Бамп очевидной гречкой.
Мерзкая грязная крупа, которую в цивилизованных странах даже за с/х культуру не считают. А в рашке это пиздец какой культ. Все идет к тому что курс пидорубля на гречку завяжут.
Мерзкая грязная крупа, которую в цивилизованных странах даже за с/х культуру не считают. А в рашке это пиздец какой культ. Все идет к тому что курс пидорубля на гречку завяжут.
Бамп руSSким борщом.
Вкусный восточноевропейский супец превращен в жирную, дурнопахнущую массу.
Вкусный восточноевропейский супец превращен в жирную, дурнопахнущую массу.
Бамп сельдью под шубой.
Тут вообще без коментариев. Главное побольше маянезику и селедочку шоб нидораха.
Тут вообще без коментариев. Главное побольше маянезику и селедочку шоб нидораха.
Переваренные макароны считаются?
Бамп манной кашей.
Пидорашья манка - это клейкая комковатая субстанция, еще и с подгоревшей корочкой, мммм. Самое то под молочные сосисы.
Пидорашья манка - это клейкая комковатая субстанция, еще и с подгоревшей корочкой, мммм. Самое то под молочные сосисы.
сега
сега.
Заебали вы уже, мамкины эстеты
Заебали вы уже, мамкины эстеты
Что еще спизданешь, пока мамка фуа-гра готовит?
Это толстота такая или ты серьёзно?
ни одно из блюд не относится к русской кухне + поглощается в других странах ещё больше
ни одно из блюд не относится к русской кухне + поглощается в других странах ещё больше
>Школохейтерок, чья мамаша умеет только кремпаи с помощью ашотов делать, опять выходят на связь.
Поссал тебе на ебло.
Поссал тебе на ебло.
Вот тут ты огребаешь. Гречка с маслом - самый вкусный гарнир из простейших.
Бамп пельменями.
Гордость коренных народов сибири и дальнего востока, русней пожирается вместе с бульоном и превращена в разварившееся нечто, эдакий супец из кусков теста и хуевого фарша.
Гордость коренных народов сибири и дальнего востока, русней пожирается вместе с бульоном и превращена в разварившееся нечто, эдакий супец из кусков теста и хуевого фарша.
Тащемта всегда экспериментирую из имеющихся продуктов. Постоянство и самоограничение для быдла. Вчера вот кусочки курицы затушил с перцем, луком, лимоном и куркумой. Вышло суперохуительно. А вы и дальше дрочите на кем-то придуманную хуйню, снобы ебаные.
Сажа с картинкой
>кусочки курицы затушил с перцем, луком, лимоном и куркумой
Ну нихуя смелый эксперимент, ваще кулинар!
Сажа без картинки
Маленький, почему твоя жопа горит?
Бамп блинами на лопате
Охуенно. Просто блядь тесто из воды и хуевой муки пожарили на грязной сковороде. Кушать подано.
Охуенно. Просто блядь тесто из воды и хуевой муки пожарили на грязной сковороде. Кушать подано.
Зарепортил протечку из пораши
Нахуй иди, греча заебись, мышцы растут от нее
Sage
Получилась еда вкуснее, чем 90% тут каждый день едят, а ты со своим сарказмом можешь отсосать.
Сажа с картинкой
Лол, сделал мой вечер. Давай еще.
Сажа без картинки
Ты уже это говорил, агрессивный /б/ыдланчик. Я тебя понял.
Не убивай мое детство, пидор.
Присоединюсь к сеге
Sage
Сажа с картинкой
Сажа отлипла.
Бамп шашлами ебана
Вкуснейшее мясное блюдо из нежной баранины, идеально под молодое вино и хороший коньяк. Но нет блядь. Будем на углях жарить на дачке под пивас блядь. Из свянины шоб понажористее и недораха. Высший шик - уронить на землю и тут же сожрать, размазывая жир и грязь по своей свинособачьей морде.
Вкуснейшее мясное блюдо из нежной баранины, идеально под молодое вино и хороший коньяк. Но нет блядь. Будем на углях жарить на дачке под пивас блядь. Из свянины шоб понажористее и недораха. Высший шик - уронить на землю и тут же сожрать, размазывая жир и грязь по своей свинособачьей морде.
>Ностальгия по говну
Да уж. Я вот с ужасом вспоминаю эту клейкую массу, которую я так любил. а любил я ПОГУЩЕ, чтобы аж ЛОЖКА СТОЯЛА. А мог бы пуддинги всякие кушать, в Гейропе ведь рос. Но нет, совковое воспитание родителей не отпускало их и на чужбине.
Не путай еду и метод её употребления
Свинина же дороже баранины не?
>свинособачьей
Хохол, ну нельзя так толсто.
И тут я такой с сажей.
Сажа с картинкой.
Оп настолько тупой, что не знает, откуда пошел шашлык и борщ
Оп настолько тупой, что не знает, откуда пошел шашлык и борщ
Так бы и сожрал штук 20 пельменей с соевым соусом в качестве заправки
Не ел их уже 2,5 года
пидрила, возьми и придумай хороший рецепт
смысл твоих жалоб?
Кто мешает тебе есть шашлыки под молодое вино или коньяк?
Общаюсь с немцем, он сказал, что в восточной
Европке вкусная еда, так шо не кукарекайте.
Европке вкусная еда, так шо не кукарекайте.
Бамп жареной картошкой.
То что в цивилизованном мире считают не очень-то полезной пищей (хотя готовят по-другому, так что масла в итоге почти не остается) и едят скорее как чипсы, русня килограмами схрючивает каждый день. Пережаренная, воняющая дешевым подсолнечным, а то и растительным маслом дрянь. Ну а чо, вон скоко картофана назрело, не пропадать жа!
То что в цивилизованном мире считают не очень-то полезной пищей (хотя готовят по-другому, так что масла в итоге почти не остается) и едят скорее как чипсы, русня килограмами схрючивает каждый день. Пережаренная, воняющая дешевым подсолнечным, а то и растительным маслом дрянь. Ну а чо, вон скоко картофана назрело, не пропадать жа!
Блятьсука! Что это за серия!? Ищу!
Я бы мантов сейчас или хинкалий.
Деанон ОПа
Давай ещо! Обожаю самоиронию.
Вот оп вроде хуй, но про хлеб соглашусь. Всю жизнь мозги ебали "а чяго без хлеба? не наешься же!"
Бамп мырмышелью с кепчуком.
Без слов. Глядя на эту миску говна, очень легко можно оправдать фашистскую Италию.
Без слов. Глядя на эту миску говна, очень легко можно оправдать фашистскую Италию.
А я так бы и поцеловал тебя :3
Вода. Самый пидораший напиток эвер. В то время, как в Европе ий моют руки, в рашке же её пьют, и даже покупают её в магазинах за деньги.
ОПа, не выпускают из-за стола, пока он не доест то, что приготовила ему криворукая бабка, вот у него и бомбит от рашкинской еды.
> воняющая дешевым подсолнечным, а то и растительным маслом
Это почти одно и то же, ОПушка
> воняющая дешевым подсолнечным, а то и растительным маслом
Это почти одно и то же, ОПушка
Комплекс состоял из трёх основных лагерей: Аушвиц 1, Аушвиц 2 и Аушвиц 3.
Аушвиц I
Ворота лагеря с надписью «Труд освобождает» (Arbeit macht frei)
На территории Аушвиц 1
Стена казни. Аушвиц 1
Жестяные контейнеры, содержавшие циклон Б
Сохранившиеся печи низкопропускного крематория. Аушвиц 1
После того, как в 1939 году этот район Польши был занят немецкими войсками, город Освенцим был переименован в Аушвиц. Первым концлагерем в Освенциме стал Аушвиц 1[8], который впоследствии служил административным центром всего комплекса. Он был основан 20 мая 1940 года на основе кирпичных одноэтажных и двухэтажных строений бывших польских, а ранее австрийских казарм. Первоначально к строительству концлагеря Аушвиц I в принудительном порядке были привлечены члены еврейской общины города Освенцим. Бывшее овощехранилище было перестроено в крематорий I с моргом.
В ходе строительства у всех одноэтажных зданий были надстроены вторые этажи. Были построены несколько новых двухэтажных зданий. Всего в лагере Аушвиц I насчитывалось 24 двухэтажных здания (блока). В блоке № 11 («Блок Смерти») находилась лагерная тюрьма, там же два-три раза в месяц происходили заседания так называемого «Чрезвычайного суда», по решению которого приводились в исполнения смертные приговоры в отношении арестованных Гестапо участников движения Сопротивления и арестованных узников лагеря. С 6 октября 1941 года по 28 февраля 1942 г. в блоках № 1, 2, 3, 12, 13, 14, 22, 23 были размещены советские военнопленные, которых затем перевели в лагерь Аушвиц II/Биркенау.
В связи с тем, что было решено создать в Освенциме концентрационный лагерь, с прилегающей к нему территории было выселено польское население. Это происходило двумя этапами; первый имел место в июне 1940 года. Тогда было выселено около 2 тыс. человек, живших недалеко от бывших казарм польской армии и зданий Польской табачной монополии. Второй этап выселения — июль 1940 года, он охватил жителей улиц Короткая, Польная и Легионов. В ноябре того же года произошло третье выселение, оно коснулось района Засоле. Мероприятия по выселению продолжались и в 1941 году; в марте и апреле были выселены жители деревень Бабице, Буды, Райско, Бжезинка, Брощковице, Плавы и Харменже. Всего были выселены жители с территории в 40 км², которая была объявлена «Сферой интересов лагеря Аушвиц»; в 1941—1943 годах здесь были созданы подсобные лагеря сельскохозяйственного профиля: рыбные хозяйства, птицеводческие и скотоводческие фермы. Сельскохозяйственная продукция поступала в гарнизон войск СС. Лагерь был обнесён двойным проволочным забором, по которому пропускался электрический ток высокого напряжения.
Весной 1942 лагерь Аушвиц I с двух сторон был обнесён железобетонным забором. Охрану лагеря Аушвиц, а затем и Аушвиц II/Биркенау, Аушвиц III/Моновицы несли военнослужащие войск СС из соединения «Мёртвая голова». Первая группа узников в составе 728 польских политических заключённых прибыла в лагерь 14 июня 1940 года. На протяжении двух лет количество заключённых варьировалось от 13 до 16 тысяч, а к 1942 году достигло 20 000 заключённых. СС отбирало некоторых заключённых, преимущественно немцев, для слежки за остальными. Заключённые лагеря делились на классы, что было визуально отражено нашивками на одежде. 6 дней в неделю, кроме воскресенья, заключённые были обязаны работать. Изматывающий график работ и скудная пища стали причиной многочисленных смертей. В лагере Аушвиц I существовали отдельные блоки, служившие для различных целей. В блоке № 11 производились наказания для нарушителей правил лагеря. Людей по 4 человека помещали в так называемые «стоячие камеры» размером 90x90 см, где им приходилось стоять всю ночь. Более жёсткие меры подразумевали медленные убийства: провинившихся либо сажали в герметичную камеру, где они умирали от нехватки кислорода, либо морили голодом до смерти. Между блоками 10 и 11 находился пыточный двор, где заключённых пытали и расстреливали. Стена, у которой производился расстрел, была реконструирована после окончания войны. А в блоке № 24 в середине войны, на втором этаже, функционировал публичный дом.
3 сентября 1941 года по приказу заместителя коменданта лагеря оберштурмфюрера СС Карла Фрицша было проведено первое испытание отравления людей газом Циклон Б в подвальных камерах блока 11, в результате которого погибло 600 советских военнопленных и 250 польских узников, в основном больных[9]. Опыт был признан успешным, и помещение морга в здании крематория I было переконструировано в газовую камеру. Камера функционировала с 1941 года по 1942 год, а затем её перестроили в бомбоубежище СС. Впоследствии камера и крематорий I были воссозданы из оригинальных деталей и существуют по сей день в качестве памятника жестокости нацистов.
Аушвиц I
Ворота лагеря с надписью «Труд освобождает» (Arbeit macht frei)
На территории Аушвиц 1
Стена казни. Аушвиц 1
Жестяные контейнеры, содержавшие циклон Б
Сохранившиеся печи низкопропускного крематория. Аушвиц 1
После того, как в 1939 году этот район Польши был занят немецкими войсками, город Освенцим был переименован в Аушвиц. Первым концлагерем в Освенциме стал Аушвиц 1[8], который впоследствии служил административным центром всего комплекса. Он был основан 20 мая 1940 года на основе кирпичных одноэтажных и двухэтажных строений бывших польских, а ранее австрийских казарм. Первоначально к строительству концлагеря Аушвиц I в принудительном порядке были привлечены члены еврейской общины города Освенцим. Бывшее овощехранилище было перестроено в крематорий I с моргом.
В ходе строительства у всех одноэтажных зданий были надстроены вторые этажи. Были построены несколько новых двухэтажных зданий. Всего в лагере Аушвиц I насчитывалось 24 двухэтажных здания (блока). В блоке № 11 («Блок Смерти») находилась лагерная тюрьма, там же два-три раза в месяц происходили заседания так называемого «Чрезвычайного суда», по решению которого приводились в исполнения смертные приговоры в отношении арестованных Гестапо участников движения Сопротивления и арестованных узников лагеря. С 6 октября 1941 года по 28 февраля 1942 г. в блоках № 1, 2, 3, 12, 13, 14, 22, 23 были размещены советские военнопленные, которых затем перевели в лагерь Аушвиц II/Биркенау.
