли, что его жена — не та, за кого он ее принимал. Он ее ненавидел. Он подошел и ударил ее по лицу наотмашь. Она сразу смолкла и закрыла рукой красный оттиск его ладони.
— Сидеть тебе, Берт, за решеткой, — сказала она с пафосом.
— Не думаю, — с этими словами он поставил к ее ногам чемоданчик, который нашел в зарослях.
— Чей?..
— Не знаю. Его, наверное, — он показал на тело, лежавшее в пыли ничком. Парень лет семнадцати.
Чемоданчик старого образца, кожаный, сильно потертый, обмотан бельевой веревкой, концы завязаны морским узлом. Вики хотела было развязать его, но при виде крови отшатнулась. Берт нагнулся и бережно перевернул тело.
— Не хочу этого видеть, — пробормотала Вики и тут же встретилась взглядом с незрячими глазами убитого. Но не глаза заставили ее вскрикнуть, и даже не лицо, выпачканное в грязи и искаженное гримасой ужаса: у парня было перерезано горло. Берт вовремя успел подхватить ее.
— Только без обмороков, сказал он успокаивающим тоном. — Ты меня слышишь, Вики? Пожалуйста, без обмороков.
Он повторил это несколько раз. Е конце концов она овладела собой и прижалась к нему всем телом. Со стороны могло показаться, что двое танцуют на залитой солнцем дороге, а под ногами у них валяется убитый.
— Вики?
— Да? — отозвалась она, уткнувшись ему в рубашку.
— Сходи в машину за ключами. Захвати с заднего сиденья одеяло и ружье.
— Ружье? Зачем?
— Мальчику перерезали горло. Тот, кто это сделал, может сейчас наблюдать за нами.
Она рывком подняла голову и расширенными от испуга глазами обвела ряды кукурузы, уходившие волнами до самого горизонта.
— Скорее всего человек этот уже скрылся, но береженого Бог бережет. Иди же.
Она направилась, пошатываясь, к машине — и тень за ней, как талисман. Когда голова ее исчезла в салоне «Т-берда», он присел на корточки возле трупа. Никаких особых примет. Жертва дорожной катастрофы, да, но не «Т-берд» перерезала ему горло. Сделано грубо, неумело убийца явно не советовался с сержантом-фронтовиком о более «культурных» способах расправы со своей жертвой, но исход тем не менее оказался летальным. Последние тридцать футов парень либо прошел сам, либо его, смертельно раненного или уже мертвого, протащили волоком. Чтобы напоследок по нему проехался он, Берт Робсон.
Вики что-то сказала.
— Что? — прокричал он.
— Можно сделать тише? Ты хочешь, чтобы у меня лопнули барабанные перепонки?
У него уже готов был вырваться достойный ответ, но он вовремя прикусил язык. И сделал тише.
Вики обмахивалась шейным платком, хотя в машине работал кондиционер.
— Где мы хоть находимся?
— В Небраске.
Она смерила его холодным, словно бы ничего не выражающим взглядом.
— Спасибо. Я знаю, что мы в Небраске. Нельзя ли поточнее?
— У тебя на коленях дорожный атлас, можешь посмотреть. Ты ведь умеешь читать?
— Ах, как остроумно. Вот, оказывается, почему мы свернули с автострады. Чтобы на протяжении трехсот миль разглядывать кукурузные початки. И наслаждаться остроумием Берта Робсона.
Он стиснул руль так, что побелели костяшки пальцев. Еще чуть-чуть, и он бы съездил по физиономии бывшей королеве студенческого бала. Мы спасаем наш брак, подумал он про себя, как спасали свиньи вьетконговские деревни.
— Вики, я проехал по шоссе пятнадцать тысяч миль. От самого Бостона, — он тщательно подбирал слова. — Ты отказалась вести машину. Хорошо, я сел за руль. Тогда…
— Я не отказывалась! — запальчиво произнесла Вики. — Я не виновата, что у меня начинается мигрень, стоит мне только…
— Тогда, — продолжал он с той же размеренностью, — я спросил тебя: «А по менее оживленным дорогам ты могла бы вести машину?» Ты мне ответила: «Нет проблем». Твои слова: «Нет проблем». Тогда…
— Знаешь, я иногда спрашиваю: как меня угораздило выйти за тебя замуж?
— Ты задала мне вопрос из двух коротких слов.
Она смерила его взглядом, кусая губы. Затем взяла в руки дорожный атлас и принялась яростно листать страницы. Дернул же меня черт свернуть с шоссе, подумал Берт, мрачнея. Вот уж некстати. До этой минуты они оба вели себя весьма пристойно, ни разу не поцапались. Ему уже начинало казаться, что из этой их поездки на побережье выйдет толк: поездка была затеяна как бы с целью увидеть семью Викиного брата, а на самом деле чтобы попытаться склеить осколки их собственной семьи.
Стоило ему, однако, свернуть с шоссе, как между ними снова выросла стена отчуждения. Глухая, непробиваемая стена.
— Ты повернул после Гимбурга, так?
— Так.
— Теперь до Гатлина ни одного населенного пункта, — объявила она. — Двадцать миль — ничего, кроме асфальта. Может, хотя бы в Гатлине перекусим? Или ты все так замечательно спланировал, что у нас, как вчера, до двух часовне будет во рту маковой росинки?
Он оторвал взгляд от дороги, чтобы посмотреть ей в глаза.
— Ну вот что, Вики, с меня хватит. Давай повернем назад. Ты, кажется, хотела переговорить со своим адвокатом. По-моему, самое время это…
— Берт, осторожно!.. — глаза ее вдруг расширились от испуга, хотя секунду назад она сидела с каменным лицом, глядя прямо перед собой.
Он перевел взгляд на дорогу и только успел увидеть, как что-то исчезло под бампером его «Т-берда». Он резко сбросил скорость с тошнотворным чувством, что проехался по… тут его бросило на руль, и машина, оставляя следы протекторов на асфальте, остановилась посреди дороги.
— Собака? Ну скажи мне, что это была собака.
— Парень. — Вики была белая, как крестьянский сыр. — Молодой парень. Он вышел из зарослей кукурузы, и ты его… поздравляю.
Она распахнула дверцу, и ее стошнило.
Берт сидел прямо, продолжая сжимать руль. Он не чувствовал ничего, кроме тяжелого дурманящего запаха навоза. Он не сразу заметил, что Вики исчезла. В зеркальце заднего обзора он увидел ее склонившейся в неловкой позе над тем, что из машины казалось кучей тряпья.
Я убил человека. Так это квалифицируется. Оторвал взгляд от дороги, и вот результат.
Он выключил зажигание и вылез из машины. По высокой, в человеческий рост кукурузе пробегал ветер — точно чьи-то огромные легкие выдыхали воздух. Вики плакала, склонившись над телом. Он успел пройти несколько метров, когда слева, среди зеленой массы кукурузных стеблей и листьев, мелькнул ярко-алый мазок, как будто из ведра выплеснулась краска. Он остановился и стал вглядываться. Вглядываться и рассуждать (сейчас все средства были хороши, только бы отвлечься от груды тряпья, которая при ближайшем рассмотрении окажется кое-чем пострашнее), что сезон для кукурузы выдался на редкость удачным. Стебли росли один к одному, початки уже наливались спелостью. Человек, нырнувший в полумрак зарослей, мог проплутать по этим однообразно-правильным, уходящим в никуда рядам целый божий день, прежде чем выбраться наружу. В одном месте идеальный порядок был нарушен: несколько сломанных стеблей упало, а за ними… что там чернеет, хотел бы он знать?
— Берт! — срывающимся голосом закричала Вики. — Может ты все-таки подойдешь, посмотришь? Чтобы потом за покером рассказывать своим друзьям, кого ты так ловко сшиб в Небраске?! Может, ты… — остальное утонуло в потоке рыданий. Викина четкая тень казалась лужицей, в которой она стояла. Выл полдень.
Он нырнул в заросли. То, что он принял издали за краску, оказалось кровью. С сонным низким гудением садились на растения мухи, снимая пробу, и улетали — оповестить других, не иначе. Обнаружилась свежая кровь и на кукурузных листьях. Не могли же брызги, в самом деле, отлететь так далеко? Он нагнулся и поднял с земли предмет, еще с дороги обративший на себя его внимание. Кто-то недавно здесь продирался: земля примята, стебли сломаны. И всюду кровь. Он зябко повел плечами и выбрался на дорогу.
У Вики началась истерика — с рыданиями, смехом, нечленораздельными выкриками в его адрес. Кто бы мог подумать, что все кончится так мелодраматично? Он уже давно привык к мысли, что его жена — не та, за кого он ее принимал. Он ее ненавидел. Он подошел и ударил ее по лицу наотмашь. Она сразу смолкла и закрыла рукой красный оттиск его ладони.
— Сидеть тебе, Берт, за решеткой, — сказала она с пафосом.
— Не думаю, — с этими словами он поставил к ее ногам чемоданчик, который нашел в зарослях.
— Чей?..
— Не знаю. Его, наверное, — он показал на тело, лежавшее в пыли ничком. Парень лет семнадцати.
Чемоданчик старого образца, кожаный, сильно потертый, обмотан бельевой веревкой, концы завязаны морским узлом. Вики хотела было развязать его, но при виде крови отшатнулась. Берт нагнулся и бережно перевернул тело.
— Не хочу этого видеть, — пробормотала Вики и тут же встретилась взглядом с незрячими глазами убитого. Но не глаза заставили ее вскрикнуть, и даже не лицо, выпачканное в грязи и искаженное гримасой ужаса: у парня было перерезано горло. Берт вовремя успел подхватить ее.
— Только без обмороков, сказал он успокаивающим тоном. — Ты меня слышишь, Вики? Пожалуйста, без обмороков.
Он повторил это несколько раз. Е конце концов она овладела собой и прижалась к нему всем телом. Со стороны могло показаться, что двое танцуют на залитой солнцем дороге, а под ногами у них валяется убитый.
— Вики?
— Да? — отозвалась она, уткнувшись ему в рубашку.
— Сходи в машину за ключами. Захвати с заднего сиденья одеяло и ружье.
— Ружье? Зачем?
— Мальчику перерезали горло. Тот, кто это сделал, может сейчас наблюдать за нами.
Она рывком подняла голову и расширенными от испуга глазами обвела ряды кукурузы, уходившие волнами до самого горизонта.
— Скорее всего человек этот уже скрылся, но береженого Бог бережет. Иди же.
Она направилась, пошатываясь, к машине — и тень за ней, как талисман. Когда голова ее исчезла в салоне «Т-берда», он присел на корточки возле трупа. Никаких особых примет. Жертва дорожной катастрофы, да, но не «Т-берд» перерезала ему горло. Сделано грубо, неумело убийца явно не советовался с сержантом-фронтовиком о более «культурных» способах расправы со своей жертвой, но исход тем не менее оказался летальным. Последние тридцать футов парень либо прошел сам, либо его, смертельно раненного или уже мертвого, протащили волоком. Чтобы напоследок по нему проехался он, Берт Робсон.
Если в момент наезда мальчишка еще дышал, жить ему в любом случае оставалось считанные секунды. Он почувствовал чью-то руку на плече и вскочил как от удара током.
Это была Вики — в левой руке армейское суконное одеяло, в правой зачехленный дробовик. Она старательно отводила взгляд. Он расстелил одеяло прямо на дороге и перенес на него труп. У Вики вырвался тихий стон.
— Вики? — он встревоженно поднял голову. — Ты как, в норме?
— В норме, — с трудом выдавила она из себя.
Завернув тело в одеяло, он кое-как поднял его за края, втайне проклиная эту тяжелую страшную ношу. Тело попыталось выскользнуть сбоку, пришлось усилить хватку. Следом за Вики он медленно направился к машине.
— Открой багажник, сказал он задыхаясь.
Багажник был забит чемоданами, подарками и еще всякой всячиной, необходимой в дороге. Вики перенесла что можно на заднее сиденье, и Берт, опустив тело, захлопнул крышку. Только теперь он вздохнул с облегчением.
Вики стояла возле дверцы со стороны водителя, не зная, что делать с дробовиком.
— Положи его обратно и садись.
Он глянул на часы — прошло всего пятнадцать минут, а казалось — вечность.
— А чемодан? — спросила она.
Он подбежал трусцой к месту, где старенький чемоданчик стоял на разделительной полосе — как нарисованный. Он взялся за обтрепанную ручку и на миг застыл, кожей почувствовал на себе чей-то взгляд. Ему приходилось читать о чем-то таком в развлекательных романах, и всегда он скептически относился к подобного рода описаниям. Может, напрасно? Ему вдруг показалось, что в зарослях прячутся люди, много людей, и они сейчас прикидывают, успеет ли эта женщина расчехлить ружье и открыть огонь раньше, чем они схватят его, Берта, — схватят, утащат в темные заросли, перережут горло…
С колотящимся сердцем он побежал к машине, выдернул ключ из замка багажника, быстро забрался на переднее сиденье. Вики плакала. Берт выжал сцепление, и через минуту злополучное место скрылось из виду.
— Какой, ты сказала, ближайший населенный пункт? — спросил он.
— Сейчас, — она склонилась над атласом. — Гатлин. Мы будем там минут через десять.
— Большой? Полицейский участок там, интересно, будет?
— Небольшой. Просто точка на карте.
— Хотя бы констебль.
Какое-то время они ехали молча. Слева мелькнула силосная башня. А так — сплошная кукуруза. Хоть бы один фермерский грузовичок.
— Послушай, нам кто-нибудь попался навстречу, после того как мы свернули с автострады?
Вики подумала.
— Одна легковушка и трактор. На развязке, помнишь?
— Нет, а позже? Когда мы выехали на семнадцатое шоссе?
— Никто.
Полчаса назад он бы воспринял это как резкую отповедь, но в данном случае это была всего лишь констатация факта. Вики смотрела сквозь полуопущенное окно на однообразно уплывающую прерывистую дорожную разметку.
— Вики? Ты не откроешь этот чемодан?
— Ты думаешь…
— Не знаю. Все может быть.
Пока Вики возилась с узлами (губы поджаты, лицо отрешенное — такой он запомнил свою мать, когда она по воскресеньям потрошила цыпленка), он включил приемничек. Волна поп-музыки, которую они слушали раньше, почти совсем ушла. Берт покрутил ручку. Фермерские сводки. Бак Оуэнс и Тэмми Уайнетт. Голоса сливались в почти не различимый фон. Вдруг из динамиков вырвалось одно-единственное слово, да так громко и отчетливо, словно говоривший сидел в самом приемнике.
— ИСКУПЛЕНИЕ! — взывал чей-то голос.
Берт удивленно хмыкнул. Вики подскочила.
— ТОЛЬКО КРОВЬ АГНЦА СПАСЕТ НАС! — гремел голос. Берт поспешно заглушил звук. Станция, видимо, совсем рядом, настолько близко, что… да вот же она: из зарослей торчала радиобашня красная насекомообразная тренога.
— Искупление — вот путь к спасению, братья и сестры, — голос стал более доверительным. В отдалении хором прозвучало «аминь». — Некоторые полагают, что можно ходить путями земными и не запятнать себя мирскими грехами. Но разве этому учит нас слово Божье?
В ответ дружное:
— Нет!
— ГОСПОДЬ ВСЕМОГУЩ! — снова возвысил голос проповедник, а дальше слова падали ритмично, мощно, как на концерте рок-н-ролла: — Поймут ли они, что на этих путях — смерть? Поймут ли они, что за все приходится платить? Кто ответит? Не слышу? Господь сказал, что в Его доме много комнат, но нет в нем комнаты для прелюбодея. И для алчущего. И для осквернителя кукурузы. И для мужелова. И для…
Это была Вики — в левой руке армейское суконное одеяло, в правой зачехленный дробовик. Она старательно отводила взгляд. Он расстелил одеяло прямо на дороге и перенес на него труп. У Вики вырвался тихий стон.
— Вики? — он встревоженно поднял голову. — Ты как, в норме?
— В норме, — с трудом выдавила она из себя.
Завернув тело в одеяло, он кое-как поднял его за края, втайне проклиная эту тяжелую страшную ношу. Тело попыталось выскользнуть сбоку, пришлось усилить хватку. Следом за Вики он медленно направился к машине.
— Открой багажник, сказал он задыхаясь.
Багажник был забит чемоданами, подарками и еще всякой всячиной, необходимой в дороге. Вики перенесла что можно на заднее сиденье, и Берт, опустив тело, захлопнул крышку. Только теперь он вздохнул с облегчением.
Вики стояла возле дверцы со стороны водителя, не зная, что делать с дробовиком.
— Положи его обратно и садись.
Он глянул на часы — прошло всего пятнадцать минут, а казалось — вечность.
— А чемодан? — спросила она.
Он подбежал трусцой к месту, где старенький чемоданчик стоял на разделительной полосе — как нарисованный. Он взялся за обтрепанную ручку и на миг застыл, кожей почувствовал на себе чей-то взгляд. Ему приходилось читать о чем-то таком в развлекательных романах, и всегда он скептически относился к подобного рода описаниям. Может, напрасно? Ему вдруг показалось, что в зарослях прячутся люди, много людей, и они сейчас прикидывают, успеет ли эта женщина расчехлить ружье и открыть огонь раньше, чем они схватят его, Берта, — схватят, утащат в темные заросли, перережут горло…
С колотящимся сердцем он побежал к машине, выдернул ключ из замка багажника, быстро забрался на переднее сиденье. Вики плакала. Берт выжал сцепление, и через минуту злополучное место скрылось из виду.
— Какой, ты сказала, ближайший населенный пункт? — спросил он.
— Сейчас, — она склонилась над атласом. — Гатлин. Мы будем там минут через десять.
— Большой? Полицейский участок там, интересно, будет?
— Небольшой. Просто точка на карте.
— Хотя бы констебль.
Какое-то время они ехали молча. Слева мелькнула силосная башня. А так — сплошная кукуруза. Хоть бы один фермерский грузовичок.
— Послушай, нам кто-нибудь попался навстречу, после того как мы свернули с автострады?
Вики подумала.
— Одна легковушка и трактор. На развязке, помнишь?
— Нет, а позже? Когда мы выехали на семнадцатое шоссе?
— Никто.
Полчаса назад он бы воспринял это как резкую отповедь, но в данном случае это была всего лишь констатация факта. Вики смотрела сквозь полуопущенное окно на однообразно уплывающую прерывистую дорожную разметку.
— Вики? Ты не откроешь этот чемодан?
— Ты думаешь…
— Не знаю. Все может быть.
Пока Вики возилась с узлами (губы поджаты, лицо отрешенное — такой он запомнил свою мать, когда она по воскресеньям потрошила цыпленка), он включил приемничек. Волна поп-музыки, которую они слушали раньше, почти совсем ушла. Берт покрутил ручку. Фермерские сводки. Бак Оуэнс и Тэмми Уайнетт. Голоса сливались в почти не различимый фон. Вдруг из динамиков вырвалось одно-единственное слово, да так громко и отчетливо, словно говоривший сидел в самом приемнике.
— ИСКУПЛЕНИЕ! — взывал чей-то голос.
Берт удивленно хмыкнул. Вики подскочила.
— ТОЛЬКО КРОВЬ АГНЦА СПАСЕТ НАС! — гремел голос. Берт поспешно заглушил звук. Станция, видимо, совсем рядом, настолько близко, что… да вот же она: из зарослей торчала радиобашня красная насекомообразная тренога.
— Искупление — вот путь к спасению, братья и сестры, — голос стал более доверительным. В отдалении хором прозвучало «аминь». — Некоторые полагают, что можно ходить путями земными и не запятнать себя мирскими грехами. Но разве этому учит нас слово Божье?
В ответ дружное:
— Нет!
— ГОСПОДЬ ВСЕМОГУЩ! — снова возвысил голос проповедник, а дальше слова падали ритмично, мощно, как на концерте рок-н-ролла: — Поймут ли они, что на этих путях — смерть? Поймут ли они, что за все приходится платить? Кто ответит? Не слышу? Господь сказал, что в Его доме много комнат, но нет в нем комнаты для прелюбодея. И для алчущего. И для осквернителя кукурузы. И для мужелова. И для…
Вики вырубила радио.
— Меня тошнит от этой галиматьи.
— О чем это он? — спросил Берт. — Какая кукуруза?
— Я не обратила внимания, — отозвалась она, возясь с уже вторым узлом.
— Он сказал что-то про кукурузу. Я не ослышался.
— Есть! — Вики откинула крышку чемодана, лежавшего у нее на коленях. Они проехали знак: ГАТЛИН. 5 МИЛЬ. ОСТОРОЖНО — ДЕТИ. Знак был изрешечен пулями от пистолета 22-го калибра.
— Носки, — начала перечислять Вики. — Две пары брюк… рубашка… ремень… галстук с заколкой… — она показала ему миниатюрный портрет с облупившейся золотой эмалью. — Кто это? — Берт кинул беглый взгляд.
— Кажется, Хопалонг Кэссиди.
— А-а. — Она положила заколку и снова заплакала.
Берт подождал немного, а затем спросил:
— Тебя ничего не удивило в этой радиопроповеди?
— А что меня должно было удивить? Я в детстве наслушалась этих проповедей на всю оставшуюся жизнь. Я тебе рассказывала.
— Голос у него очень уж молодой, да? У проповедника.
Она презрительно фыркнула.
— Подросток, ну и что? Это-то и есть самое отвратительное. Из них начинают лепить, что хотят, пока они податливы как глина. Знают, чем их взять. Видел бы ты эти походные алтари, к которым меня таскали родители… думаешь, почему я «спаслась»? Я многих даже запомнила. Малышка Гортензия с ангельским голоском. Восемь лет. Выходила вперед и начинала: «Рука Предвечного поддержит…», а ее папаша пускал тарелку по кругу, приговаривая: «Не скупитесь, не дайте пропасть невинному дитяти». А еще был Норман Стонтон. Этот пугал огнем и серой — такой маленький лорд Фаунтлерой в костюмчике с короткими штанишками. Да-да, — покивала она, встретив его недоверчивый взгляд, — и если бы только эти двое… Сколько таких колесило по нашим дорогам! Хорошая была примета, — словно выплюнула она в сердцах. — Руби Стемпнелл, десятилетняя врачевательница словом Божьим. Сестричка Грэйс — у этих над макушками сияли нимбы из фольги. — О Господи!
— Что такое? — он скосил глаза направо. Вики подняла со дна какой-то предмет и напряженно его разглядывала. Берт прижался к обочине, чтобы получше рассмотреть. Вики молча передала ему предмет.
Это было распятие, сделанное из скрученных листьев кукурузы, зеленых, но уже высохших. Рукоятью служил короткий стержень молодого початка, соединенного с листьями при помощи волоконцев коричневой метелки. Большинство зерен было аккуратно удалено, вероятно, перочинным ножом. Из оставленных получился грубоватый желтый барельеф распятой человеческой фигуры. На зернышках, изображавших глаза, — надрезы… нечто вроде зрачков. Над фигурой четыре буквы: И.Н.Ц.И.
— Потрясающая работа, — сказал он.
— Какая мерзость, — сказала она глухо. — Выброси его в окно.
— Этой штукой может заинтересоваться полиция.
— С какой стати?
— Пока не знаю, но…
— Выброси, я тебя прошу. Только этого нам здесь не хватало.
— Пускай полежит сзади. Отдадим первому же полицейскому, я тебе обещаю. Идет?
— Давай, давай! — взорвалась она. — Ты же все равно поступишь по-своему!
Он поежился и зашвырнул распятие на заднее сиденье, где оно упало поверх груды вещей. Глаза-зернышки уставились на подсветку. Машина снова рванулась вперед, из-под колес полетела мелкая галька.
— Сдадим тело и содержимое чемодана в местную полицию, и мы чисты, — примирительно сказал он.
Вики не отвечала, делая вид, что разглядывает свои руки.
Они проехали милю, и необозримые поля кукурузы отступили от дороги, освободив место домам и хозяйственным постройкам. В одном из дворов неухоженные цыплята ковырялись в земле как одержимые. Над сараями проплыли поблекшие вывески кока-колы и жевательного табака. Мелькнул рекламный щит с надписью: НАШЕ СПАСЕНИЕ В ИИСУСЕ. Проехали кафе с бензоколонкой и стоянкой для машин. Берт решил, что они остановятся на главной площади, если таковая имеется, а нет — вернутся в это кафе. Он не сразу отметил про себя, что на стоянке совсем не было машин, если не считать грязного старенького пикапа со спущенными шинами. Ни с того ни с сего Вики пронзительно захихикала, и у Берта мелькнула мысль: уж не истерика ли это?
— Что смешного?
— Указатели. — Она снова зашлась. — Ты что, не видел? В атласе этот отрезок дороги называется Библейский Свиток. Они не шутят. Вот, опять!.. — она успела подавить новый приступ нервного смеха, прикрыв рот ладонями. Указатели висели на длинных беленых шестах, врытых вдоль обочины через каждые двадцать пять метров; очередной указатель добавлял по слову к предыдущему. Берт прочел: ОБЛАКО… ДНЕМ… СТОЛБ… ОГНЯ… НОЧЬЮ.
— Одного не хватает, — прыснула Вики, не в силах больше сдерживаться.
— Чего же? — нахмурился Берт.
— Уточнения: реклама интимного лосьона после бритья, — она зажимала рот кулаком, но смешки просачивались между пальцев.
— Вики, ты как, в порядке?
— Да, я буду в полном порядке, когда мы окажемся за тысячу миль отсюда, в солнечной грешной Калифорнии, отделенные от Небраски Скалистыми горами.
Промелькнула новая цепочка знаков, которую они оба прочли молча.
ВОЗЬМИ… ЭТО… И… ЕШЬ… СКАЗАЛ… ГОСПОДЬ.
Странно, подумал Берт, что я сразу связал это с кукурузой. Сама формула, кажется, произносится священником во время причастия? Он так давно не был в церкви, что засомневался. Он бы не удивился, узнав, что в здешних местах кукурузные лепешки предлагались в качестве облаток. Он уже собирался сказать об этом Вики, но передумал.
Небольшой подъем, и сверху их взорам открылся Гатлин — три сонных квартала из какого-нибудь старого фильма о Великой Депрессии.
— Здесь должен быть констебль, — сказал Берт, втайне недоумевая, отчего при виде этого захолустного, разморенного солнцем городишка у него перехватило горло от недобрых предчувствий.
Дорожный знак предупреждал их, что следует сбавить скорость до тридцати. Ржавая табличка возвещала:
ВО ВСЕЙ НЕБРАСКЕ ВЫ НЕ НАЙДЕТЕ ТАКОГО ГОРОДКА, КАК ГАТЛИН… И НЕ ТОЛЬКО В НЕБРАСКЕ! НАСЕЛЕНИЕ 5431.
По обеим сторонам дороги потянулись пыльные вязы, многие высохшие. Миновали дровяной склад и заправочную станцию с семьдесят шестым бензином: ОБЫЧН. за 35.9, ОЧИЩ. за 38.9. И еще: ВОДИТЕЛИ ГРУЗОВИКОВ, ДИЗЕЛЬНОЕ ТОПЛИВО С ДРУГОЙ СТОРОНЫ.
Они пересекли Аллею вязов, затем Березовую аллею и очутились на городской площади. Дома здесь были деревянные, крылечки с навесами — чопорные, без затей. Лужайки неухоженные. Откуда-то вылезла дворняга и, посмотрев в их сторону, разлеглась посреди улицы.
— Остановись, — потребовала Вики. — Остановись, слышишь!
Берт послушно прижался к тротуару.
— Повернем назад. Мальчика можно отвезти на Грэнд Айленд. Не так уж далеко. Поехали!
— Вики, что случилось?
— Ты меня спрашиваешь, что случилось? — голос ее зазвенел. — В этом городке нет ни души, только ты да я. Неужели ты еще не почувствовал?
— Да, что-то такое он почувствовал, но, с другой стороны… — Это так кажется, — возразил он. — Хотя, прямо скажем, жизнь здесь не бьет ключом. Может, все на распродаже кондитерских изделий или сидят по своим норкам, играют в бинго…
— Нет, нет здесь никаких людей! — в голосе появился надрыв. — Ты заправочную видел?
— Возле дровяного склада? И что? — Он думал о своем, слушая цикад в кроне вяза. В ноздри били запахи кукурузы, шиповника и, само собой, навоза. Ему бы радоваться — какой-никакой, а городок, — но что-то его смущало, притом что все как будто укладывалось в привычные рамки. Наверняка где-нибудь поблизости найдется магазинчик, где торгуют содовой, и скромный кинотеатр под названием «Рубин», и школа имени Джона Фицджеральда Кеннеди.
— Берт, там были указаны цены: 35.9 долларов — обычный бензин, 38.9 долларов — очищенный. Ты вспомни, когда последний раз платил по таким ценам?
— Года четыре назад, если не больше, — признался он. — Но…
— Мы в центре города — и хоть бы одна машина! Хоть бы одна!
— Меня тошнит от этой галиматьи.
— О чем это он? — спросил Берт. — Какая кукуруза?
— Я не обратила внимания, — отозвалась она, возясь с уже вторым узлом.
— Он сказал что-то про кукурузу. Я не ослышался.
— Есть! — Вики откинула крышку чемодана, лежавшего у нее на коленях. Они проехали знак: ГАТЛИН. 5 МИЛЬ. ОСТОРОЖНО — ДЕТИ. Знак был изрешечен пулями от пистолета 22-го калибра.
— Носки, — начала перечислять Вики. — Две пары брюк… рубашка… ремень… галстук с заколкой… — она показала ему миниатюрный портрет с облупившейся золотой эмалью. — Кто это? — Берт кинул беглый взгляд.
— Кажется, Хопалонг Кэссиди.
— А-а. — Она положила заколку и снова заплакала.
Берт подождал немного, а затем спросил:
— Тебя ничего не удивило в этой радиопроповеди?
— А что меня должно было удивить? Я в детстве наслушалась этих проповедей на всю оставшуюся жизнь. Я тебе рассказывала.
— Голос у него очень уж молодой, да? У проповедника.
Она презрительно фыркнула.
— Подросток, ну и что? Это-то и есть самое отвратительное. Из них начинают лепить, что хотят, пока они податливы как глина. Знают, чем их взять. Видел бы ты эти походные алтари, к которым меня таскали родители… думаешь, почему я «спаслась»? Я многих даже запомнила. Малышка Гортензия с ангельским голоском. Восемь лет. Выходила вперед и начинала: «Рука Предвечного поддержит…», а ее папаша пускал тарелку по кругу, приговаривая: «Не скупитесь, не дайте пропасть невинному дитяти». А еще был Норман Стонтон. Этот пугал огнем и серой — такой маленький лорд Фаунтлерой в костюмчике с короткими штанишками. Да-да, — покивала она, встретив его недоверчивый взгляд, — и если бы только эти двое… Сколько таких колесило по нашим дорогам! Хорошая была примета, — словно выплюнула она в сердцах. — Руби Стемпнелл, десятилетняя врачевательница словом Божьим. Сестричка Грэйс — у этих над макушками сияли нимбы из фольги. — О Господи!
— Что такое? — он скосил глаза направо. Вики подняла со дна какой-то предмет и напряженно его разглядывала. Берт прижался к обочине, чтобы получше рассмотреть. Вики молча передала ему предмет.
Это было распятие, сделанное из скрученных листьев кукурузы, зеленых, но уже высохших. Рукоятью служил короткий стержень молодого початка, соединенного с листьями при помощи волоконцев коричневой метелки. Большинство зерен было аккуратно удалено, вероятно, перочинным ножом. Из оставленных получился грубоватый желтый барельеф распятой человеческой фигуры. На зернышках, изображавших глаза, — надрезы… нечто вроде зрачков. Над фигурой четыре буквы: И.Н.Ц.И.
— Потрясающая работа, — сказал он.
— Какая мерзость, — сказала она глухо. — Выброси его в окно.
— Этой штукой может заинтересоваться полиция.
— С какой стати?
— Пока не знаю, но…
— Выброси, я тебя прошу. Только этого нам здесь не хватало.
— Пускай полежит сзади. Отдадим первому же полицейскому, я тебе обещаю. Идет?
— Давай, давай! — взорвалась она. — Ты же все равно поступишь по-своему!
Он поежился и зашвырнул распятие на заднее сиденье, где оно упало поверх груды вещей. Глаза-зернышки уставились на подсветку. Машина снова рванулась вперед, из-под колес полетела мелкая галька.
— Сдадим тело и содержимое чемодана в местную полицию, и мы чисты, — примирительно сказал он.
Вики не отвечала, делая вид, что разглядывает свои руки.
Они проехали милю, и необозримые поля кукурузы отступили от дороги, освободив место домам и хозяйственным постройкам. В одном из дворов неухоженные цыплята ковырялись в земле как одержимые. Над сараями проплыли поблекшие вывески кока-колы и жевательного табака. Мелькнул рекламный щит с надписью: НАШЕ СПАСЕНИЕ В ИИСУСЕ. Проехали кафе с бензоколонкой и стоянкой для машин. Берт решил, что они остановятся на главной площади, если таковая имеется, а нет — вернутся в это кафе. Он не сразу отметил про себя, что на стоянке совсем не было машин, если не считать грязного старенького пикапа со спущенными шинами. Ни с того ни с сего Вики пронзительно захихикала, и у Берта мелькнула мысль: уж не истерика ли это?
— Что смешного?
— Указатели. — Она снова зашлась. — Ты что, не видел? В атласе этот отрезок дороги называется Библейский Свиток. Они не шутят. Вот, опять!.. — она успела подавить новый приступ нервного смеха, прикрыв рот ладонями. Указатели висели на длинных беленых шестах, врытых вдоль обочины через каждые двадцать пять метров; очередной указатель добавлял по слову к предыдущему. Берт прочел: ОБЛАКО… ДНЕМ… СТОЛБ… ОГНЯ… НОЧЬЮ.
— Одного не хватает, — прыснула Вики, не в силах больше сдерживаться.
— Чего же? — нахмурился Берт.
— Уточнения: реклама интимного лосьона после бритья, — она зажимала рот кулаком, но смешки просачивались между пальцев.
— Вики, ты как, в порядке?
— Да, я буду в полном порядке, когда мы окажемся за тысячу миль отсюда, в солнечной грешной Калифорнии, отделенные от Небраски Скалистыми горами.
Промелькнула новая цепочка знаков, которую они оба прочли молча.
ВОЗЬМИ… ЭТО… И… ЕШЬ… СКАЗАЛ… ГОСПОДЬ.
Странно, подумал Берт, что я сразу связал это с кукурузой. Сама формула, кажется, произносится священником во время причастия? Он так давно не был в церкви, что засомневался. Он бы не удивился, узнав, что в здешних местах кукурузные лепешки предлагались в качестве облаток. Он уже собирался сказать об этом Вики, но передумал.
Небольшой подъем, и сверху их взорам открылся Гатлин — три сонных квартала из какого-нибудь старого фильма о Великой Депрессии.
— Здесь должен быть констебль, — сказал Берт, втайне недоумевая, отчего при виде этого захолустного, разморенного солнцем городишка у него перехватило горло от недобрых предчувствий.
Дорожный знак предупреждал их, что следует сбавить скорость до тридцати. Ржавая табличка возвещала:
ВО ВСЕЙ НЕБРАСКЕ ВЫ НЕ НАЙДЕТЕ ТАКОГО ГОРОДКА, КАК ГАТЛИН… И НЕ ТОЛЬКО В НЕБРАСКЕ! НАСЕЛЕНИЕ 5431.
По обеим сторонам дороги потянулись пыльные вязы, многие высохшие. Миновали дровяной склад и заправочную станцию с семьдесят шестым бензином: ОБЫЧН. за 35.9, ОЧИЩ. за 38.9. И еще: ВОДИТЕЛИ ГРУЗОВИКОВ, ДИЗЕЛЬНОЕ ТОПЛИВО С ДРУГОЙ СТОРОНЫ.
Они пересекли Аллею вязов, затем Березовую аллею и очутились на городской площади. Дома здесь были деревянные, крылечки с навесами — чопорные, без затей. Лужайки неухоженные. Откуда-то вылезла дворняга и, посмотрев в их сторону, разлеглась посреди улицы.
— Остановись, — потребовала Вики. — Остановись, слышишь!
Берт послушно прижался к тротуару.
— Повернем назад. Мальчика можно отвезти на Грэнд Айленд. Не так уж далеко. Поехали!
— Вики, что случилось?
— Ты меня спрашиваешь, что случилось? — голос ее зазвенел. — В этом городке нет ни души, только ты да я. Неужели ты еще не почувствовал?
— Да, что-то такое он почувствовал, но, с другой стороны… — Это так кажется, — возразил он. — Хотя, прямо скажем, жизнь здесь не бьет ключом. Может, все на распродаже кондитерских изделий или сидят по своим норкам, играют в бинго…
— Нет, нет здесь никаких людей! — в голосе появился надрыв. — Ты заправочную видел?
— Возле дровяного склада? И что? — Он думал о своем, слушая цикад в кроне вяза. В ноздри били запахи кукурузы, шиповника и, само собой, навоза. Ему бы радоваться — какой-никакой, а городок, — но что-то его смущало, притом что все как будто укладывалось в привычные рамки. Наверняка где-нибудь поблизости найдется магазинчик, где торгуют содовой, и скромный кинотеатр под названием «Рубин», и школа имени Джона Фицджеральда Кеннеди.
— Берт, там были указаны цены: 35.9 долларов — обычный бензин, 38.9 долларов — очищенный. Ты вспомни, когда последний раз платил по таким ценам?
— Года четыре назад, если не больше, — признался он. — Но…
— Мы в центре города — и хоть бы одна машина! Хоть бы одна!
— Отсюда до Грэнд Айленда семьдесят миль. С какой стати я буду делать такой крюк…
— Сделаешь.
— Послушай, сейчас найдем здание суда и…
— Нет!
Ну все, пошло-поехало. Вот вам короткий ответ, почему наш брак разваливается: «Нет. Ни за что. Костьми лягу, но будет по-моему».
— Вики…
— Не хочу я здесь находиться ни одной минуты.
— Вики, послушай…
— Разворачивайся и поехали.
— Вики, ты можешь помолчать?
— На обратном пути. А сейчас разворачивайся и поехали.
— У нас в багажнике лежит труп! — зарычал он. Она даже подскочила, и это доставило ему удовольствие. Он продолжал уже более спокойным тоном: — Мальчику перерезали горло и вытолкнули его на дорогу, а я его переехал. Надо заявить в суд… куда угодно. Тебе не терпится вернуться на шоссе? Иди пешком, я тебя потом подберу. Только не гони меня за семьдесят миль с таким видом, будто у нас в багажнике валяется мешок с мусором. Надо заявить раньше, чем убийца успеет перевалить через эти холмы.
— Скотина, — она опять заплакала. — Зачем я только с тобой поехала?
— Не знаю, — сказал он. — Я знаю одно: еще можно все поправить.
Машина тронулась с места. Пес на минуту поднял голову и снова положил ее на лапы.
До площади оставался один квартал. Перед сквером, в центре которого возвышалась эстрада, главная улица разделилась на два рукава. Затем они вновь соединились, и Берт сразу увидел здания, принадлежавшие городским властям. Он прочел: МУНИЦИПАЛЬНЫЙ ЦЕНТР.
— Вот то, что нам нужно, — сказал он вслух. Вики хранила молчание.
Он остановил машину возле гриль-бара.
— Ты куда? — встревоженно спросила она, стоило ему открыть дверцу.
— Узнаю, где все. Видишь, табличка: «Открыто».
— Я здесь одна не останусь.
— А кто тебе мешает идти со мной?
Она выбралась из машины. Он разглядел ее лицо землистого цвета и вдруг почувствовал к ней жалость. Жалость, которая не нужна ни ему, ни ей.
— Ты не слышишь, да? — спросила Вики, когда они поравнялись.
— Чего я не слышу? — не понял он.
— Пустоты… Ни машин. Ни людей. Ни тракторов. Пустота. И тут же где-то неподалеку прокатился заливистый детский смех.
— Я слышу, что там дети, — сказал он. — А ты нет?
Она нахмурилась.
Он открыл дверь в бар и сразу почувствовал себя в сухой парилке. Пол покрыт слоем пыли. Глянец на хромированных поверхностях разных агрегатов потускнел. Не крутились деревянные лопасти вентиляторов под потолком. Пустые столики. Пустые табуреты за стойкой. Обращало на себя внимание разбитое зеркало и… в первую секунду он не понял, в чем дело. Все пивные краны были сорваны и разложены на стойке наподобие странных сувениров для гостей.
В голосе Вики зазвучали нотки наигранной веселости, легко переходящей в истерику:
— Ну, что же ты, узнавай. «Извините, сэр, вы не скажете, где…»
— Помолчи, — бросил он вяло, без прежней уверенности. Свет здесь казался каким-то пыльным, пробиваясь сквозь огромные, давно не мытые окна. И снова у него возникло ощущение, что за ним наблюдают, и он вспомнил про труп в машине и пронзительный детский смех. В голове закрутилось: скрытый от постороннего взора… скрытый от постороннего взора… Он скользнул взглядом по пожелтевшим ценникам на стойке: чисбургер 35 ц., пирог из ревеня 25 ц., наше фирменное блюдо мясо в горшочке 80 ц.
«Интересно, когда я последний раз видел в баре такие цены», — подумал он.
Вики словно услышала его мысли:
— Ты посмотри! — она показывала на настенный календарь. И с хриплым смешком добавила: — Это все было приготовлено двенадцать лет назад, приятного аппетита!
Он приблизился к календарю. На картинке были изображены два мальчика, купающиеся в пруду, и смышленая собачонка, уносящая в зубах их одежду. Под картиной надпись: ВЫ ЛОМАЕТЕ СТАРУЮ МЕБЕЛЬ, А МЫ ЕЕ ЧИНИМ, НЕ УПУСТИТЕ СВОЕГО ШАНСА. И месяц: август 1964-го.
— Ничего не понимаю, — голос у него дрогнул, — но в одном я уверен: если мы…
— Уверен! — вскинулась Вики. — Он уверен! Вот оно, твое слабое место, Берт. Ты всю жизнь уверен!
Он вышел из бара, и она за ним.
— А сейчас ты куда?
— В муниципальный центр.
— Берт, ну почему ты такой упрямый! Видишь же, тут что-то не то, так неужели трудно признать это?
— Я не упрямый. Просто я хочу поскорей избавиться от того, что лежит в багажнике.
На улице его как-то по-новому озадачили полнейшая тишина и запахи удобрений. Когда можно сорвать молодой початок, намазать его маслом, круто посолить и запустить в него крепкие зубы, кто обращает внимание на запахи? Солнце, дождь, унавоженная земля — все воспринимается как бесплатное приложение. Он вырос в сельской местности, на севере штата Нью-Йорк, и еще не забыл душистый запах свежего навоза. Да, конечно, бывают запахи поизысканнее, но когда ранней весной, под вечер, с недавно вспаханной земли принесет ветром знакомые ароматы, столько, бывало, всего нахлынет. Со всей отчетливостью вдруг поймешь, что зима отошла безвозвратно, что еще месяц-другой, и с грохотом захлопнутся двери школы, и дети, как горошины из стручка, выскочат навстречу лету. В его памяти этот запах был неотторжим от других, вполне изысканных: тимофеевки, клевера, шток-розы, кизила. Чем они тут удобряют землю, подумал он. Странный запах. Сладкий до тошноты. Так пахнет смерть. Как бывший санитар вьетнамской войны, он понимал в этом толк. Вики уже сидела в машине, держа перед собой кукурузное распятие и разглядывая его в каком-то оцепенении. Это не понравилось Берту.
— Положи его, Христа ради, — сказал он.
— Нет, — отрезала она, не поднимая головы. — У тебя свои игры, у меня свои.
Он завел мотор и поехал дальше. У перекрестка раскачивался на ветру бездействующий светофор. Слева обнаружилась опрятная белая церквушка. Трава вокруг скошена, дорожка обсажена цветами. Берт затормозил.
— Почему ты остановился? — тотчас спросила она.
— Загляну в церковь. Кажется, это единственное место в городе, которое не выглядит так, словно отсюда ушли лет десять назад. Табличка, видишь?
Она присмотрелась. Из аккуратно вырезанных белых букв, прикрытых стеклом, было сложено: ГРОЗЕН И МИЛОСТИВ ТОТ, КТО ОБХОДИТ РЯДЫ. Ниже стояла дата, 24 июля 1976 года — прошлое воскресенье.
— Тот, кто обходит ряды, — вслух прочел Берт, глуша мотор.
— Одно из девяти тысяч имен Господа Бога, запатентованных в штате Небраска. Ты со мной?
Она даже не улыбнулась его шутке.
— Я останусь в машине.
— Вольному воля.
— Я зареклась ходить в церковь, с тех пор как уехала от родителей… тем более в эту. Видеть не хочу ни эту церковь, ни этот городишко. Меня уже колотит, уедем отсюда!
— Я на минуту.
— Учти, Берт, у меня свои ключи. Если через пять минут ты не вернешься, я уезжаю, и делай тут все, что тебе заблагорассудится.
— Э, мадам, не горячитесь…
— Именно так я и поступлю. Если, конечно, ты не вздумаешь отнять у меня ключи силой, как обыкновенный бандит. Впрочем, ты, кажется, и на такое способен.
— Но ты полагаешь, что до этого не дойдет.
— Полагаю, что нет.
Ее сумочка лежала между ними на сиденье. Он быстро схватил ее. Вики вскрикнула и потянулась к ремешку, но сумочка уже была вне досягаемости. Чтобы долго не рыться среди вещей, он просто перевернул ее, посыпались салфеточки, косметика, разменная мелочь, квитанции из магазинов, и среди всего этого блеснула связка ключей. Вики попыталась схватить ее первой, но он снова оказался проворней и спрятал ее в карман.
— Ты не имеешь права, — всхлипнула она. — Отдай.
— Нет, — сказал он с жесткой ухмылкой. — И не подумаю.
— Берт, ну пожалуйста! Мне страшно! — она протянула руку как за подаянием.
— Через две минуты ты решишь, что дальше ждать необязательно.
— Неправда…
— Уедешь и еще посмеешься: «Будет знать, как мне перечить». Разве ты не сделала это лейтмотивом всей нашей супружеской жизни? «Будет знать, как мне перечить!» Он вылез из машины.
— Сделаешь.
— Послушай, сейчас найдем здание суда и…
— Нет!
Ну все, пошло-поехало. Вот вам короткий ответ, почему наш брак разваливается: «Нет. Ни за что. Костьми лягу, но будет по-моему».
— Вики…
— Не хочу я здесь находиться ни одной минуты.
— Вики, послушай…
— Разворачивайся и поехали.
— Вики, ты можешь помолчать?
— На обратном пути. А сейчас разворачивайся и поехали.
— У нас в багажнике лежит труп! — зарычал он. Она даже подскочила, и это доставило ему удовольствие. Он продолжал уже более спокойным тоном: — Мальчику перерезали горло и вытолкнули его на дорогу, а я его переехал. Надо заявить в суд… куда угодно. Тебе не терпится вернуться на шоссе? Иди пешком, я тебя потом подберу. Только не гони меня за семьдесят миль с таким видом, будто у нас в багажнике валяется мешок с мусором. Надо заявить раньше, чем убийца успеет перевалить через эти холмы.
— Скотина, — она опять заплакала. — Зачем я только с тобой поехала?
— Не знаю, — сказал он. — Я знаю одно: еще можно все поправить.
Машина тронулась с места. Пес на минуту поднял голову и снова положил ее на лапы.
До площади оставался один квартал. Перед сквером, в центре которого возвышалась эстрада, главная улица разделилась на два рукава. Затем они вновь соединились, и Берт сразу увидел здания, принадлежавшие городским властям. Он прочел: МУНИЦИПАЛЬНЫЙ ЦЕНТР.
— Вот то, что нам нужно, — сказал он вслух. Вики хранила молчание.
Он остановил машину возле гриль-бара.
— Ты куда? — встревоженно спросила она, стоило ему открыть дверцу.
— Узнаю, где все. Видишь, табличка: «Открыто».
— Я здесь одна не останусь.
— А кто тебе мешает идти со мной?
Она выбралась из машины. Он разглядел ее лицо землистого цвета и вдруг почувствовал к ней жалость. Жалость, которая не нужна ни ему, ни ей.
— Ты не слышишь, да? — спросила Вики, когда они поравнялись.
— Чего я не слышу? — не понял он.
— Пустоты… Ни машин. Ни людей. Ни тракторов. Пустота. И тут же где-то неподалеку прокатился заливистый детский смех.
— Я слышу, что там дети, — сказал он. — А ты нет?
Она нахмурилась.
Он открыл дверь в бар и сразу почувствовал себя в сухой парилке. Пол покрыт слоем пыли. Глянец на хромированных поверхностях разных агрегатов потускнел. Не крутились деревянные лопасти вентиляторов под потолком. Пустые столики. Пустые табуреты за стойкой. Обращало на себя внимание разбитое зеркало и… в первую секунду он не понял, в чем дело. Все пивные краны были сорваны и разложены на стойке наподобие странных сувениров для гостей.
В голосе Вики зазвучали нотки наигранной веселости, легко переходящей в истерику:
— Ну, что же ты, узнавай. «Извините, сэр, вы не скажете, где…»
— Помолчи, — бросил он вяло, без прежней уверенности. Свет здесь казался каким-то пыльным, пробиваясь сквозь огромные, давно не мытые окна. И снова у него возникло ощущение, что за ним наблюдают, и он вспомнил про труп в машине и пронзительный детский смех. В голове закрутилось: скрытый от постороннего взора… скрытый от постороннего взора… Он скользнул взглядом по пожелтевшим ценникам на стойке: чисбургер 35 ц., пирог из ревеня 25 ц., наше фирменное блюдо мясо в горшочке 80 ц.
«Интересно, когда я последний раз видел в баре такие цены», — подумал он.
Вики словно услышала его мысли:
— Ты посмотри! — она показывала на настенный календарь. И с хриплым смешком добавила: — Это все было приготовлено двенадцать лет назад, приятного аппетита!
Он приблизился к календарю. На картинке были изображены два мальчика, купающиеся в пруду, и смышленая собачонка, уносящая в зубах их одежду. Под картиной надпись: ВЫ ЛОМАЕТЕ СТАРУЮ МЕБЕЛЬ, А МЫ ЕЕ ЧИНИМ, НЕ УПУСТИТЕ СВОЕГО ШАНСА. И месяц: август 1964-го.
— Ничего не понимаю, — голос у него дрогнул, — но в одном я уверен: если мы…
— Уверен! — вскинулась Вики. — Он уверен! Вот оно, твое слабое место, Берт. Ты всю жизнь уверен!
Он вышел из бара, и она за ним.
— А сейчас ты куда?
— В муниципальный центр.
— Берт, ну почему ты такой упрямый! Видишь же, тут что-то не то, так неужели трудно признать это?
— Я не упрямый. Просто я хочу поскорей избавиться от того, что лежит в багажнике.
На улице его как-то по-новому озадачили полнейшая тишина и запахи удобрений. Когда можно сорвать молодой початок, намазать его маслом, круто посолить и запустить в него крепкие зубы, кто обращает внимание на запахи? Солнце, дождь, унавоженная земля — все воспринимается как бесплатное приложение. Он вырос в сельской местности, на севере штата Нью-Йорк, и еще не забыл душистый запах свежего навоза. Да, конечно, бывают запахи поизысканнее, но когда ранней весной, под вечер, с недавно вспаханной земли принесет ветром знакомые ароматы, столько, бывало, всего нахлынет. Со всей отчетливостью вдруг поймешь, что зима отошла безвозвратно, что еще месяц-другой, и с грохотом захлопнутся двери школы, и дети, как горошины из стручка, выскочат навстречу лету. В его памяти этот запах был неотторжим от других, вполне изысканных: тимофеевки, клевера, шток-розы, кизила. Чем они тут удобряют землю, подумал он. Странный запах. Сладкий до тошноты. Так пахнет смерть. Как бывший санитар вьетнамской войны, он понимал в этом толк. Вики уже сидела в машине, держа перед собой кукурузное распятие и разглядывая его в каком-то оцепенении. Это не понравилось Берту.
— Положи его, Христа ради, — сказал он.
— Нет, — отрезала она, не поднимая головы. — У тебя свои игры, у меня свои.
Он завел мотор и поехал дальше. У перекрестка раскачивался на ветру бездействующий светофор. Слева обнаружилась опрятная белая церквушка. Трава вокруг скошена, дорожка обсажена цветами. Берт затормозил.
— Почему ты остановился? — тотчас спросила она.
— Загляну в церковь. Кажется, это единственное место в городе, которое не выглядит так, словно отсюда ушли лет десять назад. Табличка, видишь?
Она присмотрелась. Из аккуратно вырезанных белых букв, прикрытых стеклом, было сложено: ГРОЗЕН И МИЛОСТИВ ТОТ, КТО ОБХОДИТ РЯДЫ. Ниже стояла дата, 24 июля 1976 года — прошлое воскресенье.
— Тот, кто обходит ряды, — вслух прочел Берт, глуша мотор.
— Одно из девяти тысяч имен Господа Бога, запатентованных в штате Небраска. Ты со мной?
Она даже не улыбнулась его шутке.
— Я останусь в машине.
— Вольному воля.
— Я зареклась ходить в церковь, с тех пор как уехала от родителей… тем более в эту. Видеть не хочу ни эту церковь, ни этот городишко. Меня уже колотит, уедем отсюда!
— Я на минуту.
— Учти, Берт, у меня свои ключи. Если через пять минут ты не вернешься, я уезжаю, и делай тут все, что тебе заблагорассудится.
— Э, мадам, не горячитесь…
— Именно так я и поступлю. Если, конечно, ты не вздумаешь отнять у меня ключи силой, как обыкновенный бандит. Впрочем, ты, кажется, и на такое способен.
— Но ты полагаешь, что до этого не дойдет.
— Полагаю, что нет.
Ее сумочка лежала между ними на сиденье. Он быстро схватил ее. Вики вскрикнула и потянулась к ремешку, но сумочка уже была вне досягаемости. Чтобы долго не рыться среди вещей, он просто перевернул ее, посыпались салфеточки, косметика, разменная мелочь, квитанции из магазинов, и среди всего этого блеснула связка ключей. Вики попыталась схватить ее первой, но он снова оказался проворней и спрятал ее в карман.
— Ты не имеешь права, — всхлипнула она. — Отдай.
— Нет, — сказал он с жесткой ухмылкой. — И не подумаю.
— Берт, ну пожалуйста! Мне страшно! — она протянула руку как за подаянием.
— Через две минуты ты решишь, что дальше ждать необязательно.
— Неправда…
— Уедешь и еще посмеешься: «Будет знать, как мне перечить». Разве ты не сделала это лейтмотивом всей нашей супружеской жизни? «Будет знать, как мне перечить!» Он вылез из машины.
— Берт! — она рванулась за ним. — Послушай… можно иначе… позвоним из автомата, а? Вон у меня сколько мелочи. Только… а хочешь, мы… не оставляй меня здесь одну, не оставляй меня, Берт!
Он захлопнул дверцу у нее перед носом и с закрытыми глазами привалился спиной к машине. Вики колотила изнутри в дверцу и выкрикивала его имя. Можно себе представить, какое она произведет впечатление на представителей власти, когда он наконец передаст труп мальчика с рук на руки. Лучше не представлять.
Он направился по вымощенной дорожке к церкви. Скорее всего двери окажутся запертыми. Если нет, то ему хватит двух-трех минут, чтобы ее осмотреть. Двери открылись бесшумно сразу видно, петли хорошо смазаны («со смиренным почтением», — мелькнуло в голове, и почему-то этот образ вызвал у него усмешку). Он шагнул в прохладный, пожалуй, даже холодноватый придел. Глаза не сразу привыкли к полумраку.
Первое, что он увидел, были покрытые пылью фанерные буквы, беспорядочно сваленные в кучу в дальнем углу. Из любопытства он подошел поближе. В отличие от опрятного, чистого придела, к этой куче не прикасались, по-видимому, столько же, сколько к настенному календарю в гриль-баре. Каждая буква была высотой сантиметров в шестьдесят, и они, без сомнения, складывались когда-то в связное предложение. Он разложил их на ковре — букв оказалось тридцать — и принялся группировать их в разных сочетаниях. ГОЛОВА СКАТЕРТЬ КИПА БЛИЦ СОНЯ БВЯ. Явно не то. ГРЕЦИЯ ВОСК БАТИСТ ОБА ГОЛЕНЬ ВОПЯК. Не многим лучше. А если вместо «батист» попробовать… Он вставил в середину букву «П», но общий смысл яснее от этого не стал. Глупо: он тут сидит на корточках, тасует буквы, а она в машине с ума сходит. Он поднялся и уже собрался уходить, как вдруг сообразил: БАПТИСТСКАЯ… и, следовательно, второе слово ЦЕРКОВЬ. Еще несколько перестановок, и получился окончательный вариант: БАПТИСТСКАЯ ЦЕРКОВЬ БЛАГОВОЛЕНИЯ. Надо полагать, название это располагалось над входом, в темном углу. Затем фронтон заново покрасили, и от прежней надписи не осталось и следа.
Но почему?
Ответ напрашивался: БАПТИСТСКАЯ ЦЕРКОВЬ БЛАГОВОЛЕНИЯ прекратила свое существование. Что же стало вместо нее? Он быстро поднялся с корточек, отряхивая пальцы от пыли. Ну сорвали буквы с фронтона, что особенного? Может, решили переименовать ее в Церковь Происходящих Перемен в честь преподобного Флипа Уилсона…
Но что это были за перемены?
Он отмахнулся от неприятного вопроса и толкнул вторую дверь. Оказавшись в самом храме, поднял глаза к нефу, и сердце у него упало. Он громко втянул в легкие воздух, нарушив многозначительную тишину этого священного места. Всю стену позади кафедры занимало гигантское изображение Христа. «Если до сих пор Вики еще как-то держала себя в руках, — подумал Берт, — то от этого она бы заорала как резаная». Спаситель улыбался, раздвинув губы в волчьем оскале. Его широко раскрытые глаза в упор разглядывали входящего и чем-то неприятно напоминали Лойна Чейни в «Оперном фантоме». Е больших черных зрачках, окаймленных огненной радужницей, не то тонули, не то горели два грешника. Но сильнее всего поражали… зеленые волосы — при ближайшем рассмотрении выяснилось, что они сделаны из множества спутанных кукурузных метелок. Изображение грубое, но впечатляющее. Этакая картинка из комикса, выполненная талантливым ребенком: ветхозаветный или, может быть, языческий Христос, который, вместо того чтобы пасти своих овец, ведет их на заклание.
Перед левым рядом скамеек был установлен орган, и в первое мгновение Берт не увидел в нем ничего необычного. Жутковато ему стало, лишь когда он прошел до конца по проходу: клавиши были с мясом выдраны, педали выброшены, трубы забиты сухой кукурузной ботвой. На инструменте стояла табличка со старательно выведенной максимой: «Да не будет музыки, кроме человеческой речи», — рек Господь. Вики права: тут что-то не то. Он был бы не прочь вернуться в машину и тотчас уехать из этого гиблого места, но его, что называется, заело. Как ни противно было себе в этом признаваться, он жаждал поколебать ее самоуверенность, очень уж не хотелось признавать во всеуслышание, что она оказалась права.
Ладно, пару минут можно потянуть.
Он направился к кафедре, по дороге рассуждая. Каждый день через Гатлин проезжают машины. У жителей окрестных мест наверняка здесь есть друзья или родственники. Время от времени городок должна патрулировать полиция штата. А вспомнить бездействующий светофор. Не могут же те, кто снабжает город электроэнергией, не знать, что здесь добрых двенадцать лет нет света. Вывод: ничего такого в Гатлине произойти не могло. Отчего же тогда мурашки по коже? Он взошел на кафедру по ступенькам, покрытым ковровой дорожкой, и оглядел пустые скамьи, уходящие в полумрак. Он чувствовал лопатками, как его буравит этот потусторонний, не по-христиански зловещий взгляд. На аналое лежала большая Библия, открытая на тридцать восьмой главе книги Иова. Берт прочел: «Господь отвечал Иову из бури и сказал: „Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла?.. Где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь“. „Господь. Тот, Кто Обходит Ряды. Скажи, если знаешь. И накорми нас кукурузными лепешками“». Берт начал листать страницы, они переворачивались с сухим, каким-то призрачным шуршанием — а что, подходящее место для призраков. Из книги были вырезаны целые куски. В основном, как он заметил, из Нового Завета. Кто-то взял на себя труд удалить с помощью ножниц соборное послание Иакова.
Но Ветхий Завет был в целости и сохранности.
Он уже сходил с кафедры, когда на глаза ему попался еще один фолиант на нижней полочке. Он взял его в руки с мыслью, что это церковно-приходская книга с датами венчаний, конфирмаций и погребений. Слова на обложке, коряво выведенные золотыми буквами, заставили его поморщиться. И СКАЗАЛ ГОСПОДЬ: «СРЕЖУТ ПОД КОРЕНЬ НЕПРАВЕДНЫХ И УДОБРЯТ ЗЕМЛЮ». У них тут, кажется, одна навязчивая идея, и Берт старался не думать о том, куда она может завести. Он открыл книгу на первой разлинованной странице. Сразу видно, записи делал ребенок. Некоторые места аккуратно подчищены, и хотя орфографических ошибок нет, буквы по-детски крупные и скорее нарисованные, чем написанные. Начальные столбцы выглядели так:
Амос Дэйган (Ричард) род. 4 сент. 1945 4 сент. 1964
Исаак Ренфрю (Уильям) род 19 сент. 1945 19 сент. 1964
Зепениах Керк (Джордж) род. 14 окт. 1945 14 окт. 1964
Мэри Уэллс (Роберта) род. 12 нояб. 1945 12 нояб. 1964
Йемен Холлис (Эдвард) род. 5 янв. 1946 5 янв. 1965
Берт продолжал с озабоченным видом переворачивать страницы. Книга оказалась заполненной примерно на три четверти, после чего правая колонка неожиданно обрывалась:
Рахиль Стигман (Донна) род. 21 июня 1957 21 июня 1976
Моисей Ричардсон (Генри) род. 29 июля 1957
Малахия Бордман (Крэйг) род. 15 авг. 1957
Последней была вписана Руфь Клоусон (Сандра), рожденная 30 апреля 1961. Берт нагнулся и обнаружил на той же полочке еще две книги. На обложке первой красовался уже знакомый ему афоризм СРЕЖУТ ПОД КОРЕНЬ НЕПРАВЕДНЫХ… перечень имен с указанием даты рождения продолжался. 6 сентября 1964 — Иов Гилман (Клэйтон). 16 июня 1965 — Ева Тобин (имя в скобках отсутствовало).
Он захлопнул дверцу у нее перед носом и с закрытыми глазами привалился спиной к машине. Вики колотила изнутри в дверцу и выкрикивала его имя. Можно себе представить, какое она произведет впечатление на представителей власти, когда он наконец передаст труп мальчика с рук на руки. Лучше не представлять.
Он направился по вымощенной дорожке к церкви. Скорее всего двери окажутся запертыми. Если нет, то ему хватит двух-трех минут, чтобы ее осмотреть. Двери открылись бесшумно сразу видно, петли хорошо смазаны («со смиренным почтением», — мелькнуло в голове, и почему-то этот образ вызвал у него усмешку). Он шагнул в прохладный, пожалуй, даже холодноватый придел. Глаза не сразу привыкли к полумраку.
Первое, что он увидел, были покрытые пылью фанерные буквы, беспорядочно сваленные в кучу в дальнем углу. Из любопытства он подошел поближе. В отличие от опрятного, чистого придела, к этой куче не прикасались, по-видимому, столько же, сколько к настенному календарю в гриль-баре. Каждая буква была высотой сантиметров в шестьдесят, и они, без сомнения, складывались когда-то в связное предложение. Он разложил их на ковре — букв оказалось тридцать — и принялся группировать их в разных сочетаниях. ГОЛОВА СКАТЕРТЬ КИПА БЛИЦ СОНЯ БВЯ. Явно не то. ГРЕЦИЯ ВОСК БАТИСТ ОБА ГОЛЕНЬ ВОПЯК. Не многим лучше. А если вместо «батист» попробовать… Он вставил в середину букву «П», но общий смысл яснее от этого не стал. Глупо: он тут сидит на корточках, тасует буквы, а она в машине с ума сходит. Он поднялся и уже собрался уходить, как вдруг сообразил: БАПТИСТСКАЯ… и, следовательно, второе слово ЦЕРКОВЬ. Еще несколько перестановок, и получился окончательный вариант: БАПТИСТСКАЯ ЦЕРКОВЬ БЛАГОВОЛЕНИЯ. Надо полагать, название это располагалось над входом, в темном углу. Затем фронтон заново покрасили, и от прежней надписи не осталось и следа.
Но почему?
Ответ напрашивался: БАПТИСТСКАЯ ЦЕРКОВЬ БЛАГОВОЛЕНИЯ прекратила свое существование. Что же стало вместо нее? Он быстро поднялся с корточек, отряхивая пальцы от пыли. Ну сорвали буквы с фронтона, что особенного? Может, решили переименовать ее в Церковь Происходящих Перемен в честь преподобного Флипа Уилсона…
Но что это были за перемены?
Он отмахнулся от неприятного вопроса и толкнул вторую дверь. Оказавшись в самом храме, поднял глаза к нефу, и сердце у него упало. Он громко втянул в легкие воздух, нарушив многозначительную тишину этого священного места. Всю стену позади кафедры занимало гигантское изображение Христа. «Если до сих пор Вики еще как-то держала себя в руках, — подумал Берт, — то от этого она бы заорала как резаная». Спаситель улыбался, раздвинув губы в волчьем оскале. Его широко раскрытые глаза в упор разглядывали входящего и чем-то неприятно напоминали Лойна Чейни в «Оперном фантоме». Е больших черных зрачках, окаймленных огненной радужницей, не то тонули, не то горели два грешника. Но сильнее всего поражали… зеленые волосы — при ближайшем рассмотрении выяснилось, что они сделаны из множества спутанных кукурузных метелок. Изображение грубое, но впечатляющее. Этакая картинка из комикса, выполненная талантливым ребенком: ветхозаветный или, может быть, языческий Христос, который, вместо того чтобы пасти своих овец, ведет их на заклание.
Перед левым рядом скамеек был установлен орган, и в первое мгновение Берт не увидел в нем ничего необычного. Жутковато ему стало, лишь когда он прошел до конца по проходу: клавиши были с мясом выдраны, педали выброшены, трубы забиты сухой кукурузной ботвой. На инструменте стояла табличка со старательно выведенной максимой: «Да не будет музыки, кроме человеческой речи», — рек Господь. Вики права: тут что-то не то. Он был бы не прочь вернуться в машину и тотчас уехать из этого гиблого места, но его, что называется, заело. Как ни противно было себе в этом признаваться, он жаждал поколебать ее самоуверенность, очень уж не хотелось признавать во всеуслышание, что она оказалась права.
Ладно, пару минут можно потянуть.
Он направился к кафедре, по дороге рассуждая. Каждый день через Гатлин проезжают машины. У жителей окрестных мест наверняка здесь есть друзья или родственники. Время от времени городок должна патрулировать полиция штата. А вспомнить бездействующий светофор. Не могут же те, кто снабжает город электроэнергией, не знать, что здесь добрых двенадцать лет нет света. Вывод: ничего такого в Гатлине произойти не могло. Отчего же тогда мурашки по коже? Он взошел на кафедру по ступенькам, покрытым ковровой дорожкой, и оглядел пустые скамьи, уходящие в полумрак. Он чувствовал лопатками, как его буравит этот потусторонний, не по-христиански зловещий взгляд. На аналое лежала большая Библия, открытая на тридцать восьмой главе книги Иова. Берт прочел: «Господь отвечал Иову из бури и сказал: „Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла?.. Где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь“. „Господь. Тот, Кто Обходит Ряды. Скажи, если знаешь. И накорми нас кукурузными лепешками“». Берт начал листать страницы, они переворачивались с сухим, каким-то призрачным шуршанием — а что, подходящее место для призраков. Из книги были вырезаны целые куски. В основном, как он заметил, из Нового Завета. Кто-то взял на себя труд удалить с помощью ножниц соборное послание Иакова.
Но Ветхий Завет был в целости и сохранности.
Он уже сходил с кафедры, когда на глаза ему попался еще один фолиант на нижней полочке. Он взял его в руки с мыслью, что это церковно-приходская книга с датами венчаний, конфирмаций и погребений. Слова на обложке, коряво выведенные золотыми буквами, заставили его поморщиться. И СКАЗАЛ ГОСПОДЬ: «СРЕЖУТ ПОД КОРЕНЬ НЕПРАВЕДНЫХ И УДОБРЯТ ЗЕМЛЮ». У них тут, кажется, одна навязчивая идея, и Берт старался не думать о том, куда она может завести. Он открыл книгу на первой разлинованной странице. Сразу видно, записи делал ребенок. Некоторые места аккуратно подчищены, и хотя орфографических ошибок нет, буквы по-детски крупные и скорее нарисованные, чем написанные. Начальные столбцы выглядели так:
Амос Дэйган (Ричард) род. 4 сент. 1945 4 сент. 1964
Исаак Ренфрю (Уильям) род 19 сент. 1945 19 сент. 1964
Зепениах Керк (Джордж) род. 14 окт. 1945 14 окт. 1964
Мэри Уэллс (Роберта) род. 12 нояб. 1945 12 нояб. 1964
Йемен Холлис (Эдвард) род. 5 янв. 1946 5 янв. 1965
Берт продолжал с озабоченным видом переворачивать страницы. Книга оказалась заполненной примерно на три четверти, после чего правая колонка неожиданно обрывалась:
Рахиль Стигман (Донна) род. 21 июня 1957 21 июня 1976
Моисей Ричардсон (Генри) род. 29 июля 1957
Малахия Бордман (Крэйг) род. 15 авг. 1957
Последней была вписана Руфь Клоусон (Сандра), рожденная 30 апреля 1961. Берт нагнулся и обнаружил на той же полочке еще две книги. На обложке первой красовался уже знакомый ему афоризм СРЕЖУТ ПОД КОРЕНЬ НЕПРАВЕДНЫХ… перечень имен с указанием даты рождения продолжался. 6 сентября 1964 — Иов Гилман (Клэйтон). 16 июня 1965 — Ева Тобин (имя в скобках отсутствовало).
Третья книга была чистая.
Берт стоял на кафедре в раздумье.
В тысяча девятьсот шестьдесят четвертом что-то произошло. Что-то связанное с религией, кукурузой… и детьми.
Благослови, Господь, наш урожай, а мы будем возносить к Тебе наши молитвы, аминь.
И нож, занесенный над жертвенным агнцем… а может быть, не агнцем? Может быть, их тут охватил религиозный фанатизм? Их, отрезанных от мира сотнями акров кукурузы, о чем-то тайно шуршащей. Накрытых миллионами акров голубого неба. Взятых под неусыпный надзор самим Всевышним — зеленоволосым Богом кукурузы, вечно голодным безумным стариком. Тем, Кто Обходит Ряды.
Берт почувствовал, как внутри у него все холодеет. Вики, рассказать тебе историю? Историю про Амоса Дэйгана, получившего при рождении имя Ричарда. Амосом он стал в шестьдесят четвертом в честь малоизвестного библейского пророка. А дальше… ты, Вики, только не смейся… дальше Дик Дэйган и его друзья, среди них Билли Ренфрю, Джордж Керк, Джордж Керн, Роберта Уэллс и Эдди Холлис, ударившись в религию, поубивали своих родителей. Всех до одного. Жуть, да? Пристрелили в постели, зарезали в ванной, отравили за ужином, повесили, расчленили?.. Это уже частности.
Причина? Кукуруза. Может, урожай погибал. Может, они связали это с тем, что человечество погрязло в грехе. Что нужны жертвы. И они их принесли — на кукурузном поле.
А еще — знаешь, Вики, я в этом совершенно убежден — они почему-то решили, что девятнадцать лет для них — критический возраст. Согласно записи в церковно-приходской книге, нашему герою Ричарду «Амосу» Дэйгану девятнадцать лет исполнилось 4 сентября 1964 года. Надо полагать, они его убили. Предали закланию в зарослях кукурузы. Веселенькая история, не правда ли?
Пойдем дальше. Рахили Стигман, которая до 1964 года называлась Донной, всего месяц назад, 21 июня, стукнуло девятнадцать. Моисею Ричардсону стукнет девятнадцать через три дня. Что, по-твоему, ждет его 29 июня? Сказать? Берт облизнул пересохшие губы.
И вот еще что, Вики. Смотри. Иов Гилман (Клэйтон) родился 5 сентября 1964 года. И затем, до 16 июня шестьдесят пятого, ни одного рождения. Разрыв в десять месяцев. Знаешь, как я себе объясняю его? Они поубивали своих родителей, всех, даже беременных матерей, а в октябре шестьдесят четвертого забеременела одна из них, шестнадцати— или семнадцатилетняя девушка, и она родила Еву. Так сказать, первую женщину. Внезапная догадка побудила его спешно перелистать книгу в поисках записи о рождении Евы Тобин. Ниже он прочел: Адам Гринлоу, род. 11 июля 1965.
Сейчас им по одиннадцать, подумал он. Уж не прячутся ли они где-нибудь здесь поблизости? От этой мысли ему стало не по себе.
Но как можно сохранять все это в тайне? Как вообще такое может продолжаться?
Разве что с молчаливого одобрения зеленоволосого Христа…
— Ну дела, — пробормотал Берт, и в этот самый миг тишину прорезала автомобильная сирена — она звучала безостановочно. Берт одним прыжком перемахнул через ступеньки, пробежал по центральному проходу и толкнул наружную дверь. В лицо ударил слепящий свет. Вики сидела за рулем, сжимая в обеих руках клаксон и крутя головой во все стороны. Отовсюду к машине сбегались дети. Многие заливались от смеха. Они были вооружены ножами, топориками, арматурой, камнями, молотками. Восьмилетняя, на вид белокурая девчушка с красивыми длинными волосами размахивала кистенем. Забавы сельских жителей. Никакого огнестрельного оружия. Берта подмывало закричать: «Кто тут Адам и Ева? Кто среди вас мамы?
Дочки? Отцы? Сыновья?» Скажи, если знаешь.
Они бежали из боковых улочек, из городского парка, через ворота в заборе, которым была обнесена школьная спортплощадка. Одни скользили безразличным взглядом по мужчине, в оцепенении застывшем на паперти, другие толкались локтями и с улыбкой показывали на него пальцем… ах, эти милые детские улыбки. Девочки были одеты в коричневые шерстяные платья до щиколоток, на голове выцветшие летние шляпки. Мальчики были одеты, как пасторы: черный костюм, черная касторовая шляпа. Они наводнили площадь, лужайки, кто-то бежал к машине через двор бывшей баптистской церкви Благоволения, едва не задевая Берта.
— Дробовик! закричал он что было мочи. — Вики, ты меня слышишь? Дробовик!
Но ее парализовал страх, он это увидел еще со ступенек. Она его скорее всего даже не услышала из-за поднятых стекол. Оживленная ватага окружила «Т-берд» со всех сторон. На машину обрушились топоры, тесаки и прутья арматуры. «Это дурной сон», — пронеслось у него в сознании. От крыла машины отлетела декоративная стрела из хрома. За ней последовала металлическая накладка на капоте. Спустили баллоны, исполосованные ножами. А сирена все звучала. Треснули от напора темные ветровое и боковые стекла и со звоном обрушились в салон. Он увидел, что Вики одной рукой продолжает давить на клаксон, а второй прикрывает лицо. Бесцеремонные детские пальцы уже нашаривали изнутри запор на дверце.
Вики отбивалась отчаянно. Сирена стала прерывистой, а там и вовсе смолкла.
Кто-то рванул на себя искореженную дверцу, и десятки рук начали отрывать Вики от руля, в который она вцепилась мертвой хваткой. Один из подростков подался вперед и ножом… Тут Берт вышел из оцепенения и, буквально слетев со ступенек паперти, рванулся к машине. Юноша лет шестнадцати с выбившейся из-под шляпы рыжей гривой обернулся с этакой ленцой, и в тот же миг в воздухе что-то блеснуло. Левую руку Берта отбросило назад — словно в плечо ударили на расстоянии. От внезапной острой боли у него потемнело в глазах.
С каким-то тупым изумлением он обнаружил, что у него из плеча торчит рукоять складного ножа, наподобие странного нароста. Рукав футболки окрасила кровь. Он долго — казалось, бесконечно — разглядывал этот невесть откуда взявшийся нарост, а когда поднял глаза, на него уже вплотную надвигался рыжий детина, ухмыляясь с чувством собственного превосходства.
— Ах ты, ублюдок, — просипел Берт.
— Через минуту душа твоя вернется к Господу, а сам ты предстанешь перед Его престолом. — Рыжий потянулся пятерней к его глазам.
Берт отступил и, выдернув из предплечья нож, всадил его парню в самое горло. Брызнул фонтан крови, и Берта залило с ног до головы. Парень зашатался и пошел по кругу. Он попытался вынуть нож обеими руками и никак не мог. Берт наблюдал за ним, как в гипнотическом трансе. Может быть, это сон? Рыжего шатало, но он продолжал ходить кругами, издавая горловые звуки, казавшиеся такими громкими в тишине жаркого июльского утра. Его сверстники, ошеломленные неожиданным поворотом событий, молча следили издалека.
Это не входило в сценарий, мысли Берта с трудом ворочались, тоже как оглушенные. Я и Вики — да. И тот мальчик, не сумевший от них уйти в зарослях кукурузы. Но чтобы кто-то из их числа — нет. Он обвел свирепым взглядом толпу, удержавшись от желания крикнуть ей с вызовом: «Что, не нравится?»
Рыжий детина в последний раз булькнул горлом и упал на колени. Глаза его невидяще смотрели на Берта, а затем руки безвольно упали, и он ткнулся лицом в землю.
Толпа тихо выдохнула. Она разглядывала Берта, Берт — ее, и до него как-то не сразу дошло, что в толпе он не видит Вики.
— Где она? — спросил он. — Куда вы ее утащили?
Один из подростков выразительным жестом провел охотничьим ножом у себя под кадыком. И осклабился. Вот и весь ответ. Из задних рядов юноша постарше тихо скомандовал: «Взять его».
Несколько ребят отделились от толпы. Берт начал отступать. Они пошли быстрее. Прибавил и он. Дробовик, черт бы его подрал! Было бы у него ружье… По зеленому газону к нему уверенно подбирались яркие тени. Он повернулся и побежал.
— Убейте его! — раздался мощный крик, и преследователи тоже перешли на бег.
Берт уходил от погони осмысленно. Здание муниципального центра он обогнул — там бы ему устроили мышеловку — и припустил по главной улице, которая через два квартала переходила в загородное шоссе. Послушай он Вики — ехали бы сейчас и горя не знали.
Подошвы спортивных тапочек звонко шлепали по тротуару. Впереди замаячили торговые вывески и среди них «Кафе-мороженое», а за ним… извольте убедиться: кинотеатрик «Рубин».
Берт стоял на кафедре в раздумье.
В тысяча девятьсот шестьдесят четвертом что-то произошло. Что-то связанное с религией, кукурузой… и детьми.
Благослови, Господь, наш урожай, а мы будем возносить к Тебе наши молитвы, аминь.
И нож, занесенный над жертвенным агнцем… а может быть, не агнцем? Может быть, их тут охватил религиозный фанатизм? Их, отрезанных от мира сотнями акров кукурузы, о чем-то тайно шуршащей. Накрытых миллионами акров голубого неба. Взятых под неусыпный надзор самим Всевышним — зеленоволосым Богом кукурузы, вечно голодным безумным стариком. Тем, Кто Обходит Ряды.
Берт почувствовал, как внутри у него все холодеет. Вики, рассказать тебе историю? Историю про Амоса Дэйгана, получившего при рождении имя Ричарда. Амосом он стал в шестьдесят четвертом в честь малоизвестного библейского пророка. А дальше… ты, Вики, только не смейся… дальше Дик Дэйган и его друзья, среди них Билли Ренфрю, Джордж Керк, Джордж Керн, Роберта Уэллс и Эдди Холлис, ударившись в религию, поубивали своих родителей. Всех до одного. Жуть, да? Пристрелили в постели, зарезали в ванной, отравили за ужином, повесили, расчленили?.. Это уже частности.
Причина? Кукуруза. Может, урожай погибал. Может, они связали это с тем, что человечество погрязло в грехе. Что нужны жертвы. И они их принесли — на кукурузном поле.
А еще — знаешь, Вики, я в этом совершенно убежден — они почему-то решили, что девятнадцать лет для них — критический возраст. Согласно записи в церковно-приходской книге, нашему герою Ричарду «Амосу» Дэйгану девятнадцать лет исполнилось 4 сентября 1964 года. Надо полагать, они его убили. Предали закланию в зарослях кукурузы. Веселенькая история, не правда ли?
Пойдем дальше. Рахили Стигман, которая до 1964 года называлась Донной, всего месяц назад, 21 июня, стукнуло девятнадцать. Моисею Ричардсону стукнет девятнадцать через три дня. Что, по-твоему, ждет его 29 июня? Сказать? Берт облизнул пересохшие губы.
И вот еще что, Вики. Смотри. Иов Гилман (Клэйтон) родился 5 сентября 1964 года. И затем, до 16 июня шестьдесят пятого, ни одного рождения. Разрыв в десять месяцев. Знаешь, как я себе объясняю его? Они поубивали своих родителей, всех, даже беременных матерей, а в октябре шестьдесят четвертого забеременела одна из них, шестнадцати— или семнадцатилетняя девушка, и она родила Еву. Так сказать, первую женщину. Внезапная догадка побудила его спешно перелистать книгу в поисках записи о рождении Евы Тобин. Ниже он прочел: Адам Гринлоу, род. 11 июля 1965.
Сейчас им по одиннадцать, подумал он. Уж не прячутся ли они где-нибудь здесь поблизости? От этой мысли ему стало не по себе.
Но как можно сохранять все это в тайне? Как вообще такое может продолжаться?
Разве что с молчаливого одобрения зеленоволосого Христа…
— Ну дела, — пробормотал Берт, и в этот самый миг тишину прорезала автомобильная сирена — она звучала безостановочно. Берт одним прыжком перемахнул через ступеньки, пробежал по центральному проходу и толкнул наружную дверь. В лицо ударил слепящий свет. Вики сидела за рулем, сжимая в обеих руках клаксон и крутя головой во все стороны. Отовсюду к машине сбегались дети. Многие заливались от смеха. Они были вооружены ножами, топориками, арматурой, камнями, молотками. Восьмилетняя, на вид белокурая девчушка с красивыми длинными волосами размахивала кистенем. Забавы сельских жителей. Никакого огнестрельного оружия. Берта подмывало закричать: «Кто тут Адам и Ева? Кто среди вас мамы?
Дочки? Отцы? Сыновья?» Скажи, если знаешь.
Они бежали из боковых улочек, из городского парка, через ворота в заборе, которым была обнесена школьная спортплощадка. Одни скользили безразличным взглядом по мужчине, в оцепенении застывшем на паперти, другие толкались локтями и с улыбкой показывали на него пальцем… ах, эти милые детские улыбки. Девочки были одеты в коричневые шерстяные платья до щиколоток, на голове выцветшие летние шляпки. Мальчики были одеты, как пасторы: черный костюм, черная касторовая шляпа. Они наводнили площадь, лужайки, кто-то бежал к машине через двор бывшей баптистской церкви Благоволения, едва не задевая Берта.
— Дробовик! закричал он что было мочи. — Вики, ты меня слышишь? Дробовик!
Но ее парализовал страх, он это увидел еще со ступенек. Она его скорее всего даже не услышала из-за поднятых стекол. Оживленная ватага окружила «Т-берд» со всех сторон. На машину обрушились топоры, тесаки и прутья арматуры. «Это дурной сон», — пронеслось у него в сознании. От крыла машины отлетела декоративная стрела из хрома. За ней последовала металлическая накладка на капоте. Спустили баллоны, исполосованные ножами. А сирена все звучала. Треснули от напора темные ветровое и боковые стекла и со звоном обрушились в салон. Он увидел, что Вики одной рукой продолжает давить на клаксон, а второй прикрывает лицо. Бесцеремонные детские пальцы уже нашаривали изнутри запор на дверце.
Вики отбивалась отчаянно. Сирена стала прерывистой, а там и вовсе смолкла.
Кто-то рванул на себя искореженную дверцу, и десятки рук начали отрывать Вики от руля, в который она вцепилась мертвой хваткой. Один из подростков подался вперед и ножом… Тут Берт вышел из оцепенения и, буквально слетев со ступенек паперти, рванулся к машине. Юноша лет шестнадцати с выбившейся из-под шляпы рыжей гривой обернулся с этакой ленцой, и в тот же миг в воздухе что-то блеснуло. Левую руку Берта отбросило назад — словно в плечо ударили на расстоянии. От внезапной острой боли у него потемнело в глазах.
С каким-то тупым изумлением он обнаружил, что у него из плеча торчит рукоять складного ножа, наподобие странного нароста. Рукав футболки окрасила кровь. Он долго — казалось, бесконечно — разглядывал этот невесть откуда взявшийся нарост, а когда поднял глаза, на него уже вплотную надвигался рыжий детина, ухмыляясь с чувством собственного превосходства.
— Ах ты, ублюдок, — просипел Берт.
— Через минуту душа твоя вернется к Господу, а сам ты предстанешь перед Его престолом. — Рыжий потянулся пятерней к его глазам.