В связи с тем, что было решено создать в Освенциме концентрационный лагерь, с прилегающей к нему территории было выселено польское население. Это происходило двумя этапами; первый имел место в июне 1940 года. Тогда было выселено около 2 тыс. человек, живших недалеко от бывших казарм польской армии и зданий Польской табачной монополии. Второй этап выселения — июль 1940 года, он охватил жителей улиц Короткая, Польная и Легионов. В ноябре того же года произошло третье выселение, оно коснулось района Засоле. Мероприятия по выселению продолжались и в 1941 году; в марте и апреле были выселены жители деревень Бабице, Буды, Райско, Бжезинка, Брощковице, Плавы и Харменже. Всего были выселены жители с территории в 40 км², которая была объявлена «Сферой интересов лагеря Аушвиц»; в 1941—1943 годах здесь были созданы подсобные лагеря сельскохозяйственного профиля: рыбные хозяйства, птицеводческие и скотоводческие фермы. Сельскохозяйственная продукция поступала в гарнизон войск СС. Лагерь был обнесён двойным проволочным забором, по которому пропускался электрический ток высокого напряжения.
Весной 1942 лагерь Аушвиц I с двух сторон был обнесён железобетонным забором. Охрану лагеря Аушвиц, а затем и Аушвиц II/Биркенау, Аушвиц III/Моновицы несли военнослужащие войск СС из соединения «Мёртвая голова». Первая группа узников в составе 728 польских политических заключённых прибыла в лагерь 14 июня 1940 года. На протяжении двух лет количество заключённых варьировалось от 13 до 16 тысяч, а к 1942 году достигло 20 000 заключённых. СС отбирало некоторых заключённых, преимущественно немцев, для слежки за остальными. Заключённые лагеря делились на классы, что было визуально отражено нашивками на одежде. 6 дней в неделю, кроме воскресенья, заключённые были обязаны работать. Изматывающий график работ и скудная пища стали причиной многочисленных смертей. В лагере Аушвиц I существовали отдельные блоки, служившие для различных целей. В блоке № 11 производились наказания для нарушителей правил лагеря. Людей по 4 человека помещали в так называемые «стоячие камеры» размером 90x90 см, где им приходилось стоять всю ночь. Более жёсткие меры подразумевали медленные убийства: провинившихся либо сажали в герметичную камеру, где они умирали от нехватки кислорода, либо морили голодом до смерти. Между блоками 10 и 11 находился пыточный двор, где заключённых пытали и расстреливали. Стена, у которой производился расстрел, была реконструирована после окончания войны. А в блоке № 24 в середине войны, на втором этаже, функционировал публичный дом.
3 сентября 1941 года по приказу заместителя коменданта лагеря оберштурмфюрера СС Карла Фрицша было проведено первое испытание отравления людей газом Циклон Б в подвальных камерах блока 11, в результате которого погибло 600 советских военнопленных и 250 польских узников, в основном больных[9]. Опыт был признан успешным, и помещение морга в здании крематория I было переконструировано в газовую камеру. Камера функционировала с 1941 года по 1942 год, а затем её перестроили в бомбоубежище СС. Впоследствии камера и крематорий I были воссозданы из оригинальных деталей и существуют по сей день в качестве памятника жестокости нацистов.
Аушвиц II (Биркенау)
Внутри жилого барака. Аушвиц 2 (Биркенау)
Руины бараков. Аушвиц 2 (Биркенау)
Аушвиц 2 (также известный как Биркенау, или Бжезинка) — это то, что обычно подразумевают, говоря собственно об Освенциме. В нём, в одноэтажных деревянных бараках, содержались сотни тысяч евреев, поляков, русских, цыган и узников других национальностей. Число жертв этого лагеря составило более миллиона человек. Строительство этой части лагеря началось в октябре 1941 года. Всего было четыре строительных участка. В 1942 году отдали в эксплуатацию участок I (там помещались мужской и женский лагеря); в 1943—44 годах были отданы в эксплуатацию лагеря, находившиеся на строительном участке II (цыганский лагерь, мужской карантинный, мужской, мужской больничный, еврейский семейный лагерь, складские помещения и «Депотлагерь», то есть лагерь для венгерских евреев). В 1944 году приступили к застройке III строительного участка; в незаконченных бараках в июне и июле 1944 года жили еврейки, фамилии которых не были занесены в регистрационные лагерные книги. Лагерь этот тоже называли «Депотлагерь», а потом «Мексика». IV участок так и не был застроен.
Новые заключённые ежедневно прибывали на поездах в Аушвиц 2 со всей оккупированной Европы. Прибывших делили на четыре группы.
Первая группа, составлявшая примерно ¾ всех привезённых, отправлялась в газовые камеры в течение нескольких часов. В эту группу входили все, признанные непригодными к работе, прежде всего, дети, старики, женщины.
В Аушвице 2 было 4 газовые камеры и 4 крематория. Все четыре крематория вступили в строй в 1943 году. Точные сроки вступления в строй: 1 марта — крематорий I, 25 июня — крематорий II, 22 марта — крематорий III, 4 апреля — крематорий IV. Среднее число трупов, сожжённых за 24 часа с учётом трёхчасового перерыва в сутки для очистки печей в 30 печах первых двух крематориев равнялось 5 000, а в 16 печах крематориев I и II — 3 000. (По принятой администрацией лагеря нумерации крематориев крематорий I находился в лагере Аушвиц I, а крематории II, III, IV, V — в лагере Аушвиц II/Биркенау, о котором идёт речь в статье). Когда летом 1944 г. крематории IV и V в Биркенау не справлялись с уничтожением тел погибших в газовых камерах, то тела погибших сжигали во рвах за крематорием V. Доставленных в Биркенау из европейских стран мирных жителей еврейской национальности было так много, что обреченные ожидали порой по 6-12 часов в лесной роще между крематорием III и крематориями IV, V своей очереди быть уничтожеными в газовых камерах.
Комендант Освенцима Рудольф Хёсс свидетельствовал[10]:
РФСС посылал в Освенцим разных функционеров партии и СС, чтобы они сами увидели, как уничтожают евреев. Все при этом получали глубокие впечатления. Некоторые из тех, кто прежде разглагольствовали о необходимости такого уничтожения, при виде «окончательного решения еврейского вопроса» теряли дар речи. Меня постоянно спрашивали, как я и мои люди могут быть свидетелями такого, как мы всё это способны выносить. На это я всегда отвечал, что все человеческие порывы должны подавляться и уступать место железной решимости, с которой следует выполнять приказы фюрера. Каждый из этих господ заявлял, что не желал бы получить такое задание.
Вторая группа заключённых отправлялась на рабскую работу на промышленные предприятия различных компаний. С 1940 года по 1945 годы в комплексе Аушвица были приписаны к фабрикам около 405 тысяч заключённых. Из них более 340 тысяч скончались от болезней и избиений, либо были казнены. Известен случай, когда немецкий промышленник Оскар Шиндлер спас около 1000 евреев, выкупив их для работ на своей фабрике. 300 женщин из этого списка по ошибке попали в Освенцим. Шиндлеру удалось вызволить их и увезти в Краков.
Третья группа, в основном близнецы и карлики, отправлялись на различные медицинские эксперименты, в частности к доктору Йозефу Менгеле, известному под прозвищем «ангел смерти».
Четвёртая группа, преимущественно женщины, отбирались в группу «Канада» для личного использования немцами в качестве прислуги и личных рабов, а также для сортировки личного имущества заключённых, прибывающих в лагерь. Название «Канада» было выбрано как издёвка над польскими заключёнными — в Польше слово «Канада» часто использовалось как восклицание при виде ценного подарка. Раньше польские эмигранты часто отправляли подарки на родину из Канады.
Аушвиц частично обслуживался заключёнными, которых периодически убивали и заменяли новыми. Особую роль играла так называемая «зондеркоманда» — заключённые, которые доставали тела из газовых камер и переносили их в крематорий[11]. За всем следили около 6000 служащих СС. Пепел узников Биркенау выбрасывали в пруды на территории лагеря или использовали в качестве удобрений.
К 1943 году в лагере сформировалась группа сопротивления, которая помогла некоторым заключённым бежать, а в октябре 1944 года группа заключённых из «зондеркоманды» разрушила крематорий IV[12]. В связи с приближением советских войск администрация Аушвица начала эвакуацию заключённых в лагеря, расположенные на территории Германии. Более 58 тыс. уцелевших к этому времени заключённых были вывезены до конца января 1945 г.
25 января эсэсовцы подожгли 35 бараков-складов, которые были полны вещей, отобранных у евреев; их не успели вывезти.
Когда 27 января 1945 года советские солдаты заняли Освенцим, они нашли там около 7,5 тыс. узников, которых не успели увезти, а в частично уцелевших бараках-складах — 1 185 345 мужских и дамских костюмов, 43 255 пар мужской и женской обуви, 13 694 ковра, огромное количество зубных щёток и кисточек для бритья, а также другие мелкие предметы домашнего обихода.
Несколько евреев-заключённых из «зондеркоманды», в том числе лидер группы Сопротивления Залман Градовский, написали послания, которые они спрятали в тех ямах, в которых закапывали прах из крематориев. 9 таких записок были позднее найдены и опубликованы[11].[13][14][15]
В память о жертвах лагеря в 1947 году Польша создала музей на территории Освенцима.
Аушвиц III
Аушвиц 3 являлся группой из приблизительно 40 небольших лагерей, созданных при фабриках и шахтах вокруг общего комплекса. Крупнейшим из таких лагерей был Мановиц, берущий название от польской деревни, располагавшейся на его территории. Он начал функционировать в мае 1942 года и был приписан к компании IG Farben. Такие лагеря регулярно посещали доктора и отбирали слабых и больных для газовых камер Биркенау.
Центральное руководство в Берлине выдало 16 октября 1942 года приказ о строительстве в Освенциме псарни на 250 служебных собак; запланировано это было на широкую ногу и ассигновано 81000 марок. При строительстве объекта была принята во внимание точка зрения лагерного ветеринарного врача и приняты все меры к созданию хороших санитарных условий. Не забыли отвести для собак большую территорию с газонами, построили ветеринарную больницу и специальную кухню. Факт этот заслуживает особого внимания, если представить себе, что одновременно с этой заботой о животных, лагерные власти относились с полным равнодушием к санитарно-гигиеническим условиям, в которых жили тысячи узников лагеря. Из воспоминаний коменданта Рудольфа Хёсса:
« Рейхсфюрер СС надеялся, что собак можно натренировать так, чтобы они всегда окружали узников, как отару овец, и таким образом побеги стали бы делом невозможным. Но все попытки добиться этого потерпели крах, ведь люди не скот. »
За всю историю Освенцима было совершено около 700 попыток побега, 300 из которых увенчались успехом, однако если кто-нибудь бежал, то всех его родственников арестовывали и отправляли в лагерь, а всех заключённых из его блока убивали. Это был весьма действенный метод препятствовать попыткам бегства. В 1996 году правительство Германии объявило 27 января, день освобождения Освенцима, официальным днём памяти жертв Холокоста. Резолюцией ООН 60/7 от 1 ноября 2005 года день 27 января был объявлен всемирным днем памяти жертв Холокоста.
Внутри жилого барака. Аушвиц 2 (Биркенау)
Руины бараков. Аушвиц 2 (Биркенау)
Аушвиц 2 (также известный как Биркенау, или Бжезинка) — это то, что обычно подразумевают, говоря собственно об Освенциме. В нём, в одноэтажных деревянных бараках, содержались сотни тысяч евреев, поляков, русских, цыган и узников других национальностей. Число жертв этого лагеря составило более миллиона человек. Строительство этой части лагеря началось в октябре 1941 года. Всего было четыре строительных участка. В 1942 году отдали в эксплуатацию участок I (там помещались мужской и женский лагеря); в 1943—44 годах были отданы в эксплуатацию лагеря, находившиеся на строительном участке II (цыганский лагерь, мужской карантинный, мужской, мужской больничный, еврейский семейный лагерь, складские помещения и «Депотлагерь», то есть лагерь для венгерских евреев). В 1944 году приступили к застройке III строительного участка; в незаконченных бараках в июне и июле 1944 года жили еврейки, фамилии которых не были занесены в регистрационные лагерные книги. Лагерь этот тоже называли «Депотлагерь», а потом «Мексика». IV участок так и не был застроен.
Новые заключённые ежедневно прибывали на поездах в Аушвиц 2 со всей оккупированной Европы. Прибывших делили на четыре группы.
Первая группа, составлявшая примерно ¾ всех привезённых, отправлялась в газовые камеры в течение нескольких часов. В эту группу входили все, признанные непригодными к работе, прежде всего, дети, старики, женщины.
В Аушвице 2 было 4 газовые камеры и 4 крематория. Все четыре крематория вступили в строй в 1943 году. Точные сроки вступления в строй: 1 марта — крематорий I, 25 июня — крематорий II, 22 марта — крематорий III, 4 апреля — крематорий IV. Среднее число трупов, сожжённых за 24 часа с учётом трёхчасового перерыва в сутки для очистки печей в 30 печах первых двух крематориев равнялось 5 000, а в 16 печах крематориев I и II — 3 000. (По принятой администрацией лагеря нумерации крематориев крематорий I находился в лагере Аушвиц I, а крематории II, III, IV, V — в лагере Аушвиц II/Биркенау, о котором идёт речь в статье). Когда летом 1944 г. крематории IV и V в Биркенау не справлялись с уничтожением тел погибших в газовых камерах, то тела погибших сжигали во рвах за крематорием V. Доставленных в Биркенау из европейских стран мирных жителей еврейской национальности было так много, что обреченные ожидали порой по 6-12 часов в лесной роще между крематорием III и крематориями IV, V своей очереди быть уничтожеными в газовых камерах.
Комендант Освенцима Рудольф Хёсс свидетельствовал[10]:
РФСС посылал в Освенцим разных функционеров партии и СС, чтобы они сами увидели, как уничтожают евреев. Все при этом получали глубокие впечатления. Некоторые из тех, кто прежде разглагольствовали о необходимости такого уничтожения, при виде «окончательного решения еврейского вопроса» теряли дар речи. Меня постоянно спрашивали, как я и мои люди могут быть свидетелями такого, как мы всё это способны выносить. На это я всегда отвечал, что все человеческие порывы должны подавляться и уступать место железной решимости, с которой следует выполнять приказы фюрера. Каждый из этих господ заявлял, что не желал бы получить такое задание.