Берт отступил и, выдернув из предплечья нож, всадил его парню в самое горло. Брызнул фонтан крови, и Берта залило с ног до головы. Парень зашатался и пошел по кругу. Он попытался вынуть нож обеими руками и никак не мог. Берт наблюдал за ним, как в гипнотическом трансе. Может быть, это сон? Рыжего шатало, но он продолжал ходить кругами, издавая горловые звуки, казавшиеся такими громкими в тишине жаркого июльского утра. Его сверстники, ошеломленные неожиданным поворотом событий, молча следили издалека.
Это не входило в сценарий, мысли Берта с трудом ворочались, тоже как оглушенные. Я и Вики — да. И тот мальчик, не сумевший от них уйти в зарослях кукурузы. Но чтобы кто-то из их числа — нет. Он обвел свирепым взглядом толпу, удержавшись от желания крикнуть ей с вызовом: «Что, не нравится?»
Рыжий детина в последний раз булькнул горлом и упал на колени. Глаза его невидяще смотрели на Берта, а затем руки безвольно упали, и он ткнулся лицом в землю.
Толпа тихо выдохнула. Она разглядывала Берта, Берт — ее, и до него как-то не сразу дошло, что в толпе он не видит Вики.
— Где она? — спросил он. — Куда вы ее утащили?
Один из подростков выразительным жестом провел охотничьим ножом у себя под кадыком. И осклабился. Вот и весь ответ. Из задних рядов юноша постарше тихо скомандовал: «Взять его».
Несколько ребят отделились от толпы. Берт начал отступать. Они пошли быстрее. Прибавил и он. Дробовик, черт бы его подрал! Было бы у него ружье… По зеленому газону к нему уверенно подбирались яркие тени. Он повернулся и побежал.
— Убейте его! — раздался мощный крик, и преследователи тоже перешли на бег.
Берт уходил от погони осмысленно. Здание муниципального центра он обогнул — там бы ему устроили мышеловку — и припустил по главной улице, которая через два квартала переходила в загородное шоссе. Послушай он Вики — ехали бы сейчас и горя не знали.
Подошвы спортивных тапочек звонко шлепали по тротуару. Впереди замаячили торговые вывески и среди них «Кафе-мороженое», а за ним… извольте убедиться: кинотеатрик «Рубин».
Изрядно запылившийся анонс извещал зрителей: ОГРАНИЧЕННАЯ ПРОДАЖА БИЛЕТОВ НА ЭЛИЗАБЕТ ТЭЙЛОР В РОЛИ КЛЕОПАТРЫ. За следующим перекрестком виднелась бензоколонка, как бы обозначавшая границу городской застройки. За бензоколонкой начинались поля кукурузы, подступавшие к самой дороге. Зеленое море кукурузы.
Он бежал. Судорожно глотая воздух и превозмогая боль в плече. Оставляя на растрескавшемся тротуаре следы крови. Он выхватил на бегу носовой платок из заднего кармана брюк и заткнул им рану.
Он бежал. Дыхание становилось все более учащенным. Начала дергать рана. А внутренний голос с издевкой спрашивал, хватит ли у него пороху добежать до ближайшего городка.
Он бежал. Юные и быстроногие уверенно догоняли его. Он слышал их легкий бег. Слышал их крики и улюлюканье. «Они ловят кайф, — подумал Берт некстати. — Потом будут в красках рассказывать не один год.»
Он бежал.
Он промчался мимо бензоколонки, оставив позади городок. В груди хрипело и клокотало. Тротуар кончился. У него была только одна возможность, один шанс уйти от погони и остаться в живых. Впереди зеленые волны кукурузы с двух сторон подкатывали к узкой полоске дороги. Мирно шелестели длинные сочные листья. Там, в полумраке высокой, в человеческий рост, кукурузы, надежно и прохладно.
Он промчался мимо щита с надписью: ВЫ ПОКИДАЕТЕ ГАТЛИН, САМЫЙ СИМПАТИЧНЫЙ ГОРОДОК В НЕБРАСКЕ… И НЕ ТОЛЬКО В НЕБРАСКЕ. ПРИЕЗЖАЙТЕ К НАМ, НЕ ПОЖАЛЕЕТЕ!
Это уж точно, промелькнуло в затуманенном сознании Берта. Он помчался мимо щита, точно спринтер, набегающий на финишную ленточку, резко взял влево и нырнул в заросли, на ходу скидывая спортивные тапочки. Кукурузные ряды сомкнулись за ним, как морские волны. Они с готовностью приняли его, взяли под свою защиту. Он испытал внезапное, удивившее его самого облегчение — словно второе дыхание открылось. Иссушенные зноем легкие расширились, впуская свежий воздух. Он бежал по междурядью, пригнувшись, задевая плечами листья, отчего они еще долго подрагивали. Пробежав около двадцати ярдов, он свернул вправо, параллельно дороге, и еще ниже пригнулся из опасения, что его темная голова может быть слишком заметной среди желтеющих кукурузных султанов. Он несколько раз менял направление, пока по-настоящему не углубился в заросли, а затем еще какое-то время продолжал бежать, неуклюже вскидывая ноги и беспорядочно перескакивая из ряда в ряд.
Наконец он рухнул и прижался лбом к земле. Он слышал лишь собственное спертое дыхание, в мозгу, как заезженная пластинка, крутилось: какое счастье, что я бросил курить, какое счастье… Тут в его сознание проникли голоса: его преследователи перекликались на расстоянии, иногда сталкиваясь нос к носу с криком: «Это мой ряд!» Берт немного успокоился: они приняли много левее да и искали слишком уж беспорядочно. Хотя он совсем выбился из сил, пришлось заняться раной. Кровотечение прекратилось. Он свернул платок в длину и снова наложил на рану.
Он полежал еще немного, и вдруг пришло ощущение, что ему хорошо (даже боль в плече была терпимой), может быть, впервые за долгое время. Он почувствовал себя физически крепким, способным развязать самые невероятные узлы его брака с Вики — всего два года, а из них как будто все соки высосали.
Он одернул себя за эти мысли. Его жизнь висела на волоске; о судьбе жены можно было догадываться. Возможно, ее уже нет в живых. Он попытался вызвать в памяти Викино лицо и таким образом рассеять ощущение эйфории, но ничего не получилось. Вместо этого перед глазами стоял рыжий детина с торчащим из горла ножом.
Стойкие ароматы приятно щекотали ноздри. Нашептывал ветер, рождая в душе покой. Что бы тут не творили именем кукурузы, сейчас она была его заступницей.
Вот только голоса приближались…
Он снова побежал, согнувшись в три погибели, — в одну сторону, в другую, пересек несколько рядов. Он двигался так, чтобы выкрики звучали слева, но очень скоро потерял ориентиры. Голоса слабели, все чаще шелест листьев заглушал их. Он останавливался, вслушивался, бежал дальше. Вовремя догадался скинуть тапочки — в носках он почти не оставлял следов на твердой почве.
Наконец перешел на шаг. Солнце успело сместиться вправо. Он взглянул на часы: четверть восьмого. Пылающий диск висел над полями, окрашивая макушки стеблей в алый цвет, но в самих зарослях царил полумрак. Он напряг слух. Ветер совсем стих, и над кукурузными шеренгами, которые стояли не шевельнувшись, висели ароматы невидимой бродящей в них жизни. Преследователи Берта, если они еще не оставили попыток найти его, или слишком удалились, или залегли и точно так же вслушивались. Он решил, что у подростков, даже таких фанатов, не хватило бы терпения так долго таиться. Скорее всего они поступили вполне по-детски, не думая о последствиях: плюнули на все и вернулись домой. Он зашагал вслед за уходящим солнцем, закрытым облаками. Если вот так идти, сквозь ряды, по солнцу, рано или поздно он выберется на шоссе № 17.
Плечо тупо ныло, и в этой боли было даже что-то приятное. Вообще ощущение радости не покидало его. Пока я здесь, решил он, не буду терзаться по этому поводу угрызениями совести. Угрызения явятся потом, когда придется давать объяснения в связи со случившимся в Гатлине. Но это будет потом. Он продирался сквозь заросли и думало том, что еще никогда его чувства не были так обострены Между тем от солнца осталась небольшая горбушка. Он вдруг замер — его обостренные чувства уловили в окружающей реальности нечто такое, от чего ему сразу стало не по себе. Им овладело странное беспокойство.
Он прислушался. Шелест листьев.
Он слышал его и раньше, но только сейчас сопоставил с тем, что ветра-то не было. Что за чудеса?
Он начал встревоженно озираться, почти готовый увидеть вылезающих из зарослей подростков в черных пасторских костюмах, улыбающихся, поигрывающих ножами. Ничего подобного. Шелест, однако, был явственно различим. Откуда-то слева. Он двинулся в этом направлении. Уже не было необходимости продираться сквозь заросли, просека между рядами сама вела его куда надо. Вот и конец просеки. Впрочем, конец ли? Впереди показался просвет. Шелест доносился оттуда. Он остановился, охваченный внезапным страхом. Запахи кукурузы были здесь на редкость сильными, почти одуряющими. Нагретые за день растения не отдавали тепло. Он впервые обнаружил, что взмок от пота и весь оброс стебельками и паутиной. Он бы не удивился, если бы по нему ползали разные насекомые, но никто не ползал, и это-то как раз было удивительно.
Он вглядывался в открывающийся впереди просвет — там ряды расступились, образуя большой круг голой, судя по всему, земли. Ни москитов, ни мух, ни чигтеров… с неожиданной грустью он вспомнил, что когда они с Вики женихались, у них для подобной нечисти была уничтожающая характеристика: «Во все дырки залезут». И ворон тоже не видно. Вот уж действительно странно: кукурузная плантация — и ни одной вороны. Последние закатные лучи позволили ему разглядеть детальнее ближайшие посадки. Невероятно, но каждый стебель, каждый лист был безупречен. Ни одного пораженного болезнью участка, ни изъеденного листика, ни гусеничной кладки, ни…
Он не верил глазам своим.
Ну и ну здесь же и в помине нет сорняков!
Он бежал. Судорожно глотая воздух и превозмогая боль в плече. Оставляя на растрескавшемся тротуаре следы крови. Он выхватил на бегу носовой платок из заднего кармана брюк и заткнул им рану.
Он бежал. Дыхание становилось все более учащенным. Начала дергать рана. А внутренний голос с издевкой спрашивал, хватит ли у него пороху добежать до ближайшего городка.
Он бежал. Юные и быстроногие уверенно догоняли его. Он слышал их легкий бег. Слышал их крики и улюлюканье. «Они ловят кайф, — подумал Берт некстати. — Потом будут в красках рассказывать не один год.»
Он бежал.
Он промчался мимо бензоколонки, оставив позади городок. В груди хрипело и клокотало. Тротуар кончился. У него была только одна возможность, один шанс уйти от погони и остаться в живых. Впереди зеленые волны кукурузы с двух сторон подкатывали к узкой полоске дороги. Мирно шелестели длинные сочные листья. Там, в полумраке высокой, в человеческий рост, кукурузы, надежно и прохладно.
Он промчался мимо щита с надписью: ВЫ ПОКИДАЕТЕ ГАТЛИН, САМЫЙ СИМПАТИЧНЫЙ ГОРОДОК В НЕБРАСКЕ… И НЕ ТОЛЬКО В НЕБРАСКЕ. ПРИЕЗЖАЙТЕ К НАМ, НЕ ПОЖАЛЕЕТЕ!
Это уж точно, промелькнуло в затуманенном сознании Берта. Он помчался мимо щита, точно спринтер, набегающий на финишную ленточку, резко взял влево и нырнул в заросли, на ходу скидывая спортивные тапочки. Кукурузные ряды сомкнулись за ним, как морские волны. Они с готовностью приняли его, взяли под свою защиту. Он испытал внезапное, удивившее его самого облегчение — словно второе дыхание открылось. Иссушенные зноем легкие расширились, впуская свежий воздух. Он бежал по междурядью, пригнувшись, задевая плечами листья, отчего они еще долго подрагивали. Пробежав около двадцати ярдов, он свернул вправо, параллельно дороге, и еще ниже пригнулся из опасения, что его темная голова может быть слишком заметной среди желтеющих кукурузных султанов. Он несколько раз менял направление, пока по-настоящему не углубился в заросли, а затем еще какое-то время продолжал бежать, неуклюже вскидывая ноги и беспорядочно перескакивая из ряда в ряд.
Наконец он рухнул и прижался лбом к земле. Он слышал лишь собственное спертое дыхание, в мозгу, как заезженная пластинка, крутилось: какое счастье, что я бросил курить, какое счастье… Тут в его сознание проникли голоса: его преследователи перекликались на расстоянии, иногда сталкиваясь нос к носу с криком: «Это мой ряд!» Берт немного успокоился: они приняли много левее да и искали слишком уж беспорядочно. Хотя он совсем выбился из сил, пришлось заняться раной. Кровотечение прекратилось. Он свернул платок в длину и снова наложил на рану.
Он полежал еще немного, и вдруг пришло ощущение, что ему хорошо (даже боль в плече была терпимой), может быть, впервые за долгое время. Он почувствовал себя физически крепким, способным развязать самые невероятные узлы его брака с Вики — всего два года, а из них как будто все соки высосали.
Он одернул себя за эти мысли. Его жизнь висела на волоске; о судьбе жены можно было догадываться. Возможно, ее уже нет в живых. Он попытался вызвать в памяти Викино лицо и таким образом рассеять ощущение эйфории, но ничего не получилось. Вместо этого перед глазами стоял рыжий детина с торчащим из горла ножом.
Стойкие ароматы приятно щекотали ноздри. Нашептывал ветер, рождая в душе покой. Что бы тут не творили именем кукурузы, сейчас она была его заступницей.
Вот только голоса приближались…
Он снова побежал, согнувшись в три погибели, — в одну сторону, в другую, пересек несколько рядов. Он двигался так, чтобы выкрики звучали слева, но очень скоро потерял ориентиры. Голоса слабели, все чаще шелест листьев заглушал их. Он останавливался, вслушивался, бежал дальше. Вовремя догадался скинуть тапочки — в носках он почти не оставлял следов на твердой почве.
Наконец перешел на шаг. Солнце успело сместиться вправо. Он взглянул на часы: четверть восьмого. Пылающий диск висел над полями, окрашивая макушки стеблей в алый цвет, но в самих зарослях царил полумрак. Он напряг слух. Ветер совсем стих, и над кукурузными шеренгами, которые стояли не шевельнувшись, висели ароматы невидимой бродящей в них жизни. Преследователи Берта, если они еще не оставили попыток найти его, или слишком удалились, или залегли и точно так же вслушивались. Он решил, что у подростков, даже таких фанатов, не хватило бы терпения так долго таиться. Скорее всего они поступили вполне по-детски, не думая о последствиях: плюнули на все и вернулись домой. Он зашагал вслед за уходящим солнцем, закрытым облаками. Если вот так идти, сквозь ряды, по солнцу, рано или поздно он выберется на шоссе № 17.
Плечо тупо ныло, и в этой боли было даже что-то приятное. Вообще ощущение радости не покидало его. Пока я здесь, решил он, не буду терзаться по этому поводу угрызениями совести. Угрызения явятся потом, когда придется давать объяснения в связи со случившимся в Гатлине. Но это будет потом. Он продирался сквозь заросли и думало том, что еще никогда его чувства не были так обострены Между тем от солнца осталась небольшая горбушка. Он вдруг замер — его обостренные чувства уловили в окружающей реальности нечто такое, от чего ему сразу стало не по себе. Им овладело странное беспокойство.
Он прислушался. Шелест листьев.
Он слышал его и раньше, но только сейчас сопоставил с тем, что ветра-то не было. Что за чудеса?
Он начал встревоженно озираться, почти готовый увидеть вылезающих из зарослей подростков в черных пасторских костюмах, улыбающихся, поигрывающих ножами. Ничего подобного. Шелест, однако, был явственно различим. Откуда-то слева. Он двинулся в этом направлении. Уже не было необходимости продираться сквозь заросли, просека между рядами сама вела его куда надо. Вот и конец просеки. Впрочем, конец ли? Впереди показался просвет. Шелест доносился оттуда. Он остановился, охваченный внезапным страхом. Запахи кукурузы были здесь на редкость сильными, почти одуряющими. Нагретые за день растения не отдавали тепло. Он впервые обнаружил, что взмок от пота и весь оброс стебельками и паутиной. Он бы не удивился, если бы по нему ползали разные насекомые, но никто не ползал, и это-то как раз было удивительно.
Он вглядывался в открывающийся впереди просвет — там ряды расступились, образуя большой круг голой, судя по всему, земли. Ни москитов, ни мух, ни чигтеров… с неожиданной грустью он вспомнил, что когда они с Вики женихались, у них для подобной нечисти была уничтожающая характеристика: «Во все дырки залезут». И ворон тоже не видно. Вот уж действительно странно: кукурузная плантация — и ни одной вороны. Последние закатные лучи позволили ему разглядеть детальнее ближайшие посадки. Невероятно, но каждый стебель, каждый лист был безупречен. Ни одного пораженного болезнью участка, ни изъеденного листика, ни гусеничной кладки, ни…
Он не верил глазам своим.
Ну и ну здесь же и в помине нет сорняков!
Каждый стебель высотой в полметра рос в горделивом одиночестве. Ни разрыв-травы, ни дурмана, ни вьюнков, ни «ведьминых косм». Абсолютная стерильность.
Берт таращился в изумлении. Тем временем стадо облаков откочевало на новое место. Догорал закат, добавляя в разлитое на горизонте золото румян и охры. Быстро сгущались сумерки. Надо было сделать еще десяток шагов, отделявших его от загадочного островка посреди бескрайнего моря кукурузы. Не сюда ли тянуло его с самого начала? Думал, что движется к шоссе, а ноги несли в это странное место.
С замирающим сердцем дошел он до конца просеки и остановился. Было еще достаточно светло, чтобы разглядеть все в подробностях. Крик застрял у него в горле, и в легких не хватало воздуха его вытолкнуть. Колени стали подгибаться, на лбу выступила испарина.
— Вики, — произнес он одними губами. — О Боже, Вики…
Ее распяли на крестовине, прикрутили запястье и лодыжки колючей проволокой, что продается по семьдесят центов за ярд в любом магазине штата Небраска. В пустые глазницы натолкали «шелк» — желтоватые кукурузные пестики. Кричащий рот заткнули обертками молодых початков.
Слева от нее висел на кресте скелет в совершенно ветхом стихаре. Бывший священник баптистской церкви Благоволения, казалось, ухмылялся, глядя на Берта, словно говорил с издевкой: «Это даже хорошо, когда тебя приносит в жертву на кукурузном поле толпа язычников, эти юные дьяволята…»
Еще левее висел второй скелет в сгнившей голубой униформе. Глазницы прикрывала фуражка с характерным зеленым знаком: ШЕФ ПОЛИЦИИ.
Тут-то Берт и услышал шаги — не детей, кого-то огромного, продирающегося через заросли. Не детей, нет. Дети не осмелились бы войти в кукурузное царство ночью. Для них это место было священно, ночью здесь вступал в свои права Тот,
Кто Обходит Ряды.
Берт рванулся было назад, но просека, которая привела его сюда, исчезла. Ряды сомкнулись. А шаги все ближе, с хрустом раздвигались стебли, уже слышалось могучее дыхание. Берта охватил мистический ужас: надвигалось неотвратимое.
Гигантская тень накрыла все вокруг.
…ближе…
Тот, Кто Обходит Ряды.
И Берт увидел: красные глаза-плошки… зеленый силуэт в полнеба…
И почувствовал запах кукурузных оберток…
И тогда он начал кричать. Пока было чем.
∗ ∗ ∗
Немного погодя взошла спелая луна как напоминание о будущем урожае.
Кукурузные дети собрались днем на лужайке перед четырьмя распятиями. Два голых остова и два еще недавно живых тела, которые со временем тоже превратятся в голые остовы. Здесь, в сердце Небраски, на крохотном островке в безбрежном океане кукурузы, единственной реальностью было время
Знайте, этой ночью явился мне во сне Господь и открыл мне глаза.
Священный трепет охватил толпу. Все повернулись к говорившему. Исааку было всего девять, но после того, как год назад кукуруза забрала Давида, Исаак стал Верховным Смотрителем. В день, когда Давиду исполнилось девятнадцать, он дождался сумерек и навсегда исчез в зарослях.
Лицо Исаака было торжественным под полями черной шляпы. Он продолжал:
— Во сне я увидел тень, обходившую ряды, это был Господь, и он обратился ко мне со словами, с которыми когда-то обращался к нашим старшим братьям. Он недоволен нашей последней жертвой.
Толпа содрогнулась и выдохнула как один человек. Многие с тревогой озирались на обступившую их со всех сторон зеленую стену кукурузы.
— И сказал Господь: «Разве я не дал вам место для закланий, что же приносите жертвы в других местах? Или забыли, кто даровал вам радость искупления? Этот же пришелец совершил святотатство в моих рядах, и я сам принес его в жертву.
Точно так же я поступил когда-то с офицером в голубой форме и с фарисеем священником».
— Офицер в голубой форме… фарисей священник, — шепотом повторяли в толпе, испуганно опуская глаза.
«Отныне Возраст Искупления вместо девятнадцати плодоношений будет равен восемнадцати, — с жесткостью повторял Исаак реченное Господом. — Плодитесь и размножайтесь, как кукурузное семя, и пребудет милость моя с вами вовек.» Исаак замолчал.
Все головы повернулись к Малахии и Иосифу — этим двоим уже исполнилось восемнадцать. И в городе, наверно, наберется два десятка.
Все ждали, что скажет Малахия. Малахия, который первым преследовал Ахаза, проклятого Господом. Малахия, который перерезал Ахазу горло и вышвырнул его на дорогу, дабы смердящая плоть не осквернила девственной чистоты кукурузы.
— Да будет воля Господня, — еле слышно вымолвил Малахия.
И ряды кукурузы вздохнули с облегчением.
В ближайшие недели девочки смастерят не одно распятие, изгоняющее злых духов.
В ту же ночь, все, кто достиг Возраста Искупления, молча вошли в заросли и отправились на большую поляну, чтобы получить высшую милость из рук Того, Кто Обходит Ряды.
— Прощай, Малахия, — крикнула Руфь, печально помахивая рукой и давясь слезами. Она носила его ребенка и должна была скоро родить. Малахия не оглянулся. Он уходил с прямой спиной. Ряды за ним тихо сомкнулись. Руфь отвернулась, глотая слезы. Втайне она давно ненавидела кукурузу и даже грезила, как однажды в сентябре, после знойного лета, когда стебли станут сухими как порох, она войдет в эти заросли с факелом в руках. Но от одной мысли делалось страшно. Каждую ночь ряды обходит тот, чей взгляд проникает во все… даже в сокровенные тайны человека.
На поля спустилась ночь. Вокруг Гатлина о чем-то шепталась кукуруза. Ублаготворенная.
Берт таращился в изумлении. Тем временем стадо облаков откочевало на новое место. Догорал закат, добавляя в разлитое на горизонте золото румян и охры. Быстро сгущались сумерки. Надо было сделать еще десяток шагов, отделявших его от загадочного островка посреди бескрайнего моря кукурузы. Не сюда ли тянуло его с самого начала? Думал, что движется к шоссе, а ноги несли в это странное место.
С замирающим сердцем дошел он до конца просеки и остановился. Было еще достаточно светло, чтобы разглядеть все в подробностях. Крик застрял у него в горле, и в легких не хватало воздуха его вытолкнуть. Колени стали подгибаться, на лбу выступила испарина.
— Вики, — произнес он одними губами. — О Боже, Вики…
Ее распяли на крестовине, прикрутили запястье и лодыжки колючей проволокой, что продается по семьдесят центов за ярд в любом магазине штата Небраска. В пустые глазницы натолкали «шелк» — желтоватые кукурузные пестики. Кричащий рот заткнули обертками молодых початков.
Слева от нее висел на кресте скелет в совершенно ветхом стихаре. Бывший священник баптистской церкви Благоволения, казалось, ухмылялся, глядя на Берта, словно говорил с издевкой: «Это даже хорошо, когда тебя приносит в жертву на кукурузном поле толпа язычников, эти юные дьяволята…»
Еще левее висел второй скелет в сгнившей голубой униформе. Глазницы прикрывала фуражка с характерным зеленым знаком: ШЕФ ПОЛИЦИИ.
Тут-то Берт и услышал шаги — не детей, кого-то огромного, продирающегося через заросли. Не детей, нет. Дети не осмелились бы войти в кукурузное царство ночью. Для них это место было священно, ночью здесь вступал в свои права Тот,
Кто Обходит Ряды.
Берт рванулся было назад, но просека, которая привела его сюда, исчезла. Ряды сомкнулись. А шаги все ближе, с хрустом раздвигались стебли, уже слышалось могучее дыхание. Берта охватил мистический ужас: надвигалось неотвратимое.
Гигантская тень накрыла все вокруг.
…ближе…
Тот, Кто Обходит Ряды.
И Берт увидел: красные глаза-плошки… зеленый силуэт в полнеба…
И почувствовал запах кукурузных оберток…
И тогда он начал кричать. Пока было чем.
∗ ∗ ∗
Немного погодя взошла спелая луна как напоминание о будущем урожае.
Кукурузные дети собрались днем на лужайке перед четырьмя распятиями. Два голых остова и два еще недавно живых тела, которые со временем тоже превратятся в голые остовы. Здесь, в сердце Небраски, на крохотном островке в безбрежном океане кукурузы, единственной реальностью было время
Знайте, этой ночью явился мне во сне Господь и открыл мне глаза.
Священный трепет охватил толпу. Все повернулись к говорившему. Исааку было всего девять, но после того, как год назад кукуруза забрала Давида, Исаак стал Верховным Смотрителем. В день, когда Давиду исполнилось девятнадцать, он дождался сумерек и навсегда исчез в зарослях.
Лицо Исаака было торжественным под полями черной шляпы. Он продолжал:
— Во сне я увидел тень, обходившую ряды, это был Господь, и он обратился ко мне со словами, с которыми когда-то обращался к нашим старшим братьям. Он недоволен нашей последней жертвой.
Толпа содрогнулась и выдохнула как один человек. Многие с тревогой озирались на обступившую их со всех сторон зеленую стену кукурузы.
— И сказал Господь: «Разве я не дал вам место для закланий, что же приносите жертвы в других местах? Или забыли, кто даровал вам радость искупления? Этот же пришелец совершил святотатство в моих рядах, и я сам принес его в жертву.
Точно так же я поступил когда-то с офицером в голубой форме и с фарисеем священником».
— Офицер в голубой форме… фарисей священник, — шепотом повторяли в толпе, испуганно опуская глаза.
«Отныне Возраст Искупления вместо девятнадцати плодоношений будет равен восемнадцати, — с жесткостью повторял Исаак реченное Господом. — Плодитесь и размножайтесь, как кукурузное семя, и пребудет милость моя с вами вовек.» Исаак замолчал.
Все головы повернулись к Малахии и Иосифу — этим двоим уже исполнилось восемнадцать. И в городе, наверно, наберется два десятка.
Все ждали, что скажет Малахия. Малахия, который первым преследовал Ахаза, проклятого Господом. Малахия, который перерезал Ахазу горло и вышвырнул его на дорогу, дабы смердящая плоть не осквернила девственной чистоты кукурузы.
— Да будет воля Господня, — еле слышно вымолвил Малахия.
И ряды кукурузы вздохнули с облегчением.
В ближайшие недели девочки смастерят не одно распятие, изгоняющее злых духов.
В ту же ночь, все, кто достиг Возраста Искупления, молча вошли в заросли и отправились на большую поляну, чтобы получить высшую милость из рук Того, Кто Обходит Ряды.
— Прощай, Малахия, — крикнула Руфь, печально помахивая рукой и давясь слезами. Она носила его ребенка и должна была скоро родить. Малахия не оглянулся. Он уходил с прямой спиной. Ряды за ним тихо сомкнулись. Руфь отвернулась, глотая слезы. Втайне она давно ненавидела кукурузу и даже грезила, как однажды в сентябре, после знойного лета, когда стебли станут сухими как порох, она войдет в эти заросли с факелом в руках. Но от одной мысли делалось страшно. Каждую ночь ряды обходит тот, чей взгляд проникает во все… даже в сокровенные тайны человека.
На поля спустилась ночь. Вокруг Гатлина о чем-то шепталась кукуруза. Ублаготворенная.
Посоны, пилю пасту для сн поразвлекать тамошних школьников, если кратко-провалы в параллельные миры/прошлое, конкретно СССР 1970х.
Но так как сам ненамного старше сншных школопузов, прощу помощи олдфагов-как бы достоверно описать нравы советской школоты, чтоб не было предьявлений ВРЕТИ НЕ БЫЛО ТАК?
Но так как сам ненамного старше сншных школопузов, прощу помощи олдфагов-как бы достоверно описать нравы советской школоты, чтоб не было предьявлений ВРЕТИ НЕ БЫЛО ТАК?
Ну дай мне почитать, самое очевидное я тебе скажу. Дай почитать людям по старше. Но если они школьники, то откуда они знают как там было?
Мы только что переехали в небольшой одноэтажный домик в пригороде. Район – как в детской книжке: спокойный, соседи дружелюбные, белые заборчики, все дела. Стоит ли говорить, что для меня, новоиспеченного отца-одиночки с трехлетним сыном, это был новый этап в жизни. Пришло время преодолеть прошлогодние волнения и потрясения.
Гроза казалась мне метафорой этих перемен, последним красочным салютом перед тем, как грязь прошлого смоет с глаз долой. Моему сыну она тоже нравилась, даже когда электричество отрубилось. Эта была первая большая гроза в его жизни. Вспышки молнии озаряли пустые комнаты нашего дома, нераспакованные коробки отбрасывали жутковатые длинные тени, а он скакал и взвизгивал под раскаты грома. Ему уже давно пора было в постель, а он только-только успокоился и еле смог заснуть.
Наутро, когда я пришел, он уже проснулся и улыбался. «Я молнию в окне видел!» - гордо заявил он.
Еще через несколько дней он заявил мне то же самое. «Глупенький, - сказал я, - вчера грозы не было, тебе все приснилось!»
«Ой…» Он казался немного сбитым с толку. Я погладил его по голове и сказал, чтобы он не волновался, скоро будет еще одна гроза.
Потом это начало повторяться. Он говорил мне, что видел молнию за окном не реже двух раз в неделю, хотя гроз не было. Я подумал, что это повторяются сны о той самой первой грозе, запавшей ему в память.
Сейчас, оглядываясь на прошлое, я готов себя возненавидеть. Все говорят мне, что я ничего не смог бы предотвратить, мне неоткуда было узнать. Но я должен быть защитником своего ребенка, и эти слова утешения бессмысленны. Я все время заново переживаю это утро: делаю себе кофе, заливаю молоком хлопья, беру газету и читаю статью о педофиле, только что арестованном местными властями. Материал тянет на передовицу. Похоже, он выбирал себе цель (чаще всего маленьких мальчиков), некоторое время кружил перед их домом и фотографировал их со вспышкой через окно, пока они спали. Иногда он делал кое-что еще.
Сопоставив это с последними событиями, я просто опешил. «Молния» казалась мне детскими фантазиями, а выяснилось, что это мой самый страшный кошмар.
Где-то за неделю до того, как извращенца поймали, мой сын пришел ко мне в пижаме и сообщил: «Знаешь, у меня в окне больше нет молнии!»
Я решил подыграть. «Это хорошо, значит, погасла наконец?»
«Нет, она теперь у меня в чулане!»
Фотографии, изъятые полицией, я еще не смотрел.
Ссылки
Гроза казалась мне метафорой этих перемен, последним красочным салютом перед тем, как грязь прошлого смоет с глаз долой. Моему сыну она тоже нравилась, даже когда электричество отрубилось. Эта была первая большая гроза в его жизни. Вспышки молнии озаряли пустые комнаты нашего дома, нераспакованные коробки отбрасывали жутковатые длинные тени, а он скакал и взвизгивал под раскаты грома. Ему уже давно пора было в постель, а он только-только успокоился и еле смог заснуть.
Наутро, когда я пришел, он уже проснулся и улыбался. «Я молнию в окне видел!» - гордо заявил он.
Еще через несколько дней он заявил мне то же самое. «Глупенький, - сказал я, - вчера грозы не было, тебе все приснилось!»
«Ой…» Он казался немного сбитым с толку. Я погладил его по голове и сказал, чтобы он не волновался, скоро будет еще одна гроза.
Потом это начало повторяться. Он говорил мне, что видел молнию за окном не реже двух раз в неделю, хотя гроз не было. Я подумал, что это повторяются сны о той самой первой грозе, запавшей ему в память.
Сейчас, оглядываясь на прошлое, я готов себя возненавидеть. Все говорят мне, что я ничего не смог бы предотвратить, мне неоткуда было узнать. Но я должен быть защитником своего ребенка, и эти слова утешения бессмысленны. Я все время заново переживаю это утро: делаю себе кофе, заливаю молоком хлопья, беру газету и читаю статью о педофиле, только что арестованном местными властями. Материал тянет на передовицу. Похоже, он выбирал себе цель (чаще всего маленьких мальчиков), некоторое время кружил перед их домом и фотографировал их со вспышкой через окно, пока они спали. Иногда он делал кое-что еще.
Сопоставив это с последними событиями, я просто опешил. «Молния» казалась мне детскими фантазиями, а выяснилось, что это мой самый страшный кошмар.
Где-то за неделю до того, как извращенца поймали, мой сын пришел ко мне в пижаме и сообщил: «Знаешь, у меня в окне больше нет молнии!»
Я решил подыграть. «Это хорошо, значит, погасла наконец?»
«Нет, она теперь у меня в чулане!»
Фотографии, изъятые полицией, я еще не смотрел.
Ссылки
А если придет, сыпля песком из всех щелей дед и скажет ГОВНО НЕ ТАК БЫЛО ВСЕ ПЕРЕВРАЛ ПАСТА ГОВНО ОП-ХУЙ?
Дай другим людям почитать, самое очевидное они подскажут а на остальное можно отмахиваться типа: вот конкретно у нас было именно так.
У меня сейчас такая странная вещь происходит:
Сижу за ноутом, который находится в комнате. Иду в туалет/на кухню и тп, оставляю открытыми диалог с одним человеком или просто открытую новостную ленту, а когда возвращаюсь, то открыт диалог с другим человеком или открыта страница совсем другого человека. Такое уже три раза было, сегодня было. В комнату никто не заходил и не трогал комп. Кто знает что за хуйня?
Сижу за ноутом, который находится в комнате. Иду в туалет/на кухню и тп, оставляю открытыми диалог с одним человеком или просто открытую новостную ленту, а когда возвращаюсь, то открыт диалог с другим человеком или открыта страница совсем другого человека. Такое уже три раза было, сегодня было. В комнату никто не заходил и не трогал комп. Кто знает что за хуйня?
У тебя случайно щель между дверью и полом не широкая?
Падмин или типа того.
Нет, даже палец не пролезает
*Радмин
Что?
Нет, у меня тимвивер стоит, но я сразу проверил тогда на наличие контакта. Плюс у меня не друзей, ни знакомых нет почти, так что вряд ли кто-то мог разыграть. И розыгрыш тоже странный, тупо открыть диалог с кем-то, не комильфо
С моим другом Данькой случилась жуткая засада. Утром он не пришел на лекции, я позвонил ему домой, а его мать в трубку всхлипывает: "Данечка в больнице".
Я спрашиваю, чем заболел, а мать гонит что-то насчет почек. Какие почки, еще вчера был здоров как огурец. Наконец, докопался до правды. Данька и его подружка Майя занимались сексом, и она чуть не откусила ему член! Говорят, было столько крови, что теперь придется диван выбрасывать. Даньку увезли в больницу, болт зашили, он в урологии. Но будет ли его штырек функционировать - неизвестно. Я сначала не поверил: не могла Майка такое отчебучить! Признаться, я ему завидовал, когда он хвастался, что Майка суперски делает минет. Губки у нее такие сочные, пухленькие, только представлю, как она Данькин штырь засасывает... Вообще-то она девчонка добрая, спокойная, с Данькой у них все тип-топ. Может, он какую-нибудь шалаву с улицы привел, а она обкурилась и устроила ему такой облом? Своего друга я застал в палате бледного, мрачного, на себя не похожего. Его рассказ меня вообще потряс. Все у них сначала шло как обычно. Дома никого, музыку поставили, разделись, поласкались, полизались, легли, потом Майка взяла в рот. Данька тащится, уже почти дошел до точки кипения, как вдруг с Майкой что-то случилось. Она застыла с членом во рту, как неживая. Данька приподнялся, потормошил ее слегка (он, бедный, уже готов был салютовать прямо ей в рот), и тут ее челюсти сжались, словно капкан. Боль дикая! Он заорал, пытается член выдернуть, а Майка рот не разжимает и не двигается, окаменела на месте. Данька орет не своим голосом, руками ей рот разжимает, а у нее челюсти как каменные, их судорогой свело. Из Майкиного рта потекли кровь и пена, она начала дергаться, тут Данька и отрубился. Очнулся, когда челюсти уже разжались. Из члена кровь хлещет, Майка рядом лежит без сознания, да еще и обоссалась. Потом мы узнали, что у нее случился эпилептический припадок (она скрывала, что у нее эпилепсия, никто не догадывался). А во время припадка первым делом судорогой челюсти сводит, можно даже язык прокусить. Вот не вовремя-то как, предупреждать же надо! Данька дополз до телефона, "скорую" вызвал. Их обоих увезли. Майка в себя пришла быстро и домой смылась, а Даньке еще лечиться и лечиться. Пацаны у нас в панике, все теперь своих девчонок боятся. Хотя эпилепсии вроде больше ни у кого нет, а все равно боязно стало головку в пасть тигру совать. Данька вообще в полном депрессняке. Боится, что останется импотентом на всю жизнь.
Я спрашиваю, чем заболел, а мать гонит что-то насчет почек. Какие почки, еще вчера был здоров как огурец. Наконец, докопался до правды. Данька и его подружка Майя занимались сексом, и она чуть не откусила ему член! Говорят, было столько крови, что теперь придется диван выбрасывать. Даньку увезли в больницу, болт зашили, он в урологии. Но будет ли его штырек функционировать - неизвестно. Я сначала не поверил: не могла Майка такое отчебучить! Признаться, я ему завидовал, когда он хвастался, что Майка суперски делает минет. Губки у нее такие сочные, пухленькие, только представлю, как она Данькин штырь засасывает... Вообще-то она девчонка добрая, спокойная, с Данькой у них все тип-топ. Может, он какую-нибудь шалаву с улицы привел, а она обкурилась и устроила ему такой облом? Своего друга я застал в палате бледного, мрачного, на себя не похожего. Его рассказ меня вообще потряс. Все у них сначала шло как обычно. Дома никого, музыку поставили, разделись, поласкались, полизались, легли, потом Майка взяла в рот. Данька тащится, уже почти дошел до точки кипения, как вдруг с Майкой что-то случилось. Она застыла с членом во рту, как неживая. Данька приподнялся, потормошил ее слегка (он, бедный, уже готов был салютовать прямо ей в рот), и тут ее челюсти сжались, словно капкан. Боль дикая! Он заорал, пытается член выдернуть, а Майка рот не разжимает и не двигается, окаменела на месте. Данька орет не своим голосом, руками ей рот разжимает, а у нее челюсти как каменные, их судорогой свело. Из Майкиного рта потекли кровь и пена, она начала дергаться, тут Данька и отрубился. Очнулся, когда челюсти уже разжались. Из члена кровь хлещет, Майка рядом лежит без сознания, да еще и обоссалась. Потом мы узнали, что у нее случился эпилептический припадок (она скрывала, что у нее эпилепсия, никто не догадывался). А во время припадка первым делом судорогой челюсти сводит, можно даже язык прокусить. Вот не вовремя-то как, предупреждать же надо! Данька дополз до телефона, "скорую" вызвал. Их обоих увезли. Майка в себя пришла быстро и домой смылась, а Даньке еще лечиться и лечиться. Пацаны у нас в панике, все теперь своих девчонок боятся. Хотя эпилепсии вроде больше ни у кого нет, а все равно боязно стало головку в пасть тигру совать. Данька вообще в полном депрессняке. Боится, что останется импотентом на всю жизнь.
Не так давно познакомился в ночном клубе с девчонкой. Тусовались мы с Кариной чуть не до утра.
Потом предложил ей зайти ко мне попить кофе. Она согласилась. Дома поставил музыку, и мы стали целоваться на диване. Вконец обнаглев, полез ей под юбку, и она, как ни странно, меня не оттолкнула. Хотя никогда бы не подумал, что такая девушка согласится с первого раза. Мало того! Карина сама расстегнула мне брюки и нагнулась к моей ширинке. Я прямо сам себе не поверил: вот это повезло... А у нее губки будто специально созданы для этого дела - пухленькие, нежные, сочные. Мой "браток" мигом напружинился и подскочил чуть ли не до потолка. Меня лихорадит от возбуждения, я уже готов к финальному салюту, а она вдруг замерла с моим "мальчонкой" во рту и будто задумалась о чем-то, зубки чуть-чуть сжала. И тут "пацанчик" мой нырнул куда-то во влажную тесную глубину, потом еще глубже, глубже. Я не выдержал, салютовал... Через неделю опять встретились в клубе. Только собрались уходить, как я встретил одного знакомого. Он как-то странно посмотрел на Карину и отозвал меня в сторону: "Хочу тебя предупредить. Если предложит тебе отсосать - не соглашайся!" Я так и подскочил: "Почему?!" Приятель объяснил: "Потому что останешься без члена! Помнишь Женьку, на "Ямахе" катался? Сначала все путем, она ему классный минет сделала. А через неделю взяла и откусила пол-хозяйства!" Я почувствовал, что бледнею: "Как? Совсем?" - "Ну, что-то ему там пришили, но кровищи вытекло - жуть, в больнице он изрядно повалялся. Врачи удивлялись: зубы у нее, как у акулы! Женька потом узнавал, оказалось, это у нее не первый случай. Она на всю голову больная, стопудово! Спроси у Женьки, он до сих пор минета как огня боится!"
Я подошел к Карине и посмотрел ей в глаза. Она усмехнулась: "А, он тебе все рассказал... И ты поверил? Все было совсем не так. Он и его приятель подсыпали мне какую-то дрянь в стакан, а потом привезли меня к себе домой. Я ничего не соображала. Проснулась без трусов, вся в крови. Я тогда еще была девственница... В милицию не пошла, решила разобраться с ними по-своему. Ты - совсем другое дело! У меня и в мыслях ничего такого не было... Ты мне веришь?" У нее на глазах блеснули слезы. Я взял ее за руку. Мы поехали ко мне и любили друг друга до утра. Женька потом мне сам позвонил: "Ты что - спятил? Ноги надо от нее подальше уносить!" Но я ему не верю. Просто не знаю, как дожить до следующего свидания! Карина - классная девчонка, я никогда такого не испытывал. Особенно когда мой "браток" замирает где-то там, на глубине, и ее зубки чуть-чуть сжимаются...
Потом предложил ей зайти ко мне попить кофе. Она согласилась. Дома поставил музыку, и мы стали целоваться на диване. Вконец обнаглев, полез ей под юбку, и она, как ни странно, меня не оттолкнула. Хотя никогда бы не подумал, что такая девушка согласится с первого раза. Мало того! Карина сама расстегнула мне брюки и нагнулась к моей ширинке. Я прямо сам себе не поверил: вот это повезло... А у нее губки будто специально созданы для этого дела - пухленькие, нежные, сочные. Мой "браток" мигом напружинился и подскочил чуть ли не до потолка. Меня лихорадит от возбуждения, я уже готов к финальному салюту, а она вдруг замерла с моим "мальчонкой" во рту и будто задумалась о чем-то, зубки чуть-чуть сжала. И тут "пацанчик" мой нырнул куда-то во влажную тесную глубину, потом еще глубже, глубже. Я не выдержал, салютовал... Через неделю опять встретились в клубе. Только собрались уходить, как я встретил одного знакомого. Он как-то странно посмотрел на Карину и отозвал меня в сторону: "Хочу тебя предупредить. Если предложит тебе отсосать - не соглашайся!" Я так и подскочил: "Почему?!" Приятель объяснил: "Потому что останешься без члена! Помнишь Женьку, на "Ямахе" катался? Сначала все путем, она ему классный минет сделала. А через неделю взяла и откусила пол-хозяйства!" Я почувствовал, что бледнею: "Как? Совсем?" - "Ну, что-то ему там пришили, но кровищи вытекло - жуть, в больнице он изрядно повалялся. Врачи удивлялись: зубы у нее, как у акулы! Женька потом узнавал, оказалось, это у нее не первый случай. Она на всю голову больная, стопудово! Спроси у Женьки, он до сих пор минета как огня боится!"
Я подошел к Карине и посмотрел ей в глаза. Она усмехнулась: "А, он тебе все рассказал... И ты поверил? Все было совсем не так. Он и его приятель подсыпали мне какую-то дрянь в стакан, а потом привезли меня к себе домой. Я ничего не соображала. Проснулась без трусов, вся в крови. Я тогда еще была девственница... В милицию не пошла, решила разобраться с ними по-своему. Ты - совсем другое дело! У меня и в мыслях ничего такого не было... Ты мне веришь?" У нее на глазах блеснули слезы. Я взял ее за руку. Мы поехали ко мне и любили друг друга до утра. Женька потом мне сам позвонил: "Ты что - спятил? Ноги надо от нее подальше уносить!" Но я ему не верю. Просто не знаю, как дожить до следующего свидания! Карина - классная девчонка, я никогда такого не испытывал. Особенно когда мой "браток" замирает где-то там, на глубине, и ее зубки чуть-чуть сжимаются...
Я учился в 9-м классе, когда к нам в школу пришла новая учительница математики. Женщина молодая, красивая, с хорошей плотной фигурой и пышной грудью. Словом, такая, какой должна быть женщина. На первом ее уроке все мои одноклассники смотрели на нее, не отрываясь.
Я сам возбуждался от каждого ее движения, от походки. Она приходила в школу в обтягивающей одежде и юбках выше колен. Галина Александровна, конечно, замечала наши взгляды. Мы с Сергеем сидели на первой парте и нарочно роняли резинки и ручки, чтобы поерзать под партой и рассмотреть поближе ее красивые ноги.
Однажды я увидел, как одна ее нога аккуратно съезжает с другой, и как бы не специально, медленно они раздвинулись. Когда я сел и поднял глаза, она смотрела на меня. После школы Серега уверял, что это было не просто так.
Я не верил ему, ну зачем такой взрослой женщине 16-летние пацаны? А на следующий день была моя очередь дежурить. Математика - последний урок. Пока я убирал класс, Галина Александровна сидела в подсобке. Вдруг она вышла из комнаты и закрыла дверь в классе на замок. Затем села на парту и смотрела, как я мою шваброй полы. Когда же стал мыть у нее под ногами, она подняла их на парту и, обхватив руками, села так, что оголилось все, что было у нее под юбкой. Она не сводила с меня глаз, а я старался не смотреть на нее. Вдруг она спросила, была ли у меня когда-нибудь женщина. Я ответил, что нет. Она молча ушла в подсобку и вскоре позвала меня. Я нерешительно вошел и тут же напрягся от возбуждения.
Моя учительница сидела в кресле в одних тоненьких белых трусиках с большими, красивыми грудями...
Галина молча смотрела на меня с какой-то усмешкой в глазах. Потом поставила меня на колени и рукой опустила мою голову себе между ног...
Так было несколько раз, но вскоре Галина Александровна уволилась, видимо, в школе узнали о ее "общении" с учениками. Только после ее ухода я узнал от Сереги, что то же самое она однажды проделала и с ним. Наша учительница, как мы тогда говорили, оказалась "большой развратницей", совращавшей мальчиков...
Я сам возбуждался от каждого ее движения, от походки. Она приходила в школу в обтягивающей одежде и юбках выше колен. Галина Александровна, конечно, замечала наши взгляды. Мы с Сергеем сидели на первой парте и нарочно роняли резинки и ручки, чтобы поерзать под партой и рассмотреть поближе ее красивые ноги.
Однажды я увидел, как одна ее нога аккуратно съезжает с другой, и как бы не специально, медленно они раздвинулись. Когда я сел и поднял глаза, она смотрела на меня. После школы Серега уверял, что это было не просто так.
Я не верил ему, ну зачем такой взрослой женщине 16-летние пацаны? А на следующий день была моя очередь дежурить. Математика - последний урок. Пока я убирал класс, Галина Александровна сидела в подсобке. Вдруг она вышла из комнаты и закрыла дверь в классе на замок. Затем села на парту и смотрела, как я мою шваброй полы. Когда же стал мыть у нее под ногами, она подняла их на парту и, обхватив руками, села так, что оголилось все, что было у нее под юбкой. Она не сводила с меня глаз, а я старался не смотреть на нее. Вдруг она спросила, была ли у меня когда-нибудь женщина. Я ответил, что нет. Она молча ушла в подсобку и вскоре позвала меня. Я нерешительно вошел и тут же напрягся от возбуждения.
Моя учительница сидела в кресле в одних тоненьких белых трусиках с большими, красивыми грудями...
Галина молча смотрела на меня с какой-то усмешкой в глазах. Потом поставила меня на колени и рукой опустила мою голову себе между ног...
Так было несколько раз, но вскоре Галина Александровна уволилась, видимо, в школе узнали о ее "общении" с учениками. Только после ее ухода я узнал от Сереги, что то же самое она однажды проделала и с ним. Наша учительница, как мы тогда говорили, оказалась "большой развратницей", совращавшей мальчиков...
Я тут на дежурства в больничке сижу, крипитреды помогают не соскучиться по ночам особенно в реанимации... всякой нечисти насмотрелся на работе...
Гугли дарккомет
Хочу рассказать мистическую историю, которая случилась со мной. Утро моё начинается одинаково, всё как обычно. И вот в одно такое обычное утро, я собрался подышать свежим воздухом, да и просто прошвырнуться по магазинам. Вышел из дома и направился на место встречи с другом. Встретился с ним, и мы направился по магазинам.
По пути мы разговаривали, обсуждали музыку, и вот мой друг сказал мне такую фразу: "Слушай, эта девчонка тебя знает?" Я сначала не понял о чём это он, после я переспросил на что и он сказал: "Ну вон та, которая на тебя смотрит". Я раздражённо спросил - кто смотрит? И откуда?
Тогда он остановился и посмотрел назад, и показал рукой на обычную девчонку. Она стояла в пяти метрах от нас, повернувшись к нам спиной. Я конечно другу сказал, типа: "Ну и что? Она вроде и не следит"... он так мне начал говорить о том, что когда я с ним встретился, она уже следила. Ладно, это полный бред - сказал я, и с такой фразой мы продолжили путь.
Атмосфера накалилась и это чувствовал я и мой друг, пока мы шли мы молчали. Собственно, как я предполагаю, мы думали об одном и том же, о той девчонке. Дошли до магазина, зашли ну и давай разглядывать витрины.
В тот день я хотел купить диск. Я купил диск, а мой друган был в другой части магазина. Пока я мечтал о том что на витринах, друг спешно подошел и отвлек меня. Мне он сказал, что та девчонка зашла в магазин, он даже не успел сказать, как она была от нас недалеко.
Мы выбежали из магазина с довольным лицом от того, что не так будет скучно по пути. Ладно, убежали от магазина, остановились посмотреть идёт ли она или нет. Так было уже не смешно, и в правду - она шла за нами. В тот момент мы рванули изо всех сил бежать. Мы пробежали через мост, парк. А потом остановились отдышатся, и в тот же миг издалека мы увидели опять ту девчонку. Мой друг сказал что "Ну нереально было за нами бежать" и типа: "Она что, спортсмен?"
Мы добежали кое-как до того места, где и встретились. Перед тем как мы разошлись, он мне сказал: "Мдаа, писец какой-то. Что делать будешь?" - я ответил, что просто пойду домой и не буду обращать на неё внимание. Он начал высказывать свои пошлые шуточки (ну как всегда), а потом мы разошлись.
Я шёл медленно домой, изредка я оборачивался назад и видел ту девчонку, на вид ей лет 12-13, она была одета в простой легкий свитерок и в спортивные штаны. У неё длинные рыжие волосы, на вид просто красотка. Но шла она за мной опустив голову, как будто сама стеснялась на меня посмотреть. Я как-то успокоился после раздумий.
Зашёл за угол - как раз недалеко находился мой дом. Я что есть мочи побежал до своей парадной. Я так быстро вбежал, что и не успел того понять: как ключом нажал на домофон, что открылась дверь. Вбежав, сел в лифт. Доехал до своего этажа и в ту же секунду остановился. Сердце так билось, блин, сильно, я притих и услышал как кто-то входит в парадную. Я не собирался ждать, пока это доедет до моего этажа. Сразу открыл дверь к себе домой и закрылся на все замки. Дрожа от дикого страха я смотрел в дверной глазок. И вот момент - остановился лифт на моем этаже, но никто не вышел... секунды открытой двери лифта... и она закрылась. Честно, я был испуган сильно, потом уж вздохнул с облегчением.
Эта девчонка и по сей день ходит за мной. Нет, ничего она не делает. Она, как бы сказать, как будто за мной присматривает. То я еду в город, то ещё куда - и везде она! Это не бред. Она не подходит близко ко мне, так же как и я. С кем бы я ни шёл, куда бы я ни шёл, она там. Но страх пропал, мне с ней почему-то спокойней. И не так это важно, ведь я домосед, на тусовках мало бываю. Ладно, мне, собственно, нечего больше добавить.
По пути мы разговаривали, обсуждали музыку, и вот мой друг сказал мне такую фразу: "Слушай, эта девчонка тебя знает?" Я сначала не понял о чём это он, после я переспросил на что и он сказал: "Ну вон та, которая на тебя смотрит". Я раздражённо спросил - кто смотрит? И откуда?
Тогда он остановился и посмотрел назад, и показал рукой на обычную девчонку. Она стояла в пяти метрах от нас, повернувшись к нам спиной. Я конечно другу сказал, типа: "Ну и что? Она вроде и не следит"... он так мне начал говорить о том, что когда я с ним встретился, она уже следила. Ладно, это полный бред - сказал я, и с такой фразой мы продолжили путь.
Атмосфера накалилась и это чувствовал я и мой друг, пока мы шли мы молчали. Собственно, как я предполагаю, мы думали об одном и том же, о той девчонке. Дошли до магазина, зашли ну и давай разглядывать витрины.
В тот день я хотел купить диск. Я купил диск, а мой друган был в другой части магазина. Пока я мечтал о том что на витринах, друг спешно подошел и отвлек меня. Мне он сказал, что та девчонка зашла в магазин, он даже не успел сказать, как она была от нас недалеко.
Мы выбежали из магазина с довольным лицом от того, что не так будет скучно по пути. Ладно, убежали от магазина, остановились посмотреть идёт ли она или нет. Так было уже не смешно, и в правду - она шла за нами. В тот момент мы рванули изо всех сил бежать. Мы пробежали через мост, парк. А потом остановились отдышатся, и в тот же миг издалека мы увидели опять ту девчонку. Мой друг сказал что "Ну нереально было за нами бежать" и типа: "Она что, спортсмен?"
Мы добежали кое-как до того места, где и встретились. Перед тем как мы разошлись, он мне сказал: "Мдаа, писец какой-то. Что делать будешь?" - я ответил, что просто пойду домой и не буду обращать на неё внимание. Он начал высказывать свои пошлые шуточки (ну как всегда), а потом мы разошлись.
Я шёл медленно домой, изредка я оборачивался назад и видел ту девчонку, на вид ей лет 12-13, она была одета в простой легкий свитерок и в спортивные штаны. У неё длинные рыжие волосы, на вид просто красотка. Но шла она за мной опустив голову, как будто сама стеснялась на меня посмотреть. Я как-то успокоился после раздумий.
Зашёл за угол - как раз недалеко находился мой дом. Я что есть мочи побежал до своей парадной. Я так быстро вбежал, что и не успел того понять: как ключом нажал на домофон, что открылась дверь. Вбежав, сел в лифт. Доехал до своего этажа и в ту же секунду остановился. Сердце так билось, блин, сильно, я притих и услышал как кто-то входит в парадную. Я не собирался ждать, пока это доедет до моего этажа. Сразу открыл дверь к себе домой и закрылся на все замки. Дрожа от дикого страха я смотрел в дверной глазок. И вот момент - остановился лифт на моем этаже, но никто не вышел... секунды открытой двери лифта... и она закрылась. Честно, я был испуган сильно, потом уж вздохнул с облегчением.
Эта девчонка и по сей день ходит за мной. Нет, ничего она не делает. Она, как бы сказать, как будто за мной присматривает. То я еду в город, то ещё куда - и везде она! Это не бред. Она не подходит близко ко мне, так же как и я. С кем бы я ни шёл, куда бы я ни шёл, она там. Но страх пропал, мне с ней почему-то спокойней. И не так это важно, ведь я домосед, на тусовках мало бываю. Ладно, мне, собственно, нечего больше добавить.
Часть 1. Шаги
Мой рассказ будет длинным, за что я заранее извиняюсь. Мне никогда не еще приходилось рассказывать эту историю так подробно, но она полностью правдива. Это случилось, когда мне было шесть лет.
Если в тишине приложить ухо к подушке, можно услышать, как бьется твое сердце. В детстве этот мягкий, ритмичный стук казался шагами на ковре. Поэтому в детстве, я почти каждую ночь, засыпая, слышал эти шаги, и в ужасе вырывался из сна.
Все свое детство я прожил с матерью в довольно-таки неплохом районе, переживавшим переходную фазу – туда постепенно перебирались люди с низкими доходами, среди них были и мы с матерью. Мы жили в одном из тех домов, которые по частям перевозят по автомагистрали, но мать хорошо о нем позаботилась. Вокруг дома был лес, в котором я любил играть днем, но по ночам он принимал более зловещие очертания. Прибавьте к этому то, что в нашем доме был достаточно большой подвал, и вы поймете, почему мой разум было полон воображаемых чудовищ, которые поглощали мои мысли, когда я просыпался от звука шагов.
Я рассказал маме про шаги, но она ответила, что мне только кажется. Я так настаивал, что она даже промыла мне уши, потому что я думал, что это поможет мне заснуть. Это, конечно, не помогло. Несмотря на то, что шаги пугали меня, в то время не было никаких странностей, если не считать того, что я ложился спать на верхнюю койку двухэтажной кровати, а просыпался на нижней. Впрочем, это было не так уж странно, потому что иногда я просыпался среди ночи и шел в туалет или попить, а потом ложился на нижнюю койку (я был единственным ребенком, и это было неважно). Такое случалось один или два раза в неделю, и просыпаться на нижней койке не было страшно. Но в одну ночь я проснулся не на нижней койке.
Я слышал шаги, но они раздавались слишком далеко, чтобы разбудить меня. Поэтому я проснулся не от шагов и не от кошмара, а от холода. Было очень холодно. Открыв глаза, я увидел звезды. Я был в лесу. Я немедленно вскочил, пытаясь понять, что происходит. Я думал, что сплю, иначе с чего бы я мог оказаться в лесу. Рядом лежала спущенная надувная лодка в форме акулы. Из-за неё все казалось еще более сюрреалистичным, но, когда мне так и не удалось проснуться, я понял, что это был не сон. Я встал, пытаясь сориентироваться, но лес казался мне незнакомым. Я все время играл в лесу у дома и знал его достаточно хорошо, но если я оказался совсем в другом месте, то как я мог оттуда выбраться? Я сделал шаг, и мою ногу пронзила боль, отбросившая меня туда, где я только что лежал. Я наступил на колючку. В свете луны я видел, что они были повсюду. Посмотрев на другую ногу, я убедился, что она в порядке. На мне не было ни царапины, и я не так уж и испачкался. Я немного поплакал, а потом снова встал на ноги.
Я не знал, куда идти, а потому наугад выбрал направление. Я хотел позвать на помощь, но сдержался, потому как не хотел быть обнаруженным тем, что могло оказаться поблизости.
Я шел, наверное, несколько часов.
Я пытался идти прямо, стараясь менять свой курс там, где надо было идти в обход. Я был ребенком, и мне было страшно. Не было ни воя, ни криков, и только один раз я услышал звук, который меня на пугал. Это было похоже на плач ребенка. Сейчас я думаю, это была просто кошка, но тогда я запаниковал. Я бежал, сворачивая в разные стороны, избегая густых кустарников и поваленных деревьев. Я внимательно смотрел себе под ноги, потому что в тот момент они были не в лучшей форме. Я слишком много смотрел под ноги и слишком мало на то, куда они меня вели. Через некоторое время после того, как я услышал плач, я увидел то, что наполнило меня отчаянием, которого я прежде не испытывал.
Это была надувная лодка.
Я был всего в десяти футов от того места, где я проснулся.
В этом не было ничего сверхъестественного. Я просто заблудился. До этого момента я думал больше о том, как выбраться из леса, нежели о том, как я туда попал. Но, вернувшись на место, я задумался. Я уже не был уверен, что это был не мой лес. Сделал ли я огромный круг вокруг этого места, или я просто развернулся и пошел обратно? Как же попасть домой? В то время я считал, что полярная звезда – самая яркая, поэтому я нашел в небе самую яркую звезду и последовал за ней.
Со временем все стало казаться знакомым. Увидев канаву, в которой мы с друзьями любили кидаться грязью, я понял, что нашел свой путь. Я шел медленно, потому что у меня болели ноги, но я был так рад тому, что дом был уже близко, что побежал трусцой. Увидев крышу своего дома, возвышавшуюся над соседским домом, я испустил радостный всхлип и побежал быстрее. Я очень хотел домой. Я уже решил, что не буду ничего рассказывать, потому что я не знал, что сказать. Я должен был вернуться домой, привести себя в порядок и лечь спать. У меня опустилось сердце, когда я свернул за угол, и мой дом предстал во всей своей красе.
В каждом окне горел свет.
Я знал, что моя мама проснулась, и что мне придется объяснять, где я был, но я не знал, с чего начать. Мой бег замедлился, а потом и вовсе перерос в шаг. Я увидел ее силуэт за занавесками, и, хотя я беспокоился из-за предстоявшего объяснения, в тот момент это было неважно. Я зашел на крыльцо, дотянулся до ручки двери и повернул ее. Я не успел открыть дверь, как вокруг меня обвилась пара рук и оттащила назад. Я кричал изо всех сил: «Мама! Помоги! Мама, пожалуйста!» То, что я почти оказался в безопасности, а потом меня от нее так грубо оторвали, наполнило меня ужасом, который я не могу описать даже сейчас.
Дверь, от которой меня оторвали, открылась, и в моем сердце блеснула надежда. Но это была не моя мама.
Это был мужчина, и он был огромным. Я метался и наносил удары по голеням того, кто меня держал, в то же время пытаясь убежать от того, кто только что вышел из дома. Я был напуган, но меня переполняла ярость.
«Отпусти меня! Где она? Где моя мама? Что вы с ней сделали!?»
От криков у меня охрипло горло, и, сделав вдох, я наконец уловил тот звук, который раздавался раньше, чем я сумел его воспринять. «Милый, пожалуйста, успокойся, я с тобой». Это был голос моей мамы.
Руки, державшие меня, ослабили захват и опустили меня на крыльцо. Тогда-то я смог разглядеть одежду человека, стоявшего передо мной. Это был полицейский. Я повернулся на голос и увидел, что это была моя мама. Все было в порядке. Я заплакал, и мы все трое вошли в дом.
- Я так рада, что ты дома. Я боялась, что уже не увижу тебя. – К тому времени она тоже плакала.
- Прости, я не знал, что случилось. Я просто хотел домой. Прости.
-Это ничего, больше так не делай. Не знаю, выдержу ли я или мои ноги...
Тихий смех прорвался сквозь слезы, и я тоже улыбнулся.
- Прости, что ударил тебя, но зачем ты меня схватила?
- Я боялась, что ты снова убежишь.
- Что ты имеешь в виду? – спросил я, к тому времени уже ничего не понимая.
- Мы нашли на подушке твою записку, - сказала она, указав на бумажку, которую двигал по столу полицейский.
Я взял записку и прочитал её. Это было письмо перед побегом. В ней было сказано, что я несчастен, что я больше не хочу видеть мать и своих друзей. Полицейский обменялся парой слов с моей мамой, а я все смотрел на письмо. Я не помню, чтобы я его писал. Я вообще ничего не помнил. Даже если я мог во сне уйти в лес, если все это было правдой, в одном я был уверен.
- Мое имя пишется не так... Я не писал это письмо.
Мой рассказ будет длинным, за что я заранее извиняюсь. Мне никогда не еще приходилось рассказывать эту историю так подробно, но она полностью правдива. Это случилось, когда мне было шесть лет.
Если в тишине приложить ухо к подушке, можно услышать, как бьется твое сердце. В детстве этот мягкий, ритмичный стук казался шагами на ковре. Поэтому в детстве, я почти каждую ночь, засыпая, слышал эти шаги, и в ужасе вырывался из сна.
Все свое детство я прожил с матерью в довольно-таки неплохом районе, переживавшим переходную фазу – туда постепенно перебирались люди с низкими доходами, среди них были и мы с матерью. Мы жили в одном из тех домов, которые по частям перевозят по автомагистрали, но мать хорошо о нем позаботилась. Вокруг дома был лес, в котором я любил играть днем, но по ночам он принимал более зловещие очертания. Прибавьте к этому то, что в нашем доме был достаточно большой подвал, и вы поймете, почему мой разум было полон воображаемых чудовищ, которые поглощали мои мысли, когда я просыпался от звука шагов.
Я рассказал маме про шаги, но она ответила, что мне только кажется. Я так настаивал, что она даже промыла мне уши, потому что я думал, что это поможет мне заснуть. Это, конечно, не помогло. Несмотря на то, что шаги пугали меня, в то время не было никаких странностей, если не считать того, что я ложился спать на верхнюю койку двухэтажной кровати, а просыпался на нижней. Впрочем, это было не так уж странно, потому что иногда я просыпался среди ночи и шел в туалет или попить, а потом ложился на нижнюю койку (я был единственным ребенком, и это было неважно). Такое случалось один или два раза в неделю, и просыпаться на нижней койке не было страшно. Но в одну ночь я проснулся не на нижней койке.
Я слышал шаги, но они раздавались слишком далеко, чтобы разбудить меня. Поэтому я проснулся не от шагов и не от кошмара, а от холода. Было очень холодно. Открыв глаза, я увидел звезды. Я был в лесу. Я немедленно вскочил, пытаясь понять, что происходит. Я думал, что сплю, иначе с чего бы я мог оказаться в лесу. Рядом лежала спущенная надувная лодка в форме акулы. Из-за неё все казалось еще более сюрреалистичным, но, когда мне так и не удалось проснуться, я понял, что это был не сон. Я встал, пытаясь сориентироваться, но лес казался мне незнакомым. Я все время играл в лесу у дома и знал его достаточно хорошо, но если я оказался совсем в другом месте, то как я мог оттуда выбраться? Я сделал шаг, и мою ногу пронзила боль, отбросившая меня туда, где я только что лежал. Я наступил на колючку. В свете луны я видел, что они были повсюду. Посмотрев на другую ногу, я убедился, что она в порядке. На мне не было ни царапины, и я не так уж и испачкался. Я немного поплакал, а потом снова встал на ноги.
Я не знал, куда идти, а потому наугад выбрал направление. Я хотел позвать на помощь, но сдержался, потому как не хотел быть обнаруженным тем, что могло оказаться поблизости.
Я шел, наверное, несколько часов.
Я пытался идти прямо, стараясь менять свой курс там, где надо было идти в обход. Я был ребенком, и мне было страшно. Не было ни воя, ни криков, и только один раз я услышал звук, который меня на пугал. Это было похоже на плач ребенка. Сейчас я думаю, это была просто кошка, но тогда я запаниковал. Я бежал, сворачивая в разные стороны, избегая густых кустарников и поваленных деревьев. Я внимательно смотрел себе под ноги, потому что в тот момент они были не в лучшей форме. Я слишком много смотрел под ноги и слишком мало на то, куда они меня вели. Через некоторое время после того, как я услышал плач, я увидел то, что наполнило меня отчаянием, которого я прежде не испытывал.
Это была надувная лодка.
Я был всего в десяти футов от того места, где я проснулся.
В этом не было ничего сверхъестественного. Я просто заблудился. До этого момента я думал больше о том, как выбраться из леса, нежели о том, как я туда попал. Но, вернувшись на место, я задумался. Я уже не был уверен, что это был не мой лес. Сделал ли я огромный круг вокруг этого места, или я просто развернулся и пошел обратно? Как же попасть домой? В то время я считал, что полярная звезда – самая яркая, поэтому я нашел в небе самую яркую звезду и последовал за ней.
Со временем все стало казаться знакомым. Увидев канаву, в которой мы с друзьями любили кидаться грязью, я понял, что нашел свой путь. Я шел медленно, потому что у меня болели ноги, но я был так рад тому, что дом был уже близко, что побежал трусцой. Увидев крышу своего дома, возвышавшуюся над соседским домом, я испустил радостный всхлип и побежал быстрее. Я очень хотел домой. Я уже решил, что не буду ничего рассказывать, потому что я не знал, что сказать. Я должен был вернуться домой, привести себя в порядок и лечь спать. У меня опустилось сердце, когда я свернул за угол, и мой дом предстал во всей своей красе.
В каждом окне горел свет.
Я знал, что моя мама проснулась, и что мне придется объяснять, где я был, но я не знал, с чего начать. Мой бег замедлился, а потом и вовсе перерос в шаг. Я увидел ее силуэт за занавесками, и, хотя я беспокоился из-за предстоявшего объяснения, в тот момент это было неважно. Я зашел на крыльцо, дотянулся до ручки двери и повернул ее. Я не успел открыть дверь, как вокруг меня обвилась пара рук и оттащила назад. Я кричал изо всех сил: «Мама! Помоги! Мама, пожалуйста!» То, что я почти оказался в безопасности, а потом меня от нее так грубо оторвали, наполнило меня ужасом, который я не могу описать даже сейчас.
Дверь, от которой меня оторвали, открылась, и в моем сердце блеснула надежда. Но это была не моя мама.
Это был мужчина, и он был огромным. Я метался и наносил удары по голеням того, кто меня держал, в то же время пытаясь убежать от того, кто только что вышел из дома. Я был напуган, но меня переполняла ярость.
«Отпусти меня! Где она? Где моя мама? Что вы с ней сделали!?»
От криков у меня охрипло горло, и, сделав вдох, я наконец уловил тот звук, который раздавался раньше, чем я сумел его воспринять. «Милый, пожалуйста, успокойся, я с тобой». Это был голос моей мамы.
Руки, державшие меня, ослабили захват и опустили меня на крыльцо. Тогда-то я смог разглядеть одежду человека, стоявшего передо мной. Это был полицейский. Я повернулся на голос и увидел, что это была моя мама. Все было в порядке. Я заплакал, и мы все трое вошли в дом.
- Я так рада, что ты дома. Я боялась, что уже не увижу тебя. – К тому времени она тоже плакала.
- Прости, я не знал, что случилось. Я просто хотел домой. Прости.
-Это ничего, больше так не делай. Не знаю, выдержу ли я или мои ноги...
Тихий смех прорвался сквозь слезы, и я тоже улыбнулся.
- Прости, что ударил тебя, но зачем ты меня схватила?
- Я боялась, что ты снова убежишь.
- Что ты имеешь в виду? – спросил я, к тому времени уже ничего не понимая.
- Мы нашли на подушке твою записку, - сказала она, указав на бумажку, которую двигал по столу полицейский.
Я взял записку и прочитал её. Это было письмо перед побегом. В ней было сказано, что я несчастен, что я больше не хочу видеть мать и своих друзей. Полицейский обменялся парой слов с моей мамой, а я все смотрел на письмо. Я не помню, чтобы я его писал. Я вообще ничего не помнил. Даже если я мог во сне уйти в лес, если все это было правдой, в одном я был уверен.
- Мое имя пишется не так... Я не писал это письмо.
Часть 2. Шары
Пару дней назад я выложил здесь рассказ под названием Шаги. Мне задали пару вопросов, которые вызвали во мне любопытство насчет некоторых событий из моего детства, и я поговорил с матерью. Ей явно не понравилось то, что я приставал к ней с вопросами, и она сказала: «Расскажи им про чертовы шарики, если им так интересно». Когда она это сказала, я вспомнил многое из детства, включая то, что я уже забыл. Эта история поможет вам лучше понять предыдущий рассказ, который, я думаю, вам следует прочитать первым. Конечно, порядок не так уж важен, но если вы прочитаете ту историю первой, вам будет легче встать на мое место. Дело в том, что я и сам вспомнил события Шагов гораздо раньше. Если у вас есть вопросы, спрашивайте, я постараюсь на них ответить. Эта история тоже будет длинной, так что будьте готовы. Я просто боюсь упустить какие-нибудь детали, которые могут оказаться важными.
Когда мне было пять лет, я ходил в детский сад, руководство которого твердо верило в обучение при помощи практических занятий. Это была часть новой программы, направленной на то, чтобы позволить детям развиваться согласно их собственному ритму. Для этого детский сад разрешал учителям придумывать их собственные планы занятий. Каждый из них мог выбрать себе тему, которой он бы придерживался на всех занятиях, на математике, на чтении и т. д. Эти темы назывались Группами. Была группа Космос, группа Море, группа Земля, я был в группе под названием Общество.
В этой стране в детском саду обычно учат разве что завязывать шнурки и делиться конфетами, поэтому он мне особо не запомнился. Я точно помню всего две вещи: у меня лучше всех получалось писать свое имя, а еще проект с воздушными шариками. По сути своей, проект с шарами лучше чем что-либо соответствовал теме нашей группы, потому что он должен был показать нам, как работает человеческое общество.
Вы, наверно, слышали о подобных занятиях. В пятницу (я помню, что это была пятница, потому что очень ждал этого проекта) мы вошли в класс и увидели, что к каждой парте был привязан надутый воздушный шарик. На каждой парте лежали маркер, ручка, лист бумаги и конверт. Надо было написать письмо и положить его в конверт, который потом надо было привязать к шарику. Еще мы могли нарисовать на шарике картинку, если хотели. Многие дети дрались из-за шариков, потому что хотели другой цвет, я же сразу начал писать письмо, текст которого я уже давно придумал.
Все письма должны были следовать некой структуре, но у нас оставалось немного творческой свободы. Мое письмо было примерно такое: «Привет! Ты нашел мой шарик! Меня зовут так-то, и я хожу в такой-то детский сад. Можешь оставить себе шарик. Надеюсь, ты напишешь мне ответ! Мне нравится Могучий Макс, гулять, строить домики, плавать и заводить друзей. А что тебе нравится? Напиши поскорее. Вот тебе доллар на письмо». На долларе я написал «НА МАРКИ». Мама говорила, что это необязательно, но я считал себя гением и все равно так сделал.
Учительница сфотографировала каждого из нас со своим шариком. Фотографии мы должны были положить в конверт вместе с письмом. Туда клали еще одну записку, в которой объяснялась суть нашего проекта и искренняя просьба принять в нем участие, прислав в ответ фотографии своего города или района. Вот и вся идея – создать общество, не покидая детский сад, и установить безопасный контакт с другим человеком. Это казалось так интересно...
В течение следующих двух недель начали приходить ответы. Ребята приходили с фотографиями разных мест, и каждый раз, когда приходило новое письмо, учительница вешала фотографию на карту на стене. На этой карте было отмечено, откуда пришло письмо, и как далеко долетел шарик. Это была очень умная идея, потому что мы стали с нетерпением ждать того, чтобы прийти в детский сад и узнать, пришли ли наши письма. В течение года мы раз в неделю писали ответ своему другу по переписке. Те, кому еще не пришло письмо, писали другу по переписке другого ученика. Мое письмо пришло одним из последних. Когда я пришел в класс, я посмотрел на парту, там, как и прежде, не было письма. Тут подошла учительница и дала мне конверт. Я, наверно, выглядел чересчур обрадованным, потому что, когда я открывал конверт, она положила мне руку на плечо и сказала: «Пожалуйста, не расстраивайся». Я не понимал, почему я должен был расстроиться – письмо же пришло? Тогда я удивился, что она знала, что лежит в конверте, но сейчас я, конечно, понимаю, что учителя проверяли содержимое конвертов, вдруг там окажется что-то неприличное. И все-таки, откуда она знала, что я буду разочарован? Вскрыв конверт, я все понял.
В нем не было письма.
В конверте лежала всего лишь фотография, но я не мог разобрать, что на ней было. Она была похожа на кусок пустынного пейзажа, но снимок получился слишком смазанным, как будто камера двигалась во время съемок. Обратного адреса не было, так что я не мог послать ответ. Я был совершенно подавлен.
Прошло время, и почти все прекратили свои переписки. Очевидно, не каждому интересно вести переписку с детсадовцами. Вскоре все, кроме меня, совершенно потеряли интерес к письмам. Потом я получил еще один конверт.
Ко мне вернулся прежний восторг. Меня радовало то, что я еще получал письма, в то время как другие друзья по переписке забыли про своих корреспондентов. То, что я получил новое письмо, было логично, ведь в первом не было ничего, кроме смазанной фотографии, и его отправитель мог захотеть исправить свою ошибку. Но в конверте снова не оказалось письма – только еще одна фотография.
В этот раз изображение было более четким, но я все равно не мог его разобрать. Снимок был сделан под углом вверх, он захватывал верхний угол какого-то здания, но остальная картинка была искажена отблесками солнца.
Поскольку шарики улетали не очень далеко, к тому же были запущены в один день, карту на стене загромоздили большей частью одинаковые снимки. В итоге детям разрешили брать фотографии домой.
Пару дней назад я выложил здесь рассказ под названием Шаги. Мне задали пару вопросов, которые вызвали во мне любопытство насчет некоторых событий из моего детства, и я поговорил с матерью. Ей явно не понравилось то, что я приставал к ней с вопросами, и она сказала: «Расскажи им про чертовы шарики, если им так интересно». Когда она это сказала, я вспомнил многое из детства, включая то, что я уже забыл. Эта история поможет вам лучше понять предыдущий рассказ, который, я думаю, вам следует прочитать первым. Конечно, порядок не так уж важен, но если вы прочитаете ту историю первой, вам будет легче встать на мое место. Дело в том, что я и сам вспомнил события Шагов гораздо раньше. Если у вас есть вопросы, спрашивайте, я постараюсь на них ответить. Эта история тоже будет длинной, так что будьте готовы. Я просто боюсь упустить какие-нибудь детали, которые могут оказаться важными.
Когда мне было пять лет, я ходил в детский сад, руководство которого твердо верило в обучение при помощи практических занятий. Это была часть новой программы, направленной на то, чтобы позволить детям развиваться согласно их собственному ритму. Для этого детский сад разрешал учителям придумывать их собственные планы занятий. Каждый из них мог выбрать себе тему, которой он бы придерживался на всех занятиях, на математике, на чтении и т. д. Эти темы назывались Группами. Была группа Космос, группа Море, группа Земля, я был в группе под названием Общество.
В этой стране в детском саду обычно учат разве что завязывать шнурки и делиться конфетами, поэтому он мне особо не запомнился. Я точно помню всего две вещи: у меня лучше всех получалось писать свое имя, а еще проект с воздушными шариками. По сути своей, проект с шарами лучше чем что-либо соответствовал теме нашей группы, потому что он должен был показать нам, как работает человеческое общество.
Вы, наверно, слышали о подобных занятиях. В пятницу (я помню, что это была пятница, потому что очень ждал этого проекта) мы вошли в класс и увидели, что к каждой парте был привязан надутый воздушный шарик. На каждой парте лежали маркер, ручка, лист бумаги и конверт. Надо было написать письмо и положить его в конверт, который потом надо было привязать к шарику. Еще мы могли нарисовать на шарике картинку, если хотели. Многие дети дрались из-за шариков, потому что хотели другой цвет, я же сразу начал писать письмо, текст которого я уже давно придумал.
Все письма должны были следовать некой структуре, но у нас оставалось немного творческой свободы. Мое письмо было примерно такое: «Привет! Ты нашел мой шарик! Меня зовут так-то, и я хожу в такой-то детский сад. Можешь оставить себе шарик. Надеюсь, ты напишешь мне ответ! Мне нравится Могучий Макс, гулять, строить домики, плавать и заводить друзей. А что тебе нравится? Напиши поскорее. Вот тебе доллар на письмо». На долларе я написал «НА МАРКИ». Мама говорила, что это необязательно, но я считал себя гением и все равно так сделал.
Учительница сфотографировала каждого из нас со своим шариком. Фотографии мы должны были положить в конверт вместе с письмом. Туда клали еще одну записку, в которой объяснялась суть нашего проекта и искренняя просьба принять в нем участие, прислав в ответ фотографии своего города или района. Вот и вся идея – создать общество, не покидая детский сад, и установить безопасный контакт с другим человеком. Это казалось так интересно...
В течение следующих двух недель начали приходить ответы. Ребята приходили с фотографиями разных мест, и каждый раз, когда приходило новое письмо, учительница вешала фотографию на карту на стене. На этой карте было отмечено, откуда пришло письмо, и как далеко долетел шарик. Это была очень умная идея, потому что мы стали с нетерпением ждать того, чтобы прийти в детский сад и узнать, пришли ли наши письма. В течение года мы раз в неделю писали ответ своему другу по переписке. Те, кому еще не пришло письмо, писали другу по переписке другого ученика. Мое письмо пришло одним из последних. Когда я пришел в класс, я посмотрел на парту, там, как и прежде, не было письма. Тут подошла учительница и дала мне конверт. Я, наверно, выглядел чересчур обрадованным, потому что, когда я открывал конверт, она положила мне руку на плечо и сказала: «Пожалуйста, не расстраивайся». Я не понимал, почему я должен был расстроиться – письмо же пришло? Тогда я удивился, что она знала, что лежит в конверте, но сейчас я, конечно, понимаю, что учителя проверяли содержимое конвертов, вдруг там окажется что-то неприличное. И все-таки, откуда она знала, что я буду разочарован? Вскрыв конверт, я все понял.
В нем не было письма.
В конверте лежала всего лишь фотография, но я не мог разобрать, что на ней было. Она была похожа на кусок пустынного пейзажа, но снимок получился слишком смазанным, как будто камера двигалась во время съемок. Обратного адреса не было, так что я не мог послать ответ. Я был совершенно подавлен.
Прошло время, и почти все прекратили свои переписки. Очевидно, не каждому интересно вести переписку с детсадовцами. Вскоре все, кроме меня, совершенно потеряли интерес к письмам. Потом я получил еще один конверт.
Ко мне вернулся прежний восторг. Меня радовало то, что я еще получал письма, в то время как другие друзья по переписке забыли про своих корреспондентов. То, что я получил новое письмо, было логично, ведь в первом не было ничего, кроме смазанной фотографии, и его отправитель мог захотеть исправить свою ошибку. Но в конверте снова не оказалось письма – только еще одна фотография.
В этот раз изображение было более четким, но я все равно не мог его разобрать. Снимок был сделан под углом вверх, он захватывал верхний угол какого-то здания, но остальная картинка была искажена отблесками солнца.
Поскольку шарики улетали не очень далеко, к тому же были запущены в один день, карту на стене загромоздили большей частью одинаковые снимки. В итоге детям разрешили брать фотографии домой.
Мой лучший друг Джош был вторым по количеству фотографий, которые он к концу года забрал домой. Его друг по переписке оказался очень щедрым и прислал фотографии со всего соседнего города. Джош взял с собой, кажется, четыре снимка.
Я принес домой почти пятьдесят.
Все конверты вскрывала учительница, но через некоторое время я даже перестал смотреть на фотографии. Я откладывал их в свой ящик, где я хранил свою коллекцию камней, бейсбольные карточки, комиксы и прочие подобные вещи. К концу года мое внимание переключилось на другие интересы.
На рождество мама купила мне небольшую машину для мороженого. Джош мне так завидовал, что родители подарили ему на день рождения такую же, только лучше. Летом у нас появилась идея продавать наше мороженое за один доллар. Джош жил в другом районе, но мы решили, что лучше будет торговать у меня. Мы занимались этим по выходным, пять недель подряд, пока мама не сказала нам прекратить. Я только недавно понял, почему.
В конце пятой недели мы с Джошем считали наши деньги. Поскольку у нас обоих было по машине, у каждого из нас накопилось по отдельной кучке денег, которые мы потом слили вместе и разделили поровну. В тот день мы заработали всего шестнадцать долларов, и когда Джош дал мне мой пятый доллар, меня поглотило чувство глубокого удивления.
На нем было написано «НА МАРКИ».
Джош увидел мой шок и подумал, что что-то недосчитал. Я рассказал ему про доллар, и он сказал: «Ух ты, как классно!» Немного подумав, я согласился с ним. Мысль о том, что доллар вернулся ко мне, сменив многих владельцев, казалась мне удивительной.
Я побежал домой, чтобы рассказать маме, но я был так взволнован, а она так занята телефонным разговором, что мой рассказ получился непонятным. Мама просто ответила: «Ух ты, как здорово!»
Я вышел на улицу и сказал Джошу, что мне надо кое-что ему показать. Мы вошли ко мне в комнату, и я открыл свой ящик, чтобы показать ему конверты и фотографии. Я начал с первой фотографии, но уже на десятой Джош потерял интерес и предложил мне поиграть в канаве (неподалеку от моего дома была канава с грязью), пока за ним не приехала его мама. Так мы и сделали.
В канаве мы играли в грязевую войну, но несколько раз прерывали игру из-за какого-то шороха в лесу. Там жили еноты и дикие коты, но для них этот шум был чересчур громким. Мы обменялись догадками насчет того, что это могло быть. Я предположил, что это была мумия, но Джош настаивал, что это был робот. Когда мы уходили, он посмотрел мне в глаза и на полном серьезе сказал: «Ты ведь это слышал? Это был робот? Ты ведь тоже слышал?» Да, я слышал, были какие-то механические звуки, и это действительно мог быть робот. Тогда я согласился с Джошем, и только теперь мне стало ясно, что же мы слышали.