Вторая группа заключённых отправлялась на рабскую работу на промышленные предприятия различных компаний. С 1940 года по 1945 годы в комплексе Аушвица были приписаны к фабрикам около 405 тысяч заключённых. Из них более 340 тысяч скончались от болезней и избиений, либо были казнены. Известен случай, когда немецкий промышленник Оскар Шиндлер спас около 1000 евреев, выкупив их для работ на своей фабрике. 300 женщин из этого списка по ошибке попали в Освенцим. Шиндлеру удалось вызволить их и увезти в Краков.
Третья группа, в основном близнецы и карлики, отправлялись на различные медицинские эксперименты, в частности к доктору Йозефу Менгеле, известному под прозвищем «ангел смерти».
Четвёртая группа, преимущественно женщины, отбирались в группу «Канада» для личного использования немцами в качестве прислуги и личных рабов, а также для сортировки личного имущества заключённых, прибывающих в лагерь. Название «Канада» было выбрано как издёвка над польскими заключёнными — в Польше слово «Канада» часто использовалось как восклицание при виде ценного подарка. Раньше польские эмигранты часто отправляли подарки на родину из Канады.
Аушвиц частично обслуживался заключёнными, которых периодически убивали и заменяли новыми. Особую роль играла так называемая «зондеркоманда» — заключённые, которые доставали тела из газовых камер и переносили их в крематорий[11]. За всем следили около 6000 служащих СС. Пепел узников Биркенау выбрасывали в пруды на территории лагеря или использовали в качестве удобрений.
К 1943 году в лагере сформировалась группа сопротивления, которая помогла некоторым заключённым бежать, а в октябре 1944 года группа заключённых из «зондеркоманды» разрушила крематорий IV[12]. В связи с приближением советских войск администрация Аушвица начала эвакуацию заключённых в лагеря, расположенные на территории Германии. Более 58 тыс. уцелевших к этому времени заключённых были вывезены до конца января 1945 г.
25 января эсэсовцы подожгли 35 бараков-складов, которые были полны вещей, отобранных у евреев; их не успели вывезти.
Когда 27 января 1945 года советские солдаты заняли Освенцим, они нашли там около 7,5 тыс. узников, которых не успели увезти, а в частично уцелевших бараках-складах — 1 185 345 мужских и дамских костюмов, 43 255 пар мужской и женской обуви, 13 694 ковра, огромное количество зубных щёток и кисточек для бритья, а также другие мелкие предметы домашнего обихода.
Несколько евреев-заключённых из «зондеркоманды», в том числе лидер группы Сопротивления Залман Градовский, написали послания, которые они спрятали в тех ямах, в которых закапывали прах из крематориев. 9 таких записок были позднее найдены и опубликованы[11].[13][14][15]
В память о жертвах лагеря в 1947 году Польша создала музей на территории Освенцима.
Аушвиц III
Аушвиц 3 являлся группой из приблизительно 40 небольших лагерей, созданных при фабриках и шахтах вокруг общего комплекса. Крупнейшим из таких лагерей был Мановиц, берущий название от польской деревни, располагавшейся на его территории. Он начал функционировать в мае 1942 года и был приписан к компании IG Farben. Такие лагеря регулярно посещали доктора и отбирали слабых и больных для газовых камер Биркенау.
Центральное руководство в Берлине выдало 16 октября 1942 года приказ о строительстве в Освенциме псарни на 250 служебных собак; запланировано это было на широкую ногу и ассигновано 81000 марок. При строительстве объекта была принята во внимание точка зрения лагерного ветеринарного врача и приняты все меры к созданию хороших санитарных условий. Не забыли отвести для собак большую территорию с газонами, построили ветеринарную больницу и специальную кухню. Факт этот заслуживает особого внимания, если представить себе, что одновременно с этой заботой о животных, лагерные власти относились с полным равнодушием к санитарно-гигиеническим условиям, в которых жили тысячи узников лагеря. Из воспоминаний коменданта Рудольфа Хёсса:
« Рейхсфюрер СС надеялся, что собак можно натренировать так, чтобы они всегда окружали узников, как отару овец, и таким образом побеги стали бы делом невозможным. Но все попытки добиться этого потерпели крах, ведь люди не скот. »
За всю историю Освенцима было совершено около 700 попыток побега, 300 из которых увенчались успехом, однако если кто-нибудь бежал, то всех его родственников арестовывали и отправляли в лагерь, а всех заключённых из его блока убивали. Это был весьма действенный метод препятствовать попыткам бегства. В 1996 году правительство Германии объявило 27 января, день освобождения Освенцима, официальным днём памяти жертв Холокоста. Резолюцией ООН 60/7 от 1 ноября 2005 года день 27 января был объявлен всемирным днем памяти жертв Холокоста.
Оп въезжает в тред
Что меня больше всего всегда умиляло, это то, что укропы каким-то образом себя дистанционируют от русских, якобы русские пьют, а укропы нет, якобы у русских дороги хуевые, а у укропов нет, якобы у русских воруют, берут взятки и т.д., а у укропов нет, якобы у русских быдла много, а у укропов нет.
А на самом деле, если разобраться, то укроп - это когда собрали все самое хуевое, что есть в русских, и возвели во вторую степень. Москва полна укропских проституток, дороги в укропии пиздец, все воруют, берут взятки, пьют безбожно, гопарья и быдла море и т.д.
То же и с кухней. Якобы укропы не жрут все с хлебом, якобы у укропов нет борща и они не заливают все маянезиком и т.д. Салоеды такие салоеды.
А на самом деле, если разобраться, то укроп - это когда собрали все самое хуевое, что есть в русских, и возвели во вторую степень. Москва полна укропских проституток, дороги в укропии пиздец, все воруют, берут взятки, пьют безбожно, гопарья и быдла море и т.д.
То же и с кухней. Якобы укропы не жрут все с хлебом, якобы у укропов нет борща и они не заливают все маянезиком и т.д. Салоеды такие салоеды.
Комплекс состоял из трёх основных лагерей: Аушвиц 1, Аушвиц 2 и Аушвиц 3.
Аушвиц I
Ворота лагеря с надписью «Труд освобождает» (Arbeit macht frei)
На территории Аушвиц 1
Стена казни. Аушвиц 1
Жестяные контейнеры, содержавшие циклон Б
Сохранившиеся печи низкопропускного крематория. Аушвиц 1
После того, как в 1939 году этот район Польши был занят немецкими войсками, город Освенцим был переименован в Аушвиц. Первым концлагерем в Освенциме стал Аушвиц 1[8], который впоследствии служил административным центром всего комплекса. Он был основан 20 мая 1940 года на основе кирпичных одноэтажных и двухэтажных строений бывших польских, а ранее австрийских казарм. Первоначально к строительству концлагеря Аушвиц I в принудительном порядке были привлечены члены еврейской общины города Освенцим. Бывшее овощехранилище было перестроено в крематорий I с моргом.
В ходе строительства у всех одноэтажных зданий были надстроены вторые этажи. Были построены несколько новых двухэтажных зданий. Всего в лагере Аушвиц I насчитывалось 24 двухэтажных здания (блока). В блоке № 11 («Блок Смерти») находилась лагерная тюрьма, там же два-три раза в месяц происходили заседания так называемого «Чрезвычайного суда», по решению которого приводились в исполнения смертные приговоры в отношении арестованных Гестапо участников движения Сопротивления и арестованных узников лагеря. С 6 октября 1941 года по 28 февраля 1942 г. в блоках № 1, 2, 3, 12, 13, 14, 22, 23 были размещены советские военнопленные, которых затем перевели в лагерь Аушвиц II/Биркенау.
В связи с тем, что было решено создать в Освенциме концентрационный лагерь, с прилегающей к нему территории было выселено польское население. Это происходило двумя этапами; первый имел место в июне 1940 года. Тогда было выселено около 2 тыс. человек, живших недалеко от бывших казарм польской армии и зданий Польской табачной монополии. Второй этап выселения — июль 1940 года, он охватил жителей улиц Короткая, Польная и Легионов. В ноябре того же года произошло третье выселение, оно коснулось района Засоле. Мероприятия по выселению продолжались и в 1941 году; в марте и апреле были выселены жители деревень Бабице, Буды, Райско, Бжезинка, Брощковице, Плавы и Харменже. Всего были выселены жители с территории в 40 км², которая была объявлена «Сферой интересов лагеря Аушвиц»; в 1941—1943 годах здесь были созданы подсобные лагеря сельскохозяйственного профиля: рыбные хозяйства, птицеводческие и скотоводческие фермы. Сельскохозяйственная продукция поступала в гарнизон войск СС. Лагерь был обнесён двойным проволочным забором, по которому пропускался электрический ток высокого напряжения.
Весной 1942 лагерь Аушвиц I с двух сторон был обнесён железобетонным забором. Охрану лагеря Аушвиц, а затем и Аушвиц II/Биркенау, Аушвиц III/Моновицы несли военнослужащие войск СС из соединения «Мёртвая голова». Первая группа узников в составе 728 польских политических заключённых прибыла в лагерь 14 июня 1940 года. На протяжении двух лет количество заключённых варьировалось от 13 до 16 тысяч, а к 1942 году достигло 20 000 заключённых. СС отбирало некоторых заключённых, преимущественно немцев, для слежки за остальными. Заключённые лагеря делились на классы, что было визуально отражено нашивками на одежде. 6 дней в неделю, кроме воскресенья, заключённые были обязаны работать. Изматывающий график работ и скудная пища стали причиной многочисленных смертей. В лагере Аушвиц I существовали отдельные блоки, служившие для различных целей. В блоке № 11 производились наказания для нарушителей правил лагеря. Людей по 4 человека помещали в так называемые «стоячие камеры» размером 90x90 см, где им приходилось стоять всю ночь. Более жёсткие меры подразумевали медленные убийства: провинившихся либо сажали в герметичную камеру, где они умирали от нехватки кислорода, либо морили голодом до смерти. Между блоками 10 и 11 находился пыточный двор, где заключённых пытали и расстреливали. Стена, у которой производился расстрел, была реконструирована после окончания войны. А в блоке № 24 в середине войны, на втором этаже, функционировал публичный дом.
3 сентября 1941 года по приказу заместителя коменданта лагеря оберштурмфюрера СС Карла Фрицша было проведено первое испытание отравления людей газом Циклон Б в подвальных камерах блока 11, в результате которого погибло 600 советских военнопленных и 250 польских узников, в основном больных[9]. Опыт был признан успешным, и помещение морга в здании крематория I было переконструировано в газовую камеру. Камера функционировала с 1941 года по 1942 год, а затем её перестроили в бомбоубежище СС. Впоследствии камера и крематорий I были воссозданы из оригинальных деталей и существуют по сей день в качестве памятника жестокости нацистов.
Аушвиц II (Биркенау)
Внутри жилого барака. Аушвиц 2 (Биркенау)
Руины бараков. Аушвиц 2 (Биркенау)
Аушвиц 2 (также известный как Биркенау, или Бжезинка) — это то, что обычно подразумевают, говоря собственно об Освенциме. В нём, в одноэтажных деревянных бараках, содержались сотни тысяч евреев, поляков, русских, цыган и узников других национальностей. Число жертв этого лагеря составило более миллиона человек. Строительство этой части лагеря началось в октябре 1941 года. Всего было четыре строительных участка. В 1942 году отдали в эксплуатацию участок I (там помещались мужской и женский лагеря); в 1943—44 годах были отданы в эксплуатацию лагеря, находившиеся на строительном участке II (цыганский лагерь, мужской карантинный, мужской, мужской больничный, еврейский семейный лагерь, складские помещения и «Депотлагерь», то есть лагерь для венгерских евреев). В 1944 году приступили к застройке III строительного участка; в незаконченных бараках в июне и июле 1944 года жили еврейки, фамилии которых не были занесены в регистрационные лагерные книги. Лагерь этот тоже называли «Депотлагерь», а потом «Мексика». IV участок так и не был застроен.
Новые заключённые ежедневно прибывали на поездах в Аушвиц 2 со всей оккупированной Европы. Прибывших делили на четыре группы.
Первая группа, составлявшая примерно ¾ всех привезённых, отправлялась в газовые камеры в течение нескольких часов. В эту группу входили все, признанные непригодными к работе, прежде всего, дети, старики, женщины.
В Аушвице 2 было 4 газовые камеры и 4 крематория. Все четыре крематория вступили в строй в 1943 году. Точные сроки вступления в строй: 1 марта — крематорий I, 25 июня — крематорий II, 22 марта — крематорий III, 4 апреля — крематорий IV. Среднее число трупов, сожжённых за 24 часа с учётом трёхчасового перерыва в сутки для очистки печей в 30 печах первых двух крематориев равнялось 5 000, а в 16 печах крематориев I и II — 3 000. (По принятой администрацией лагеря нумерации крематориев крематорий I находился в лагере Аушвиц I, а крематории II, III, IV, V — в лагере Аушвиц II/Биркенау, о котором идёт речь в статье). Когда летом 1944 г. крематории IV и V в Биркенау не справлялись с уничтожением тел погибших в газовых камерах, то тела погибших сжигали во рвах за крематорием V. Доставленных в Биркенау из европейских стран мирных жителей еврейской национальности было так много, что обреченные ожидали порой по 6-12 часов в лесной роще между крематорием III и крематориями IV, V своей очереди быть уничтожеными в газовых камерах.