Когда мы пришли, мама Джоша ждала его за кухонным столом вместе с моей мамой. Джош рассказал ей про робота, наши мамы рассмеялись, и Джош отправился домой. Мы с мамой поужинали, и потом я лег спать.
Я немного пролежал в постели, но потом решил встать и заново осмотреть конверты, потому что из-за того, что случилось днем, все это вновь стало интересным. Я взял первый конверт и положил его на пол, сверху положив расплывчатую фотографию. Рядом я точно также положил второй конверт вместе с фотографией верхнего угла здания. В конце концов, у меня получилось что-то вроде таблицы пять на десять. Меня всегда учили беречь вещи, даже если они не казались ценными.
Я заметил, что со временем содержимое фотографий становилось понятным. Было дерево, на котором сидела птица, дорожный знак, линия электропередачи, группа людей, заходящих в какое-то здание. То, что я увидел, так встревожило меня, что я до сих пор помню, как у меня кружилась голова, в которой была всего одна мысль:
Почему я на этой фотографии?
На той фотографии, где группа людей входила в здание, я увидел себя с мамой. Она держала меня за руку, и мы оба стояли в самом краю фотографии, позади толпы людей. Мы были в самом краю, но это определенно были мы. Когда мои глаза проплыли по морю фотографий, я забеспокоился. Это было странное чувство – не страх, это было ощущение того, что у тебя будут неприятности. Не знаю, откуда взялось это чувство, но я сидел, окутанный ощущением того, что я сделал что-то плохое. И с каждой новой фотографией, которую я внимательно изучал, это чувство только росло.
Я был на каждом снимке.
Я ни разу не был снят крупным планом. К тому же, на всех фотографиях был кто-то еще. Но я был везде – с краю, на заднем плане, в самом низу кадра. Иногда в кадр попадало только часть моего лица, но, тем не менее, я там был. Я был везде.
Я не знал, что делать. В детстве в голову приходят самые странные мысли, и я, помимо всего прочего, боялся, что мне влетит уже за то, что я еще не лег спать. Я считал, что я и так виноват, поэтому решил ничего не предпринимать до утра.
На следующий день у мамы был выходной, и она посвятила утро уборке. Я, кажется, смотрел мультфильмы, когда решил, что пора показать ей фотографии. Когда она вышла проверить почту, я взял пару фотографий и положил их перед собой на столе. Когда мама вернулась, я сказал:
- Мама, можно тебя на секунду? У меня тут эти фотографии-
- Подожди минутку, дорогой. Мне надо поставить отметки на календаре.
Через минуту или две, она подошла ко мне и спросила, чего я хотел. Я слышал, как она шуршала письмами у меня за спиной, но смотрела только на фотографии. Пока я все ей объяснял и указывал на снимки, она все реже и реже говорила все эти «ага» и «хорошо». Со временем она полностью замолчала, раздавался только шорох писем у нее в руках. Следующим звуком, который я услышал, был глубокий вздох, как будто она пыталась дышать в комнате, в которой почти не осталось воздуха. Наконец, она смогла взять себя в руки и, бросив оставшееся письма на стол, побежала на кухню за телефоном.
- Мама! Прости, я не хотел! Не злись на меня!
Прижав к уху телефон, она бегала взад вперед и кричала в трубку. Я посмотрел на лежавшие рядом с моей фотографией письма. Сверху лежал конверт, из которого что-то торчало.
Это была еще одна фотография.
Сначала я подумал, что она случайно оказалась среди писем, но, рассмотрев ее, я понял, что прежде никогда не видел этот снимок. На мое горе, это был я, но на этот раз я был заснят вблизи. Я стоял среди деревьев и улыбался. Там был не только я, рядом со мной стоял Джош. Этот снимок был сделан вчера.
Я криком позвал маму, которая все еще говорила по телефону. Пришлось крикнуть несколько раз, прежде чем она ответила: «Что такое?»
Я не знал, что сказать, и просто спросил: «Кому ты звонила?»
- Я звонила в полицию, дорогой.
- Зачем? Прости, я этого не хотел...
В ответ она сказала то, что я не понимал до тех пор, пока не был вынужден вспомнить события из своего раннего детства. Она взяла конверт со стола, и фотография, на которой были мы с Джошем свалилась в одну кучу с остальными снимками. Она держала конверт у меня над головой, и я только видел, как бледнело ее лицо.
Со слезами на глазах она сказала, что позвонила в полицию, потому что на конверте не было марки.
Часть 3.1. Ящик
Я хочу извиниться перед теми, кто задавал вопросы к моим предыдущим рассказам. В комментариях к рассказу Воздушные шары я сказал, что со мной больше не происходило ничего странного, но это неправда. События моей следующей истории вовсе не были заперты в закоулках моей памяти, я помнил о них всегда. Однако, лишь поговорив с матерью и вспомнив про случай с воздушными шарами, я осознал, насколько сильно эта история, которую я не планировал никому рассказывать, связана с другими событиями из моего детства. Я не хотел предавать её огласке во многом потому, что мне нужно было согласие другого человека, чтобы избежать недоразумения. Я не ожидал, что другие мои рассказы вызовут столько интереса, иначе я предпочел бы молчать об этом до конца своих дней. Я так и не смог связаться с другим человеком, но я решил, что было бы нечестно утаивать эту историю от читателей, которые хотели узнать обо мне побольше. Я постарался изложить все события как можно точнее. Заранее извиняюсь за объем текста.
Я провел свое первое детсадовское лето, лазая по деревьям. Возле моего дома росла сосна, которая, казалось, была создана специально для этого. У нее были ветки, которые росли так низко, что я без труда мог за них ухватиться. Первые два дня я просто сидел на нижней ветке и болтал ногами. Дерево росло за забором, и его было видно из окна в кухне, которое находилось прямо над раковиной. Вскоре мы с матерью договорились, что я буду играть на дереве, пока она моет посуду, чтобы она могла видеть, все ли со мной в порядке.
Со временем мои способности росли, и я научился лазить достаточно высоко. Чем выше я карабкался, тем тоньше становились ветки. В конце концов, я добрался до того места, выше которого было просто невозможно залезть. Мне пришлось играть в другую игру – лазить на скорость. Наконец, я смог добираться до своей самой высокой ветки всего за двадцать пять секунд.
Я стал чересчур самоуверенным и однажды попытался слезть с одной ветки прежде, чем успел ухватиться за другую. Я упал с двадцатифутовой высоты и сломал себе руку. Мама с криком бросилась ко мне – я помню, как мне казалось, что она кричала под водой. Я не помню, что она сказала, помню только, какой белой оказалась моя кость.
Я начал ходить в школу с гипсом на руке. Мама, должно быть, ужасно себя чувствовала, потому что перед моим первым школьным днем она принесла домой котенка. Он был совсем крошечным. Когда мама посадила его на пол, он залез в коробку из-под содовой. За это я назвал его Ящиком.
Ящик нескоро оказался на улице. Мама обрезала ему когти, чтобы он не повредил мебель, и мы старались держать его дома. Он то и дело удирал, и мы находили его в саду, где он гонялся за насекомым или за ящерицей. Ему никогда не удавалось никого поймать, потому что когти были обрезаны. Ящик всегда оглядывался на улицу, когда я нес его домой – я говорил маме, что он планировал новый побег. Дома мы кормили его тунцом, и он со временем выучил звук электрического консервного ножа. Он начинал бегать по комнате каждый раз, когда его слышал.
Ко времени нашего переезда Ящик стал сбегать из дома все чаще и чаще. Иногда он забирался в подвал через лазейку в стене дома. Мы не хотели лезть за ним, потому что лазейка была слишком узкой, а подвал кишел крысами и насекомыми. Потом моя мать додумалась приносить к лазейке консервный нож и удлинитель. Она включала его, и Ящик с мяуканьем выбегал наружу. Он приходил в ужас от нашего коварства – консервный нож без тунца казался ему чем-то немыслимым.
В последний раз он забрался в подвал в день нашего отъезда. Мама уже выставила дом на продажу, и мы начали собирать вещи. Вещей у нас было немного, и мы особенно не торопились. Правда, я упаковал свою одежду заранее – мама думала, что я расстроюсь из-за переезда, и решила, что, уложив все вещи в коробку, я буду знать, что даже в новом доме все будет по-прежнему. Ящик сбежал, когда мы уже погрузили часть вещей в грузовик, и мама кляла себя за то, что уже уложила консервный нож и не знала, где он. Я притворился, что ищу его, чтобы мне не пришлось лезть в подвал, но мама обо всем догадалась и полезла в подвал сама. Она довольно-таки быстро вылезла вместе с Ящиком и при этом казалась очень нервной. Увидев её, я еще больше обрадовался, что не полез в подвал. Мама сделала несколько звонков, а потом зашла в мою комнату и сказала, что поговорила с риелтором и что мы можем перебраться в другой дом уже сегодня. Она явно радовалась скорому переезду, хотя раньше говорила, что мы переедем лишь в конце недели, а это был только четверг. Более того, мы не успели всё собрать, но мама сказала, что легче купить новые вещи, чем таскать старое барахло по всему городу. Я даже не успел забрать ящик с одеждой. Я спросил маму, можно ли мне попрощаться с Джошем, но она ответила, что мы позвоним ему из нового дома. После этого мы уехали.
Мы с Джошем многие годы оставались друзьями, хотя и ходили в разные школы. Наши родители не были близкими друзьями, но они понимали нас и часто подвозили друг к другу на выходные. Однажды они подарили нам на рождество рации уоки-токи, которые в то время были очень популярны, и расстояние между нашими домами сократилось. Еще у них были батарейки, которых хватало на несколько дней. У нас редко получалось говорить по ним через весь город, но дома мы постоянно бегали с ними и говорили на радио-жаргоне, который мы выучили из фильмов. Благодаря родителям, мы оставались друзьями и в десять лет.
Однажды в субботу, когда я остался у Джоша с ночевкой, мама позвонила, чтобы пожелать мне спокойной ночи. У нее был расстроенный голос.
Ящик пропал.
Это был субботний вечер, и уже в понедельник нам надо было идти в школу. Ящик пропал в пятницу вечером, как я понял, мама не видела его, с тех пор, как отвезла меня к Джошу. Думаю, она решила рассказать мне, что он пропал, потому что иначе, если бы я вернулся домой, и только тогда узнал об этом, то был бы расстроен не только пропажей кота, но и тем, что она от меня её скрыла. Она сказала, чтобы я не беспокоился. «Ящик вернется. Он всегда возвращается».
Но Ящик не вернулся.
Три недели спустя я снова ночевал у Джоша. Я был все еще расстроен из-за Ящика, но мама сказала, что животные часто покидают дом на недели и даже на месяца, но потом сами возвращаются домой. Она сказала, что они знают, где их дом, и всегда пытаются вернуться. Я рассказал об этом Джошу, и тут мне в голову ударила мысль, которую я даже произнес вслух.
- Что если Ящик ошибся домом?
- Как? – удивился Джош. – Он живет у тебя. Он знает, где его дом.
- Но он вырос в другом месте, Джош. Он вырос в старом доме в двух районах от нас. Может быть, он все еще думает, что там его дом.
- Понял. Это будет круто! Завтра мы скажем папе, и он нас туда отвезет!
- Не отвезет. Мама сказала, что нам нельзя туда ходить, чтобы не беспокоить новых хозяев. Она это сказала и твоим родителям.
- Ладно, - сказал Джош. – Мы можем завтра пойти к твоему дому и найти кота.
- Нет. Если нас заметят, наши родители обо всем узнают! Надо пойти самим... Надо пойти сегодня ночью.
Джоша не надо было долго уговаривать, потому что он сам часто придумывал подобные идеи. Нам еще не приходилось незаметно удирать из дома, но это оказалось необычайно легко. Окно в его комнате выходило на задний двор, а там была незапертая калитка. Мы без препятствий выбрались на улицу с фонариками и рациями в руках.
Было два способа добраться от дома Джоша до моего старого дома. Можно было идти по улице, а можно было срезать путь через лес. По улице мы бы прошли целых два часа, но я все равно настаивал на этом пути, потому что боялся заблудиться. Джош отказывался и говорил, что нас могут узнать и рассказать обо всем его папе. Он пригрозил вернуться домой, если мы не срежем, и я согласился, потому что очень не хотел идти один.
Джош ничего не знал о моей ночной прогулке по лесу.
Когда со мной был друг, к тому же. когда у нас были фонарики, лес уже не казался таким жутким. Я точно не знал, куда мы шли, но Джош казался достаточно уверенным, и это меня подбадривало. Мы пробирались сквозь густые заросли, и ремень на моей рации зацепился за ветку. Фонарь был у Джоша, и мне пришлось потрудиться, чтобы высвободить рацию. В этот момент я услышал голос Джоша.
- Эй, не хочешь искупаться?
Я хочу извиниться перед теми, кто задавал вопросы к моим предыдущим рассказам. В комментариях к рассказу Воздушные шары я сказал, что со мной больше не происходило ничего странного, но это неправда. События моей следующей истории вовсе не были заперты в закоулках моей памяти, я помнил о них всегда. Однако, лишь поговорив с матерью и вспомнив про случай с воздушными шарами, я осознал, насколько сильно эта история, которую я не планировал никому рассказывать, связана с другими событиями из моего детства. Я не хотел предавать её огласке во многом потому, что мне нужно было согласие другого человека, чтобы избежать недоразумения. Я не ожидал, что другие мои рассказы вызовут столько интереса, иначе я предпочел бы молчать об этом до конца своих дней. Я так и не смог связаться с другим человеком, но я решил, что было бы нечестно утаивать эту историю от читателей, которые хотели узнать обо мне побольше. Я постарался изложить все события как можно точнее. Заранее извиняюсь за объем текста.
Я провел свое первое детсадовское лето, лазая по деревьям. Возле моего дома росла сосна, которая, казалось, была создана специально для этого. У нее были ветки, которые росли так низко, что я без труда мог за них ухватиться. Первые два дня я просто сидел на нижней ветке и болтал ногами. Дерево росло за забором, и его было видно из окна в кухне, которое находилось прямо над раковиной. Вскоре мы с матерью договорились, что я буду играть на дереве, пока она моет посуду, чтобы она могла видеть, все ли со мной в порядке.
Со временем мои способности росли, и я научился лазить достаточно высоко. Чем выше я карабкался, тем тоньше становились ветки. В конце концов, я добрался до того места, выше которого было просто невозможно залезть. Мне пришлось играть в другую игру – лазить на скорость. Наконец, я смог добираться до своей самой высокой ветки всего за двадцать пять секунд.
Я стал чересчур самоуверенным и однажды попытался слезть с одной ветки прежде, чем успел ухватиться за другую. Я упал с двадцатифутовой высоты и сломал себе руку. Мама с криком бросилась ко мне – я помню, как мне казалось, что она кричала под водой. Я не помню, что она сказала, помню только, какой белой оказалась моя кость.
Я начал ходить в школу с гипсом на руке. Мама, должно быть, ужасно себя чувствовала, потому что перед моим первым школьным днем она принесла домой котенка. Он был совсем крошечным. Когда мама посадила его на пол, он залез в коробку из-под содовой. За это я назвал его Ящиком.
Ящик нескоро оказался на улице. Мама обрезала ему когти, чтобы он не повредил мебель, и мы старались держать его дома. Он то и дело удирал, и мы находили его в саду, где он гонялся за насекомым или за ящерицей. Ему никогда не удавалось никого поймать, потому что когти были обрезаны. Ящик всегда оглядывался на улицу, когда я нес его домой – я говорил маме, что он планировал новый побег. Дома мы кормили его тунцом, и он со временем выучил звук электрического консервного ножа. Он начинал бегать по комнате каждый раз, когда его слышал.
Ко времени нашего переезда Ящик стал сбегать из дома все чаще и чаще. Иногда он забирался в подвал через лазейку в стене дома. Мы не хотели лезть за ним, потому что лазейка была слишком узкой, а подвал кишел крысами и насекомыми. Потом моя мать додумалась приносить к лазейке консервный нож и удлинитель. Она включала его, и Ящик с мяуканьем выбегал наружу. Он приходил в ужас от нашего коварства – консервный нож без тунца казался ему чем-то немыслимым.
В последний раз он забрался в подвал в день нашего отъезда. Мама уже выставила дом на продажу, и мы начали собирать вещи. Вещей у нас было немного, и мы особенно не торопились. Правда, я упаковал свою одежду заранее – мама думала, что я расстроюсь из-за переезда, и решила, что, уложив все вещи в коробку, я буду знать, что даже в новом доме все будет по-прежнему. Ящик сбежал, когда мы уже погрузили часть вещей в грузовик, и мама кляла себя за то, что уже уложила консервный нож и не знала, где он. Я притворился, что ищу его, чтобы мне не пришлось лезть в подвал, но мама обо всем догадалась и полезла в подвал сама. Она довольно-таки быстро вылезла вместе с Ящиком и при этом казалась очень нервной. Увидев её, я еще больше обрадовался, что не полез в подвал. Мама сделала несколько звонков, а потом зашла в мою комнату и сказала, что поговорила с риелтором и что мы можем перебраться в другой дом уже сегодня. Она явно радовалась скорому переезду, хотя раньше говорила, что мы переедем лишь в конце недели, а это был только четверг. Более того, мы не успели всё собрать, но мама сказала, что легче купить новые вещи, чем таскать старое барахло по всему городу. Я даже не успел забрать ящик с одеждой. Я спросил маму, можно ли мне попрощаться с Джошем, но она ответила, что мы позвоним ему из нового дома. После этого мы уехали.
Мы с Джошем многие годы оставались друзьями, хотя и ходили в разные школы. Наши родители не были близкими друзьями, но они понимали нас и часто подвозили друг к другу на выходные. Однажды они подарили нам на рождество рации уоки-токи, которые в то время были очень популярны, и расстояние между нашими домами сократилось. Еще у них были батарейки, которых хватало на несколько дней. У нас редко получалось говорить по ним через весь город, но дома мы постоянно бегали с ними и говорили на радио-жаргоне, который мы выучили из фильмов. Благодаря родителям, мы оставались друзьями и в десять лет.
Однажды в субботу, когда я остался у Джоша с ночевкой, мама позвонила, чтобы пожелать мне спокойной ночи. У нее был расстроенный голос.
Ящик пропал.
Это был субботний вечер, и уже в понедельник нам надо было идти в школу. Ящик пропал в пятницу вечером, как я понял, мама не видела его, с тех пор, как отвезла меня к Джошу. Думаю, она решила рассказать мне, что он пропал, потому что иначе, если бы я вернулся домой, и только тогда узнал об этом, то был бы расстроен не только пропажей кота, но и тем, что она от меня её скрыла. Она сказала, чтобы я не беспокоился. «Ящик вернется. Он всегда возвращается».
Но Ящик не вернулся.
Три недели спустя я снова ночевал у Джоша. Я был все еще расстроен из-за Ящика, но мама сказала, что животные часто покидают дом на недели и даже на месяца, но потом сами возвращаются домой. Она сказала, что они знают, где их дом, и всегда пытаются вернуться. Я рассказал об этом Джошу, и тут мне в голову ударила мысль, которую я даже произнес вслух.
- Что если Ящик ошибся домом?
- Как? – удивился Джош. – Он живет у тебя. Он знает, где его дом.
- Но он вырос в другом месте, Джош. Он вырос в старом доме в двух районах от нас. Может быть, он все еще думает, что там его дом.
- Понял. Это будет круто! Завтра мы скажем папе, и он нас туда отвезет!
- Не отвезет. Мама сказала, что нам нельзя туда ходить, чтобы не беспокоить новых хозяев. Она это сказала и твоим родителям.
- Ладно, - сказал Джош. – Мы можем завтра пойти к твоему дому и найти кота.
- Нет. Если нас заметят, наши родители обо всем узнают! Надо пойти самим... Надо пойти сегодня ночью.
Джоша не надо было долго уговаривать, потому что он сам часто придумывал подобные идеи. Нам еще не приходилось незаметно удирать из дома, но это оказалось необычайно легко. Окно в его комнате выходило на задний двор, а там была незапертая калитка. Мы без препятствий выбрались на улицу с фонариками и рациями в руках.
Было два способа добраться от дома Джоша до моего старого дома. Можно было идти по улице, а можно было срезать путь через лес. По улице мы бы прошли целых два часа, но я все равно настаивал на этом пути, потому что боялся заблудиться. Джош отказывался и говорил, что нас могут узнать и рассказать обо всем его папе. Он пригрозил вернуться домой, если мы не срежем, и я согласился, потому что очень не хотел идти один.
Джош ничего не знал о моей ночной прогулке по лесу.
Когда со мной был друг, к тому же. когда у нас были фонарики, лес уже не казался таким жутким. Я точно не знал, куда мы шли, но Джош казался достаточно уверенным, и это меня подбадривало. Мы пробирались сквозь густые заросли, и ремень на моей рации зацепился за ветку. Фонарь был у Джоша, и мне пришлось потрудиться, чтобы высвободить рацию. В этот момент я услышал голос Джоша.
- Эй, не хочешь искупаться?
Я посмотрел туда, куда он указывал фонариком. Теперь мне стало ясно, где мы оказались. Джош указывал на надувную лодку. Именно здесь я проснулся несколько лет назад. У меня появился комок в горле, и я еле сдерживал слезы, продолжая бороться с рацией. В ярости, я ударил по ней достаточно сильно, чтобы высвободить её и направился к Джошу, который шутки ради улегся в лодку, как будто собирался загорать. По пути я споткнулся и чуть не упал в яму посреди поляны, но сумел сохранить равновесие. Яма была глубокой. Меня удивила её глубина, но еще больше я удивился тому, что я её не помнил. Я понял, что в ту ночь я мог проснуться вовсе не в этом месте. Я выбросил это из головы и повернулся к Джошу.
- Хватит придуриваться! Ты же видел, что я застрял, а сам валялся на этой лодке! – на последнем слове я ударил по лодке ногой. Из нее раздался визг.
Улыбка пропала с лица Джоша. Он вдруг показался испуганным и попытался встать с лодки, но из-за своей неуклюжей позы он не смог это сделать одним махом. Каждый раз, когда он падал, визг становился громче. Я хотел помочь Джошу, но сам едва мог сдвинуться с места. Ноги меня не слушались, я ненавидел этот лес. Я поднял фонарь и осветил им лодку, не зная, чего ожидать. Наконец Джош встал на ноги и посмотрел туда, куда я светил фонарем. Это была крыса. Я нервно засмеялся, и у нас на глазах крыса бросилась в лес. Джош легко ударил меня по плечу, снова улыбнулся, и мы продолжили путь.
Мы ускорили шаг и выбрались из леса раньше, чем я думал. Вскоре мы оказались в моем старом районе. В прошлый раз, когда я ночью выходил к нему со стороны леса, во всех окнах горел свет. У меня забилось сердце от потока воспоминаний, но когда мы свернули за угол и наконец увидели мой дом, в окнах не было света. Уже издалека я увидел сосну, на которую я лазил. В какой-то момент я с трепетом понял, что если бы не это дерево, мы бы не пришли сюда ночью. Когда мы подошли поближе, я увидел, как ужасен был газон. Невозможно было догадаться, когда его в последний раз косили. Одна из ставней висела на соплях и качалась на ветру; сам дом был просто грязным. Было очень грустно видеть его в таком запустении. И почему только моя мать беспокоилась о новых хозяевах, раз они были такими неряхами? И только потом я все понял.
Новых хозяев не было.
Дом был заброшен. Почему тогда мама лгала мне про то, что в нем поселились новые люди? Впрочем, я подумал, что это даже хорошо. Будет гораздо легче найти Ящика, не боясь, что нас заметят новые владельцы. Так будет даже быстрее. Когда мы вошли в ворота, Джош прервал молчание.
- Ну и отстой твой старый дом, – сказал он как можно тише.
- Заткнись! Все равно он лучше, чем твой дом.
- Слышь ты—
- Ладно, ладно. По-моему, Ящик в подвале. Одному из нас надо туда залезть, а другой будет стоять возле лазейки на случай, если он оттуда выскочит.
- Ты серьезно? Я туда не полезу. Твой кот, ты и лезь.
- Слушай, если не боишься, можем разыграть, - сказал я, подняв кулак над своей ладонью.
- Хорошо, только будем говорить: камень, ножницы, бумага, пуск! А не раз, два, три.
- Я знаю правила, Джош. Это ты все время косячишь.
Я проиграл.
Я отодвинул доску, которую мама отодвигала, когда искала Ящика в подвале. Ей редко приходилось туда лазить, потому что трюк с консервным ножом всегда срабатывал. Она ненавидела подвал, и я понял, почему, когда заглянул в дыру. До переезда мама говорила, что это даже хорошо, что Ящик лазит в подвал. Это не так опасно, как если бы он перелезал через забор и бегал по району. Она была права, но я все равно боялся подвала. Я взял фонарь и рацию и полез в дыру. Вскоре я ощутил ужасный запах.
Пахло дохлятиной.
Я включил рацию.
- Джош, ты там?
- Это Крутой Парень, возвращайся.
- Джош, хватит. Тут что-то не так.
- О чем ты?
- Воняет, будто кто-то умер.
- Это Ящик?
- Надеюсь, что нет.
Я выключил рацию и пополз дальше, освещая свой путь фонарем. Если смотреть в дыру снаружи, кажется, что при хорошем освещении весь подвал как на ладони. Но только забравшись внутрь, можно увидеть блоки, на которых держался дом. Я бы сказал, что снаружи можно увидеть только сорок процентов подвала, но даже внутри, я видел только то, что оказывалось в свете фонаря. Я понял, что обыскивать это место будет непросто. Чем дальше я пробирался, тем сильнее становилась вонь. Я боялся, что Яшик залез сюда, и с ним что-то случилось. Я посветил фонариком, но ничего не увидел. Я пощупал руками под одним из блоков и тут же отдернул руку.
Это был мех.
У меня опустилось сердце и я приготовился увидеть самое страшное. Я полз медленно, чтобы оттянуть неизбежное. В свете фонаря я увидел то, что лежало за блоком.
Я отпрянул в ужасе. "Господи Иисусе!" – вырвалось у меня изо рта. Это было отвратительное, наполовину разложившееся создание. Морда так прогнила, что зубы казались огромными. Вонь была невыносимой.
- Что это? Ты в порядке? Это Ящик?
Я достал рацию.
- Нет, это не Ящик.
- Тогда что это?
- Не знаю.
Я снова посветил на мертвое животное, и мой страх понемногу рассеялся. Я усмехнулся.
- Это енот!
- Тогда продолжай искать. Я пойду в дом, может, он туда залез.
- Что? Нет, Джош, не ходи туда. Что если Ящик здесь, и он выскочит на улицу?
- Не выскочит. Я закрыл дыру доской.
Я оглянулся и понял, что он говорил правду.
- Зачем?
- Не бойся, её легко отодвинуть. Так будет логичнее. Если Ящик сбежал, и я его не заметил, он уже пропал. Если он там, держи его крепче, я приду и отодвину доску. Если его там нет, ты сам сможешь отодвинуть доску, пока я осматриваю дом.
Я согласился с Джошем, к тому же я сомневался, что он сможет залезть внутрь.
- Ладно. Но будь осторожен и ничего не трогай. В моей комнате должны быть ящики с моей старой одеждой, посмотри там, может, он туда залез. И не забудь свою рацию.
- Вас понял. До связи.
Я знал, что в доме будет кромешная темнота, ведь за электричество никто не платит. Хорошо, если Джош что-то увидит в свете уличных фонарей, иначе я не знаю, что он будет делать.
Через некоторой время я услышал у себя над головой шаги. Сверху посыпались грязь и пыль.
- Джош, это ты?
- Прием, прием. Крутой Парень вызывает Танго Фокстрот. Орел приземлился. Ваше местонахождение, Принцесса Жасмина?
"Козел."
- Крутой Парень, я в твоем сортире, осматриваю твои журнальчики. Похоже, тебе нравятся мужские жопы. Что ты на это ответишь?
Я и без рации слышал, как он рассмеялся, и засмеялся сам. Его шаги удалялись – Джош шел в мою комнату.
- Чувак, тут темно. Ты уверен, что у тебя тут были ящики с одеждой? Я их не вижу.
- Да, должно быть два ящика возле чулана.
- Нет здесь никаких ящиков, я щас посмотрю в чулане, может, ты их там оставил.
Я подумал, что моя мама вернулась, забрала ящики и раздала одежду, потому что я из нее вырос. Но я точно помнил, что оставлял их там, один из них я даже не успел закрыть.
Пока я ждал ответа, у меня начала затекать нога. Я выпрямил её и на что-то наткнулся. Оглянувшись, я увидел нечто странное. Это было одеяло, вокруг которого стояли миски. Я подполз к ним поближе. Одеяло пахло плесенью, а миски были пусты, но в одной из них было то, что я сразу узнал.
Кошачья еда.
Это был не тот корм, который мы давали Ящику, но я тут же все понял. Мама сделала это место для Ящика, чтобы он спускался сюда, а не бегал по району. Все встало на свои места, и я понял, почему Ящик мог сюда вернуться. «Хорошо придумано, мама», - подумал я.
- Я нашел твою одежду.
- Класс. Где были ящики?
- Как я и говорил, ящиков не было. Одежда была в твоем чулане... Она там висела.
У меня пополз мороз по коже. Это было невозможно. Я сложил всю свою одежду, хотя мы и переехали на две недели раньше.
Часть 3.2. Ящик
- Что-то не так, Джош. Одежда точно была в ящиках. Хватит валять дурака, выходи из дома.
- Я не шучу. Я прямо сейчас на нее смотрю. Может, тебе просто показалось. Ха-ха! Тебе точно нравилось смотреть на самого себя?
- Что ты несешь?
- У тебя стены покрыты твоими фотографиями! Их тут сотни! Ты кого-то нанял, чтобы—
Тишина.
Я проверил рацию, чтобы убедиться, что я случайно её не выключил. Она была включена. Я слышал шаги, но не мог понять, куда шел Джош. Я ждал, что он закончит свою фразу, подумав, что это он случайно нажал на кнопку. Но Джош молчал. Казалось, он просто топтался по дому. Я уже собирался снова с ним связаться, но тут он вернулся.
В доме кто-то есть.
Его голос дрожал — я понял, что он вот-вот расплачется. Я хотел ответить, но я не знал, на какую громкость поставлена его рация. Вдруг другой человек ее услышит? Я ничего не сказал, я только ждал и слушал. Я слышал только шаги. Тяжелые, громкие шаги. А потом раздался грохот.
«Боже мой... Джош».
Его нашли, я в этом не сомневался. Этот человек нашел Джоша, и теперь он его мучил. Я заплакал. Джош был моим единственным другом, если не считать Ящика. Страшная мысль пришла мне в голову: что если Джош сказал ему, что я здесь? Что я мог сделать? Я тщетно пытался взять себя в руки, как вдруг услышал голос по рации Джоша.
- Он что-то несет. Какой-то большой мешок. Сейчас он бросил его на пол. Боже, чувак... мешок... кажется, он зашевелился.
Я был парализован. Я хотел бежать домой. Я хотел спасти Джоша. Я хотел позвать кого-нибудь на помощь. Я много чего хотел, но я только лежал и мерз. Когда я неподвижно лежал, глядя в ту сторону подвала, где находилась моя комнату, я случайно шевельнул рукой с фонарем. У меня сдавило дыхание от того, что я увидел.
Животные. Десятки мертвых животных. Их трупы были разбросаны по всему подвалу. Был ли среди них Ящик? Не для этого ли был нужен кошачий корм?
Это зрелище вырвало меня из оцепенения, и я пополз к доске. Я толкнул ее, но она не сдвинулась с места. Я не мог ее сдвинуть, потому что она была чем-то прижата, а края доски остались снаружи. Я был в ловушке. «Черт тебя возьми, Джош!» - прошептал я. Надо мной загромыхали шаги. Дом просто трясся. Я услышал крик Джоша, за ним послышался другой крик, в котором не было ни капли страха.
Я продолжал толкать доску, и вдруг она сдвинулась, но сдвинул ее не я. Я слышал шаги и над собой, и перед собой, в промежутках между ними раздавались крики. Я отполз назад, выставив перед собой рацию, как будто я мог ею защититься. В этот момент, доску отбросило в сторону, и в лазейку просунулась рука.
- Бежим, чувак! Скорее!
Слава Богу, это был Джош.
Я выбрался на улицу с фонарем и рацией в руках. Добравшись до забора, мы мигом через него перелезли. Джош уронил свою рацию и хотел остановиться, чтобы поднять ее, но я сказал ему забыть о ней. Надо было бежать. Позади я слышал крики, слов не было, только крики. Мы, по глупости, побежали в лес, стремясь как можно скорее вернуться домой к Джошу. Всю дорогу Джош кричал.
- Моя фотография! Он меня сфотографировал!
Я уже знал, что этот человек сфотографировал Джоша – много лет назад в той канаве. Джош, небось, до сих пор думал, что те механические звуки исходили от робота.
Мы успели вернуться в комнату Джоша до того, как проснулись его родители. Я спросил у него про мешок, правда ли он шевелился, но Джош не был ни в чем уверен. Он все извинялся за то, что уронил рацию, но тогда это было не самым худшим. Мы не спали и сидели у окна, ждали, что придет тот человек. Я вернулся домой только в три часа.
Пару дней назад я рассказал эту историю маме. Она ругалась из-за того, что я подверг себя такой опасности. Я спросил ее, зачем она придумывала всю эту чушь про новых владельцев – откуда она знала, что в старом доме может быть опасно? Она впала в истерику, но все же ответила на мой вопрос. Она схватила меня за руку, крепко сжала ее, посмотрела мне в глаза и прошептала, как будто боялась, что за нами подслушивают:
- Потому что я не оставляла в подвале ебаные одеяла и миски для Ящика. Не ты один их там нашел...
У меня закружилась голова. Теперь я многое понял. Я понял, почему она была такой нервной, когда достала Ящика из подвала в день переезда; она нашла там не только пауков и крысиное гнездо. Я понял, почему мы уехали в такой спешке. Я понял, почему она запрещала мне туда возвращаться.
Она знала. Она знала, что он поселился в подвале, и скрывала это от меня. Я ушел от нее, больше не сказав ни слова, так и не закончив свой рассказ. Вам я расскажу, чем он закончился.
Когда я вернулся домой от Джоша, я бросил свои вещи на пол, и они рассыпались по комнате. Меня это не волновало, я хотел спать. Около девяти часов я проснулся, услышав мяуканье Ящика. У меня подпрыгнуло сердце. Наконец-то он вернулся домой. Я немного разозлился, ведь мне было надо подождать всего один день, и не было бы никаких кошмаров прошлой ночи, а Ящик все равно бы вернулся домой. Но это было неважно, главное, что он вернулся. Я встал с постели и позвал его, пытаясь увидеть в темноте его глаза. Он продолжал кричать, и я пошел на крик. Он доносился из под кровати. Я засмеялся, вспомнив, как я лазил в подвал. Его мяуканье было заглушено моей рубашкой, я сорвал ее и крикнул: «Добро пожаловать домой, Ящик!»
Его крики раздавались из моей рации.
Ящик так и не вернулся домой.
- Что-то не так, Джош. Одежда точно была в ящиках. Хватит валять дурака, выходи из дома.
- Я не шучу. Я прямо сейчас на нее смотрю. Может, тебе просто показалось. Ха-ха! Тебе точно нравилось смотреть на самого себя?
- Что ты несешь?
- У тебя стены покрыты твоими фотографиями! Их тут сотни! Ты кого-то нанял, чтобы—
Тишина.
Я проверил рацию, чтобы убедиться, что я случайно её не выключил. Она была включена. Я слышал шаги, но не мог понять, куда шел Джош. Я ждал, что он закончит свою фразу, подумав, что это он случайно нажал на кнопку. Но Джош молчал. Казалось, он просто топтался по дому. Я уже собирался снова с ним связаться, но тут он вернулся.
В доме кто-то есть.
Его голос дрожал — я понял, что он вот-вот расплачется. Я хотел ответить, но я не знал, на какую громкость поставлена его рация. Вдруг другой человек ее услышит? Я ничего не сказал, я только ждал и слушал. Я слышал только шаги. Тяжелые, громкие шаги. А потом раздался грохот.
«Боже мой... Джош».
Его нашли, я в этом не сомневался. Этот человек нашел Джоша, и теперь он его мучил. Я заплакал. Джош был моим единственным другом, если не считать Ящика. Страшная мысль пришла мне в голову: что если Джош сказал ему, что я здесь? Что я мог сделать? Я тщетно пытался взять себя в руки, как вдруг услышал голос по рации Джоша.
- Он что-то несет. Какой-то большой мешок. Сейчас он бросил его на пол. Боже, чувак... мешок... кажется, он зашевелился.
Я был парализован. Я хотел бежать домой. Я хотел спасти Джоша. Я хотел позвать кого-нибудь на помощь. Я много чего хотел, но я только лежал и мерз. Когда я неподвижно лежал, глядя в ту сторону подвала, где находилась моя комнату, я случайно шевельнул рукой с фонарем. У меня сдавило дыхание от того, что я увидел.
Животные. Десятки мертвых животных. Их трупы были разбросаны по всему подвалу. Был ли среди них Ящик? Не для этого ли был нужен кошачий корм?
Это зрелище вырвало меня из оцепенения, и я пополз к доске. Я толкнул ее, но она не сдвинулась с места. Я не мог ее сдвинуть, потому что она была чем-то прижата, а края доски остались снаружи. Я был в ловушке. «Черт тебя возьми, Джош!» - прошептал я. Надо мной загромыхали шаги. Дом просто трясся. Я услышал крик Джоша, за ним послышался другой крик, в котором не было ни капли страха.
Я продолжал толкать доску, и вдруг она сдвинулась, но сдвинул ее не я. Я слышал шаги и над собой, и перед собой, в промежутках между ними раздавались крики. Я отполз назад, выставив перед собой рацию, как будто я мог ею защититься. В этот момент, доску отбросило в сторону, и в лазейку просунулась рука.
- Бежим, чувак! Скорее!
Слава Богу, это был Джош.
Я выбрался на улицу с фонарем и рацией в руках. Добравшись до забора, мы мигом через него перелезли. Джош уронил свою рацию и хотел остановиться, чтобы поднять ее, но я сказал ему забыть о ней. Надо было бежать. Позади я слышал крики, слов не было, только крики. Мы, по глупости, побежали в лес, стремясь как можно скорее вернуться домой к Джошу. Всю дорогу Джош кричал.
- Моя фотография! Он меня сфотографировал!
Я уже знал, что этот человек сфотографировал Джоша – много лет назад в той канаве. Джош, небось, до сих пор думал, что те механические звуки исходили от робота.
Мы успели вернуться в комнату Джоша до того, как проснулись его родители. Я спросил у него про мешок, правда ли он шевелился, но Джош не был ни в чем уверен. Он все извинялся за то, что уронил рацию, но тогда это было не самым худшим. Мы не спали и сидели у окна, ждали, что придет тот человек. Я вернулся домой только в три часа.
Пару дней назад я рассказал эту историю маме. Она ругалась из-за того, что я подверг себя такой опасности. Я спросил ее, зачем она придумывала всю эту чушь про новых владельцев – откуда она знала, что в старом доме может быть опасно? Она впала в истерику, но все же ответила на мой вопрос. Она схватила меня за руку, крепко сжала ее, посмотрела мне в глаза и прошептала, как будто боялась, что за нами подслушивают:
- Потому что я не оставляла в подвале ебаные одеяла и миски для Ящика. Не ты один их там нашел...
У меня закружилась голова. Теперь я многое понял. Я понял, почему она была такой нервной, когда достала Ящика из подвала в день переезда; она нашла там не только пауков и крысиное гнездо. Я понял, почему мы уехали в такой спешке. Я понял, почему она запрещала мне туда возвращаться.
Она знала. Она знала, что он поселился в подвале, и скрывала это от меня. Я ушел от нее, больше не сказав ни слова, так и не закончив свой рассказ. Вам я расскажу, чем он закончился.
Когда я вернулся домой от Джоша, я бросил свои вещи на пол, и они рассыпались по комнате. Меня это не волновало, я хотел спать. Около девяти часов я проснулся, услышав мяуканье Ящика. У меня подпрыгнуло сердце. Наконец-то он вернулся домой. Я немного разозлился, ведь мне было надо подождать всего один день, и не было бы никаких кошмаров прошлой ночи, а Ящик все равно бы вернулся домой. Но это было неважно, главное, что он вернулся. Я встал с постели и позвал его, пытаясь увидеть в темноте его глаза. Он продолжал кричать, и я пошел на крик. Он доносился из под кровати. Я засмеялся, вспомнив, как я лазил в подвал. Его мяуканье было заглушено моей рубашкой, я сорвал ее и крикнул: «Добро пожаловать домой, Ящик!»
Его крики раздавались из моей рации.
Ящик так и не вернулся домой.
Не читайте, это криппи-паста а не порнушка.
Хуйня это собачья, тоже думал вздрочнуть, а оказалась унылая история, тянущая на БИТВУ ЭКСТРАСЕНСОВ 12ЫЙ СЕЗОН ЛУЧШИЕ КОЛДУНЫ ПОДМОСКОВЬЯ СОБРАЛИСЬ СО СВОИХ ДАЧЬ
Часть 4.1 Карта
Один из комментариев к предыдущему рассказу заставил меня вспомнить один случай из детства, который всегда казался мне странным, но мне и в голову не приходило связать его с предыдущими историями. Память работает очень странным образом. В голове крутятся отдельные фрагменты, а потом одна мысль сшивает их вместе. Я не догадался вспомнить об этих событиях, потому что все время искал не там. Я ходил домой к матери и рылся в старых школьных тетрадях, пытаясь найти что-то важное. Я так ничего и не нашел, но буду искать дальше.
Люди, которые строили города, не думали о том, как разрастется их население, и скольким людям понадобится жилье. Дороги изначально строят лишь для того, чтобы соединить два экономически важных пункта. Только потом они обрастают новыми магазинами, домами и ответвлениями, пока не наступает момент, когда возможны только небольшие изменения, но основной скелет становится чем-то непреходящим.
Район, в котором прошло мое детство, был достаточно старым. Если прямые линии движутся, как летит ворона, то мой район, должно быть, был построен по змеиному маршруту. Первые дома, очевидно, построили у озера, и постепенно необитаемая территория стала уменьшаться по мере того, как строились новые ответвления изначальной дороги. Однако все они в каком-то месте обрывались – на весь район был только один въезд, он же выезд. Многие из этих ответвлений были ограничены притоком озера, который протекал по тому, что я прозвал канавой (именно она упоминалась в других историях). У многих изначальных домов были огромные сады, но большая часть из них была разделена между хозяйствами поменьше. Если посмотреть на наш район сверху, можно подумать, что в лесу когда-то умер гигантский осьминог, а потом какой-то ловкий предприниматель нашел его труп и решил проложить дороги прямо по его щупальцам.
С моего крыльца были видны старые дома, окружавшие озеро. Больше всех мне нравился дом миссис Мэгги. Насколько я помню, ей было около восьмидесяти лет, но при этом она была одним из самых приветливых людей, кого я знал. У нее были седые волосы, и она носила легкие платья с узорами в виде цветов. Она разговаривала со мной и Джошем, когда мы купались в озере, и всегда приглашала нас к себе домой перекусить. Она говорила, что ей было одиноко, потому что ее муж Том был вечно в командировках. Однако мы с Джошем всегда отвечали отказом на ее приглашения. При всей доброте мисс Мэгги, в ней было что-то странное.
Всякий раз, когда мы уплывали в озеро, она говорила: «Крис и Джон, вас тут всегда ждут!» Мы слышали, как она это кричала, даже когда шли ко мне домой.
Как и у многих пожилых домохозяек, у миссис Мэгги была поливальная система с таймером, который, очевидно, сломался, судя по тому, что некоторые поливалки внезапно включались в любое время дня, а иногда, даже ночью. И хотя в наших местах редко было так холодно, чтобы шел снег, каждую зиму я выходил на улицу и видел, что замерзшая вода превратила сад миссис Мэгги в сюрреалистический арктический рай. Прочие сады были сухими и бесплодными, но там, посреди всей этой зимней серости, был настоящий оазис ледяных сталактитов, висевших с ветки каждого дерева. Когда всходило солнце, каждая льдинка превращала его свет в ослепительную радугу. Даже в детстве я был поражен ее красотой. Мы с Джошем часто ходили туда покататься на заледеневшей лужайке и пофехтовать сосульками.
Как-то раз я спросил маму, почему она это так оставляет. Маме пришлось подумать перед тем, как она нашла объяснение.
- Милый, миссис Мэгги часто болеет, а когда она больна, она все время что-то путает. Поэтому она иногда путает ваши с Джошем имена. Это она не со зла, она просто не может их запомнить. Она живет в своем доме одна, так что это хорошо, что вы с ней говорите, когда купаетесь в озере. Только если она будет вас к себе приглашать, отказывайтесь. Будьте вежливыми, чтобы ее не обидеть.
- Но ей ведь не будет так одиноко, когда ее муж вернется? Почему он так долго в командировке? Его, как будто, всегда нет.
На этот вопрос маме было непросто ответить, и мне показалось, что он ее расстроил. Наконец она ответила:
- Дорогой... Том не вернется домой. Том на небесах. Он умер много лет назад, но миссис Мэгги это не помнит. Она все путает и забывает, что Том не вернется. Если бы кто-нибудь пришел к ней домой, она даже может подумать, что это Том. На самом деле, его уже нет, милый.
Тогда мне было пять или шесть лет, и хотя я не все понял, мне стало жаль миссис Мэгги.
Сейчас я знаю, что у нее была болезнь Альцгеймера. У нее и у ее мужа Тома было два сына: Крис и Джон. Они оба платили за воду и электричество миссис Мэгги, но никогда ее не навещали. Не знаю, то ли между ними что-то случилось, то ли это все из-за болезни, то ли они жили слишком далеко, но они никогда не появлялись. Я даже не знаю, как они выглядели, но, как видно, миссис Мэгги думала, что мы с Джошем были похожи на них в детстве. А может быть, она просто видела то, что хотела видеть и отвергала то, что ей передавали ее оптические нервы. Только сейчас я понимаю, насколько одинокой женщиной она была.
Летом после событий рассказа Воздушные шары, мы с Джошем пошли исследовать лес у меня за домом, а заодно и приток озера. Мы знали, что леса между нашими домами были связаны, и было бы забавно, если бы озеро у моего дома тоже было как-то связано с речкой возле его жилища. Это мы и решили проверить.
Мы собирались сделать карту.
Мы планировали сделать две отдельные карты, а потом объединить их. На одну карту мы собирались нанести территорию вокруг речки возле дома Джоша, а на вторую место, где она впадает в озеро. Поначалу мы хотели сделать одну карту, но поняли, что это невозможно, потому что я нарисовал карту своей территории такой большой, что на дорогу к Джошу не хватало места. Карту озера мы хранили у меня дома, а карту реки у него. Когда мы ходили друг к другу в гости, мы сравнивали и дополняли наши карты.
Первые две недели все шло хорошо. Мы шли по лесу вдоль воды и останавливались, чтобы дополнить карту. Казалось, не сегодня, завтра, обе карты сойдутся вместе. У нас не было необходимого для этой работы оборудования - не было даже компаса – но мы старались как могли. Дойдя до конца маршрута, мы решили воткнуть в землю палку, чтобы на следующих выходных можно было пойти с другой стороны, найти палку и понять, что карты наконец сошлись. Наверно, мы были худшими картографами в мире. В конце концов, лес у озера оказался настолько густым, что через него было невозможно пройти. На некоторое время мы потеряли интерес к этому проекту и стали уделять нашим исследованиям намного меньше времени. Вместо этого мы стали торговать мороженым.
После того, как я показал маме фотографии, которые я принес домой, она забрала у меня мороженицу. Тогда-то наш интерес к картам ожил. Нам надо было придумать новый план. По причине, которую я тогда не понимал, мама окружила меня строгими ограничениями, и когда я уходил играть с Джошем, я должен был время от времени показываться дома. Это означало, что мы больше не могли оставаться в лесу часами и надо было найти другой путь. Мы думали, что сможем добраться до притока вплавь, но поняли, что в этом случае карта промокнет. Мы пробовали пойти со стороны дома Джоша, но наткнулись на ту же проблему. Потом у нас появилась блестящая идея.
Мы решили построить плот.
Из-за строительства, которое велось в нашем районе в одной из местных канав валялось много отходов. Сначала мы хотели построить целый корабль с мачтой и якорем, но потом перешли к более реалистичному варианту. Мы взяли доски и большие куски пенопласта и связали их веревкой.
Мы спустили наше судно на воду возле дома миссис Мэгги и помахали ей на прощание, когда она попыталась позвать нас к себе. Нас это не остановило.
Плот шел очень хорошо, и хотя тогда нам казалось, что так и должно было быть, сейчас я этому даже удивляюсь.
Один из комментариев к предыдущему рассказу заставил меня вспомнить один случай из детства, который всегда казался мне странным, но мне и в голову не приходило связать его с предыдущими историями. Память работает очень странным образом. В голове крутятся отдельные фрагменты, а потом одна мысль сшивает их вместе. Я не догадался вспомнить об этих событиях, потому что все время искал не там. Я ходил домой к матери и рылся в старых школьных тетрадях, пытаясь найти что-то важное. Я так ничего и не нашел, но буду искать дальше.
Люди, которые строили города, не думали о том, как разрастется их население, и скольким людям понадобится жилье. Дороги изначально строят лишь для того, чтобы соединить два экономически важных пункта. Только потом они обрастают новыми магазинами, домами и ответвлениями, пока не наступает момент, когда возможны только небольшие изменения, но основной скелет становится чем-то непреходящим.
Район, в котором прошло мое детство, был достаточно старым. Если прямые линии движутся, как летит ворона, то мой район, должно быть, был построен по змеиному маршруту. Первые дома, очевидно, построили у озера, и постепенно необитаемая территория стала уменьшаться по мере того, как строились новые ответвления изначальной дороги. Однако все они в каком-то месте обрывались – на весь район был только один въезд, он же выезд. Многие из этих ответвлений были ограничены притоком озера, который протекал по тому, что я прозвал канавой (именно она упоминалась в других историях). У многих изначальных домов были огромные сады, но большая часть из них была разделена между хозяйствами поменьше. Если посмотреть на наш район сверху, можно подумать, что в лесу когда-то умер гигантский осьминог, а потом какой-то ловкий предприниматель нашел его труп и решил проложить дороги прямо по его щупальцам.
С моего крыльца были видны старые дома, окружавшие озеро. Больше всех мне нравился дом миссис Мэгги. Насколько я помню, ей было около восьмидесяти лет, но при этом она была одним из самых приветливых людей, кого я знал. У нее были седые волосы, и она носила легкие платья с узорами в виде цветов. Она разговаривала со мной и Джошем, когда мы купались в озере, и всегда приглашала нас к себе домой перекусить. Она говорила, что ей было одиноко, потому что ее муж Том был вечно в командировках. Однако мы с Джошем всегда отвечали отказом на ее приглашения. При всей доброте мисс Мэгги, в ней было что-то странное.
Всякий раз, когда мы уплывали в озеро, она говорила: «Крис и Джон, вас тут всегда ждут!» Мы слышали, как она это кричала, даже когда шли ко мне домой.
Как и у многих пожилых домохозяек, у миссис Мэгги была поливальная система с таймером, который, очевидно, сломался, судя по тому, что некоторые поливалки внезапно включались в любое время дня, а иногда, даже ночью. И хотя в наших местах редко было так холодно, чтобы шел снег, каждую зиму я выходил на улицу и видел, что замерзшая вода превратила сад миссис Мэгги в сюрреалистический арктический рай. Прочие сады были сухими и бесплодными, но там, посреди всей этой зимней серости, был настоящий оазис ледяных сталактитов, висевших с ветки каждого дерева. Когда всходило солнце, каждая льдинка превращала его свет в ослепительную радугу. Даже в детстве я был поражен ее красотой. Мы с Джошем часто ходили туда покататься на заледеневшей лужайке и пофехтовать сосульками.
Как-то раз я спросил маму, почему она это так оставляет. Маме пришлось подумать перед тем, как она нашла объяснение.
- Милый, миссис Мэгги часто болеет, а когда она больна, она все время что-то путает. Поэтому она иногда путает ваши с Джошем имена. Это она не со зла, она просто не может их запомнить. Она живет в своем доме одна, так что это хорошо, что вы с ней говорите, когда купаетесь в озере. Только если она будет вас к себе приглашать, отказывайтесь. Будьте вежливыми, чтобы ее не обидеть.
- Но ей ведь не будет так одиноко, когда ее муж вернется? Почему он так долго в командировке? Его, как будто, всегда нет.
На этот вопрос маме было непросто ответить, и мне показалось, что он ее расстроил. Наконец она ответила:
- Дорогой... Том не вернется домой. Том на небесах. Он умер много лет назад, но миссис Мэгги это не помнит. Она все путает и забывает, что Том не вернется. Если бы кто-нибудь пришел к ней домой, она даже может подумать, что это Том. На самом деле, его уже нет, милый.
Тогда мне было пять или шесть лет, и хотя я не все понял, мне стало жаль миссис Мэгги.
Сейчас я знаю, что у нее была болезнь Альцгеймера. У нее и у ее мужа Тома было два сына: Крис и Джон. Они оба платили за воду и электричество миссис Мэгги, но никогда ее не навещали. Не знаю, то ли между ними что-то случилось, то ли это все из-за болезни, то ли они жили слишком далеко, но они никогда не появлялись. Я даже не знаю, как они выглядели, но, как видно, миссис Мэгги думала, что мы с Джошем были похожи на них в детстве. А может быть, она просто видела то, что хотела видеть и отвергала то, что ей передавали ее оптические нервы. Только сейчас я понимаю, насколько одинокой женщиной она была.
Летом после событий рассказа Воздушные шары, мы с Джошем пошли исследовать лес у меня за домом, а заодно и приток озера. Мы знали, что леса между нашими домами были связаны, и было бы забавно, если бы озеро у моего дома тоже было как-то связано с речкой возле его жилища. Это мы и решили проверить.
Мы собирались сделать карту.
Мы планировали сделать две отдельные карты, а потом объединить их. На одну карту мы собирались нанести территорию вокруг речки возле дома Джоша, а на вторую место, где она впадает в озеро. Поначалу мы хотели сделать одну карту, но поняли, что это невозможно, потому что я нарисовал карту своей территории такой большой, что на дорогу к Джошу не хватало места. Карту озера мы хранили у меня дома, а карту реки у него. Когда мы ходили друг к другу в гости, мы сравнивали и дополняли наши карты.
Первые две недели все шло хорошо. Мы шли по лесу вдоль воды и останавливались, чтобы дополнить карту. Казалось, не сегодня, завтра, обе карты сойдутся вместе. У нас не было необходимого для этой работы оборудования - не было даже компаса – но мы старались как могли. Дойдя до конца маршрута, мы решили воткнуть в землю палку, чтобы на следующих выходных можно было пойти с другой стороны, найти палку и понять, что карты наконец сошлись. Наверно, мы были худшими картографами в мире. В конце концов, лес у озера оказался настолько густым, что через него было невозможно пройти. На некоторое время мы потеряли интерес к этому проекту и стали уделять нашим исследованиям намного меньше времени. Вместо этого мы стали торговать мороженым.
После того, как я показал маме фотографии, которые я принес домой, она забрала у меня мороженицу. Тогда-то наш интерес к картам ожил. Нам надо было придумать новый план. По причине, которую я тогда не понимал, мама окружила меня строгими ограничениями, и когда я уходил играть с Джошем, я должен был время от времени показываться дома. Это означало, что мы больше не могли оставаться в лесу часами и надо было найти другой путь. Мы думали, что сможем добраться до притока вплавь, но поняли, что в этом случае карта промокнет. Мы пробовали пойти со стороны дома Джоша, но наткнулись на ту же проблему. Потом у нас появилась блестящая идея.
Мы решили построить плот.
Из-за строительства, которое велось в нашем районе в одной из местных канав валялось много отходов. Сначала мы хотели построить целый корабль с мачтой и якорем, но потом перешли к более реалистичному варианту. Мы взяли доски и большие куски пенопласта и связали их веревкой.
Мы спустили наше судно на воду возле дома миссис Мэгги и помахали ей на прощание, когда она попыталась позвать нас к себе. Нас это не остановило.
Плот шел очень хорошо, и хотя тогда нам казалось, что так и должно было быть, сейчас я этому даже удивляюсь.
Вместо весел мы взяли большие ветки, но потом оказалось, что ими легче отталкиваться от земли, чем грести. Когда стало слишком глубоко, мы легли на животы и стали грести руками. Когда мы впервые прибегнули к этому методу, я подумал, что издалека это могло показаться, будто по притоку плывет огромный толстяк с очень маленькими руками.
Только после нескольких плаваний мы добрались до непроходимой части леса. Она оказалась намного дальше от моего дома, чем мы думали. Мы решили поступить следующим образом: немного проплыть на плоту, причалить у берега и, оставив там плот, идти домой пешком. На следующий день мы шли пешком к этому месту и продолжали плавание.
Так продолжалось до первого класса. Мы с Джошем попали в разные школы, и уже не виделись в течение школьного дня. Именно поэтому родители разрешали нам играть по выходным. Мало того, отцу Джоша приходилось работать по выходным, а его мать должна была ждать звонков с работы, поэтому Джош приходил ко мне домой почти каждую неделю.
Однако когда мы добрались до недоступного места, оказалось, что там не было места, куда мы могли бы пришвартовать наш плот. Лес был слишком густым, а вода настолько размыла берег, что перед нами был почти двухфутовый подъем, из которого торчали корни ближайших деревьев. Каждый раз нам приходилось возвращаться и оставлять плот у той самой чащи, из-за которой нам и пришлось его построить. Что еще хуже, наступала зима, и наше исследование окончательно зашло в тупик.
В субботу около семи часов, когда мы играли с Джошем, в дверь постучала одна из маминых коллег. Ее звали Саманта, и я хорошо ее запомнил, потому что через пару лет сделал ей предложение, когда приходил к маме на работу. Мама сказала, что ей надо отлучиться на работу, чтобы решить какую-то проблему, и что она вернется через два часа. Ее машина была сдана в ремонт, поэтому ей пришлось ехать вместе с Самантой. Однако как я понял, проблема случилась по вине Саманты, поэтому они собирались обсудить все в машине. Мама сказала, чтобы мы ни за что не выходили из дома и никому не открывали дверь. Она сказала, что будет звонить каждый час, но потом вспомнила, что наш телефон был отключен за неуплату – поэтому Саманта пришла, не предупредив. Она посмотрела мне в глаза и сказала: «Сидите дома».
Это был наш шанс.
Увидев, как ее машина скрылась за поворотом, мы побежали в мою комнату. Я вытряхнул свой ранец, а Джош поднял с пола карту.
- У тебя есть фонарик? – спросил Джош.
- Нет, мы все равно вернемся до темноты.
- Я подумал, что на всякий случай стоит взять.
- У мамы есть, но я не знаю, где она его держит... Подожди!
Я слазил к себе в чулан и достал с верхней полки коробку.
- У тебя там фонарь? – спросил Джош.
- Не совсем.
Я открыл коробку и достал три римские свечи, которые у меня остались после празднования четвертого июля. Кроме них у меня была зажигалка, и мы могли быть уверены, что у нас будет хоть какое-то освещение. Тогда у меня еще не было причин бояться ночного леса, и нами двигал не страх, а практичность. Мы уложили все в рюкзак и выбежали через черный ход, но при этом закрыли его, чтобы Ящик не сбежал. У нас был один час и пятьдесят минут.
Мы как можно скорее пробежали сквозь лес и за пятнадцать минут добрались до плота. У нас были плавки, и мы сняли рубашки и шорты и сложили их в кучу на берегу. Мы отвязали плот от дерева, взяли наши ветки-весла и отчалили.
Мы спешили добраться до того места, которое еще не было отмечено у нас на карте, и у нас не было времени на то, что мы видели раньше. Мы знали, что на плоту мы шли медленнее, чем по земле, и что поскольку мы не сможем пройти сквозь чащу, нам придется вернуть плот к причалу, даже если, проплыв дальше, мы найдем место, где его можно будет пришвартовать.
Когда мы оказались в месте, не отмеченном на нашей карте, стало так глубоко, что мы уже не могли достать ветками до дна, и нам пришлось лечь на животы и грести руками. Начинало темнеть, и становилось все труднее различить деревья на берегу. От этого мы стали нервничать. Чтобы выиграть время, мы стали грести побыстрее, но от этого было много шума. В это время мы оба слышали хруст упавших веток в лесу, но стоило нам на секунду притихнуть, как шорох в лесу прекращался. Мы не знали, какие животные могли жить в этих местах, но у нас точно не было желания с ними встречаться.
Когда Джош пополнял карту, которую я освещал зажигалкой, мы вдруг поняли, что звуки в лесу не были плодом нашего воображения. Мы четко услышали быстрые и ритмичные:
Хруст Щелк Хруст
Казалось, будто кто-то убегает от нас через густой лес. В темноте ничего не было видно. Очевидно, мы не рассчитали, как бытро сядет солнце.
У меня не выдержали нервы, и я крикнул:
- Привет!
Секунду мы лежали на плоту, боясь вздохнуть. Потом тишину прервал смех.
- Привет! – рассмеялся Джош.
- И что?
- Привет, мистер Лесное Чудище. Я знаю, что ты там скрываешься, но, может, ты ответишь на наше «привет»? Привеееет!
Я понял, что это было глупо. Что бы это ни был за зверь, он нам не ответит. Тогда я не понимал, что если бы даже это был человек, он тоже вряд ли бы мне ответил.
- Привет, - повторил Джош писклявым голосом.
- Привет, - крикнул я, как можно громче.
- Привет, приятель!
- При-вет, бип-буп
- пппррриввввееееттт
Мы продолжали дурачиться и уже собирались развернуть плот, когда вдруг мы услышали чей-то голос:
- Привет.
Это было сказано шепотом, как будто неизвестный произнес это слово на последнем дыхании. Голос доносился с места, неотмеченного на карте, которое оказалось позади нас, когда мы развернули плот. Я медленно развернул плот в направлении звука и достал римскую свечу. Я хотел увидеть, кто это был.
- Что ты делаешь?! – прошипел Джош.
Но я уже успел ее зажечь. Как только фитиль догорел, я направил свечу в небо. Я никогда не пользовался такими штуками и опирался исключительно на интуицию. Сияющий зеленый шар взлетел к небесам и тут же потух. Я опустил руку пониже к горизонту. Я помню, что там были разные цвета, но не помню, сколько раз стреляла свеча перед тем, как полностью опустеть. Второй шар красного цвета вырвался в небо и погас над деревьями, но я так ничего и не увидел.
- Пошли уже! – настаивал Джош и, развернув плот в сторону дома, принялся отчаянно грести.
- Еще раз.
Я опустил руку прямо на лес и выпустил из трубки еще один красный огненный шар. Он полетел прямо и столкнулся с деревом.
Все равно ничего.
Я бросил фейерверк в воду и увидел, как последний огненный шар вырвался наружу и тут же погас в воде. Когда мы принялись грести в сторону дома, в лесу снова раздался шорох. Звук ломающихся веток и хруст опавших листьев был даже громче, чем наше плесканье.
Кто-то бежал.
В панике мы слишком сильно толкали плот, и я заметил, что одна из веревок у меня под грудью ослабла.
- Джош, осторожно!
Но было поздно. Наш плот разваливался. Еще немного, и он развалился надвое. Каждый из нас держался за отдельный кусок пенопласта, но эти куски были слишком малы, и наши ноги болтались в зимней воде.
- Джош! Скорее! – закричал я.
Он карабкался, как мог, но не успел, и мы оба увидели, как уплывала наша карта.
- М-м-мне холодно, - сказал Джош дрожащим голосом. – Н-надо вылезти из в-воды.
Мы добрались до берега, но каждый раз, когда мы пытались вылезти на сушу, в лесу раздавался шорох. В конце концов, мы так замерзли и устали, что перестали пытаться от него уйти.
Когда мы вылезли на берег, мы оказались неподалеку от причала. Мы слезли с обломков плота и попытались поднять их на берег, но обломок Джоша выскользнул у него из рук и поплыл в сторону озера. Мы сняли плавки и поспешили надеть сухую одежду, но что-то было не так. Я повернулся к Джошу.
- Куда девалась моя рубашка?
- Не знаю, - Джош пожал плечами. – Может быть, она упала в воду, и ее унесло в озеро?
Я сказал Джошу, чтобы он шел ко мне домой, и, если мама будет дома, сказал ей, что мы играем в прятки. Надо было найти рубашку.
Часть 4.2. Карта
Я бегал по берегу, искал рубашку и в воде, и на суше. Тут я подумал, что, может быть, мне повезет найти и карту. Надо было торопиться, потому что мне надо было идти домой. Я был готов сдаться, когда меня потревожил чей-то голос.
- Привет.
Я обернулся. Это была миссис Мэгги. Я и раньше видел ее вечером и знал, что в темноте она казалась особенно уязвимой. Казалось, что холод остудил ее привычную теплоту. Я ни разу не видел, чтобы она не улыбалась, а потому ее лицо выглядело очень странно.
- Здравствуйте, мисс Мэгги.
- Привет, Крис, - к ней вернулись теплота и улыбка, хотя это нельзя было сказать о ее памяти. – Было так темно, что я тебя не видела.Я в шутку спросил, не хочет ли она пригласить меня перекусить, но она сказала: «Может, в другой раз». Ее голос был таким радостным, что я даже не расстроился из-за нее. Она сказала еще пару вещей, но я был так занят поиском рубашки и карты, что не обратил на них внимания. Я попрощался с ней и направился домой. Позади меня раздавались шаги по замерзшему саду, но я даже не повернулся помахать рукой. Я спешил домой.
Я пришел домой за пару минут до того, как вернулась мама. Когда она пришла, мы с Джошем успели переодеться. Хоть мы и потеряли карту, все обошлось.
- Не нашел?
- Нет, но я видел миссис Мэгги. Она опять назвала меня Крисом. Радуйся, что ты видел её ночью.
Мы засмеялись, и Джош спросил, приглашала ли она меня перекусить. Он пошутил, что у нее, наверно, такая отвратительная еда, что она все никак не может от нее избавиться. Я сказал, что она меня не приглашала, и он удивился. Я тоже был удивлен. Она приглашала нас к себе буквально при каждой встрече, а тут я сам в шутку попросился в гости, а она отказалась.
Пока Джош болтал про миссис Мэгги, я вдруг вспомнил, что у меня в кармане осталась зажигалка, и если мама её найдет, это будет катастрофа. Я поднял шорты с пола и начал рыться в карманах. Я что-то нашел, но это была не зажигалка. «Неужели карта?» - подумал я, - «Но она же уплыла». Когда я разворачивал бумагу, у меня застыло сердце. Я пытался разобрать, что было на ней нарисовано. На бумаге, внутри огромного овала стояли два человечка, державшихся за руки. Один из них был больше, чем другой, но у обоих не было лиц. Часть бумаги была оторвана, а в правом верхнем углу была какая-то цифра. Не то 15, не то 16. Я нервно протянул бумагу Джошу и спросил, не он ли положил ее мне в карман. Он рассмеялся над одной этой мыслью и спросил, почему я так взволновался. Я указал на человечка поменьше и на то, что было рядом с ним написано.
Это были мои инициалы.
Я поскорее сменил тему и продолжил рассказывать Джошу о нашем разговоре с миссис Мэгги. Я всегда объяснял ее странное поведение болезнью, пока не вспомнил об этих событиях много лет спустя. Когда я об этом думаю, мне снова становится жаль миссис Мэгги, но у меня появляется еще худшее чувство, когда я задумываюсь над тем, почему она сказала это «может, в другой раз». Я знаю, что она сказала, но я не понимал, что скрывалось за её словами. Я не понимал этого и спустя несколько недель, когда из ее дома вышли странные люди в оранжевых костюмах, выносившие мешки полные мусора. В тот день во всем районе пахло трупами. Я так и не мог понять, почему дом решили снести и заколотили досками. Теперь я все понимаю, я понимаю, почему ее последние слова были такими важными, хотя тогда я не смог уловить их смысл.
Миссис Мэгги сказала мне, что в ту ночь Том вернулся домой, но я точно знаю, кто на самом деле к ней пришел. Я также знаю, почему я не видел, как ее тело выносили на носилках.
В тех мешках был вовсе не мусор.
Я бегал по берегу, искал рубашку и в воде, и на суше. Тут я подумал, что, может быть, мне повезет найти и карту. Надо было торопиться, потому что мне надо было идти домой. Я был готов сдаться, когда меня потревожил чей-то голос.
- Привет.
Я обернулся. Это была миссис Мэгги. Я и раньше видел ее вечером и знал, что в темноте она казалась особенно уязвимой. Казалось, что холод остудил ее привычную теплоту. Я ни разу не видел, чтобы она не улыбалась, а потому ее лицо выглядело очень странно.
- Здравствуйте, мисс Мэгги.
- Привет, Крис, - к ней вернулись теплота и улыбка, хотя это нельзя было сказать о ее памяти. – Было так темно, что я тебя не видела.Я в шутку спросил, не хочет ли она пригласить меня перекусить, но она сказала: «Может, в другой раз». Ее голос был таким радостным, что я даже не расстроился из-за нее. Она сказала еще пару вещей, но я был так занят поиском рубашки и карты, что не обратил на них внимания. Я попрощался с ней и направился домой. Позади меня раздавались шаги по замерзшему саду, но я даже не повернулся помахать рукой. Я спешил домой.
Я пришел домой за пару минут до того, как вернулась мама. Когда она пришла, мы с Джошем успели переодеться. Хоть мы и потеряли карту, все обошлось.
- Не нашел?
- Нет, но я видел миссис Мэгги. Она опять назвала меня Крисом. Радуйся, что ты видел её ночью.
Мы засмеялись, и Джош спросил, приглашала ли она меня перекусить. Он пошутил, что у нее, наверно, такая отвратительная еда, что она все никак не может от нее избавиться. Я сказал, что она меня не приглашала, и он удивился. Я тоже был удивлен. Она приглашала нас к себе буквально при каждой встрече, а тут я сам в шутку попросился в гости, а она отказалась.
Пока Джош болтал про миссис Мэгги, я вдруг вспомнил, что у меня в кармане осталась зажигалка, и если мама её найдет, это будет катастрофа. Я поднял шорты с пола и начал рыться в карманах. Я что-то нашел, но это была не зажигалка. «Неужели карта?» - подумал я, - «Но она же уплыла». Когда я разворачивал бумагу, у меня застыло сердце. Я пытался разобрать, что было на ней нарисовано. На бумаге, внутри огромного овала стояли два человечка, державшихся за руки. Один из них был больше, чем другой, но у обоих не было лиц. Часть бумаги была оторвана, а в правом верхнем углу была какая-то цифра. Не то 15, не то 16. Я нервно протянул бумагу Джошу и спросил, не он ли положил ее мне в карман. Он рассмеялся над одной этой мыслью и спросил, почему я так взволновался. Я указал на человечка поменьше и на то, что было рядом с ним написано.
Это были мои инициалы.
Я поскорее сменил тему и продолжил рассказывать Джошу о нашем разговоре с миссис Мэгги. Я всегда объяснял ее странное поведение болезнью, пока не вспомнил об этих событиях много лет спустя. Когда я об этом думаю, мне снова становится жаль миссис Мэгги, но у меня появляется еще худшее чувство, когда я задумываюсь над тем, почему она сказала это «может, в другой раз». Я знаю, что она сказала, но я не понимал, что скрывалось за её словами. Я не понимал этого и спустя несколько недель, когда из ее дома вышли странные люди в оранжевых костюмах, выносившие мешки полные мусора. В тот день во всем районе пахло трупами. Я так и не мог понять, почему дом решили снести и заколотили досками. Теперь я все понимаю, я понимаю, почему ее последние слова были такими важными, хотя тогда я не смог уловить их смысл.
Миссис Мэгги сказала мне, что в ту ночь Том вернулся домой, но я точно знаю, кто на самом деле к ней пришел. Я также знаю, почему я не видел, как ее тело выносили на носилках.
В тех мешках был вовсе не мусор.
Часть 5.1. Экраны
В своих рассказах я намеренно утаивал кое-какие подробности. Однако теперь я уже перестал притворяться, что некоторые вещи могли быть просто-напросто искажены моим восприятием. Думаю, в этом уже нет смысла.
В конце лета между детским садом и первым классом я заболел желудочным гриппом. От обычного гриппа он отличается тем, что ты блюешь в ведро, а не в унитаз, потому что в этот момент ты на нем сидишь. Так продолжалось около десяти дней, потом еще появилось осложнение в виде конъюнктивита. За ночь мои ресницы так склеились от гноя, что, проснувшись, я подумал, что ослеп. В первый класс я пришел с перегибом в шее и опухшими, налитыми кровью глазами. Джош был в другой группе, у которой обед был в другое время. Поэтому в полной детьми столовой я сидел за своим столом в одиночестве.
Я клал в рюкзак запасную еду, которую я потом съедал в туалете, потому что мои школьные завтраки часто отбирали дети постарше. Они знали, что я не смогу постоять за себя, потому что никто бы за меня не заступился. Так продолжалось и после того, как мое состояние улучшилось, поскольку никто не хочет дружить с жертвой издевательств. Это прекратилось только благодаря парню по имени Алекс.
Алекс был третьеклассником, и он был поздоровее многих ребят в своем классе. Где-то на третьей неделе школы он стал садиться со мной во время обедов, и никто уже не смел конфисковать у меня еду. Он был довольно-таки добрым, но немного заторможенным. Мы с ним мало говорили, пока я однажды не спросил его, почему он со мной садится.
Он был влюблен в сестру Джоша, Веронику.
Вероника училась в четвертом классе, и она была, наверно, самой красивой девочкой в школе. Даже в том возрасте, когда девочки кажутся отвратительными, я уже знал, как красива была Вероника. Когда она была в третьем классе, Джош рассказал мне, что двое мальчишек из ее класса подрались, споря о смысле того, что она написала в их дневниках. Один из них так ударил другого углом дневника, что ему пришлось накладывать швы. Хоть Алекс и не был одним из них, ему хотелось нравиться Веронике, и он знал, что мы с Джошем были лучшими друзьями. Как я понял, он надеялся, что я расскажу о его героизме Веронике, и она будет так тронута его бескорыстностью, что проявит к нему интерес. Если бы я ей все рассказал, он бы продолжил сидеть со мной столько, сколько мне было нужно.
Поскольку в то время мы с Джошем были заняты тем, что строили плот и бороздили приток, мне не удавалось поговорить с Вероникой, просто потому, что мне не удавлось с ней встретиться. Я рассказал обо всем Джошу, он посмеялся над Алексом, но сказал, что, если я хочу, он передаст об этом своей сестре. Я что-то в этом сомневаюсь. Джоша раздражало то, что все были так увлечены его сестрой. Я помню, как она называл ее гнусной вороной. Я ничего не сказал Джошу, но я точно помню, что мне хотелось сказать, что она была милой, и что в один день она станет красивой.
Я был прав.
Когда мне было пятнадцать лет, я смотрел кино с друзьями в месте, которое я называл Театром Грязи. Когда-то оно было неплохим, но время и запущенность сильно его потрепали. В этом кинотеатре были столы и стулья на колесиках, поэтому когда зал был полон, во многих местах экран можно было увидеть только отчасти. Я думаю, его не закрыли только по трем причинам: 1) он был дешевым; 2) дважды в месяц там в полночь показывали культовые фильмы; 3) во время полуночных сеансов там продавали пиво несовершеннолетним. Я ходил туда по двум первым причинам. В ту ночь всего за один доллар показывали Сканнеров Дэвида Кроненберга.
Мы с друзьями сидели в самом конце. Я хотел сесть ближе к переднему ряду, но нас привез на своей машине Райан, и мне пришлось смириться со своим положением. За пару минут до начала фильма, в кино зашла группа девчонок. Они были достаточно симпатичными, но всех затмевала девушка со светлыми волосами, чей профиль я едва успел уловить. Когда она повернулась в сторону своего места, я сумел полностью рассмотреть ее лицо, у меня в животе появился холодок. Это была Вероника.
Я давно уже ее не видел. После нашего приключения в моем старом доме мы с Джошем стали видеться все реже и реже, а когда я приходил к нему домой, Вероника обычно гуляла с друзьями. Все смотрели на экран, а я смотрел на Веронику. Я отводил от нее взгляд, только когда начинал чувствовать себя извращенцем, но потом мои глаза снова возвращались к ней. Она была красивой, такой, какой я когда-то думал, она вырастет. Когда по экрану поползли титры, мои друзья встали и ушли. В зале был только один выход, и никто не хотел ждать, пока выйдет вся толпа. Я задержался, надеясь привлечь внимание Вероники. Когда она с подругами проходила мимо меня, я понял, что это был мой шанс.
- Привет, Вероника.
Она повернулась ко мне, немного ошеломленная.
- Да?
Я встал со своего места и вышел в свет, проходивший сквозь открытую дверь.
- Это я. Старый друг Джоша. Как... Как у тебя дела?
- Боже мой! Привет! Это было так давно! – она дала знать своим подругам, что задержится на секунду.
- Да, несколько лет, не меньше! Последний раз мы виделись, когда я был у Джоша. Кстати, как он?
- Точно. Я помню ваши игры. Ты все еще играешь в Черепашек Ниндзя со своими друзьями?
Она рассмеялась, а я покраснел.
- Нет, я больше не ребенок... Теперь мы с друзьями играем в Людей Икс, - я очень надеялся, что она засмеется.
Так и вышло. – Ха-ха! Ты такой забавный. Ты всегда приходишь на эти фильмы?
Я все еще ходил ходуном от того, что она сказала.
Неужели она и вправду считает меня забавным? Считает ли она меня смешным? Симпатичен ли я ей?
Вдруг я осознал, что она задала мне какой-то вопрос, и мне пришлось приложить усилия, чтобы его вспомнить.
- ДА! – сказал я, пожалуй, слишком громко. – Да, я постараюсь... а ты?
- Я иногда прихожу. Моему парню эти фильмы не нравились, но мы с ним порвали, и теперь я собираюсь ходить сюда каждый раз.
- Круто, - сказал я, пытаясь пошутить, но неудачно, - то есть не то, что вы порвали! Я в том смысле, что ты сможешь заходить сюда почаще.
Она снова рассмеялась.
- Так ты придешь на следующей неделе? – спросил я, пытаясь замять неловкое положение. – Будут показывать День Мертвецов. Это очень крутой фильм.
- Да, я приду.
Она улыбнулся, и я уже хотел, чтобы мы сели вместе, как вдруг она сделала шаг вперед и обняла меня.
- Было очень приятно с тобой увидеться, - сказала она.
Я долго думал, что сказать, пока не понял, что проблема в том, что я разучился говорить. К счастью, пришел Райан, чьи шаги в коридоре я только успел услышать.
- Чувак. Ты заметил, что кино закончилось? Пошли во... УХ ТЫ.
Вероника отпустила меня и сказала, что мы увидимся в следующий раз. Она выходила из зала под мелодию из порнофильмов, которую насвистывал Райан. Я поначалу разозлился, но это прошло, когда я услышал смех Вероники.
День Мертвецов должен был выйти на экраны нескоро.
В своих рассказах я намеренно утаивал кое-какие подробности. Однако теперь я уже перестал притворяться, что некоторые вещи могли быть просто-напросто искажены моим восприятием. Думаю, в этом уже нет смысла.
В конце лета между детским садом и первым классом я заболел желудочным гриппом. От обычного гриппа он отличается тем, что ты блюешь в ведро, а не в унитаз, потому что в этот момент ты на нем сидишь. Так продолжалось около десяти дней, потом еще появилось осложнение в виде конъюнктивита. За ночь мои ресницы так склеились от гноя, что, проснувшись, я подумал, что ослеп. В первый класс я пришел с перегибом в шее и опухшими, налитыми кровью глазами. Джош был в другой группе, у которой обед был в другое время. Поэтому в полной детьми столовой я сидел за своим столом в одиночестве.
Я клал в рюкзак запасную еду, которую я потом съедал в туалете, потому что мои школьные завтраки часто отбирали дети постарше. Они знали, что я не смогу постоять за себя, потому что никто бы за меня не заступился. Так продолжалось и после того, как мое состояние улучшилось, поскольку никто не хочет дружить с жертвой издевательств. Это прекратилось только благодаря парню по имени Алекс.
Алекс был третьеклассником, и он был поздоровее многих ребят в своем классе. Где-то на третьей неделе школы он стал садиться со мной во время обедов, и никто уже не смел конфисковать у меня еду. Он был довольно-таки добрым, но немного заторможенным. Мы с ним мало говорили, пока я однажды не спросил его, почему он со мной садится.
Он был влюблен в сестру Джоша, Веронику.
Вероника училась в четвертом классе, и она была, наверно, самой красивой девочкой в школе. Даже в том возрасте, когда девочки кажутся отвратительными, я уже знал, как красива была Вероника. Когда она была в третьем классе, Джош рассказал мне, что двое мальчишек из ее класса подрались, споря о смысле того, что она написала в их дневниках. Один из них так ударил другого углом дневника, что ему пришлось накладывать швы. Хоть Алекс и не был одним из них, ему хотелось нравиться Веронике, и он знал, что мы с Джошем были лучшими друзьями. Как я понял, он надеялся, что я расскажу о его героизме Веронике, и она будет так тронута его бескорыстностью, что проявит к нему интерес. Если бы я ей все рассказал, он бы продолжил сидеть со мной столько, сколько мне было нужно.
Поскольку в то время мы с Джошем были заняты тем, что строили плот и бороздили приток, мне не удавалось поговорить с Вероникой, просто потому, что мне не удавлось с ней встретиться. Я рассказал обо всем Джошу, он посмеялся над Алексом, но сказал, что, если я хочу, он передаст об этом своей сестре. Я что-то в этом сомневаюсь. Джоша раздражало то, что все были так увлечены его сестрой. Я помню, как она называл ее гнусной вороной. Я ничего не сказал Джошу, но я точно помню, что мне хотелось сказать, что она была милой, и что в один день она станет красивой.
Я был прав.
Когда мне было пятнадцать лет, я смотрел кино с друзьями в месте, которое я называл Театром Грязи. Когда-то оно было неплохим, но время и запущенность сильно его потрепали. В этом кинотеатре были столы и стулья на колесиках, поэтому когда зал был полон, во многих местах экран можно было увидеть только отчасти. Я думаю, его не закрыли только по трем причинам: 1) он был дешевым; 2) дважды в месяц там в полночь показывали культовые фильмы; 3) во время полуночных сеансов там продавали пиво несовершеннолетним. Я ходил туда по двум первым причинам. В ту ночь всего за один доллар показывали Сканнеров Дэвида Кроненберга.
Мы с друзьями сидели в самом конце. Я хотел сесть ближе к переднему ряду, но нас привез на своей машине Райан, и мне пришлось смириться со своим положением. За пару минут до начала фильма, в кино зашла группа девчонок. Они были достаточно симпатичными, но всех затмевала девушка со светлыми волосами, чей профиль я едва успел уловить. Когда она повернулась в сторону своего места, я сумел полностью рассмотреть ее лицо, у меня в животе появился холодок. Это была Вероника.
Я давно уже ее не видел. После нашего приключения в моем старом доме мы с Джошем стали видеться все реже и реже, а когда я приходил к нему домой, Вероника обычно гуляла с друзьями. Все смотрели на экран, а я смотрел на Веронику. Я отводил от нее взгляд, только когда начинал чувствовать себя извращенцем, но потом мои глаза снова возвращались к ней. Она была красивой, такой, какой я когда-то думал, она вырастет. Когда по экрану поползли титры, мои друзья встали и ушли. В зале был только один выход, и никто не хотел ждать, пока выйдет вся толпа. Я задержался, надеясь привлечь внимание Вероники. Когда она с подругами проходила мимо меня, я понял, что это был мой шанс.
- Привет, Вероника.
Она повернулась ко мне, немного ошеломленная.
- Да?
Я встал со своего места и вышел в свет, проходивший сквозь открытую дверь.
- Это я. Старый друг Джоша. Как... Как у тебя дела?
- Боже мой! Привет! Это было так давно! – она дала знать своим подругам, что задержится на секунду.
- Да, несколько лет, не меньше! Последний раз мы виделись, когда я был у Джоша. Кстати, как он?
- Точно. Я помню ваши игры. Ты все еще играешь в Черепашек Ниндзя со своими друзьями?
Она рассмеялась, а я покраснел.
- Нет, я больше не ребенок... Теперь мы с друзьями играем в Людей Икс, - я очень надеялся, что она засмеется.
Так и вышло. – Ха-ха! Ты такой забавный. Ты всегда приходишь на эти фильмы?
Я все еще ходил ходуном от того, что она сказала.
Неужели она и вправду считает меня забавным? Считает ли она меня смешным? Симпатичен ли я ей?
Вдруг я осознал, что она задала мне какой-то вопрос, и мне пришлось приложить усилия, чтобы его вспомнить.
- ДА! – сказал я, пожалуй, слишком громко. – Да, я постараюсь... а ты?
- Я иногда прихожу. Моему парню эти фильмы не нравились, но мы с ним порвали, и теперь я собираюсь ходить сюда каждый раз.
- Круто, - сказал я, пытаясь пошутить, но неудачно, - то есть не то, что вы порвали! Я в том смысле, что ты сможешь заходить сюда почаще.