Комендант Освенцима Рудольф Хёсс свидетельствовал[10]:
РФСС посылал в Освенцим разных функционеров партии и СС, чтобы они сами увидели, как уничтожают евреев. Все при этом получали глубокие впечатления. Некоторые из тех, кто прежде разглагольствовали о необходимости такого уничтожения, при виде «окончательного решения еврейского вопроса» теряли дар речи. Меня постоянно спрашивали, как я и мои люди могут быть свидетелями такого, как мы всё это способны выносить. На это я всегда отвечал, что все человеческие порывы должны подавляться и уступать место железной решимости, с которой следует выполнять приказы фюрера. Каждый из этих господ заявлял, что не желал бы получить такое задание.
Аушвиц I
Ворота лагеря с надписью «Труд освобождает» (Arbeit macht frei)
На территории Аушвиц 1
Стена казни. Аушвиц 1
Жестяные контейнеры, содержавшие циклон Б
Сохранившиеся печи низкопропускного крематория. Аушвиц 1
После того, как в 1939 году этот район Польши был занят немецкими войсками, город Освенцим был переименован в Аушвиц. Первым концлагерем в Освенциме стал Аушвиц 1[8], который впоследствии служил административным центром всего комплекса. Он был основан 20 мая 1940 года на основе кирпичных одноэтажных и двухэтажных строений бывших польских, а ранее австрийских казарм. Первоначально к строительству концлагеря Аушвиц I в принудительном порядке были привлечены члены еврейской общины города Освенцим. Бывшее овощехранилище было перестроено в крематорий I с моргом.
В ходе строительства у всех одноэтажных зданий были надстроены вторые этажи. Были построены несколько новых двухэтажных зданий. Всего в лагере Аушвиц I насчитывалось 24 двухэтажных здания (блока). В блоке № 11 («Блок Смерти») находилась лагерная тюрьма, там же два-три раза в месяц происходили заседания так называемого «Чрезвычайного суда», по решению которого приводились в исполнения смертные приговоры в отношении арестованных Гестапо участников движения Сопротивления и арестованных узников лагеря. С 6 октября 1941 года по 28 февраля 1942 г. в блоках № 1, 2, 3, 12, 13, 14, 22, 23 были размещены советские военнопленные, которых затем перевели в лагерь Аушвиц II/Биркенау.
В связи с тем, что было решено создать в Освенциме концентрационный лагерь, с прилегающей к нему территории было выселено польское население. Это происходило двумя этапами; первый имел место в июне 1940 года. Тогда было выселено около 2 тыс. человек, живших недалеко от бывших казарм польской армии и зданий Польской табачной монополии. Второй этап выселения — июль 1940 года, он охватил жителей улиц Короткая, Польная и Легионов. В ноябре того же года произошло третье выселение, оно коснулось района Засоле. Мероприятия по выселению продолжались и в 1941 году; в марте и апреле были выселены жители деревень Бабице, Буды, Райско, Бжезинка, Брощковице, Плавы и Харменже. Всего были выселены жители с территории в 40 км², которая была объявлена «Сферой интересов лагеря Аушвиц»; в 1941—1943 годах здесь были созданы подсобные лагеря сельскохозяйственного профиля: рыбные хозяйства, птицеводческие и скотоводческие фермы. Сельскохозяйственная продукция поступала в гарнизон войск СС. Лагерь был обнесён двойным проволочным забором, по которому пропускался электрический ток высокого напряжения.
Весной 1942 лагерь Аушвиц I с двух сторон был обнесён железобетонным забором. Охрану лагеря Аушвиц, а затем и Аушвиц II/Биркенау, Аушвиц III/Моновицы несли военнослужащие войск СС из соединения «Мёртвая голова». Первая группа узников в составе 728 польских политических заключённых прибыла в лагерь 14 июня 1940 года. На протяжении двух лет количество заключённых варьировалось от 13 до 16 тысяч, а к 1942 году достигло 20 000 заключённых. СС отбирало некоторых заключённых, преимущественно немцев, для слежки за остальными. Заключённые лагеря делились на классы, что было визуально отражено нашивками на одежде. 6 дней в неделю, кроме воскресенья, заключённые были обязаны работать. Изматывающий график работ и скудная пища стали причиной многочисленных смертей. В лагере Аушвиц I существовали отдельные блоки, служившие для различных целей. В блоке № 11 производились наказания для нарушителей правил лагеря. Людей по 4 человека помещали в так называемые «стоячие камеры» размером 90x90 см, где им приходилось стоять всю ночь. Более жёсткие меры подразумевали медленные убийства: провинившихся либо сажали в герметичную камеру, где они умирали от нехватки кислорода, либо морили голодом до смерти. Между блоками 10 и 11 находился пыточный двор, где заключённых пытали и расстреливали. Стена, у которой производился расстрел, была реконструирована после окончания войны. А в блоке № 24 в середине войны, на втором этаже, функционировал публичный дом.
3 сентября 1941 года по приказу заместителя коменданта лагеря оберштурмфюрера СС Карла Фрицша было проведено первое испытание отравления людей газом Циклон Б в подвальных камерах блока 11, в результате которого погибло 600 советских военнопленных и 250 польских узников, в основном больных[9]. Опыт был признан успешным, и помещение морга в здании крематория I было переконструировано в газовую камеру. Камера функционировала с 1941 года по 1942 год, а затем её перестроили в бомбоубежище СС. Впоследствии камера и крематорий I были воссозданы из оригинальных деталей и существуют по сей день в качестве памятника жестокости нацистов.
Аушвиц II (Биркенау)
Внутри жилого барака. Аушвиц 2 (Биркенау)
Руины бараков. Аушвиц 2 (Биркенау)
Аушвиц 2 (также известный как Биркенау, или Бжезинка) — это то, что обычно подразумевают, говоря собственно об Освенциме. В нём, в одноэтажных деревянных бараках, содержались сотни тысяч евреев, поляков, русских, цыган и узников других национальностей. Число жертв этого лагеря составило более миллиона человек. Строительство этой части лагеря началось в октябре 1941 года. Всего было четыре строительных участка. В 1942 году отдали в эксплуатацию участок I (там помещались мужской и женский лагеря); в 1943—44 годах были отданы в эксплуатацию лагеря, находившиеся на строительном участке II (цыганский лагерь, мужской карантинный, мужской, мужской больничный, еврейский семейный лагерь, складские помещения и «Депотлагерь», то есть лагерь для венгерских евреев). В 1944 году приступили к застройке III строительного участка; в незаконченных бараках в июне и июле 1944 года жили еврейки, фамилии которых не были занесены в регистрационные лагерные книги. Лагерь этот тоже называли «Депотлагерь», а потом «Мексика». IV участок так и не был застроен.
Новые заключённые ежедневно прибывали на поездах в Аушвиц 2 со всей оккупированной Европы. Прибывших делили на четыре группы.
Первая группа, составлявшая примерно ¾ всех привезённых, отправлялась в газовые камеры в течение нескольких часов. В эту группу входили все, признанные непригодными к работе, прежде всего, дети, старики, женщины.
В Аушвице 2 было 4 газовые камеры и 4 крематория. Все четыре крематория вступили в строй в 1943 году. Точные сроки вступления в строй: 1 марта — крематорий I, 25 июня — крематорий II, 22 марта — крематорий III, 4 апреля — крематорий IV. Среднее число трупов, сожжённых за 24 часа с учётом трёхчасового перерыва в сутки для очистки печей в 30 печах первых двух крематориев равнялось 5 000, а в 16 печах крематориев I и II — 3 000. (По принятой администрацией лагеря нумерации крематориев крематорий I находился в лагере Аушвиц I, а крематории II, III, IV, V — в лагере Аушвиц II/Биркенау, о котором идёт речь в статье). Когда летом 1944 г. крематории IV и V в Биркенау не справлялись с уничтожением тел погибших в газовых камерах, то тела погибших сжигали во рвах за крематорием V. Доставленных в Биркенау из европейских стран мирных жителей еврейской национальности было так много, что обреченные ожидали порой по 6-12 часов в лесной роще между крематорием III и крематориями IV, V своей очереди быть уничтожеными в газовых камерах.
Комендант Освенцима Рудольф Хёсс свидетельствовал[10]:
РФСС посылал в Освенцим разных функционеров партии и СС, чтобы они сами увидели, как уничтожают евреев. Все при этом получали глубокие впечатления. Некоторые из тех, кто прежде разглагольствовали о необходимости такого уничтожения, при виде «окончательного решения еврейского вопроса» теряли дар речи. Меня постоянно спрашивали, как я и мои люди могут быть свидетелями такого, как мы всё это способны выносить. На это я всегда отвечал, что все человеческие порывы должны подавляться и уступать место железной решимости, с которой следует выполнять приказы фюрера. Каждый из этих господ заявлял, что не желал бы получить такое задание.
Аушвиц I
Ворота лагеря с надписью «Труд освобождает» (Arbeit macht frei)
На территории Аушвиц 1
Стена казни. Аушвиц 1
Жестяные контейнеры, содержавшие циклон Б
Сохранившиеся печи низкопропускного крематория. Аушвиц 1
После того, как в 1939 году этот район Польши был занят немецкими войсками, город Освенцим был переименован в Аушвиц. Первым концлагерем в Освенциме стал Аушвиц 1[8], который впоследствии служил административным центром всего комплекса. Он был основан 20 мая 1940 года на основе кирпичных одноэтажных и двухэтажных строений бывших польских, а ранее австрийских казарм. Первоначально к строительству концлагеря Аушвиц I в принудительном порядке были привлечены члены еврейской общины города Освенцим. Бывшее овощехранилище было перестроено в крематорий I с моргом.
В ходе строительства у всех одноэтажных зданий были надстроены вторые этажи. Были построены несколько новых двухэтажных зданий. Всего в лагере Аушвиц I насчитывалось 24 двухэтажных здания (блока). В блоке № 11 («Блок Смерти») находилась лагерная тюрьма, там же два-три раза в месяц происходили заседания так называемого «Чрезвычайного суда», по решению которого приводились в исполнения смертные приговоры в отношении арестованных Гестапо участников движения Сопротивления и арестованных узников лагеря. С 6 октября 1941 года по 28 февраля 1942 г. в блоках № 1, 2, 3, 12, 13, 14, 22, 23 были размещены советские военнопленные, которых затем перевели в лагерь Аушвиц II/Биркенау.
В связи с тем, что было решено создать в Освенциме концентрационный лагерь, с прилегающей к нему территории было выселено польское население. Это происходило двумя этапами; первый имел место в июне 1940 года. Тогда было выселено около 2 тыс. человек, живших недалеко от бывших казарм польской армии и зданий Польской табачной монополии. Второй этап выселения — июль 1940 года, он охватил жителей улиц Короткая, Польная и Легионов. В ноябре того же года произошло третье выселение, оно коснулось района Засоле. Мероприятия по выселению продолжались и в 1941 году; в марте и апреле были выселены жители деревень Бабице, Буды, Райско, Бжезинка, Брощковице, Плавы и Харменже. Всего были выселены жители с территории в 40 км², которая была объявлена «Сферой интересов лагеря Аушвиц»; в 1941—1943 годах здесь были созданы подсобные лагеря сельскохозяйственного профиля: рыбные хозяйства, птицеводческие и скотоводческие фермы. Сельскохозяйственная продукция поступала в гарнизон войск СС. Лагерь был обнесён двойным проволочным забором, по которому пропускался электрический ток высокого напряжения.
Весной 1942 лагерь Аушвиц I с двух сторон был обнесён железобетонным забором. Охрану лагеря Аушвиц, а затем и Аушвиц II/Биркенау, Аушвиц III/Моновицы несли военнослужащие войск СС из соединения «Мёртвая голова». Первая группа узников в составе 728 польских политических заключённых прибыла в лагерь 14 июня 1940 года. На протяжении двух лет количество заключённых варьировалось от 13 до 16 тысяч, а к 1942 году достигло 20 000 заключённых. СС отбирало некоторых заключённых, преимущественно немцев, для слежки за остальными. Заключённые лагеря делились на классы, что было визуально отражено нашивками на одежде. 6 дней в неделю, кроме воскресенья, заключённые были обязаны работать. Изматывающий график работ и скудная пища стали причиной многочисленных смертей. В лагере Аушвиц I существовали отдельные блоки, служившие для различных целей. В блоке № 11 производились наказания для нарушителей правил лагеря. Людей по 4 человека помещали в так называемые «стоячие камеры» размером 90x90 см, где им приходилось стоять всю ночь. Более жёсткие меры подразумевали медленные убийства: провинившихся либо сажали в герметичную камеру, где они умирали от нехватки кислорода, либо морили голодом до смерти. Между блоками 10 и 11 находился пыточный двор, где заключённых пытали и расстреливали. Стена, у которой производился расстрел, была реконструирована после окончания войны. А в блоке № 24 в середине войны, на втором этаже, функционировал публичный дом.
3 сентября 1941 года по приказу заместителя коменданта лагеря оберштурмфюрера СС Карла Фрицша было проведено первое испытание отравления людей газом Циклон Б в подвальных камерах блока 11, в результате которого погибло 600 советских военнопленных и 250 польских узников, в основном больных[9]. Опыт был признан успешным, и помещение морга в здании крематория I было переконструировано в газовую камеру. Камера функционировала с 1941 года по 1942 год, а затем её перестроили в бомбоубежище СС. Впоследствии камера и крематорий I были воссозданы из оригинальных деталей и существуют по сей день в качестве памятника жестокости нацистов.
Ворота лагеря с надписью «Труд освобождает» (Arbeit macht frei)
На территории Аушвиц 1
Стена казни. Аушвиц 1
Жестяные контейнеры, содержавшие циклон Б
Сохранившиеся печи низкопропускного крематория. Аушвиц 1
После того, как в 1939 году этот район Польши был занят немецкими войсками, город Освенцим был переименован в Аушвиц. Первым концлагерем в Освенциме стал Аушвиц 1[8], который впоследствии служил административным центром всего комплекса. Он был основан 20 мая 1940 года на основе кирпичных одноэтажных и двухэтажных строений бывших польских, а ранее австрийских казарм. Первоначально к строительству концлагеря Аушвиц I в принудительном порядке были привлечены члены еврейской общины города Освенцим. Бывшее овощехранилище было перестроено в крематорий I с моргом.