Она снова рассмеялась.
- Так ты придешь на следующей неделе? – спросил я, пытаясь замять неловкое положение. – Будут показывать День Мертвецов. Это очень крутой фильм.
- Да, я приду.
Она улыбнулся, и я уже хотел, чтобы мы сели вместе, как вдруг она сделала шаг вперед и обняла меня.
- Было очень приятно с тобой увидеться, - сказала она.
Я долго думал, что сказать, пока не понял, что проблема в том, что я разучился говорить. К счастью, пришел Райан, чьи шаги в коридоре я только успел услышать.
- Чувак. Ты заметил, что кино закончилось? Пошли во... УХ ТЫ.
Вероника отпустила меня и сказала, что мы увидимся в следующий раз. Она выходила из зала под мелодию из порнофильмов, которую насвистывал Райан. Я поначалу разозлился, но это прошло, когда я услышал смех Вероники.
День Мертвецов должен был выйти на экраны нескоро.
Семьи Райана не было в городе, и он не мог нас подвезти, а у других моих друзей не было машин. За пару дней до фильма, я спросил маму, не могла бы она нас подвезти. Она почти сразу ответила отказом, но заметила настойчивость в моем голосе. Она спросила, почему я так хочу увидеть фильм, который я уже видел. Я немного колебался прежде, чем сказал, что хочу встретиться с девушкой. Она улыбнулась и спросила, знает ли она эту девушку, и я ответил, что это была Вероника. Улыбка исчезла с ее лица, и она холодно сказала: «Нет».
Я решил позвонить Веронике и узнать, может ли она меня подвезти. Я не знал, была ли она в тот момент дома, но стоило попробовать. Потом я понял, что трубку мог взять Джош. Мы с ним не виделись уже три года, и было бы как-то неудобно просить его, чтобы он позвал к телефону сестру. Мне было стыдно, что я хочу поговорить с Вероникой, а не с Джошем, но я смог быстро избавиться от этого чувства. Джош ведь тоже не звонил мне все эти годы. Я взял трубку и набрал номер, который все еще помнил, потому что мне так часто приходилось его набирать.
Мне пришлось немного подождать, прежде чем кто-то взял трубку. Это был не Джош. Я ощутил одновременно облегчение и разочарование – в ту секунду я понял, как я скучал по Джошу. Я бы непременно позвонил ему в эти выходные и поговорил бы с ним, но это был мой единственный шанс узнать, заедет ли за мной Вероника, если я ее попрошу.
Женский голос сказал мне, что я ошибся номером.
Я назвал ей номер, и она его подтвердила. Она сказала, что они могли поменять номер, и я согласился. Я извинился за беспокойство и повесил трубку. Внезапно мне стало очень грустно, что я не смог бы связаться с Джошем, даже если бы захотел. Я скверно чувствовал себя из-за того, что боялся, что он возьмет трубку. Он же был моим лучшим другом. Я понял, что смогу связаться с ним только через Веронику, и у меня появилась еще одна причина хотеть с ней встречаться. Хотя причин для этого и без того было достаточно.
За день до фильма я сказал маме, что уже не собираюсь идти в кино, но попросил, чтобы она подвезла меня к моему другу Крису. Она смягчилась и подвезла меня к Крису за два часа до сеанса. Я собирался пойти в кино пешком, потому что он жил всего в полумиле от кинотеатра. По воскресениям его семья ходила в церковь, поэтому каждую субботу его родители рано ложились спать. Крис был не против того, чтобы не идти со мной, потому что он собирался поболтать с девушкой, с которой он познакомился по Интернету. Он сказал, что путь домой будет еще более одиноким, если Вероника рассмеется мне в лицо, когда я попытаюсь ее поцеловать. В ответ я пожелал ему, чтобы его не ударило током, когда он попытается заняться сексом со своим компьютером.
Я ушел из его дома в 23:15.
Я не спешил, потому что хотел придти незадолго до начала фильма. Я шел один и не хотел там просто так торчать, дожидаясь начала сеанса. По пути в кино я решил, что мы с Вероникой вряд ли придем в одно и то же время, вот я и думал, подождать ли мне на улице или войти внутрь. У обоих вариантов были свои плюсы и минусы. Пока я размышлял над этим вопросом, я заметил, что проносившийся мимо меня поток автомобильных огней сменился одним единственным пятном света, которое словно отказывалось проезжать вперед. Дорогу не освещали фонари, и я шел по траве всего в двух футах от проезжей части. Я шагнул немного вправо и оглянулся через плечо.
В десяти футах от меня остановилась машина.
Я видел только яркий свет фар, прорезавший кромешную темноту. Я подумал, что это кто-то из родителей Криса, которые могли увидеть, что я ушел. Из Криса было бы нетрудно выдавить признание. Я сделал шаг в сторону машины, после чего она прервала паузу и медленно двинулась ко мне. Она проехала мимо, и я увидел, что это были не родители Криса или кто-либо еще из моих знакомых. Я пытался разглядеть водителя, но было слишком темно, и я чуть не ослеп от света фар, когда машина приблизилась ко мне. Вскоре они привыкли к свету, и я заметил огромную трещину в заднем стекле машины, когда машина уже уезжала.
Я не задумывался об этом случае. Некоторые люди думают, что пугать других людей – это смешно. Я и сам иногда прятался за углом и выпрыгивал, когда подходила мама.
Я успел вовремя и пришел за десять минут до начала фильма. Я решил подождать на улице до 23:57, тогда я успел бы войти внутрь, если бы оказалось, что Вероника уже там. Когда мне уже стало казаться, что она не придет, я увидел ее.
Она была одна, и она была прекрасна.
Я помахал ей рукой и подошел поближе. Она улыбнулась и спросила, пришли ли мои друзья. Я сказал, что их не было, и понял, что теперь могло показаться, будто я хочу сделать из этой встречи свидание. Казалось, ее это нисколько не смутило, как и то, что я протянул ей билет, который я уже успел купить. Она изумленно посмотрела на меня, и я сказал: «Не переживай, я богатый». Она засмеялась, и мы вошли внутрь.
Я купил попкорн и два напитка. Потом я провел весь фильм, думая, стоит ли мне протянуть руку за попкорном одновременно с ней, чтобы наши руки коснулись друг друга. Фильм ей вроде бы нравился, и я даже не заметил, как он закончился. Мы не задерживались в зале, потому что дело было уже за полночь, и мы не могли слоняться в буфете. Пришлось идти на улицу.
У кинотеатра была большая парковка, которая была связана с обанкротившимся супермаркетом. Не желая расставаться с Вероникой, я продолжал разговор, пока мы шли мимо старого супермаркета. Мы почти завернули за угол, когда я увидел, что ее машина была не единственной на парковке.
У другой машины была трещина на заднем стекле.
Моя секундная тревога тут же сменилась пониманием.
Все было логично. Водитель этой машины работал в кинотеатре и, наверно, понял, что я шел на фильм.
Нагнать настоящего страху на фаната фильмов ужасов – что может быть логичнее?
Мы гуляли вдоль супермаркета и обсуждали фильм. Я сказал, что, по-моему, День Мертвецов лучше, чем Рассвет Мертвецов, но она со мной не согласилась. Я рассказал ей, что пытался позвонить по ее старому номеру, и о своей дилемме насчет того, кто возьмет трубку. Ей это не показалось смешным, но она взяла мой телефон и записала в его память свой номер. Она сказала, что это, возможно, был худший мобильный телефон, который она только видела. У нее ничуть не изменилось настроение, когда я сказал, что не могу даже принимать по нему фотографии. Я позвонил ей, чтобы у нее тоже был мой номер.
Она сказала, что заканчивает школу, но у нее было не очень хорошо с оценками, и она была не уверена, что сможет попасть в колледж. Я сказал, чтобы она приложила свою фотографию к своему заявлению, тогда ей даже заплатят за то, чтобы она к ним поступила. Она не засмеялась и над этим, и я подумал, что она обиделась. Она могла подумать, что я намекал на то, что умом ей ничего не добиться. Я нервно посмотрел на нее, она просто улыбалась, и даже в убогом свете фонаря я видел, что она покраснела. Я хотел взять ее за руку, но не смог.
Когда мы прошли от супермаркета до кинотеатра, я спросил ее про Джоша. Она сказал, что не хочет об этом разговаривать. Я спросил, все ли у него хорошо, но она ответила: «Не знаю». Я подумал, что Джош мог ступить на кривую дорожку, и у него были неприятности. Я расстроился. Я почувствовал себя виноватым.
Когда мы приблизились к парковке, я заметил, что машины с трещиной на заднем стекле уже не было, осталась только машина Вероники. Она спросила, не хочу ли я, чтобы она меня подвезла, и хотя мне это было не нужно, я сказал, что буду очень признателен. Я выпил целую банку содовой во время сеанса, и теперь у меня был переполнен мочевой пузырь. Я мог подождать, пока не вернусь к Крису, но подумал, что захочу поцеловать Веронику на прощание, и будет неловко, если мне придется спешить из-за этого биологического беспокойства. Это должен был быть мой первый поцелуй.
Я так и не смог придумать, как скрыть свои намерения. Кинотеатр уже закрылся, поэтому оставалось только одно. Я сказал Веронике, что пойду отлить и вернусь в «два встряха». Она посмеялась, но явно не потому, что это было смешно, а потому, что я считал, что это было смешно.
На пути к кинотеатру я остановился и повернулся к ней. Я спросил, рассказывал ли ей Джош, что парень по имени Алекс сделал для меня что-то хорошее. Она немного подумала и сказала, что рассказывал. Она поинтересовалась, зачем я это спросил, но я ответил, что это был просто пустяк. Джош и вправду был настоящим другом.
Когда я зашел за кинотеатр, я увидел, что параллельно стене здания стоял забор. Вероника могла видеть меня в том месте, где я стоял, а забор казался бесконечным. Я решил перелезть через него, сделать дело и поскорее вернуться. Возможно, я приложил к этому слишком много усилий, но я думал, что это было вежливо. Я перелез через забор, немного отошел и справил нужду.
Какое-то время я слышал только пение сверчков и звук столкновения жидкости с цементом. Потом эти звуки заглушил шум, который я до сих пор слышу в тишине, когда ничто не отвлекает мои уши.
Вдали я услышал слабый скрип, за которым последовал поток громыхающих вибраций. Я тут же понял, что это было.
Это была машина.
Рев мотора стал громче. Потом я подумал.
Нет. Не громче.
Ок, посоны, это хоть кто-то читает или я просто трачу время?
Часть 5.2. Экраны
Ближе.
Как только я это понял, я бросился назад к забору, но я не успел далеко пробежать, как раздался короткий прерванный крик, и рев мотора перебило оглушающим ударом. Я побежал, но на втором или третьем шагу споткнулся и ударился головой об асфальт. Я был оглушен, наверно, секунд на тридцать, но возобновившийся грохот мотора привел меня в чувство, а адреналин вернул мне равновесие. Я удвоил свои усилия. Я боялся, что тот, кто только что разбил машину, мог пристать к Веронике. Карабкаясь через забор, я увидел, что на парковке была только одна машина. Я не видел никаких следов аварии. Я подумал, что я мог ошибиться, и она случилась где-то далеко. Когда я бежал к машине Вероники, я увидел, во что врезался тот автомобиль. Мои ноги почти мгновенно перестали меня слушаться.
Это была Вероника.
Между нами стояла ее машина, и только обойдя ее, я смог понять, что случилось.
Ее тело было так искажено и смято, что она была похожа на фигуру, изображающую перечень вещей, на которые неспособно человеческое тело. Кость ее правой ноги торчала сквозь джинсы, а ее левая рука так обернулась вокруг ее шеи, что касалась ладонью правой груди. Голову откинуло назад, рот был неестественно распахнут. Было так много крови. Я смотрел на нее и не мог понять, лежала ли она на спине или на животе, и от этого обмана зрения я почувствовал тошноту. Когда ты сталкиваешься с чем-то, чего не должно быть, твой мозг пытается убедить тебя, что ты спишь. Для этого он придает тебе ощущение того, что все вокруг двигается медленно, как во сне. В тот момент я был искренне убежден, что проснусь с минуты на минуту.
Но я не проснулся.
Я достал телефон и попытался вызвать скорую помощь, но у меня не было сигнала. Я видел, что телефон Вероники торчал из того, что казалось ее правым карманом. У меня не было выбора. Дрожащей рукой я дотянулся до ее телефона, и когда я доставал его, она сделала такой резкий вдох, что казалось, будто она хотела вдохнуть в себя весь мир.
Это так поразило меня, что я отшатнулся и упал на асфальт с ее телефоном в руке. Вероника пыталась принять естественную позу, но с каждым движением я слышал, как трещали ее кости. Не долго думая, я подполз к ней и просто сказал:
- Вероника, не шевелись. Не шевелись, хорошо? Просто лежи спокойно. Не шевелись. Вероника, пожалуйста, не шевелись.
Я продолжал повторять эти слова, но они распадались на части, а по моему лицу текли слезы. Я открыл ее телефон. Он еще работал. На экране все еще был мой номер, и когда я это увидел, у мена сдавило сердце. Я набрал 911 и ждал с ней, говоря, что все будет хорошо, и мучаясь угрызениями совести за то, что в этот момент я ей лгал.
Когда раздался звук мигалок, Вероника очнулась. Она была в сознании, еще когда я нашел ее, но ее глазам стал возвращаться прежний блеск. Ее мозг все еще защищал от боли, но по-видимому только теперь он позволил ей осознать, что с ней было что-то не так. Ее глаза повернулись к моим, губы зашевелились. Речь давалась ей с трудом, но я ее слышал.
- О...он... ф... фо... фотография... он меня сфотографировал.
Я не понимал, что она хотела сказать, и я ответил только одно: «Мне так жаль, Вероника».
Я поехал вместе с ней в больницу, где она и потеряла сознание. Я ждал в палате, которую ей отвели врачи. У меня еще был ее телефон, и я положил его в ее сумочку. Маме я позвонил с больничного телефона. Было около четырех ночи. Я сказал маме, что я в порядке, а Вероника нет. Она выругала меня и сказала, что сейчас же приедет, но я сказал, что не уйду, пока Веронике не сделают операцию. Она сказала, что все равно придет.
Мы с мамой говорили недолго. Я извинился перед ней за то, что солгал, но она сказала, что мы поговорим об этом позже. Я думаю, что если бы мы поговорили с ней побольше – если бы я рассказал ей про Ящика или про ночь на плоту, она бы тоже была со мной более откровенна. Думаю, тогда бы все было иначе. Но мы сидели в тишине. Она сказала, что любит меня, и что я могу позвонить ей всегда, когда мне нужна помощь.
Когда моя мать уходила, ворвались родители Вероники. Пока ее мать говорила с регистраторшой, ее отец и моя мать обменялись парой слов, которые показались мне весьма серьезными. Ее мать была медсестрой, но работала в другой больнице. Я уверен, что она хотела перевести Веронику, но ее состояние этого не позволяло. Пока мы ждали, вошли полицейские. Они поговорили с каждым из нас, я рассказал им, что случилось, они что-то записали и ушли. Веронику вывезли из операционной, девяносто процентов ее тела было покрыто гипсом. Ее правая рука была свободна, а все остальное укутано как кокон. Я вспомнил, как мне наложили гипс перед детским садом. Я попросил у медсестры маркер, но не придумал, что написать. Я спал на стуле в углу палаты, и только на следующий день пошел домой.
Несколько дней подряд я приходил к ней каждый вечер. В какой-то момент в ее палату поместили другого пациента и установили ширму вокруг кровати Вероники. Она совсем не шла на поправку, но в некоторые моменты приходила в сознание. Однако даже в эти моменты мы много не говорили. У нее была сломана челюсть, и врачам пришлось ее зашить. Некоторое время я сидел рядом с ней, но мне было нечего сказать. Я встал и поцеловал ее в лоб. Вдруг она что-то прошептала сквозь сжатые зубы.
- Джош...
Я был немного удивлен, но посмотрел на нее и сказал:
- Он приходил тебя навестить?
- Нет...
Я немного разозлился. Даже если у Джоша были проблемы, он должен был проведать свою сестру, так я подумал.
Я уже хотел это высказать, но она сказала: «Нет... Джош... убежал из дома... Я не должна была говорить».
У меня заледенела кровь.
- Когда? Когда это случилось?
- Когда ему было тринадцать.
- Он оставил какую-нибудь записку?
- На подушке...
Она заплакала, и я заплакал вслед за ней. Сейчас я думаю, что мы плакали по разным причинам, но тогда я этого не понимал. В то время я еще многого не помнил о своем детстве, и еще не догадался связать между собой многие вещи. Я сказал ей, что мне надо идти, но она в любое время может посылать мне смс-ки.
На следующий день я получил от нее смс-ку, в которой она попросила меня не приходить в больницу. Я спросил ее, почему, и она ответила, что не хочет, чтобы я видел ее в таком виде. Я нехотя согласился. Мы переписывались каждый день, и я держал это в секрете от мамы, потому что знал, что ей не нравится то, что я общаюсь с Вероникой. Обычно ее тексты были достаточно короткими, в основном, она писала их в ответ на мои длинные сообщения. Я пытался позвонить ей только один раз, надеясь услышать ее голос. Она взяла трубку, но ничего не сказала – я только услышал, насколько тяжелым было ее дыхание. Через неделю после того, как она сказала мне не приходить, она прислала мне сообщение, в котором было сказано:
- Я люблю тебя.
Я был переполнен самыми разными эмоциям, но смог выразить только сильнейшую из них. В ответ я написал:
- Я тоже тебя люблю.
Она сказала, что хочет быть со мной, и что ей не терпится снова меня увидеть. Она сказала, что ее выписали, и теперь она отлеживается дома. Эта переписка продолжалась несколько недель, но каждый раз, когда я спрашивал, когда я смогу к ней зайти, она отвечала: «скоро». Я продолжал настаивать, и на следующей неделе она написала, что, наверно, сможет прийти в кино на полуночный сеанс. Я не мог в это поверить, но она настаивала, что попытается прийти. В день, когда должны были показать фильм, я получил от нее сообщение:
- Увидимся сегодня ночью.
Я попросил Райан подвезти меня, потому что родители Криса узнали о том, что случилось, и отказались пускать меня в свой дом. Я объяснил Райану, что она может быть не в лучшей форме, но она для меня много значит. Он согласился, и мы поехали.
Вероника не появилась.
Я занял для нее место рядом с моим, поближе к выходу, чтобы она могла легко войти и выйти. Однако через десять минут после начало сеанса, на это место уселся какой-то человек. Я прошептал: «Извините, это место занято», но он мне не ответил. Он смотрел только на экран. Я помню, что мне хотелось уйти, потому что было что-то неприятное в том, как он дышал. Я ушел из кино, когда понял, что Вероника не придет.
На следующий день я спросил, все ли у нее в порядке, и поинтересовался, почему она не пришла. В ответ Вероника написала то, что впоследствии оказалось ее последним сообщением. Она просто сказала:
Ближе.
Как только я это понял, я бросился назад к забору, но я не успел далеко пробежать, как раздался короткий прерванный крик, и рев мотора перебило оглушающим ударом. Я побежал, но на втором или третьем шагу споткнулся и ударился головой об асфальт. Я был оглушен, наверно, секунд на тридцать, но возобновившийся грохот мотора привел меня в чувство, а адреналин вернул мне равновесие. Я удвоил свои усилия. Я боялся, что тот, кто только что разбил машину, мог пристать к Веронике. Карабкаясь через забор, я увидел, что на парковке была только одна машина. Я не видел никаких следов аварии. Я подумал, что я мог ошибиться, и она случилась где-то далеко. Когда я бежал к машине Вероники, я увидел, во что врезался тот автомобиль. Мои ноги почти мгновенно перестали меня слушаться.
Это была Вероника.
Между нами стояла ее машина, и только обойдя ее, я смог понять, что случилось.
Ее тело было так искажено и смято, что она была похожа на фигуру, изображающую перечень вещей, на которые неспособно человеческое тело. Кость ее правой ноги торчала сквозь джинсы, а ее левая рука так обернулась вокруг ее шеи, что касалась ладонью правой груди. Голову откинуло назад, рот был неестественно распахнут. Было так много крови. Я смотрел на нее и не мог понять, лежала ли она на спине или на животе, и от этого обмана зрения я почувствовал тошноту. Когда ты сталкиваешься с чем-то, чего не должно быть, твой мозг пытается убедить тебя, что ты спишь. Для этого он придает тебе ощущение того, что все вокруг двигается медленно, как во сне. В тот момент я был искренне убежден, что проснусь с минуты на минуту.
Но я не проснулся.
Я достал телефон и попытался вызвать скорую помощь, но у меня не было сигнала. Я видел, что телефон Вероники торчал из того, что казалось ее правым карманом. У меня не было выбора. Дрожащей рукой я дотянулся до ее телефона, и когда я доставал его, она сделала такой резкий вдох, что казалось, будто она хотела вдохнуть в себя весь мир.
Это так поразило меня, что я отшатнулся и упал на асфальт с ее телефоном в руке. Вероника пыталась принять естественную позу, но с каждым движением я слышал, как трещали ее кости. Не долго думая, я подполз к ней и просто сказал:
- Вероника, не шевелись. Не шевелись, хорошо? Просто лежи спокойно. Не шевелись. Вероника, пожалуйста, не шевелись.
Я продолжал повторять эти слова, но они распадались на части, а по моему лицу текли слезы. Я открыл ее телефон. Он еще работал. На экране все еще был мой номер, и когда я это увидел, у мена сдавило сердце. Я набрал 911 и ждал с ней, говоря, что все будет хорошо, и мучаясь угрызениями совести за то, что в этот момент я ей лгал.
Когда раздался звук мигалок, Вероника очнулась. Она была в сознании, еще когда я нашел ее, но ее глазам стал возвращаться прежний блеск. Ее мозг все еще защищал от боли, но по-видимому только теперь он позволил ей осознать, что с ней было что-то не так. Ее глаза повернулись к моим, губы зашевелились. Речь давалась ей с трудом, но я ее слышал.
- О...он... ф... фо... фотография... он меня сфотографировал.
Я не понимал, что она хотела сказать, и я ответил только одно: «Мне так жаль, Вероника».
Я поехал вместе с ней в больницу, где она и потеряла сознание. Я ждал в палате, которую ей отвели врачи. У меня еще был ее телефон, и я положил его в ее сумочку. Маме я позвонил с больничного телефона. Было около четырех ночи. Я сказал маме, что я в порядке, а Вероника нет. Она выругала меня и сказала, что сейчас же приедет, но я сказал, что не уйду, пока Веронике не сделают операцию. Она сказала, что все равно придет.
Мы с мамой говорили недолго. Я извинился перед ней за то, что солгал, но она сказала, что мы поговорим об этом позже. Я думаю, что если бы мы поговорили с ней побольше – если бы я рассказал ей про Ящика или про ночь на плоту, она бы тоже была со мной более откровенна. Думаю, тогда бы все было иначе. Но мы сидели в тишине. Она сказала, что любит меня, и что я могу позвонить ей всегда, когда мне нужна помощь.
Когда моя мать уходила, ворвались родители Вероники. Пока ее мать говорила с регистраторшой, ее отец и моя мать обменялись парой слов, которые показались мне весьма серьезными. Ее мать была медсестрой, но работала в другой больнице. Я уверен, что она хотела перевести Веронику, но ее состояние этого не позволяло. Пока мы ждали, вошли полицейские. Они поговорили с каждым из нас, я рассказал им, что случилось, они что-то записали и ушли. Веронику вывезли из операционной, девяносто процентов ее тела было покрыто гипсом. Ее правая рука была свободна, а все остальное укутано как кокон. Я вспомнил, как мне наложили гипс перед детским садом. Я попросил у медсестры маркер, но не придумал, что написать. Я спал на стуле в углу палаты, и только на следующий день пошел домой.
Несколько дней подряд я приходил к ней каждый вечер. В какой-то момент в ее палату поместили другого пациента и установили ширму вокруг кровати Вероники. Она совсем не шла на поправку, но в некоторые моменты приходила в сознание. Однако даже в эти моменты мы много не говорили. У нее была сломана челюсть, и врачам пришлось ее зашить. Некоторое время я сидел рядом с ней, но мне было нечего сказать. Я встал и поцеловал ее в лоб. Вдруг она что-то прошептала сквозь сжатые зубы.
- Джош...
Я был немного удивлен, но посмотрел на нее и сказал:
- Он приходил тебя навестить?
- Нет...
Я немного разозлился. Даже если у Джоша были проблемы, он должен был проведать свою сестру, так я подумал.
Я уже хотел это высказать, но она сказала: «Нет... Джош... убежал из дома... Я не должна была говорить».
У меня заледенела кровь.
- Когда? Когда это случилось?
- Когда ему было тринадцать.
- Он оставил какую-нибудь записку?
- На подушке...
Она заплакала, и я заплакал вслед за ней. Сейчас я думаю, что мы плакали по разным причинам, но тогда я этого не понимал. В то время я еще многого не помнил о своем детстве, и еще не догадался связать между собой многие вещи. Я сказал ей, что мне надо идти, но она в любое время может посылать мне смс-ки.
На следующий день я получил от нее смс-ку, в которой она попросила меня не приходить в больницу. Я спросил ее, почему, и она ответила, что не хочет, чтобы я видел ее в таком виде. Я нехотя согласился. Мы переписывались каждый день, и я держал это в секрете от мамы, потому что знал, что ей не нравится то, что я общаюсь с Вероникой. Обычно ее тексты были достаточно короткими, в основном, она писала их в ответ на мои длинные сообщения. Я пытался позвонить ей только один раз, надеясь услышать ее голос. Она взяла трубку, но ничего не сказала – я только услышал, насколько тяжелым было ее дыхание. Через неделю после того, как она сказала мне не приходить, она прислала мне сообщение, в котором было сказано:
- Я люблю тебя.
Я был переполнен самыми разными эмоциям, но смог выразить только сильнейшую из них. В ответ я написал:
- Я тоже тебя люблю.
Она сказала, что хочет быть со мной, и что ей не терпится снова меня увидеть. Она сказала, что ее выписали, и теперь она отлеживается дома. Эта переписка продолжалась несколько недель, но каждый раз, когда я спрашивал, когда я смогу к ней зайти, она отвечала: «скоро». Я продолжал настаивать, и на следующей неделе она написала, что, наверно, сможет прийти в кино на полуночный сеанс. Я не мог в это поверить, но она настаивала, что попытается прийти. В день, когда должны были показать фильм, я получил от нее сообщение:
- Увидимся сегодня ночью.
Я попросил Райан подвезти меня, потому что родители Криса узнали о том, что случилось, и отказались пускать меня в свой дом. Я объяснил Райану, что она может быть не в лучшей форме, но она для меня много значит. Он согласился, и мы поехали.
Вероника не появилась.
Я занял для нее место рядом с моим, поближе к выходу, чтобы она могла легко войти и выйти. Однако через десять минут после начало сеанса, на это место уселся какой-то человек. Я прошептал: «Извините, это место занято», но он мне не ответил. Он смотрел только на экран. Я помню, что мне хотелось уйти, потому что было что-то неприятное в том, как он дышал. Я ушел из кино, когда понял, что Вероника не придет.
На следующий день я спросил, все ли у нее в порядке, и поинтересовался, почему она не пришла. В ответ Вероника написала то, что впоследствии оказалось ее последним сообщением. Она просто сказала:
- Еще увидимся. Скоро.
У нее был бред, и я начал волноваться за нее. Я написал ей еще несколько сообщений, написал, что нет ничего страшного в том, что она не пришла на фильм, но она перестала отвечать. Следующие несколько дней я был совершенно подавлен. Я не мог позвонить ей на домашний телефон, потому что не звал номер. Я даже не знал, где она теперь жила. Я все больше и больше погружался в депрессию, и моя мать, которая в последнее время была очень доброй, спросила, все ли у меня в порядке. Я сказал, что уже несколько дней ничего не слышал от Вероники, и ее настроение моментально изменилось.
- О чем ты говоришь?
- Мы должны были встретиться в кино. Я знаю, прошло всего три недели после того, как ее сбила машина, но она сказала, что постарается прийти. Но потом она вообще перестала со мной говорить. Наверно, она меня ненавидит.
У моей матери было какое-то странное выражение лица. Мне показалось, что она решила, что я сошел с ума. Потом у нее на глазах появились слезы, и она обняла меня. Она начала рыдать, но это казалось слишком сильной реакцией на мою проблему. Я никогда не думал, что Вероника была для нее так важна. Она сделала тяжелый вдох, а потом сказала то, от чего у меня даже сейчас кружится голова:
- Вероника умерла, дорогой. Боже мой, я думала, ты знаешь. Она умерла в тот день, когда ты в последний раз к ней пришел. Она умерла несколько недель назад.
Она была совершенно сломлена, но я знал, что это случилось не из-за Вероники. Я вырвался из ее объятий и отошел назад. У меня буквально плавился мозг. Это было невозможно. Я переписывался с ней еще вчера. Я мог задать только один вопрос, самый банальный:
- Тогда почему ее телефон еще включен?
Она не отвечала. Она продолжала рыдать.
Я просто взорвался: «Почему они до сих пор не выключили этот чертов телефон?!»
- Фотографии... – всего одно слово пробилось сквозь ее слезы.
Позже я узнал, что ее родители думали, что телефон потерялся во время происшествия, хотя я положил его в ее сумочку, когда ее доставили в больницу. Когда родителям вернули ее вещи, телефона среди них не было. Они собирались связаться с телефонной компанией, чтобы та отключила ее линию, но получили звонок, сообщивший им о сотнях фотографий, которые были посланы с ее телефона. Фотографии. Фотографии, которые были посланы на мой телефон. Фотографии, которые я не получил, потому что мой телефон не мог их принять. Выяснилось, что все они были посланы на следующий день после ее смерти. Телефон немедленно отключили.
Я пытался не думать о том, что могло быть на тех фотографиях. Но я помню, что почему-то мне казалось, что на этих фотографиях мог быть я.
У меня пересохло горло, и меня больно ужалило отчаяние, когда я вспомнил последнее сообщение, которое я получил с ее телефона.
Еще увидимся. Скоро.
Часть 6.1. Друзья
В первый день детского сада мама страшно нервничала. Она подвезла меня в детский сад и была готова оставаться со мной вплоть до того момента, когда я войду в класс. Утром мне пришлось долго собираться из-за сломанной руки. Дело в том, что когда я принимал душ, мне приходилась покрывать гипс специальным пакетом, чтобы вода его не повредила. Я быстро наловчился сам надевать этот пакет, но в то утро я так нервничал, что не смог достаточно крепко его затянуть. Когда я принимал душ, я почувствовал, что по пальцам внутри пакета течет вода. Я выскочил из душа и сорвал пакет, но понял, что гипс успел размякнуть.
Поскольку вымыть место между телом и гипсом невозможно, там начинает скапливаться мертвая кожа. От влаги она начинает испускать неприятный запах, и чем больше влаги, тем сильнее запах, в чем я и убедился, когда попытался высушить руку с гипсом. Я тер гипс полотенцем, пока он не начал разваливаться. Я был просто убит – я приложил столько усилий, готовясь к своему первому школьному дню. Мы вместе с мамой выбирали одежду и рюкзак. А как мне не терпелось показать ребятам свою коробку с едой, на которой были нарисованы Черепашки-Ниндзя! Я уже успел подхватить у мамы привычку называть ребят, которых я еще в глаза не видел друзьями. Однако в то утро я понял, что вряд ли смогу назвать кого-то из моих новых знакомых этим словом.
В конце концов, я сдался и рассказал обо всем маме.
Ушло полчаса на то, чтобы удалить всю жидкость и сохранить то, что осталось от гипса. Что же до запаха, мама просунула кусочки мыла под гипс и натерла его сверху тем же самым мылом, чтобы оно заглушило вонь. Когда мы пришли в детский сад, шло уже второе занятие, и меня буквально запихнули в одну из групп. Никто не объяснил мне, в чем состояло то занятие, и уже через пять минут все члены той группы стали жаловаться учительнице и спрашивать, почему меня отправили к ним. Я взял с собой в детский сад фломастер, надеясь, что кто-нибудь оставит подпись или рисунок на гипсе, как это уже сделала моя мама. Теперь мне это даже показалось глупым.
В нашей столовой дети обычно сидели за столиками по одному, но на всех столиков не хватило, и мне не пришлось сидеть в одиночестве. Пока я сидел и теребил свою повязку, напротив меня сел один мальчик.
- Мне нравится твоя коробка, - сказал он.
Я догадался, что он издевается надо мной, и тут же разозлился. Мне казалось, что коробка для завтраков была моим единственный утешением в тот день. С трудом сдерживая слезы, я оторвал взгляд от своей руки, чтобы сказать мальчику, чтобы он отвязался. Но не успел я и слова сказать, как увидел кое-что, заставившее меня остановиться.
У него была такая же коробка.
- Мне тоже нравится твоя коробка, - сказал я со смехом.
- По-моему, Микеланджело круче всех, - сказал он и изобразил махание нунчаками.
Я возразил ему, сказав, что мой любимый персонаж – Рафаэль, но тут он перевернул свое молоко и разлил его себе на колени.
Я, как только мог, старался сдавить смех, потому что совсем не знал его. Но выражение моего лица показалось мальчику смешным, и он засмеялся первым. Вдруг я перестал переживать из-за гипса и решил попытать удачу.
- Эй! Ты не подпишешься у меня на гипсе?
Когда я достал фломастер, он спросил, как я сломал руку. Когда я сказал, что упал с самого высокого дерева в районе, он был в восторге. Мальчик старательно что-то рисовал у меня на гипсе, и когда он закончил, я спросил, что он написал.
Он ответил: «Джош».
Каждый день мы с Джошем завтракали вместе, вместе мы работали и над заданиями. Я помогал ему учиться писать, и он взял вину на себя, когда я написал на стене слово «пердун». Я познакомился и с другими ребятами, но все равно считал Джоша своим единственным настоящим другом.
Дружить в пять лет вне детского сада труднее, чем многим кажется. В тот день, когда мы запускали шарики, нам было так весело, что я спросил Джоша, хочет ли он прийти ко мне в гости. Он сказал, что хочет, и что он принесет свои игрушки. Я сказал, что мы еще сможем пойти погулять и, может быть, купаться в озере. Придя домой, я спросил у мамы разрешения, и она дала добро. Моя радость была безграничной, пока я не осознал, что не мог сказать об этом Джошу – у меня не было ни его телефона, ни адреса. Все выходные я волновался, думая, что в понедельник нашей дружбе придет конец.
Когдя я встретился с ним на следующей неделе, он сказал мне, что наткнулся на ту же преграду. Это показалось ему смешным. На той же неделе мы записали наши номера и обменялись ими в детском саду. Моя мама поговорила с папой Джоша, и они договорились, что в ту пятницу она заберет меня и Джоша из детского сада. Наши родители выполняли эту работу по очереди каждую неделю. Мы жили так близко, что у них с этим не было проблем.
Когда в конце первого класса мы с мамой переехали в другой район, я подумал, что у нас дружба врозь. Покидая дом, в котором я провел всю свою жизнь, я прощался и со своим лучшим другом. Но к моим радости и удивлению, мы с Джошем отнюдь не расстались.
Несмотря на то, что большую часть времени мы проводили вдали друг от друга и виделись только по выходным, мы выросли необычайно похожими. Наши характеры и наше чувство юмора невероятным образом совпадали, и мы с удивлением узнавали, независимо друг от друга увлекались одними и теми же вещами. У нас были даже похожие голоса, и когда я был у него в гостях, Джош иногда звонил моей маме и притворялся, что он это я. То, как ему это удавалось, было поразительно. Мама иногда шутила, что может различить нас только по волосам – у него были прямые светлые волосы, а у меня были каштановые кудри как у мамы.
Трудно сказать, что могло разлучить таких друзей. Я думаю, главной причиной было то, что я настаивал на том, чтобы мы проникли в мой старый дом в поисках Ящика. В следующие выходные, следуя нашей старой традиции, я пригласил Джоша к себе домой, но он сказал, что ему что-то не очень хочется. В течение следующего года мы стали видеться все реже и реже – сначала только раз в неделю, потом раз в месяц, потом раз в два месяца.
На мой двенадцатый день рождения мама устроила для меня праздник. После переезда у меня было немного друзей, и мама не знала, кого пригласить. Я рассказал о дне рождения нескольким знакомым ребятам и позвонил Джошу, чтобы узнать, хочет ли он прийти. Сперва он сказал, что, наверно, не скажет, но за день до праздника он позвонил мне и сказал, что придет. Я был очень этому рад, потому что не видел его уже несколько месяцев.
Праздник прошел неплохо. Больше всего я волновался о том, что Джош не поладит с другими детьми, но мои тревоги оказались напрасными. Джош был на удивление тихим. Он не принес мне подарок и извинился за это, но я сказал, что это не страшно –я был так рад, что он пришел. Я несколько раз пытался с ним поговорить, но все наши разговоры заходили в тупик. Я спросил его, что случилось. Раньше мы все время ходили друг к другу в гости, звонили друг другу каждые два дня. Тут он перестал смотреть на свои ботинки и сказал:
- Ты ушел.
Сразу после этого мама крикнула из другой комнаты, что пора открывать подарки. Я изобразил улыбку и побежал в гостиную, где все уже пели Хэппи Бездэй. В комнате лежало несколько завернутых коробок и множество открыток от моей родни, которая жила вне штата. Большинство подарков мне не запомнились, помню только, что Брайан подарил мне игрушку в форме змеи, которая у меня потом лежала еще несколько лет. Мама настаивала на том, чтобы я поблагодарил всех, кто принес мне открытки, потому что несколько лет назад, на рождество, я так набросился на подарки, что потом было не разобрать, кто что принес. Мы отложили в сторону открытки, которые мне прислали по почте, чтобы моим друзьям не пришлось смотреть, как я вскрываю конверты, присланные людьми, с которыми они никогда не встречались. Мои друзья вложили в свои открытки по паре долларов, а родственники суммы покрупнее.
На одном из конвертов не было моего имени, но он лежал вместе с остальными, и я вскрыл и его. На открытке был обычный узор с цветами, и она вообще выглядела немного потрепанной. Казалось, будто кто-то переслал эту открытку мне после того, как сам ее когда-то получил. Впрочем, я не имел ничего против повторного использования открыток, потому что относился к ним без особого уважения. Я открывал ее осторожно, чтобы не выпали деньги, но внутри была только одна напечатанная фраза.
В первый день детского сада мама страшно нервничала. Она подвезла меня в детский сад и была готова оставаться со мной вплоть до того момента, когда я войду в класс. Утром мне пришлось долго собираться из-за сломанной руки. Дело в том, что когда я принимал душ, мне приходилась покрывать гипс специальным пакетом, чтобы вода его не повредила. Я быстро наловчился сам надевать этот пакет, но в то утро я так нервничал, что не смог достаточно крепко его затянуть. Когда я принимал душ, я почувствовал, что по пальцам внутри пакета течет вода. Я выскочил из душа и сорвал пакет, но понял, что гипс успел размякнуть.
Поскольку вымыть место между телом и гипсом невозможно, там начинает скапливаться мертвая кожа. От влаги она начинает испускать неприятный запах, и чем больше влаги, тем сильнее запах, в чем я и убедился, когда попытался высушить руку с гипсом. Я тер гипс полотенцем, пока он не начал разваливаться. Я был просто убит – я приложил столько усилий, готовясь к своему первому школьному дню. Мы вместе с мамой выбирали одежду и рюкзак. А как мне не терпелось показать ребятам свою коробку с едой, на которой были нарисованы Черепашки-Ниндзя! Я уже успел подхватить у мамы привычку называть ребят, которых я еще в глаза не видел друзьями. Однако в то утро я понял, что вряд ли смогу назвать кого-то из моих новых знакомых этим словом.
В конце концов, я сдался и рассказал обо всем маме.
Ушло полчаса на то, чтобы удалить всю жидкость и сохранить то, что осталось от гипса. Что же до запаха, мама просунула кусочки мыла под гипс и натерла его сверху тем же самым мылом, чтобы оно заглушило вонь. Когда мы пришли в детский сад, шло уже второе занятие, и меня буквально запихнули в одну из групп. Никто не объяснил мне, в чем состояло то занятие, и уже через пять минут все члены той группы стали жаловаться учительнице и спрашивать, почему меня отправили к ним. Я взял с собой в детский сад фломастер, надеясь, что кто-нибудь оставит подпись или рисунок на гипсе, как это уже сделала моя мама. Теперь мне это даже показалось глупым.
В нашей столовой дети обычно сидели за столиками по одному, но на всех столиков не хватило, и мне не пришлось сидеть в одиночестве. Пока я сидел и теребил свою повязку, напротив меня сел один мальчик.
- Мне нравится твоя коробка, - сказал он.
Я догадался, что он издевается надо мной, и тут же разозлился. Мне казалось, что коробка для завтраков была моим единственный утешением в тот день. С трудом сдерживая слезы, я оторвал взгляд от своей руки, чтобы сказать мальчику, чтобы он отвязался. Но не успел я и слова сказать, как увидел кое-что, заставившее меня остановиться.
У него была такая же коробка.
- Мне тоже нравится твоя коробка, - сказал я со смехом.
- По-моему, Микеланджело круче всех, - сказал он и изобразил махание нунчаками.
Я возразил ему, сказав, что мой любимый персонаж – Рафаэль, но тут он перевернул свое молоко и разлил его себе на колени.
Я, как только мог, старался сдавить смех, потому что совсем не знал его. Но выражение моего лица показалось мальчику смешным, и он засмеялся первым. Вдруг я перестал переживать из-за гипса и решил попытать удачу.
- Эй! Ты не подпишешься у меня на гипсе?
Когда я достал фломастер, он спросил, как я сломал руку. Когда я сказал, что упал с самого высокого дерева в районе, он был в восторге. Мальчик старательно что-то рисовал у меня на гипсе, и когда он закончил, я спросил, что он написал.
Он ответил: «Джош».
Каждый день мы с Джошем завтракали вместе, вместе мы работали и над заданиями. Я помогал ему учиться писать, и он взял вину на себя, когда я написал на стене слово «пердун». Я познакомился и с другими ребятами, но все равно считал Джоша своим единственным настоящим другом.
Дружить в пять лет вне детского сада труднее, чем многим кажется. В тот день, когда мы запускали шарики, нам было так весело, что я спросил Джоша, хочет ли он прийти ко мне в гости. Он сказал, что хочет, и что он принесет свои игрушки. Я сказал, что мы еще сможем пойти погулять и, может быть, купаться в озере. Придя домой, я спросил у мамы разрешения, и она дала добро. Моя радость была безграничной, пока я не осознал, что не мог сказать об этом Джошу – у меня не было ни его телефона, ни адреса. Все выходные я волновался, думая, что в понедельник нашей дружбе придет конец.