В ходе строительства у всех одноэтажных зданий были надстроены вторые этажи. Были построены несколько новых двухэтажных зданий. Всего в лагере Аушвиц I насчитывалось 24 двухэтажных здания (блока). В блоке № 11 («Блок Смерти») находилась лагерная тюрьма, там же два-три раза в месяц происходили заседания так называемого «Чрезвычайного суда», по решению которого приводились в исполнения смертные приговоры в отношении арестованных Гестапо участников движения Сопротивления и арестованных узников лагеря. С 6 октября 1941 года по 28 февраля 1942 г. в блоках № 1, 2, 3, 12, 13, 14, 22, 23 были размещены советские военнопленные, которых затем перевели в лагерь Аушвиц II/Биркенау.
В связи с тем, что было решено создать в Освенциме концентрационный лагерь, с прилегающей к нему территории было выселено польское население. Это происходило двумя этапами; первый имел место в июне 1940 года. Тогда было выселено около 2 тыс. человек, живших недалеко от бывших казарм польской армии и зданий Польской табачной монополии. Второй этап выселения — июль 1940 года, он охватил жителей улиц Короткая, Польная и Легионов. В ноябре того же года произошло третье выселение, оно коснулось района Засоле. Мероприятия по выселению продолжались и в 1941 году; в марте и апреле были выселены жители деревень Бабице, Буды, Райско, Бжезинка, Брощковице, Плавы и Харменже. Всего были выселены жители с территории в 40 км², которая была объявлена «Сферой интересов лагеря Аушвиц»; в 1941—1943 годах здесь были созданы подсобные лагеря сельскохозяйственного профиля: рыбные хозяйства, птицеводческие и скотоводческие фермы. Сельскохозяйственная продукция поступала в гарнизон войск СС. Лагерь был обнесён двойным проволочным забором, по которому пропускался электрический ток высокого напряжения.
Весной 1942 лагерь Аушвиц I с двух сторон был обнесён железобетонным забором. Охрану лагеря Аушвиц, а затем и Аушвиц II/Биркенау, Аушвиц III/Моновицы несли военнослужащие войск СС из соединения «Мёртвая голова». Первая группа узников в составе 728 польских политических заключённых прибыла в лагерь 14 июня 1940 года. На протяжении двух лет количество заключённых варьировалось от 13 до 16 тысяч, а к 1942 году достигло 20 000 заключённых. СС отбирало некоторых заключённых, преимущественно немцев, для слежки за остальными. Заключённые лагеря делились на классы, что было визуально отражено нашивками на одежде. 6 дней в неделю, кроме воскресенья, заключённые были обязаны работать. Изматывающий график работ и скудная пища стали причиной многочисленных смертей. В лагере Аушвиц I существовали отдельные блоки, служившие для различных целей. В блоке № 11 производились наказания для нарушителей правил лагеря. Людей по 4 человека помещали в так называемые «стоячие камеры» размером 90x90 см, где им приходилось стоять всю ночь. Более жёсткие меры подразумевали медленные убийства: провинившихся либо сажали в герметичную камеру, где они умирали от нехватки кислорода, либо морили голодом до смерти. Между блоками 10 и 11 находился пыточный двор, где заключённых пытали и расстреливали. Стена, у которой производился расстрел, была реконструирована после окончания войны. А в блоке № 24 в середине войны, на втором этаже, функционировал публичный дом.
3 сентября 1941 года по приказу заместителя коменданта лагеря оберштурмфюрера СС Карла Фрицша было проведено первое испытание отравления людей газом Циклон Б в подвальных камерах блока 11, в результате которого погибло 600 советских военнопленных и 250 польских узников, в основном больных[9]. Опыт был признан успешным, и помещение морга в здании крематория I было переконструировано в газовую камеру. Камера функционировала с 1941 года по 1942 год, а затем её перестроили в бомбоубежище СС. Впоследствии камера и крематорий I были воссозданы из оригинальных деталей и существуют по сей день в качестве памятника жестокости нацистов.
>мырмышелью
Что ж ты творишь
Заорал неистово
Скажи спасибо пидорахобабам. Ни разу ни одну не видел чтобы умела готовить.
Аушвиц II (Биркенау)
Внутри жилого барака. Аушвиц 2 (Биркенау)
Руины бараков. Аушвиц 2 (Биркенау)
Аушвиц 2 (также известный как Биркенау, или Бжезинка) — это то, что обычно подразумевают, говоря собственно об Освенциме. В нём, в одноэтажных деревянных бараках, содержались сотни тысяч евреев, поляков, русских, цыган и узников других национальностей. Число жертв этого лагеря составило более миллиона человек. Строительство этой части лагеря началось в октябре 1941 года. Всего было четыре строительных участка. В 1942 году отдали в эксплуатацию участок I (там помещались мужской и женский лагеря); в 1943—44 годах были отданы в эксплуатацию лагеря, находившиеся на строительном участке II (цыганский лагерь, мужской карантинный, мужской, мужской больничный, еврейский семейный лагерь, складские помещения и «Депотлагерь», то есть лагерь для венгерских евреев). В 1944 году приступили к застройке III строительного участка; в незаконченных бараках в июне и июле 1944 года жили еврейки, фамилии которых не были занесены в регистрационные лагерные книги. Лагерь этот тоже называли «Депотлагерь», а потом «Мексика». IV участок так и не был застроен.
Новые заключённые ежедневно прибывали на поездах в Аушвиц 2 со всей оккупированной Европы. Прибывших делили на четыре группы.
Первая группа, составлявшая примерно ¾ всех привезённых, отправлялась в газовые камеры в течение нескольких часов. В эту группу входили все, признанные непригодными к работе, прежде всего, дети, старики, женщины.
В Аушвице 2 было 4 газовые камеры и 4 крематория. Все четыре крематория вступили в строй в 1943 году. Точные сроки вступления в строй: 1 марта — крематорий I, 25 июня — крематорий II, 22 марта — крематорий III, 4 апреля — крематорий IV. Среднее число трупов, сожжённых за 24 часа с учётом трёхчасового перерыва в сутки для очистки печей в 30 печах первых двух крематориев равнялось 5 000, а в 16 печах крематориев I и II — 3 000. (По принятой администрацией лагеря нумерации крематориев крематорий I находился в лагере Аушвиц I, а крематории II, III, IV, V — в лагере Аушвиц II/Биркенау, о котором идёт речь в статье). Когда летом 1944 г. крематории IV и V в Биркенау не справлялись с уничтожением тел погибших в газовых камерах, то тела погибших сжигали во рвах за крематорием V. Доставленных в Биркенау из европейских стран мирных жителей еврейской национальности было так много, что обреченные ожидали порой по 6-12 часов в лесной роще между крематорием III и крематориями IV, V своей очереди быть уничтожеными в газовых камерах.
Комендант Освенцима Рудольф Хёсс свидетельствовал[10]:
РФСС посылал в Освенцим разных функционеров партии и СС, чтобы они сами увидели, как уничтожают евреев. Все при этом получали глубокие впечатления. Некоторые из тех, кто прежде разглагольствовали о необходимости такого уничтожения, при виде «окончательного решения еврейского вопроса» теряли дар речи. Меня постоянно спрашивали, как я и мои люди могут быть свидетелями такого, как мы всё это способны выносить. На это я всегда отвечал, что все человеческие порывы должны подавляться и уступать место железной решимости, с которой следует выполнять приказы фюрера. Каждый из этих господ заявлял, что не желал бы получить такое задание.
Вторая группа заключённых отправлялась на рабскую работу на промышленные предприятия различных компаний. С 1940 года по 1945 годы в комплексе Аушвица были приписаны к фабрикам около 405 тысяч заключённых. Из них более 340 тысяч скончались от болезней и избиений, либо были казнены. Известен случай, когда немецкий промышленник Оскар Шиндлер спас около 1000 евреев, выкупив их для работ на своей фабрике. 300 женщин из этого списка по ошибке попали в Освенцим. Шиндлеру удалось вызволить их и увезти в Краков.
Третья группа, в основном близнецы и карлики, отправлялись на различные медицинские эксперименты, в частности к доктору Йозефу Менгеле, известному под прозвищем «ангел смерти».
Четвёртая группа, преимущественно женщины, отбирались в группу «Канада» для личного использования немцами в качестве прислуги и личных рабов, а также для сортировки личного имущества заключённых, прибывающих в лагерь. Название «Канада» было выбрано как издёвка над польскими заключёнными — в Польше слово «Канада» часто использовалось как восклицание при виде ценного подарка. Раньше польские эмигранты часто отправляли подарки на родину из Канады.
Аушвиц частично обслуживался заключёнными, которых периодически убивали и заменяли новыми. Особую роль играла так называемая «зондеркоманда» — заключённые, которые доставали тела из газовых камер и переносили их в крематорий[11]. За всем следили около 6000 служащих СС. Пепел узников Биркенау выбрасывали в пруды на территории лагеря или использовали в качестве удобрений.
К 1943 году в лагере сформировалась группа сопротивления, которая помогла некоторым заключённым бежать, а в октябре 1944 года группа заключённых из «зондеркоманды» разрушила крематорий IV[12]. В связи с приближением советских войск администрация Аушвица начала эвакуацию заключённых в лагеря, расположенные на территории Германии. Более 58 тыс. уцелевших к этому времени заключённых были вывезены до конца января 1945 г.
25 января эсэсовцы подожгли 35 бараков-складов, которые были полны вещей, отобранных у евреев; их не успели вывезти.
Когда 27 января 1945 года советские солдаты заняли Освенцим, они нашли там около 7,5 тыс. узников, которых не успели увезти, а в частично уцелевших бараках-складах — 1 185 345 мужских и дамских костюмов, 43 255 пар мужской и женской обуви, 13 694 ковра, огромное количество зубных щёток и кисточек для бритья, а также другие мелкие предметы домашнего обихода.
Несколько евреев-заключённых из «зондеркоманды», в том числе лидер группы Сопротивления Залман Градовский, написали послания, которые они спрятали в тех ямах, в которых закапывали прах из крематориев. 9 таких записок были позднее найдены и опубликованы[11].[13][14][15]
В память о жертвах лагеря в 1947 году Польша создала музей на территории Освенцима.
Внутри жилого барака. Аушвиц 2 (Биркенау)
Руины бараков. Аушвиц 2 (Биркенау)
Аушвиц 2 (также известный как Биркенау, или Бжезинка) — это то, что обычно подразумевают, говоря собственно об Освенциме. В нём, в одноэтажных деревянных бараках, содержались сотни тысяч евреев, поляков, русских, цыган и узников других национальностей. Число жертв этого лагеря составило более миллиона человек. Строительство этой части лагеря началось в октябре 1941 года. Всего было четыре строительных участка. В 1942 году отдали в эксплуатацию участок I (там помещались мужской и женский лагеря); в 1943—44 годах были отданы в эксплуатацию лагеря, находившиеся на строительном участке II (цыганский лагерь, мужской карантинный, мужской, мужской больничный, еврейский семейный лагерь, складские помещения и «Депотлагерь», то есть лагерь для венгерских евреев). В 1944 году приступили к застройке III строительного участка; в незаконченных бараках в июне и июле 1944 года жили еврейки, фамилии которых не были занесены в регистрационные лагерные книги. Лагерь этот тоже называли «Депотлагерь», а потом «Мексика». IV участок так и не был застроен.
Новые заключённые ежедневно прибывали на поездах в Аушвиц 2 со всей оккупированной Европы. Прибывших делили на четыре группы.
Первая группа, составлявшая примерно ¾ всех привезённых, отправлялась в газовые камеры в течение нескольких часов. В эту группу входили все, признанные непригодными к работе, прежде всего, дети, старики, женщины.
В Аушвице 2 было 4 газовые камеры и 4 крематория. Все четыре крематория вступили в строй в 1943 году. Точные сроки вступления в строй: 1 марта — крематорий I, 25 июня — крематорий II, 22 марта — крематорий III, 4 апреля — крематорий IV. Среднее число трупов, сожжённых за 24 часа с учётом трёхчасового перерыва в сутки для очистки печей в 30 печах первых двух крематориев равнялось 5 000, а в 16 печах крематориев I и II — 3 000. (По принятой администрацией лагеря нумерации крематориев крематорий I находился в лагере Аушвиц I, а крематории II, III, IV, V — в лагере Аушвиц II/Биркенау, о котором идёт речь в статье). Когда летом 1944 г. крематории IV и V в Биркенау не справлялись с уничтожением тел погибших в газовых камерах, то тела погибших сжигали во рвах за крематорием V. Доставленных в Биркенау из европейских стран мирных жителей еврейской национальности было так много, что обреченные ожидали порой по 6-12 часов в лесной роще между крематорием III и крематориями IV, V своей очереди быть уничтожеными в газовых камерах.
Комендант Освенцима Рудольф Хёсс свидетельствовал[10]:
РФСС посылал в Освенцим разных функционеров партии и СС, чтобы они сами увидели, как уничтожают евреев. Все при этом получали глубокие впечатления. Некоторые из тех, кто прежде разглагольствовали о необходимости такого уничтожения, при виде «окончательного решения еврейского вопроса» теряли дар речи. Меня постоянно спрашивали, как я и мои люди могут быть свидетелями такого, как мы всё это способны выносить. На это я всегда отвечал, что все человеческие порывы должны подавляться и уступать место железной решимости, с которой следует выполнять приказы фюрера. Каждый из этих господ заявлял, что не желал бы получить такое задание.
Вторая группа заключённых отправлялась на рабскую работу на промышленные предприятия различных компаний. С 1940 года по 1945 годы в комплексе Аушвица были приписаны к фабрикам около 405 тысяч заключённых. Из них более 340 тысяч скончались от болезней и избиений, либо были казнены. Известен случай, когда немецкий промышленник Оскар Шиндлер спас около 1000 евреев, выкупив их для работ на своей фабрике. 300 женщин из этого списка по ошибке попали в Освенцим. Шиндлеру удалось вызволить их и увезти в Краков.
Третья группа, в основном близнецы и карлики, отправлялись на различные медицинские эксперименты, в частности к доктору Йозефу Менгеле, известному под прозвищем «ангел смерти».
Четвёртая группа, преимущественно женщины, отбирались в группу «Канада» для личного использования немцами в качестве прислуги и личных рабов, а также для сортировки личного имущества заключённых, прибывающих в лагерь. Название «Канада» было выбрано как издёвка над польскими заключёнными — в Польше слово «Канада» часто использовалось как восклицание при виде ценного подарка. Раньше польские эмигранты часто отправляли подарки на родину из Канады.
Аушвиц частично обслуживался заключёнными, которых периодически убивали и заменяли новыми. Особую роль играла так называемая «зондеркоманда» — заключённые, которые доставали тела из газовых камер и переносили их в крематорий[11]. За всем следили около 6000 служащих СС. Пепел узников Биркенау выбрасывали в пруды на территории лагеря или использовали в качестве удобрений.
К 1943 году в лагере сформировалась группа сопротивления, которая помогла некоторым заключённым бежать, а в октябре 1944 года группа заключённых из «зондеркоманды» разрушила крематорий IV[12]. В связи с приближением советских войск администрация Аушвица начала эвакуацию заключённых в лагеря, расположенные на территории Германии. Более 58 тыс. уцелевших к этому времени заключённых были вывезены до конца января 1945 г.
25 января эсэсовцы подожгли 35 бараков-складов, которые были полны вещей, отобранных у евреев; их не успели вывезти.
Когда 27 января 1945 года советские солдаты заняли Освенцим, они нашли там около 7,5 тыс. узников, которых не успели увезти, а в частично уцелевших бараках-складах — 1 185 345 мужских и дамских костюмов, 43 255 пар мужской и женской обуви, 13 694 ковра, огромное количество зубных щёток и кисточек для бритья, а также другие мелкие предметы домашнего обихода.
Несколько евреев-заключённых из «зондеркоманды», в том числе лидер группы Сопротивления Залман Градовский, написали послания, которые они спрятали в тех ямах, в которых закапывали прах из крематориев. 9 таких записок были позднее найдены и опубликованы[11].[13][14][15]
В память о жертвах лагеря в 1947 году Польша создала музей на территории Освенцима.
Аушвиц III
Аушвиц 3 являлся группой из приблизительно 40 небольших лагерей, созданных при фабриках и шахтах вокруг общего комплекса. Крупнейшим из таких лагерей был Мановиц, берущий название от польской деревни, располагавшейся на его территории. Он начал функционировать в мае 1942 года и был приписан к компании IG Farben. Такие лагеря регулярно посещали доктора и отбирали слабых и больных для газовых камер Биркенау.
Центральное руководство в Берлине выдало 16 октября 1942 года приказ о строительстве в Освенциме псарни на 250 служебных собак; запланировано это было на широкую ногу и ассигновано 81000 марок. При строительстве объекта была принята во внимание точка зрения лагерного ветеринарного врача и приняты все меры к созданию хороших санитарных условий. Не забыли отвести для собак большую территорию с газонами, построили ветеринарную больницу и специальную кухню. Факт этот заслуживает особого внимания, если представить себе, что одновременно с этой заботой о животных, лагерные власти относились с полным равнодушием к санитарно-гигиеническим условиям, в которых жили тысячи узников лагеря. Из воспоминаний коменданта Рудольфа Хёсса:
« Рейхсфюрер СС надеялся, что собак можно натренировать так, чтобы они всегда окружали узников, как отару овец, и таким образом побеги стали бы делом невозможным. Но все попытки добиться этого потерпели крах, ведь люди не скот. »
За всю историю Освенцима было совершено около 700 попыток побега, 300 из которых увенчались успехом, однако если кто-нибудь бежал, то всех его родственников арестовывали и отправляли в лагерь, а всех заключённых из его блока убивали. Это был весьма действенный метод препятствовать попыткам бегства. В 1996 году правительство Германии объявило 27 января, день освобождения Освенцима, официальным днём памяти жертв Холокоста. Резолюцией ООН 60/7 от 1 ноября 2005 года день 27 января был объявлен всемирным днем памяти жертв Холокоста.
История
1939 год, ноябрь — предоставление проекта будущего концлагеря в отчёте инспектора полиции безопасности и службы безопасности оберфюрера СС Арпада Виганда.
1940 год, 27 апреля — распоряжение рейхсфюрера СС Гиммлера о создании концлагеря в окрестности польского города Освенцим (Аушвиц).
1940 год, 20 мая — закладка лагеря по приказу Гиммлера на базе казарм польской армии. Первые 728 узников появились в Освенциме 14 июня 1940 года из тюрьмы в Тарнуве, но перед этим из Заксенхаузена доставили 30 немецких узников, которые были уголовниками. Первым начальником лагеря стал Рудольф Хёсс[16]. Его заместителем стал Карл Фрицш.
1941 год, март — распоряжение рейхсфюрера СС Гиммлера расширить лагерь до 30 000 заключённых, также в окрестности деревни Бжезинка, германское название Биркенау, возвести лагерь на 100 000 военнопленных.
1941 год, 1 марта — первая инспекция Гиммлера в Освенцим. Им было отдано распоряжение о расширении существующего лагеря и организации лагеря на месте деревни Бжезинка.
1941 год, июль — в Аушвиц были доставлены и уничтожены первые советские военнопленные из числа политработников и командиров Красной Армии.
1941 год, август — рейхсфюрер СС Гиммлер приказывает коменданту Рудольфу Хёссу подготовить лагерь для массового уничтожения европейских евреев и разработать соответствующие методы умерщвления.
1941 год, 14 августа — в Освенциме погиб католический священник Максимилиан Мария Кольбе, добровольно пошедший на смерть ради спасения товарища по несчастью, сержанта Франтишека Гаёвничека. Впоследствии за этот подвиг Максимилиан Кольбе был причислен к лику святых мучеников.
1941 год, 3 сентября — по приказу Карла Фрицша в блоке № 11 был проведён первый эксперимент по уничтожению "Циклоном «Б» большого количества людей, который стал прообразом газовой камеры. Результаты испытания, погибло 600 советских военнопленных и 250 польских узников, одобрены Рудольфом Хёссом.
1941 год, 6 октября — в Аушвиц доставлен первый крупный транспорт советских военнопленных (2 000 человек) из шталага № 308 для строительства нового лагеря Аушвиц II/Биркенау.
1941 год, октябрь — в течение месяца в Аушвиц из шталагов № 308 и № 318 в составе 5 транспортов доставлено около 10 000 советских военнопленных.
1941 год, октябрь — начато строительства Аушвица II/Биркенау.
1942 год, январь — в Биркенау проводятся первые массовые убийства евреев (привезенных из Верхней Силезии).
1942 год, июль — начало строительства четырёх больших сооружений для массового уничтожения в Биркенау.
1942 год, 17 июля-18 июля — Гиммлер инспектирует Освенцим во второй раз и остаётся демонстрировать технологию умерщвления газом в Биркенау.
1943 год, октябрь — узниками Аушвица II завершено строительство лагеря Аушвиц III — Моновитц в непосредственной близости, с филиалом «Буна-Верке». (производство полимеров).
1943 год — начаты медицинские эксперименты над еврейками и цыганками под руководством гинеколога Карла Клауберга. В эксперименты входили ампутация матки и яичников, облучение, испытание препаратов по заказам фармацевтических фирм.
1943 год — начаты медицинские эксперименты над заключёнными под руководством доктора Йозефа Менгеле.
1943 год, март — июнь — запущены в эксплуатацию 2-я, 3-я, 4-я и 5-я газовые камеры и крематории в Биркенау.
1943 год, ноябрь — по предложению Освальда Поля (начальника главного административно-хозяйственного управления СС) лагерь в Освенциме был разделён на три части.
1944 год, весна — третья инспекция Гиммлера, после которой он приказал ликвидировать всех цыган в лагере, предварительно отобрав работоспособных.
1944 год, май — в лагерь начинают приходить эшелоны с евреями из Венгрии, наиболее крупная операция по массовому уничтожению евреев.
1944 год, август — Аушвиц (Освенцим) становится самым большим концлагерем Третьего рейха, насчитывая 130 000 заключённых.
1944 год, 6 октября — восстание членов зондеркоманды в Аушвице II — Биркенау, разрушен крематорий IV.
1944 год, ноябрь — перед лицом наступающих советских войск, Гиммлер приказывает уничтожить газовые камеры и крематории. К этому времени в Освенциме погибло от 1,2 млн до 4 млн человек, в основном евреев.
1945 год, 18 января — часть трудоспособных узников (58 тысяч человек) была эвакуирована вглубь германской территории маршами смерти.
1945 год, 27 января — советские войска под командованием маршала Конева вошли в Аушвиц, в котором в тот момент находилось около 7,6 тыс. узников. 27 января около 3 часов дня в лагере появились солдаты генерал-майора В. Я. Петренко, командира 107-й дивизии 60-й армии. По некоторым данным, части генерала Петренко освободили около 6 тысяч заключённых, однако в книге Ота Крауса и Эриха Кулка приводится цифра 2189 человек, среди которых 200 детей в возрасте от 6 до 14 лет.
1945 год, 31 января по предложению армтоксиколога 60 армии Фридлянда И. Б. начсанарм М. А. Успенский направил в Аушвиц 2 терапевтических госпиталя (начальники Вейтков и Мелай).
1947 год, апрель — у входа в крематорий I на территории бывшего лагеря Аушвиц I по приговору суда за совершённые преступления был повешен первый комендант Освенцима — Рудольф Хёсс, выданный польской стороне британскими военными.
1967 год — на территории Биркенау был поставлен международный памятник его жертвам. Надписи на нём были выполнены на языке народов, представители которых были здесь замучены, в том числе и на русском языке.
Аушвиц 3 являлся группой из приблизительно 40 небольших лагерей, созданных при фабриках и шахтах вокруг общего комплекса. Крупнейшим из таких лагерей был Мановиц, берущий название от польской деревни, располагавшейся на его территории. Он начал функционировать в мае 1942 года и был приписан к компании IG Farben. Такие лагеря регулярно посещали доктора и отбирали слабых и больных для газовых камер Биркенау.
Центральное руководство в Берлине выдало 16 октября 1942 года приказ о строительстве в Освенциме псарни на 250 служебных собак; запланировано это было на широкую ногу и ассигновано 81000 марок. При строительстве объекта была принята во внимание точка зрения лагерного ветеринарного врача и приняты все меры к созданию хороших санитарных условий. Не забыли отвести для собак большую территорию с газонами, построили ветеринарную больницу и специальную кухню. Факт этот заслуживает особого внимания, если представить себе, что одновременно с этой заботой о животных, лагерные власти относились с полным равнодушием к санитарно-гигиеническим условиям, в которых жили тысячи узников лагеря. Из воспоминаний коменданта Рудольфа Хёсса:
« Рейхсфюрер СС надеялся, что собак можно натренировать так, чтобы они всегда окружали узников, как отару овец, и таким образом побеги стали бы делом невозможным. Но все попытки добиться этого потерпели крах, ведь люди не скот. »
За всю историю Освенцима было совершено около 700 попыток побега, 300 из которых увенчались успехом, однако если кто-нибудь бежал, то всех его родственников арестовывали и отправляли в лагерь, а всех заключённых из его блока убивали. Это был весьма действенный метод препятствовать попыткам бегства. В 1996 году правительство Германии объявило 27 января, день освобождения Освенцима, официальным днём памяти жертв Холокоста. Резолюцией ООН 60/7 от 1 ноября 2005 года день 27 января был объявлен всемирным днем памяти жертв Холокоста.
История
1939 год, ноябрь — предоставление проекта будущего концлагеря в отчёте инспектора полиции безопасности и службы безопасности оберфюрера СС Арпада Виганда.
1940 год, 27 апреля — распоряжение рейхсфюрера СС Гиммлера о создании концлагеря в окрестности польского города Освенцим (Аушвиц).
1940 год, 20 мая — закладка лагеря по приказу Гиммлера на базе казарм польской армии. Первые 728 узников появились в Освенциме 14 июня 1940 года из тюрьмы в Тарнуве, но перед этим из Заксенхаузена доставили 30 немецких узников, которые были уголовниками. Первым начальником лагеря стал Рудольф Хёсс[16]. Его заместителем стал Карл Фрицш.
1941 год, март — распоряжение рейхсфюрера СС Гиммлера расширить лагерь до 30 000 заключённых, также в окрестности деревни Бжезинка, германское название Биркенау, возвести лагерь на 100 000 военнопленных.
1941 год, 1 марта — первая инспекция Гиммлера в Освенцим. Им было отдано распоряжение о расширении существующего лагеря и организации лагеря на месте деревни Бжезинка.
1941 год, июль — в Аушвиц были доставлены и уничтожены первые советские военнопленные из числа политработников и командиров Красной Армии.
1941 год, август — рейхсфюрер СС Гиммлер приказывает коменданту Рудольфу Хёссу подготовить лагерь для массового уничтожения европейских евреев и разработать соответствующие методы умерщвления.
1941 год, 14 августа — в Освенциме погиб католический священник Максимилиан Мария Кольбе, добровольно пошедший на смерть ради спасения товарища по несчастью, сержанта Франтишека Гаёвничека. Впоследствии за этот подвиг Максимилиан Кольбе был причислен к лику святых мучеников.
1941 год, 3 сентября — по приказу Карла Фрицша в блоке № 11 был проведён первый эксперимент по уничтожению "Циклоном «Б» большого количества людей, который стал прообразом газовой камеры. Результаты испытания, погибло 600 советских военнопленных и 250 польских узников, одобрены Рудольфом Хёссом.