Когдя я встретился с ним на следующей неделе, он сказал мне, что наткнулся на ту же преграду. Это показалось ему смешным. На той же неделе мы записали наши номера и обменялись ими в детском саду. Моя мама поговорила с папой Джоша, и они договорились, что в ту пятницу она заберет меня и Джоша из детского сада. Наши родители выполняли эту работу по очереди каждую неделю. Мы жили так близко, что у них с этим не было проблем.
Когда в конце первого класса мы с мамой переехали в другой район, я подумал, что у нас дружба врозь. Покидая дом, в котором я провел всю свою жизнь, я прощался и со своим лучшим другом. Но к моим радости и удивлению, мы с Джошем отнюдь не расстались.
Несмотря на то, что большую часть времени мы проводили вдали друг от друга и виделись только по выходным, мы выросли необычайно похожими. Наши характеры и наше чувство юмора невероятным образом совпадали, и мы с удивлением узнавали, независимо друг от друга увлекались одними и теми же вещами. У нас были даже похожие голоса, и когда я был у него в гостях, Джош иногда звонил моей маме и притворялся, что он это я. То, как ему это удавалось, было поразительно. Мама иногда шутила, что может различить нас только по волосам – у него были прямые светлые волосы, а у меня были каштановые кудри как у мамы.
Трудно сказать, что могло разлучить таких друзей. Я думаю, главной причиной было то, что я настаивал на том, чтобы мы проникли в мой старый дом в поисках Ящика. В следующие выходные, следуя нашей старой традиции, я пригласил Джоша к себе домой, но он сказал, что ему что-то не очень хочется. В течение следующего года мы стали видеться все реже и реже – сначала только раз в неделю, потом раз в месяц, потом раз в два месяца.
На мой двенадцатый день рождения мама устроила для меня праздник. После переезда у меня было немного друзей, и мама не знала, кого пригласить. Я рассказал о дне рождения нескольким знакомым ребятам и позвонил Джошу, чтобы узнать, хочет ли он прийти. Сперва он сказал, что, наверно, не скажет, но за день до праздника он позвонил мне и сказал, что придет. Я был очень этому рад, потому что не видел его уже несколько месяцев.
Праздник прошел неплохо. Больше всего я волновался о том, что Джош не поладит с другими детьми, но мои тревоги оказались напрасными. Джош был на удивление тихим. Он не принес мне подарок и извинился за это, но я сказал, что это не страшно –я был так рад, что он пришел. Я несколько раз пытался с ним поговорить, но все наши разговоры заходили в тупик. Я спросил его, что случилось. Раньше мы все время ходили друг к другу в гости, звонили друг другу каждые два дня. Тут он перестал смотреть на свои ботинки и сказал:
- Ты ушел.
Сразу после этого мама крикнула из другой комнаты, что пора открывать подарки. Я изобразил улыбку и побежал в гостиную, где все уже пели Хэппи Бездэй. В комнате лежало несколько завернутых коробок и множество открыток от моей родни, которая жила вне штата. Большинство подарков мне не запомнились, помню только, что Брайан подарил мне игрушку в форме змеи, которая у меня потом лежала еще несколько лет. Мама настаивала на том, чтобы я поблагодарил всех, кто принес мне открытки, потому что несколько лет назад, на рождество, я так набросился на подарки, что потом было не разобрать, кто что принес. Мы отложили в сторону открытки, которые мне прислали по почте, чтобы моим друзьям не пришлось смотреть, как я вскрываю конверты, присланные людьми, с которыми они никогда не встречались. Мои друзья вложили в свои открытки по паре долларов, а родственники суммы покрупнее.
На одном из конвертов не было моего имени, но он лежал вместе с остальными, и я вскрыл и его. На открытке был обычный узор с цветами, и она вообще выглядела немного потрепанной. Казалось, будто кто-то переслал эту открытку мне после того, как сам ее когда-то получил. Впрочем, я не имел ничего против повторного использования открыток, потому что относился к ним без особого уважения. Я открывал ее осторожно, чтобы не выпали деньги, но внутри была только одна напечатанная фраза.
«Я тебя люблю».
Тот, кто подарил мне эту открытку, ничего в ней не написал, но несколько раз обвел фразу карандашом.
Я захихикал и сказал: «Спасибо за классную открытку, мам».
Она удивленно посмотрела на меня, а потом обратила внимание на открытку. Она сказала, что это не от нее и показала ее моим друзьям. При этом она смотрела на их лица, пытаясь понять, чья это была шутка. Никто из ребят себя не выдал, и мама сказала:
- Не переживай, дорогой, теперь ты знаешь, что есть два человека, которые тебя любят.
За этим последовал долгий и мучительный поцелуй, от которого ребята просто впали в истерику. Смеялись все, так что это мог быть кто угодно, но громче всех смеялся Майк. Чтобы быть участником, а не объектом розыгрыша, я сказал ему, что то, что он дал мне эту открытку, не значит, что я его поцелую. Мы все вместе засмеялись, и, взглянув на Джоша, я увидел, что наконец-то улыбнулся.
- Может быть, это и лучший подарок, но тебе надо открыть еще парочку.
Нахуй ты эти полотна заливаешь?
Паста должна быть короткой и страшной, а не унылой и длинной как хуй деда Мазая.
Я что нахожу качественного то и заливаю.
Часть 6.2 Друзья
Мама поставила передо мной еще один подарок. Пока я его разворачивал, у меня в животе все еще кололо от подавленного смеха. Когда я увидел подарок, мне уже не нужно было бороться со смехом. Улыбка сошла у меня с лица, когда я увидел, что мне подарили.
Это была пара раций.
- Давай! Покажи всем!
Я поднял их вверх, и все высоко оценили этот подарок. Но когда я обратил внимание на Джоша, его лицо побледнело. Секунду мы смотрели друг другу в глаза, а потом он встал и пошел на кухню. Пока я смотрел, как он набирает номер на висевшем на стене телефоне, мама шепнула мне на ухо, что она знала, что мы с Джошем не разговаривали после того, как одна из наших раций сломалась, и она решила, что мне понравится такой подарок. Я был очень благодарен маме за этот подарок, но это чувство очень быстро подавили воспоминания, которые я так старался подавить.
Пока все ели торт, я спросил у Джоша, кому он звонил. Он сказал, что плохо себя чувствует и позвонил папе, чтобы тот его забрал. Я понял, что он хочет уйти, и сказал ему, что хотел бы общаться с ним почаще. Я протянул ему одну из раций, но Джош отказался.
- Ничего, спасибо, что пришел, - обиженно сказал я. – Надеюсь увидимся раньше, чем моего следующего дня рождения.
- Прости, - сказал он. – Постараюсь звонить тебе почаще.
Мы стояли у двери и ждали его папу; разговор у нас не получался. Я смотрел Джошу в лицо. Казалось, его мучила совесть, мучила за то, что он даже не попытался ничего сказать. Вдруг он сказал, что знает, что подарить мне на день рождения – я получу этот подарок не сразу, но мне он понравится. Я сказал ему, что все это ерунда, но Джош был настойчив. Он извинился за то, что был таким унылом у меня на празднике. Он сказал, что очень устал, потому что не выспался. Я спросил, почему, но тут подъехала машина его папы. Джош повернулся ко мне и помахал рукой на прощание, сказав:
- По-моему, я ходил во сне.
Это был последний раз, когда я видел своего друга. Через пару месяцев он пропал.
За последние недели мои отношения с матерью сильно ухудшились из-за моих попыток узнать кое-какие детали о моем детстве. Боюсь, что после нашего последнего разговора у меня уйдет остаток жизни на то, чтобы их наладить. Предел прочности некоторых вещей порой узнаешь, только разбив их. Моя мать вложила уйму энергии, чтобы уберечь меня от физической опасности и психологической травмы, но я думаю, что те барьеры, которые она для этого установила, также защищали ее эмоциональную устойчивость. Когда во время нашего последнего разговора правда вышла наружу, я слышал в ее голосе дрожь. Мне кажется, это пошатнулся весь ее мир. Я даже не знаю, сможем ли мы с матерью еще хоть раз поговорить после всего этого. Хотя я еще многого не понимаю, по-моему, я знаю достаточно.
После исчезновения Джоша его родители сделали все возможное, чтобы его найти. В первый же день полиция предложила им связаться с родителями друзей Джоша на случай, если кто-нибудь из них его видел. Они так и сделали, но никто не видел его и не знал, где он мог быть. Полиции так и не удалось ничего выяснить, несмотря на анонимные звонки от какой-то женщины, которая призывала полицейских связать это исчезновение с делом о преследовании шестилетней давности.
В тот день, когда исчез Джош, связь его матери с внешним миром пошатнулась, а когда умерла Вероника, она окончательно рухнула. Она видела, как в больнице умирали люди, но ничто не может сравниться с гибелью собственного ребенка. Она навещала Веронику дважды в день; один раз перед дежурством, второй раз после. В день смерти Вероники она задержалась на работе и пришла в больницу уже после того, как ее дочь умерла. Для нее это было слишком, и за следующую пару недель ее состояние становилось все хуже. Она часто выходила на улицу, звала Джоша и Веронику. Несколько раз ее муж находил ее посреди ночи в моем старом районе, где она, полуодетая, искала сына и дочь.
Из-за состояния своей жены отец Джоша больше не мог уезжать и стал брать менее оплачиваемую работу на стройках поближе к дому. Когда через три месяца после смерти Вероники мой старый район стали расширять, отец Джоша подал заявление и получил работу. Он был квалифицированным прорабом, но получил работу при строительстве каркаса. Тогда он брался за любую случайную работу – косил лужайки, чинил заборы – все, что угодно, лишь бы никуда не уезжать. В это время начинали вырубать лес у притока, чтобы сделать это место обитаемой территорией. Отцу Джоша поручили руководить выравниванием территории, на которой был только что срублен лес, и это место гарантировало ему по меньшей мере несколько недель работы.
На третий день он прибыл на место, которое никак не мог выровнять. Каждый раз, когда он по нему проезжал, оно оставалось ниже остальной территории. Тогда отец Джоша вылез из машины, чтобы осмотреть это место. У него был соблазн просто насыпать во впадину земли, но он знал, что это будет лишь временное решение. Он проработал на стройке многие годы и знал, что корневые системы срубленных деревьев часто гниют, оставляя в почве слабые места, которые потом проявляются в виде слабых мест в фундаменте. Он взвесил все варианты и решил немного покопать в этом месте лопатой на случай, если эту проблему можно будет решить и без машины. Когда моя мать описала то место, я понял, что я там был задолго до начала работ.
У меня защемило в груди.
Когда он выкопал яму глубиной в три фута, лопата наткнулась на что-то твердое. Он несколько раз ударил лопатой, чтобы узнать толщину корня и плотность системы, когда вдруг лопата пронзила препятствие.
Он решил вырыть яму пошире. Через полчаса работ он оказался на покрытом коричневым покрывалом ящике в длиной в семь футов и в четыре шириной. Наш разум стремится избежать противоречий, и если мы во что-то достаточно сильно верим, мы отвергаем все, что может опровергнуть сложившуюся картину мира.
Вплоть до следующей секунды, сопротивляясь всем усилиям здравого разума, этот человек верил, он точно знал, что его сын был еще жив.
Моей матери позвонили в шесть часов. Она знала, кто звонил, но не понимала, что он говорил. Но то, что она сумела разобрать, заставило ее немедленно собраться и выйти из дома.
«ЗДЕСЬ... СЕЙЧАС... СЫН... РАДИ БОГА».
Когда они пришла на место, отец Джоша неподвижно сидел спиной к яме. Он так крепко сжимал лопату, что казалось, она вот-вот сломается. Он смотрел вперед, и его глаза были безжизненными, как у акулы. Он не реагировал на ее слова и ответил только, когда она попыталась взять у него из рук лопату.
Он медленно посмотрел ей в глаза и сказал: «Не понимаю». Он повторял эти слова, как будто забыл все остальные. Моя мать слышала его бормотанье, и когда она шла мимо него к яме.
Она сказала, что хотела бы выколоть себе глаза перед тем, как заглянуть в ту яму. Я сказал ей, что знаю, что она скажет, и что она может не продолжать. Я посмотрел на ее лицо; оно выражало такое отчаяние, что у меня сердце ушло в пятки. Я понял, что она знала обо всем этом почти десять лет и надеялась, что ей не придется все рассказать мне. В результате она так и не смогла подобрать нужные слова, чтобы описать увиденное, и сейчас я сам сталкиваюсь с той же трудностью.
Джош был мертв. Его лицо было так искажено, что, казалось, в нем поселились все беды и несчастья мира. В воздухе стоял нестерпимый запах разложения, и матери пришлось прикрыть нос и рот, чтобы ее не стошнило. Кожа потрескалась, и теперь чем-то напоминала крокодилью чешую, а на лице засохла струя крови. Глаза были полуприкрыты и смотрели вверх. Она сказала, что, судя по всему, Джош умер не так давно, и время не успело стереть боль и ужас, которые запечатлелись на его лице. По ее словам, он как будто смотрел прямо на нее и распахнутым ртом просил о помощи. Но при этом остальное его тело было не видно.
Его закрывал кто-то другой.
Это был крупный человек, который лежал ничком сверху на Джоше. Моей матери не сразу удалось осознать то, что видели ее глаза, но она все же поняла, почему он так лежал.
Он держал Джоша.
Их закоченевшие конечности переплелись между собой, как лианы в тропическом лесу. Одна рука незнакомца находилась у Джоша прямо под шеей, с ее помощью он прижимал его к себе.
Мама поставила передо мной еще один подарок. Пока я его разворачивал, у меня в животе все еще кололо от подавленного смеха. Когда я увидел подарок, мне уже не нужно было бороться со смехом. Улыбка сошла у меня с лица, когда я увидел, что мне подарили.
Это была пара раций.
- Давай! Покажи всем!
Я поднял их вверх, и все высоко оценили этот подарок. Но когда я обратил внимание на Джоша, его лицо побледнело. Секунду мы смотрели друг другу в глаза, а потом он встал и пошел на кухню. Пока я смотрел, как он набирает номер на висевшем на стене телефоне, мама шепнула мне на ухо, что она знала, что мы с Джошем не разговаривали после того, как одна из наших раций сломалась, и она решила, что мне понравится такой подарок. Я был очень благодарен маме за этот подарок, но это чувство очень быстро подавили воспоминания, которые я так старался подавить.
Пока все ели торт, я спросил у Джоша, кому он звонил. Он сказал, что плохо себя чувствует и позвонил папе, чтобы тот его забрал. Я понял, что он хочет уйти, и сказал ему, что хотел бы общаться с ним почаще. Я протянул ему одну из раций, но Джош отказался.
- Ничего, спасибо, что пришел, - обиженно сказал я. – Надеюсь увидимся раньше, чем моего следующего дня рождения.
- Прости, - сказал он. – Постараюсь звонить тебе почаще.
Мы стояли у двери и ждали его папу; разговор у нас не получался. Я смотрел Джошу в лицо. Казалось, его мучила совесть, мучила за то, что он даже не попытался ничего сказать. Вдруг он сказал, что знает, что подарить мне на день рождения – я получу этот подарок не сразу, но мне он понравится. Я сказал ему, что все это ерунда, но Джош был настойчив. Он извинился за то, что был таким унылом у меня на празднике. Он сказал, что очень устал, потому что не выспался. Я спросил, почему, но тут подъехала машина его папы. Джош повернулся ко мне и помахал рукой на прощание, сказав:
- По-моему, я ходил во сне.
Это был последний раз, когда я видел своего друга. Через пару месяцев он пропал.
За последние недели мои отношения с матерью сильно ухудшились из-за моих попыток узнать кое-какие детали о моем детстве. Боюсь, что после нашего последнего разговора у меня уйдет остаток жизни на то, чтобы их наладить. Предел прочности некоторых вещей порой узнаешь, только разбив их. Моя мать вложила уйму энергии, чтобы уберечь меня от физической опасности и психологической травмы, но я думаю, что те барьеры, которые она для этого установила, также защищали ее эмоциональную устойчивость. Когда во время нашего последнего разговора правда вышла наружу, я слышал в ее голосе дрожь. Мне кажется, это пошатнулся весь ее мир. Я даже не знаю, сможем ли мы с матерью еще хоть раз поговорить после всего этого. Хотя я еще многого не понимаю, по-моему, я знаю достаточно.
После исчезновения Джоша его родители сделали все возможное, чтобы его найти. В первый же день полиция предложила им связаться с родителями друзей Джоша на случай, если кто-нибудь из них его видел. Они так и сделали, но никто не видел его и не знал, где он мог быть. Полиции так и не удалось ничего выяснить, несмотря на анонимные звонки от какой-то женщины, которая призывала полицейских связать это исчезновение с делом о преследовании шестилетней давности.
В тот день, когда исчез Джош, связь его матери с внешним миром пошатнулась, а когда умерла Вероника, она окончательно рухнула. Она видела, как в больнице умирали люди, но ничто не может сравниться с гибелью собственного ребенка. Она навещала Веронику дважды в день; один раз перед дежурством, второй раз после. В день смерти Вероники она задержалась на работе и пришла в больницу уже после того, как ее дочь умерла. Для нее это было слишком, и за следующую пару недель ее состояние становилось все хуже. Она часто выходила на улицу, звала Джоша и Веронику. Несколько раз ее муж находил ее посреди ночи в моем старом районе, где она, полуодетая, искала сына и дочь.
Из-за состояния своей жены отец Джоша больше не мог уезжать и стал брать менее оплачиваемую работу на стройках поближе к дому. Когда через три месяца после смерти Вероники мой старый район стали расширять, отец Джоша подал заявление и получил работу. Он был квалифицированным прорабом, но получил работу при строительстве каркаса. Тогда он брался за любую случайную работу – косил лужайки, чинил заборы – все, что угодно, лишь бы никуда не уезжать. В это время начинали вырубать лес у притока, чтобы сделать это место обитаемой территорией. Отцу Джоша поручили руководить выравниванием территории, на которой был только что срублен лес, и это место гарантировало ему по меньшей мере несколько недель работы.
На третий день он прибыл на место, которое никак не мог выровнять. Каждый раз, когда он по нему проезжал, оно оставалось ниже остальной территории. Тогда отец Джоша вылез из машины, чтобы осмотреть это место. У него был соблазн просто насыпать во впадину земли, но он знал, что это будет лишь временное решение. Он проработал на стройке многие годы и знал, что корневые системы срубленных деревьев часто гниют, оставляя в почве слабые места, которые потом проявляются в виде слабых мест в фундаменте. Он взвесил все варианты и решил немного покопать в этом месте лопатой на случай, если эту проблему можно будет решить и без машины. Когда моя мать описала то место, я понял, что я там был задолго до начала работ.
У меня защемило в груди.
Когда он выкопал яму глубиной в три фута, лопата наткнулась на что-то твердое. Он несколько раз ударил лопатой, чтобы узнать толщину корня и плотность системы, когда вдруг лопата пронзила препятствие.
Он решил вырыть яму пошире. Через полчаса работ он оказался на покрытом коричневым покрывалом ящике в длиной в семь футов и в четыре шириной. Наш разум стремится избежать противоречий, и если мы во что-то достаточно сильно верим, мы отвергаем все, что может опровергнуть сложившуюся картину мира.
Вплоть до следующей секунды, сопротивляясь всем усилиям здравого разума, этот человек верил, он точно знал, что его сын был еще жив.
Моей матери позвонили в шесть часов. Она знала, кто звонил, но не понимала, что он говорил. Но то, что она сумела разобрать, заставило ее немедленно собраться и выйти из дома.
«ЗДЕСЬ... СЕЙЧАС... СЫН... РАДИ БОГА».
Когда они пришла на место, отец Джоша неподвижно сидел спиной к яме. Он так крепко сжимал лопату, что казалось, она вот-вот сломается. Он смотрел вперед, и его глаза были безжизненными, как у акулы. Он не реагировал на ее слова и ответил только, когда она попыталась взять у него из рук лопату.
Он медленно посмотрел ей в глаза и сказал: «Не понимаю». Он повторял эти слова, как будто забыл все остальные. Моя мать слышала его бормотанье, и когда она шла мимо него к яме.
Она сказала, что хотела бы выколоть себе глаза перед тем, как заглянуть в ту яму. Я сказал ей, что знаю, что она скажет, и что она может не продолжать. Я посмотрел на ее лицо; оно выражало такое отчаяние, что у меня сердце ушло в пятки. Я понял, что она знала обо всем этом почти десять лет и надеялась, что ей не придется все рассказать мне. В результате она так и не смогла подобрать нужные слова, чтобы описать увиденное, и сейчас я сам сталкиваюсь с той же трудностью.
Джош был мертв. Его лицо было так искажено, что, казалось, в нем поселились все беды и несчастья мира. В воздухе стоял нестерпимый запах разложения, и матери пришлось прикрыть нос и рот, чтобы ее не стошнило. Кожа потрескалась, и теперь чем-то напоминала крокодилью чешую, а на лице засохла струя крови. Глаза были полуприкрыты и смотрели вверх. Она сказала, что, судя по всему, Джош умер не так давно, и время не успело стереть боль и ужас, которые запечатлелись на его лице. По ее словам, он как будто смотрел прямо на нее и распахнутым ртом просил о помощи. Но при этом остальное его тело было не видно.
Его закрывал кто-то другой.
Это был крупный человек, который лежал ничком сверху на Джоше. Моей матери не сразу удалось осознать то, что видели ее глаза, но она все же поняла, почему он так лежал.
Он держал Джоша.
Их закоченевшие конечности переплелись между собой, как лианы в тропическом лесу. Одна рука незнакомца находилась у Джоша прямо под шеей, с ее помощью он прижимал его к себе.
Над деревьями взошло солнце, и его свет отразился в чем-то приколотом к майке Джоша. Моя мать опустилась на одно колено и натянула рубашку на нос, чтобы заслониться от запаха. От того, что она увидела, ее ноги подвели ее, и она чуть не упала в яму.
Это была фотография...
Это была моя детская фотография.
Мать отшатнулась, отчаянно глотая ртом воздух, и столкнулась с отцом Джоша, который все еще сидел, отвернувшись от ямы. Она поняла, почему он позвал ее, но не могла заставить себя рассказать то, что скрывала все эти годы. Семья Джоша не знала историю о том, как я проснулся в лесу среди ночи. Моя мать знала, что должна была им все рассказать, но теперь уже ничего нельзя было сделать. Она просто села, облокотившись спиной о спину отца Джоша. Он заговорил первым.
- Я не могу рассказать жене. Не могу сказать, что наш малыш, - его речь прервалась, и он поднес испачканные землей руки к мокрому лицу. – Она этого не вынесет...
Секунду спустя, он встал на ноги и, шатаясь, подошел к могиле. Издав последний всхлип, он спустился в гроб. Отец Джоша был здоровый мужик, но не такой здоровый, как человек в ящике. Он схватил незнакомца за воротник и дернул его, как будто хотел вытащить его из могила одним движением. Но воротник порвался, и труп снова свалился на тело его сына.
- Ах ты пидарас!
Он взял человек за плечи, оттащил его от Джоша и сел у стены могилы. Он посмотрел на незнакомца и вдруг отшатнулся.
- О, Боже... Боже, нет. Нет, нет, пожалуйста. Боже, прошу тебя, только не это.
Приложив усилия, он вытащил труп из могилы. Тут же раздался звук стекла, упавшего на деревянную поверхность. Это была бутылка. Отец Джоша поднял ее и протянул моей матери.
В ней был эфир.
- О, Джош, - простонал он. – Мой мальчик... мой бедный мальчик. Почему так много крови? Что он с тобой сделал?!
Моя мать посмотрела на человека, который теперь лежал лицом кверху, и поняла, что перед ней был тот, кто терроризировал нас больше десяти лет. Она представляла его себе во многих обличьях, всегда грозным и ужасным, и теперь плач отца Джоша подтвердил ее худшие страхи. Но глядя в лицо незнакомцу, она поняла, что у него не было ничего общего с тем, каким она его себе представляла – это был всего лишь человек.
Выражение его лица было почти безмятежны. Углы рта лишь слегка приподнялись; он улыбался. Это была не улыбка маньяка из фильма ужасов, и не какая-нибудь дьявольская ухмылка. Это была улыбка удовлетворения. Блаженная улыбка.
Улыбка любви.
Она отвела взгляд от его лица и увидела огромную рану на его шее. Сперва она почувствовала облегчение от того, что это была не кровь Джоша. Возможно, он не так сильно страдал. Но она вскоре поняла, что была неправа. Я помню, что в этом месте он поднесла руку к губам и прошептала, будто боялась напомнить миру о том, что случилось.
- Они были живы.
Должно быть, Джош перекусил незнакомцу горло, пытаясь вырваться из его объятий. И хотя этот человек умер, Джош не смог его сдвинуть. Я заплакал, когда подумал, сколько он мог там пролежать.
Моя мать обыскала карманы незнакомца, надеясь найти какие-нибудь документы, но нашла только лист бумаги. На нем был рисунок мужчины, державшего за руку маленького мальчика, рядом с мальчиком были инициалы.
Мои инициалы.
Мне хочется думать, что она не совсем правильно вспомнила эту историю, но я не могу быть уверен.
Когда отец Джоша вытащил сына из могилы, моя мать положила бумагу себе в карман. Он бормотал, что его сыну покрасили волосы. Моя мать увидела, что это было так - волосы Джоша теперь были каштановыми. Еще она заметила, что он был странно одет – одежда была ему слишком мала. Когда отец Джоша аккуратно положил сына на землю и проверил его карманы, он что-то нашел в одном их них. Это был сложенный лист бумаги. Он посмотрел на него и был озадачен. Он показал его моей матери, но и она ничего не поняла. Я спросил ее, что там было.
Она сказала, что это была карта, и у меня сдавило грудь. Он хотел закончить карту, вот что он собирался подарить мне на день рождения. Я почему-то надеялся, что его похитили не во время дополнения карты, как будто это имело какое-то значение.
Она услышала бурчание отца Джоша и увидела, как он столкнул труп незнакомца обратно в яму. Он вернулся к машине, которая и привела его на это место, взял канистру бензина и сказал моей матери.
- Тебе нужно уйти.
- Мне так жаль.
- Ты не виновата. Это все я.
- Нельзя так говорить. Ты ниче-
Он махнул рукой почти без эмоций. «Месяц назад ко мне подошел один человек. Он предложил мне подзаработать, и, поскольку моя жена не работает, я согласился. Он сказал, что какие-то детишки накопали ям на его территории, и он хочет их зарыть. Он сказал, что хотел бы сделать фотографии для страховой компании, но если я приду в пять часов уже на следующий день, он не будет возражать. Я подумал, что он дурак, ведь в этом месте так и так должна была начаться работа, и эти ямы зарыли бы в любом случае. Но мне были нужны деньги, и я согласился. Я не думал, что у него найдется и сотня долларов, но он дал мне чек, и на следующий день я все сделал. Я так устал, что ни о чем не думал. Я не вспоминал про этот случай, пока не снял этого типа со своего сына.
Он указал на могилу, и тут его эмоции взяли верх. Он заплакал.
- Он заплатил мне сто долларов за то, чтобы я похоронил его вместе с моим сыном...
Слова как будто бы заставили его признать случившееся, и он рухнул весь в слезах. Моя мать не знала, что сказать. Она стояла рядом с ним, и, казалось, молчание длилось целую жизнь. Потом она спросила, что он будет делать с Джошем.
- Он не будет покоиться рядом с этим чудовищем.
Когда она оглянулась на пути к своей машине, в небо поднимался черный дым. Она вопреки всему надеялась, что у родителей Джоша все будет в порядке.
Я ушел из дома своей матери, больше ничего не сказав. Я сказал ей, что люблю ее, и что скоро мы снова поговорим. Однако я не знаю, когда наступит это «скоро». Я сел в машину и уехал.
Теперь я понимаю, почему то, что происходило со мной в детстве, прекратилось много лет назад. Взрослым я вижу связь между вещами, которую я упускал из вида в детстве, когда еще не научился видеть мир как единое целое. Я думал о Джоше. Я любил его и все еще люблю. Я никогда не думал, что буду по нему скучать так, как сейчас, когда знаю, что больше никогда его не увижу. Если бы я это знал, я бы обнял его во время нашей последней встречи. Я думал о его родителях – они так много потеряли, и эта потеря пришла так рано. Они не знают всей истории, но теперь я уже никогда не смотрю посмотреть им в глаза. Я думал о Веронике. Я познакомился с ней так поздно, но в те несколько недель я действительно любил ее. Я думал о своей матери. Она старалась защитить меня, и мне, наверно, никогда не стать таким сильным, как она. Я старался не думать о том человеке и о том, что он два года делал с Джошем.
Чаще всего я думаю о Джоше. Иногда мне хочется, чтобы он не садился рядом со мной в тот день в детском саду. Пусть тогда бы я не узнал, что такое настоящий друг. Иногда я надеюсь, что теперь он в лучшем месте, но я понимаю, что это всего лишь мечта. Мир всегда был жестоким, а человек сделал его еще хуже. Мой друг не дождется справедливости, не будет ни мести, ни последней битвы. Все кончилось десять лет назад, но я узнал об этом лишь сейчас.
Я скучаю по тебе Джош. Прости, что ты встретил меня, но я всегда буду дорожить воспоминаниями о тебе.
Мы были исследователями.
Мы были путешественниками.
Мы были друзьями.
Автор: 1000vultures
Это была фотография...
Это была моя детская фотография.
Мать отшатнулась, отчаянно глотая ртом воздух, и столкнулась с отцом Джоша, который все еще сидел, отвернувшись от ямы. Она поняла, почему он позвал ее, но не могла заставить себя рассказать то, что скрывала все эти годы. Семья Джоша не знала историю о том, как я проснулся в лесу среди ночи. Моя мать знала, что должна была им все рассказать, но теперь уже ничего нельзя было сделать. Она просто села, облокотившись спиной о спину отца Джоша. Он заговорил первым.
- Я не могу рассказать жене. Не могу сказать, что наш малыш, - его речь прервалась, и он поднес испачканные землей руки к мокрому лицу. – Она этого не вынесет...
Секунду спустя, он встал на ноги и, шатаясь, подошел к могиле. Издав последний всхлип, он спустился в гроб. Отец Джоша был здоровый мужик, но не такой здоровый, как человек в ящике. Он схватил незнакомца за воротник и дернул его, как будто хотел вытащить его из могила одним движением. Но воротник порвался, и труп снова свалился на тело его сына.
- Ах ты пидарас!
Он взял человек за плечи, оттащил его от Джоша и сел у стены могилы. Он посмотрел на незнакомца и вдруг отшатнулся.
- О, Боже... Боже, нет. Нет, нет, пожалуйста. Боже, прошу тебя, только не это.
Приложив усилия, он вытащил труп из могилы. Тут же раздался звук стекла, упавшего на деревянную поверхность. Это была бутылка. Отец Джоша поднял ее и протянул моей матери.
В ней был эфир.
- О, Джош, - простонал он. – Мой мальчик... мой бедный мальчик. Почему так много крови? Что он с тобой сделал?!
Моя мать посмотрела на человека, который теперь лежал лицом кверху, и поняла, что перед ней был тот, кто терроризировал нас больше десяти лет. Она представляла его себе во многих обличьях, всегда грозным и ужасным, и теперь плач отца Джоша подтвердил ее худшие страхи. Но глядя в лицо незнакомцу, она поняла, что у него не было ничего общего с тем, каким она его себе представляла – это был всего лишь человек.
Выражение его лица было почти безмятежны. Углы рта лишь слегка приподнялись; он улыбался. Это была не улыбка маньяка из фильма ужасов, и не какая-нибудь дьявольская ухмылка. Это была улыбка удовлетворения. Блаженная улыбка.
Улыбка любви.
Она отвела взгляд от его лица и увидела огромную рану на его шее. Сперва она почувствовала облегчение от того, что это была не кровь Джоша. Возможно, он не так сильно страдал. Но она вскоре поняла, что была неправа. Я помню, что в этом месте он поднесла руку к губам и прошептала, будто боялась напомнить миру о том, что случилось.
- Они были живы.
Должно быть, Джош перекусил незнакомцу горло, пытаясь вырваться из его объятий. И хотя этот человек умер, Джош не смог его сдвинуть. Я заплакал, когда подумал, сколько он мог там пролежать.
Моя мать обыскала карманы незнакомца, надеясь найти какие-нибудь документы, но нашла только лист бумаги. На нем был рисунок мужчины, державшего за руку маленького мальчика, рядом с мальчиком были инициалы.
Мои инициалы.
Мне хочется думать, что она не совсем правильно вспомнила эту историю, но я не могу быть уверен.
Когда отец Джоша вытащил сына из могилы, моя мать положила бумагу себе в карман. Он бормотал, что его сыну покрасили волосы. Моя мать увидела, что это было так - волосы Джоша теперь были каштановыми. Еще она заметила, что он был странно одет – одежда была ему слишком мала. Когда отец Джоша аккуратно положил сына на землю и проверил его карманы, он что-то нашел в одном их них. Это был сложенный лист бумаги. Он посмотрел на него и был озадачен. Он показал его моей матери, но и она ничего не поняла. Я спросил ее, что там было.
Она сказала, что это была карта, и у меня сдавило грудь. Он хотел закончить карту, вот что он собирался подарить мне на день рождения. Я почему-то надеялся, что его похитили не во время дополнения карты, как будто это имело какое-то значение.
Она услышала бурчание отца Джоша и увидела, как он столкнул труп незнакомца обратно в яму. Он вернулся к машине, которая и привела его на это место, взял канистру бензина и сказал моей матери.
- Тебе нужно уйти.
- Мне так жаль.
- Ты не виновата. Это все я.
- Нельзя так говорить. Ты ниче-
Он махнул рукой почти без эмоций. «Месяц назад ко мне подошел один человек. Он предложил мне подзаработать, и, поскольку моя жена не работает, я согласился. Он сказал, что какие-то детишки накопали ям на его территории, и он хочет их зарыть. Он сказал, что хотел бы сделать фотографии для страховой компании, но если я приду в пять часов уже на следующий день, он не будет возражать. Я подумал, что он дурак, ведь в этом месте так и так должна была начаться работа, и эти ямы зарыли бы в любом случае. Но мне были нужны деньги, и я согласился. Я не думал, что у него найдется и сотня долларов, но он дал мне чек, и на следующий день я все сделал. Я так устал, что ни о чем не думал. Я не вспоминал про этот случай, пока не снял этого типа со своего сына.
Он указал на могилу, и тут его эмоции взяли верх. Он заплакал.
- Он заплатил мне сто долларов за то, чтобы я похоронил его вместе с моим сыном...
Слова как будто бы заставили его признать случившееся, и он рухнул весь в слезах. Моя мать не знала, что сказать. Она стояла рядом с ним, и, казалось, молчание длилось целую жизнь. Потом она спросила, что он будет делать с Джошем.
- Он не будет покоиться рядом с этим чудовищем.
Когда она оглянулась на пути к своей машине, в небо поднимался черный дым. Она вопреки всему надеялась, что у родителей Джоша все будет в порядке.
Я ушел из дома своей матери, больше ничего не сказав. Я сказал ей, что люблю ее, и что скоро мы снова поговорим. Однако я не знаю, когда наступит это «скоро». Я сел в машину и уехал.
Теперь я понимаю, почему то, что происходило со мной в детстве, прекратилось много лет назад. Взрослым я вижу связь между вещами, которую я упускал из вида в детстве, когда еще не научился видеть мир как единое целое. Я думал о Джоше. Я любил его и все еще люблю. Я никогда не думал, что буду по нему скучать так, как сейчас, когда знаю, что больше никогда его не увижу. Если бы я это знал, я бы обнял его во время нашей последней встречи. Я думал о его родителях – они так много потеряли, и эта потеря пришла так рано. Они не знают всей истории, но теперь я уже никогда не смотрю посмотреть им в глаза. Я думал о Веронике. Я познакомился с ней так поздно, но в те несколько недель я действительно любил ее. Я думал о своей матери. Она старалась защитить меня, и мне, наверно, никогда не стать таким сильным, как она. Я старался не думать о том человеке и о том, что он два года делал с Джошем.
Чаще всего я думаю о Джоше. Иногда мне хочется, чтобы он не садился рядом со мной в тот день в детском саду. Пусть тогда бы я не узнал, что такое настоящий друг. Иногда я надеюсь, что теперь он в лучшем месте, но я понимаю, что это всего лишь мечта. Мир всегда был жестоким, а человек сделал его еще хуже. Мой друг не дождется справедливости, не будет ни мести, ни последней битвы. Все кончилось десять лет назад, но я узнал об этом лишь сейчас.
Я скучаю по тебе Джош. Прости, что ты встретил меня, но я всегда буду дорожить воспоминаниями о тебе.
Мы были исследователями.
Мы были путешественниками.
Мы были друзьями.
Автор: 1000vultures
Все, я кончил. Последняя была ну ооооооочень длинная, но стоила того.
В тот день я угадала 28 карт из 30, ошиблась только на 16-й и 30-й карте. Аню это очень впечатлило, и мы решили проверить мою интуицию другими способами. Сначала она спряталась за шкаф и показывала пальцы одной руки. Из десяти раз я ни разу не ошиблась. Потом она встала у стеллажа и тыкала в переплеты книг пальцем, а я должна была с завязанными глазами определить, какого он цвета. Я ошиблась два раза из десяти.
Вдруг в мои мысли вкралось подозрение, что сестра меня обманывает. Ведь как такое может быть? Тогда я отодвинула повязку и стала называть неправильные цвета, и сестра действительно говорила «нет, нет, нет».
Потом я снова закрыла глаза и почувствовала какое-то эхо в своей голове. И вновь начала угадывать.
Аня была в восторге, а я — в ужасе. Я сказала ей, что устала, и мы сели играть в «Денди». Мы играли в «Черепашки-ниндзя» (драка друг против друга), и если обычно наши силы были равны и побеждала та, кто первая сделает комбо или супер-удар, то в этот раз я просто бездумно давила на клавиши и побеждала её.
Потом мы вдвоем пошли пилить дрова. Пила ручная, длиннющая, на двоих. Мы подняли ствол березы на «козла» и принялись пилить его на чурбаны, чтобы потом дедушка их нарубил. Мы любили пилить, потому что нам нравился запах опилок, и то, какие от них искры — мы фанатично собирали их и жгли в костре, представляя, что мы ведьмы.
Когда мы допилили берёзу, я обнаружила, что натерла нехилую мозоль на большом пальце. Аня забинтовала мне палец с подорожником (как уж без него в деревне), и я пошла полежать. Там и заснула.
Проснулась я от мычания вернувшейся с пастбища коровы во дворе. Моя повязка, колода карт на столе и всякие записочки с рисунками (которые я тоже угадывала) напомнили мне о том, что было днем. Я вскочила с дивана и побежала искать Аню.
Она была во дворе — мыла ноги в тазике. Когда я подошла к ней, она сказала:
— Ого, ты спала, что ли?
— Ну да, что-то разморило после этого, — я махнула в сторону березовых чурбанов у стены гаража.
— Ничего себе, ты сама напилила, что ли?
Я чуть не рассмеялась и показала ей свой забинтованный палец:
— Ага, одна. Ты чего, забыла уже, как мы пилили два часа?
Тут Аня выронила из рук ковшик и испуганно посмотрела на меня:
— Ты прикалываешься? Я весь день у тёти Саши была!
Настала моя очередь удивляться — как это у тёти Саши? А карты, а книги, а дрова? Я вкратце пересказала ей всё, чем мы с ней занимались сегодня, но она лишь бледнела и всё шире раскрывала глаза.
Повисла пауза, которую разорвала та самая тётя Саша, вошедшая в наши ворота:
— Ой, девочки, ой, какие вы красавицы! А ты, Анечка, вообще прелесть, помогла мне так сегодня!
Помахав нам рукой, она зашла в дом и закричала. Мы побежали к ней. Тётя стояла, облокотившись о стену, и держалась за сердце. Увидев нас, она уставилась на Аню, начала креститься и что-то причитать. А затем рухнула в обморок.
«Скорая» приехала только через два часа, а тётя пришла в себя в больнице на следующий день. Оказалось, что у неё был сердечный приступ. Оперировать её не стали, дали каких-то таблеток и приказали полежать дней десять в больнице. Всё это время она запрещала нам с Аней к ней приходить.
Мы с сестрой сходили с ума. Ни о чём мистическом думать даже не хотелось, особенно после того, как наша бабушка сказала, что по словам тёти Саши мы бесноватые, и засмеялась (бабушка, хоть и верующая, но адекватная была).
Наконец, тётю Сашу выпустили из больницы. Мы купили её любимой халвы и пришли к ней домой.
Она сказала, что только благодаря успокоительным может с нами сейчас говорить. Мы сели пить чай, и она сказала, что когда она в тот день зашла в дом, то увидела на веранде Аню. Только Аня была не похожа на себя — волосы запутанные, мокрые, под глазами синяки, а кожа серая с какими-то темными пятнами на руках и ногах. И эта Аня поднесла указательный палец к губам — видимо, чтобы тётя Саша не кричала. А когда мы вбежали на крики тёти, эта вторая Аня просто испарилась в воздухе.
Халва встала у нас поперек горла. Мы быстро попрощались и вышли. Аня взяла меня за руку, и мы пошли домой.
После этого мы не вспоминали об этом до конца лета. А 28 августа Аню избили, изнасиловали и столкнули в кусты камыша. Когда её нашли вечерние рыбаки, она была без сознания, вся покрытая синяками, и её длинные волосы были запутанными и мокрыми. Я уже была в городе, но люди описали её именно такой.
Я приехала к ней на осенние каникулы. Она не пошла в ВУЗ, в который поступила в начале лета, так как после произошедшего долгое время не могла общаться с парнями. Просто сидела дома и смотрела телевизор.
Мы посидели за столом с родителями, а потом пошли в её комнату. И она мне рассказала то, от чего у меня спустя почти 15 лет до сих пор стынет кровь: в ночь, когда она оказалась в больнице, ей снился сон, как мы с ней угадываем карты, цвета книг, что она рисует мне картинки, потом мы с ней пилим березу, а потом она видит тётю Сашу, входящую в дом, и вспоминает, что это тот самый день, и инстинктивно подносит палец к губам. А потом она проснулась.
Да, я могла бы сослаться на то, что приснилось ей это потому, что я ей это всё уже рассказала, но есть одно «но»: Аня в мельчайших подробностях рассказала мне про тот день, даже знала то, что я несколько раз подряд не угадала обложки книг, и какие именно это были книги. Она показывала место, где она сорвала тот листок подорожника (под кустом смородины, хотя он по всему двору растет). Я не рассказывала ей таких подробностей.
С тех пор ничего настолько странного со мной не происходило. Пару раз бывало, что я слышала эхо в голове и резко останавливалась — в ту же секунду прямо передо мной либо падал пласт снега с крыши, или проезжала по встречке «газелька», взявшаяся из ниоткуда, но это могло быть и совпадением.
А с Аней сейчас всё хорошо. У неё уже двое детей, она счастлива в браке и живёт совершенно нормальной жизнью.