1941 год, 6 октября — в Аушвиц доставлен первый крупный транспорт советских военнопленных (2 000 человек) из шталага № 308 для строительства нового лагеря Аушвиц II/Биркенау.
1941 год, октябрь — в течение месяца в Аушвиц из шталагов № 308 и № 318 в составе 5 транспортов доставлено около 10 000 советских военнопленных.
1941 год, октябрь — начато строительства Аушвица II/Биркенау.
1942 год, январь — в Биркенау проводятся первые массовые убийства евреев (привезенных из Верхней Силезии).
1942 год, июль — начало строительства четырёх больших сооружений для массового уничтожения в Биркенау.
1942 год, 17 июля-18 июля — Гиммлер инспектирует Освенцим во второй раз и остаётся демонстрировать технологию умерщвления газом в Биркенау.
1943 год, октябрь — узниками Аушвица II завершено строительство лагеря Аушвиц III — Моновитц в непосредственной близости, с филиалом «Буна-Верке». (производство полимеров).
1943 год — начаты медицинские эксперименты над еврейками и цыганками под руководством гинеколога Карла Клауберга. В эксперименты входили ампутация матки и яичников, облучение, испытание препаратов по заказам фармацевтических фирм.
1943 год — начаты медицинские эксперименты над заключёнными под руководством доктора Йозефа Менгеле.
1943 год, март — июнь — запущены в эксплуатацию 2-я, 3-я, 4-я и 5-я газовые камеры и крематории в Биркенау.
1943 год, ноябрь — по предложению Освальда Поля (начальника главного административно-хозяйственного управления СС) лагерь в Освенциме был разделён на три части.
1944 год, весна — третья инспекция Гиммлера, после которой он приказал ликвидировать всех цыган в лагере, предварительно отобрав работоспособных.
1944 год, май — в лагерь начинают приходить эшелоны с евреями из Венгрии, наиболее крупная операция по массовому уничтожению евреев.
1944 год, август — Аушвиц (Освенцим) становится самым большим концлагерем Третьего рейха, насчитывая 130 000 заключённых.
1944 год, 6 октября — восстание членов зондеркоманды в Аушвице II — Биркенау, разрушен крематорий IV.
1944 год, ноябрь — перед лицом наступающих советских войск, Гиммлер приказывает уничтожить газовые камеры и крематории. К этому времени в Освенциме погибло от 1,2 млн до 4 млн человек, в основном евреев.
1945 год, 18 января — часть трудоспособных узников (58 тысяч человек) была эвакуирована вглубь германской территории маршами смерти.
1945 год, 27 января — советские войска под командованием маршала Конева вошли в Аушвиц, в котором в тот момент находилось около 7,6 тыс. узников. 27 января около 3 часов дня в лагере появились солдаты генерал-майора В. Я. Петренко, командира 107-й дивизии 60-й армии. По некоторым данным, части генерала Петренко освободили около 6 тысяч заключённых, однако в книге Ота Крауса и Эриха Кулка приводится цифра 2189 человек, среди которых 200 детей в возрасте от 6 до 14 лет.
1945 год, 31 января по предложению армтоксиколога 60 армии Фридлянда И. Б. начсанарм М. А. Успенский направил в Аушвиц 2 терапевтических госпиталя (начальники Вейтков и Мелай).
1947 год, апрель — у входа в крематорий I на территории бывшего лагеря Аушвиц I по приговору суда за совершённые преступления был повешен первый комендант Освенцима — Рудольф Хёсс, выданный польской стороне британскими военными.
1967 год — на территории Биркенау был поставлен международный памятник его жертвам. Надписи на нём были выполнены на языке народов, представители которых были здесь замучены, в том числе и на русском языке.
После войны
После освобождения лагеря советскими войсками часть бараков и зданий Аушвица 1 была использована как госпиталь для освобожденных узников. После этого часть лагеря была использована до 1947 года как тюрьма НКВД СССР и Министерства общественной безопасности Польши. Химический завод был передан польскому правительству и стал основой для развития химической промышленности региона.
После 1947 года польским правительством началось создание музея.
В ночь на пятницу 18 декабря 2009 года чугунная надпись «Arbeit macht frei» («Труд освобождает»), которая располагалась над входом в Аушвиц 1, была похищена и обнаружена через три дня. Она была распилена на три части и подготовлена к переправке в Швецию. Арестованы 5 мужчин, подозреваемых в этом преступлении[17][18]. После похищения надпись была заменена копией, изготовленной во время реставрации оригинала в 2006 году.
Фотографии заключённых и экспериментов Йозефа Менгеле, выполненные одним из узников, Вильгельмом Брассе, позже стали доказательствами происходивших в лагере преступлений[19].
Лагерный жаргон
Согласно воспоминаниям заключённых и сотрудников лагеря, в Освенциме использовались следующие жаргонизмы[20]:
«цуганги» — новоприбывшие в лагерь узники;
«канада» — склад с вещами убитых; существовало две «канады»: первая находилась на территории материнского лагеря (Аушвиц 1), вторая — в западной части в Биркенау;
«капо» — узник, выполняющий административную работу и осуществляющий надзор за рабочей бригадой;
«мусульманин(ка)» — узник, который находился в стадии крайнего истощения; они напоминали скелетов, их кости едва покрывала кожа, взгляд был затуманен, а общему физическому истощению сопутствовало и психическое;
«организование» — найти способ раздобыть продукты, одежду, лекарства и другие предметы обихода не путём обкрадывания своих товарищей, а украв их тайком с немецких складов;
«пойти на проволоку» — покончить жизнь самоубийством, дотронувшись до колючей проволоки, находящейся под высоким напряжением (нередко узник не успевал дойти до проволоки: его убивали часовые-эсэсовцы, нёсшие вахту на сторожевых вышках);
«вылететь в трубу» — быть сожжённым в крематории.
Категории заключённых
Евреи
Цыгане
участники движения Сопротивления (в основном, польские)
Советские военнопленные
Немецкие преступники и антисоциальные элементы
Гомосексуалисты (по разным данным от 48 до 97 человек[21]).
Узников концентрационных лагерей обозначали треугольниками («винкелями») разных цветов в зависимости от причины, по которой они попали в лагерь. Например, политических заключённых обозначали красными треугольниками, уголовников — зелёными, антиобщественных — чёрными, Свидетелей Иеговы — лиловыми[22], гомосексуалистов — розовыми. Евреям, помимо всего, следовало носить жёлтый треугольник; в сочетании с «винкелем» эти два треугольника образовывали шестиконечную звезду Давида[23].
Число жертв
Точное количество погибших в Освенциме установить невозможно, так как многие документы были уничтожены. Кроме того, немцы не вели учёт жертв, направляемых в газовые камеры непосредственно по прибытии. Имеющаяся в сети интернет-база данных погибших узников содержит 180 тысяч имён. Всего сохранились индивидуальные данные о 650 тысячах заключённых[24].
Начиная с 1940 года, из оккупированных территорий и Германии в концентрационный лагерь Освенцим прибывало до 10 эшелонов с людьми в день. В эшелоне было 40—50, а иногда и более вагонов. В каждом вагоне находилось от 50 до 100 человек. Около 70 % всех привезённых евреев отправлялись в газовые камеры в течение нескольких часов[25]. Функционировали мощные крематории для сжигания трупов, помимо них производилось сожжение тел в огромных количествах на специальных кострах. Приблизительная пропускная способность крематориев: № 1 (за 24 месяца) — 216 000 человек, № 2 (за 19 месяцев) — 1 710 000 человек, № 3 (за 18 месяцев существования) — 1 618 000 человек, № 4 (за 17 месяцев) — 765 000 человек, № 5 (за 18 месяцев) — 810 000 человек.
Современные историки сходятся во мнении, что в Освенциме было уничтожено от 1,1 до 1,6 миллиона человек, большинство из которых составляли евреи[26]. Эта оценка получена косвенным путём, для чего проводилось изучение списков на депортацию и подсчёт данных о прибытии железнодорожных составов в Освенцим.
Французский историк Жорж Веллер в 1983 году одним из первых использовал данные о депортации, на их основе оценив количество убитых в Освенциме в 1 613 000 человек, 1 440 000 из которых составляли евреи и 146 000 — поляки. В более поздней, считающейся наиболее авторитетной на сегодня работе польского историка Францишка Пипера, приводится следующая оценка:
1 100 000 евреев
140 000—150 000 поляков
100 000 русских
23 000 цыган[27].
Рудольф Хёсс, комендант Освенцима в 1940—1943 годах, в своём свидетельстве на Нюрнбергском трибунале оценил количество погибших в 2,5 миллиона человек, хотя утверждал, что точное количество ему неизвестно, так как он не вёл записей[28]. Вот что он говорил в своих воспоминаниях:
После освобождения лагеря советскими войсками часть бараков и зданий Аушвица 1 была использована как госпиталь для освобожденных узников. После этого часть лагеря была использована до 1947 года как тюрьма НКВД СССР и Министерства общественной безопасности Польши. Химический завод был передан польскому правительству и стал основой для развития химической промышленности региона.
После 1947 года польским правительством началось создание музея.
В ночь на пятницу 18 декабря 2009 года чугунная надпись «Arbeit macht frei» («Труд освобождает»), которая располагалась над входом в Аушвиц 1, была похищена и обнаружена через три дня. Она была распилена на три части и подготовлена к переправке в Швецию. Арестованы 5 мужчин, подозреваемых в этом преступлении[17][18]. После похищения надпись была заменена копией, изготовленной во время реставрации оригинала в 2006 году.
Фотографии заключённых и экспериментов Йозефа Менгеле, выполненные одним из узников, Вильгельмом Брассе, позже стали доказательствами происходивших в лагере преступлений[19].
Лагерный жаргон
Согласно воспоминаниям заключённых и сотрудников лагеря, в Освенциме использовались следующие жаргонизмы[20]:
«цуганги» — новоприбывшие в лагерь узники;
«канада» — склад с вещами убитых; существовало две «канады»: первая находилась на территории материнского лагеря (Аушвиц 1), вторая — в западной части в Биркенау;
«капо» — узник, выполняющий административную работу и осуществляющий надзор за рабочей бригадой;
«мусульманин(ка)» — узник, который находился в стадии крайнего истощения; они напоминали скелетов, их кости едва покрывала кожа, взгляд был затуманен, а общему физическому истощению сопутствовало и психическое;
«организование» — найти способ раздобыть продукты, одежду, лекарства и другие предметы обихода не путём обкрадывания своих товарищей, а украв их тайком с немецких складов;
«пойти на проволоку» — покончить жизнь самоубийством, дотронувшись до колючей проволоки, находящейся под высоким напряжением (нередко узник не успевал дойти до проволоки: его убивали часовые-эсэсовцы, нёсшие вахту на сторожевых вышках);
«вылететь в трубу» — быть сожжённым в крематории.
Категории заключённых
Евреи
Цыгане
участники движения Сопротивления (в основном, польские)
Советские военнопленные
Немецкие преступники и антисоциальные элементы
Гомосексуалисты (по разным данным от 48 до 97 человек[21]).
Узников концентрационных лагерей обозначали треугольниками («винкелями») разных цветов в зависимости от причины, по которой они попали в лагерь. Например, политических заключённых обозначали красными треугольниками, уголовников — зелёными, антиобщественных — чёрными, Свидетелей Иеговы — лиловыми[22], гомосексуалистов — розовыми. Евреям, помимо всего, следовало носить жёлтый треугольник; в сочетании с «винкелем» эти два треугольника образовывали шестиконечную звезду Давида[23].
Число жертв
Точное количество погибших в Освенциме установить невозможно, так как многие документы были уничтожены. Кроме того, немцы не вели учёт жертв, направляемых в газовые камеры непосредственно по прибытии. Имеющаяся в сети интернет-база данных погибших узников содержит 180 тысяч имён. Всего сохранились индивидуальные данные о 650 тысячах заключённых[24].
Начиная с 1940 года, из оккупированных территорий и Германии в концентрационный лагерь Освенцим прибывало до 10 эшелонов с людьми в день. В эшелоне было 40—50, а иногда и более вагонов. В каждом вагоне находилось от 50 до 100 человек. Около 70 % всех привезённых евреев отправлялись в газовые камеры в течение нескольких часов[25]. Функционировали мощные крематории для сжигания трупов, помимо них производилось сожжение тел в огромных количествах на специальных кострах. Приблизительная пропускная способность крематориев: № 1 (за 24 месяца) — 216 000 человек, № 2 (за 19 месяцев) — 1 710 000 человек, № 3 (за 18 месяцев существования) — 1 618 000 человек, № 4 (за 17 месяцев) — 765 000 человек, № 5 (за 18 месяцев) — 810 000 человек.
Современные историки сходятся во мнении, что в Освенциме было уничтожено от 1,1 до 1,6 миллиона человек, большинство из которых составляли евреи[26]. Эта оценка получена косвенным путём, для чего проводилось изучение списков на депортацию и подсчёт данных о прибытии железнодорожных составов в Освенцим.
Французский историк Жорж Веллер в 1983 году одним из первых использовал данные о депортации, на их основе оценив количество убитых в Освенциме в 1 613 000 человек, 1 440 000 из которых составляли евреи и 146 000 — поляки. В более поздней, считающейся наиболее авторитетной на сегодня работе польского историка Францишка Пипера, приводится следующая оценка:
1 100 000 евреев
140 000—150 000 поляков
100 000 русских
23 000 цыган[27].
Рудольф Хёсс, комендант Освенцима в 1940—1943 годах, в своём свидетельстве на Нюрнбергском трибунале оценил количество погибших в 2,5 миллиона человек, хотя утверждал, что точное количество ему неизвестно, так как он не вёл записей[28]. Вот что он говорил в своих воспоминаниях:
>Заорал
Что случилось? Полицию вызвать?
« Я никогда не знал общего числа уничтоженных и не располагал никакими возможностями установить эту цифру. В моей памяти сохранились только некоторые цифры, касающиеся самых больших мероприятий по уничтожению; эти цифры несколько раз называл мне Эйхман или его помощник:
Верхняя Силезия и Генерал-губернаторство — 250 000
Германия и Терезин — 100 000
Голландия — 95 000
Бельгия — 20 000
Франция — 110 000
Греция — 65 000
Венгрия — 400 000
Словакия — 90 000
»
Однако нужно принимать во внимание, что Хёссом не были указаны Австрия, Болгария, Югославия, Литва, Латвия, Норвегия, СССР, Италия и страны Африки.
Опыты над людьми
В лагере широко практиковались медицинские эксперименты и опыты. Изучались действия химических веществ на человеческий организм. Испытывались новейшие фармацевтические препараты. Заключённых искусственно заражали малярией, гепатитом и другими опасными заболеваниями в качестве эксперимента. Нацистские врачи тренировались в проведении хирургических операций на здоровых людях. Часто производилась кастрация мужчин и стерилизация женщин, в особенности молодых, сопровождавшаяся изъятием яичников.
По воспоминаниям Давида Сурес из Греции:
« Примерно в июле 1943 года меня и со мной ещё десять человек греков записали в какой-то список и направили в Биркенау. Там всех нас раздели и подвергли стерилизации рентгеновскими лучами. Через один месяц после стерилизации нас вызвали в центральное отделение лагеря, где всем стерилизованным была произведена операция — кастрация. »
Освобождение
Советские солдаты выводят освобождённых узников концлагеря
Лагерь освобождён 27 января 1945 года войсками 59-й и 60-й армий 1-го Украинского фронта под командованием Маршала Советского Союза И. С. Конева во взаимодействии с войсками 38-й армии 4-го Украинского фронта под командованием генерал-полковника И. Е. Петрова в ходе Висло-Одерской операции.
Непосредственное участие в освобождении концлагеря принимали части 106-го стрелкового корпуса 60-й армии и 115-го стрелкового корпуса 59-й армии 1-го Украинского фронта.
Советские солдаты общаются с детьми, освобождёнными из концлагеря
Два восточных филиала Аушвица — Моновиц и Зарац были освобождены бойцами 100-й и 322-й стрелковых дивизий 106-го стрелкового корпуса.
Около 3 часов дня 27 января 1945 года части 100-й стрелковой дивизии (454-й стрелковый полк) (командир генерал-майор Ф. М. Красавин) 1-го Украинского фронта освободили Аушвиц. В тот же день ещё один филиал Освенцима — Явожно был освобождён бойцами 286-й стрелковой дивизии (командир генерал-майор М. Д. Гришин) 59-й армии (командир генерал-майор Н. П. Ковальчук) 1-го Украинского фронта.
28 января части 107-й стрелковой дивизии (командир — Герой Советского Союза полковник В. Я. Петренко) освободили Биркенау.
По разным подсчётам, в боях за освобождение Аушвица-Биркенау погибли от 234 до 350 советских солдат и офицеров[29][30][31].
27 января 2015 года Министерство обороны России обнародовало архивные документы об освобождении Красной Армией узников Освенцима[32][33].
Освенцим в лицах
Известные узники
Погибшие в лагере
Эстелла Агстериббе — нидерландская гимнастка, олимпийская чемпионка 1928 года.
Александр Бандера — украинский националистический деятель, младший брат Степана Бандеры.
Василий Бандера — украинский националистический деятель, младший брат Степана Бандеры.
Бедржих Вацлавек — чехословацкий литературный критик и марксистский эстетик.
Арпад Вейс — венгерский футболист и тренер.
Иосиф (Юзеф) Ковальский — католический польский священник-салезианец, причисленный к лику святых мучеников.
Максимилиан Кольбе — католический польский священник-францисканец, причисленный к лику святых мучеников.
Сандро Фазини — русский и французский художник и фотограф.
Илья Фондаминский — российский политический и общественный деятель, канонизированный Константинопольским патриархатом как святой мученик.
Юлиус Хирш[en] — немецкий футболист.
Выжившие
Альфред Ветцлер и Рудольф Врба — беглецы из Освенцима (1944), опубликовавшие первый получивший международную известность отчёт о Холокосте.
Биро Даян — израильский военачальник.
Франтишек Гаёвничек — узник, которого ценой собственной жизни спас Максимилиан Кольбе.
Примо Леви — итальянский писатель.
Витольд Пилецкий — польский деятель движения Сопротивления.
Виктор Франкл — австрийский психиатр и психолог.
Юзеф Циранкевич — польский политический деятель, многолетний премьер-министр ПНР.
Тадеуш Боровский — польский поэт и прозаик.
Миклош Нисли — венгерский врач-еврей, свидетель Холокоста, автор документальной повести «Свидетель обвинения».
Станислава Лещинская — акушерка, принявшая роды более чем у 3000 женщин-заключённых.
Симон Лакс — польско-французский композитор, дирижёр лагерного оркестра.
Роман Роздольский — украинский учёный-марксист, экономический и социальный историк, общественный деятель.
Визель, Эли — еврейский, французский и американский писатель, журналист, общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии мира 1986 года.
Кристина Живульская[pl] — писательница-юмористка. В 1947 году вышла её книга «Я пережила Освенцим».
Владек Шпигельман — отец писателя Арта Шпигельмана.
Имре Кертес — венгерский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе за 2002 год.
Верхняя Силезия и Генерал-губернаторство — 250 000
Германия и Терезин — 100 000
Голландия — 95 000
Бельгия — 20 000
Франция — 110 000
Греция — 65 000
Венгрия — 400 000
Словакия — 90 000
»
Однако нужно принимать во внимание, что Хёссом не были указаны Австрия, Болгария, Югославия, Литва, Латвия, Норвегия, СССР, Италия и страны Африки.
Опыты над людьми
В лагере широко практиковались медицинские эксперименты и опыты. Изучались действия химических веществ на человеческий организм. Испытывались новейшие фармацевтические препараты. Заключённых искусственно заражали малярией, гепатитом и другими опасными заболеваниями в качестве эксперимента. Нацистские врачи тренировались в проведении хирургических операций на здоровых людях. Часто производилась кастрация мужчин и стерилизация женщин, в особенности молодых, сопровождавшаяся изъятием яичников.
По воспоминаниям Давида Сурес из Греции:
« Примерно в июле 1943 года меня и со мной ещё десять человек греков записали в какой-то список и направили в Биркенау. Там всех нас раздели и подвергли стерилизации рентгеновскими лучами. Через один месяц после стерилизации нас вызвали в центральное отделение лагеря, где всем стерилизованным была произведена операция — кастрация. »
Освобождение
Советские солдаты выводят освобождённых узников концлагеря
Лагерь освобождён 27 января 1945 года войсками 59-й и 60-й армий 1-го Украинского фронта под командованием Маршала Советского Союза И. С. Конева во взаимодействии с войсками 38-й армии 4-го Украинского фронта под командованием генерал-полковника И. Е. Петрова в ходе Висло-Одерской операции.
Непосредственное участие в освобождении концлагеря принимали части 106-го стрелкового корпуса 60-й армии и 115-го стрелкового корпуса 59-й армии 1-го Украинского фронта.
Советские солдаты общаются с детьми, освобождёнными из концлагеря
Два восточных филиала Аушвица — Моновиц и Зарац были освобождены бойцами 100-й и 322-й стрелковых дивизий 106-го стрелкового корпуса.
Около 3 часов дня 27 января 1945 года части 100-й стрелковой дивизии (454-й стрелковый полк) (командир генерал-майор Ф. М. Красавин) 1-го Украинского фронта освободили Аушвиц. В тот же день ещё один филиал Освенцима — Явожно был освобождён бойцами 286-й стрелковой дивизии (командир генерал-майор М. Д. Гришин) 59-й армии (командир генерал-майор Н. П. Ковальчук) 1-го Украинского фронта.
28 января части 107-й стрелковой дивизии (командир — Герой Советского Союза полковник В. Я. Петренко) освободили Биркенау.
По разным подсчётам, в боях за освобождение Аушвица-Биркенау погибли от 234 до 350 советских солдат и офицеров[29][30][31].
27 января 2015 года Министерство обороны России обнародовало архивные документы об освобождении Красной Армией узников Освенцима[32][33].
Освенцим в лицах
Известные узники
Погибшие в лагере
Эстелла Агстериббе — нидерландская гимнастка, олимпийская чемпионка 1928 года.
Александр Бандера — украинский националистический деятель, младший брат Степана Бандеры.
Василий Бандера — украинский националистический деятель, младший брат Степана Бандеры.
Бедржих Вацлавек — чехословацкий литературный критик и марксистский эстетик.
Арпад Вейс — венгерский футболист и тренер.
Иосиф (Юзеф) Ковальский — католический польский священник-салезианец, причисленный к лику святых мучеников.
Максимилиан Кольбе — католический польский священник-францисканец, причисленный к лику святых мучеников.
Сандро Фазини — русский и французский художник и фотограф.
Илья Фондаминский — российский политический и общественный деятель, канонизированный Константинопольским патриархатом как святой мученик.
Юлиус Хирш[en] — немецкий футболист.
Выжившие
Альфред Ветцлер и Рудольф Врба — беглецы из Освенцима (1944), опубликовавшие первый получивший международную известность отчёт о Холокосте.
Биро Даян — израильский военачальник.
Франтишек Гаёвничек — узник, которого ценой собственной жизни спас Максимилиан Кольбе.
Примо Леви — итальянский писатель.
Витольд Пилецкий — польский деятель движения Сопротивления.
Виктор Франкл — австрийский психиатр и психолог.
Юзеф Циранкевич — польский политический деятель, многолетний премьер-министр ПНР.
Тадеуш Боровский — польский поэт и прозаик.
Миклош Нисли — венгерский врач-еврей, свидетель Холокоста, автор документальной повести «Свидетель обвинения».
Станислава Лещинская — акушерка, принявшая роды более чем у 3000 женщин-заключённых.
Симон Лакс — польско-французский композитор, дирижёр лагерного оркестра.
Роман Роздольский — украинский учёный-марксист, экономический и социальный историк, общественный деятель.
Визель, Эли — еврейский, французский и американский писатель, журналист, общественный деятель. Лауреат Нобелевской премии мира 1986 года.
Кристина Живульская[pl] — писательница-юмористка. В 1947 году вышла её книга «Я пережила Освенцим».
Владек Шпигельман — отец писателя Арта Шпигельмана.
Имре Кертес — венгерский писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе за 2002 год.
Ебаный имбецил испортил все веселье.
Сотрудники СС
Ганс Аумейер — с января 1942 года по 18 августа 1943 года занимал должность начальника лагеря.
Стефан Барецки — с осени 1942 года до января 1945 года был начальником блока в мужском лагере в Биркенау.
Рихард Баер — с 11 мая 1944 года комендант Освенцима, с 27 июля — начальник гарнизона CC.
Урсула Батори — заместитель Герхарда Палича по медицинским вопросам в цыганском лагере в Биркенау; проводила селекцию заключённых, направляя их в газовые камеры, отличалась крайней жестокостью к цыганским узникам.
Карл Бишоф — с 1 октября 1941 года до осени 1944 года начальник строительства лагеря.
Эдуард Виртс — с 6 сентября 1942 года врач гарнизона СС в лагере, проводил в 10 блоке исследования над раком и осуществлял операции на узниках, у которых хотя бы подозревался рак.
Фриц Гартенштейн — в мае 1942 года был назначен командиром гарнизона СС лагеря.
Макс Гебгардт — до мая 1942 года командир СС в лагере.
Франц Геслер — в 1940—1941 годах был начальником лагерной кухни.
Франц-Иоганн Гофман — с декабря 1942 года второй начальник в Аушвице 1, а затем начальник цыганского лагеря в Биркенау, в декабре 1943 года получил должность первого начальника лагеря Аушвиц 1.
Максимилиан Грабнер — до 1 декабря 1943 года начальник политического отдела в лагере.
Ирма Грезе — с марта 1943 года по март 1945 года старшая надзирательница.
Освальд Кадук — с 1942 года до января 1945 года служил в лагере, где был сначала начальником блока, а позже начальником рапорта; принимал участие в селекции узников как в лагерной больнице в Аушвице 1, так и в Биркенау.
Бруно Китт — был главным врачом больницы в женском лагере Биркенау, где проводил селекции больных узниц для отправки их в газовые камеры.
Карл Клауберг — гинеколог, по приказу Гиммлера проводил в лагере преступные опыты на узницах, изучая методы стерилизации.
Йозеф Клер — с весны 1943 года до июля 1944 года возглавлял дезинфекционный отдел и проводил массовое уничтожение узников при помощи газа.
Йозеф Крамер — с 8 мая по ноябрь 1944 года был комендантом лагеря Биркенау.
Иоганн Пауль Кремер — с 30 августа до 18 ноября 1942 года был прикомандирован к медперсоналу.
Иоанна Лангефельд — в апреле-октябре 1942 года занимала пост начальника женского лагеря.
Артур Либехеншель — с ноября 1943 года по май 1944 года был комендантом Аушвица 1, возглавляя одновременно гарнизон этого лагеря.
Мария Мандель — в 1942—1944 годах начальница женского лагеря.
Отто Молль — в различное время занимал должность начальника крематориев, а также отвечал за сжигание трупов на открытом воздухе.
Йозеф Менгеле — немецкий врач в Аушвице-Биркенау. За 21 месяц своей работы в Освенциме заработал репутацию одного из самых опасных нацистов, получил кличку «Ангел Смерти». Лично встречал поезда узников, приезжавших в лагерь, и сам решал, кому из них предстоит работать в лагере, кто пойдёт на его опыты, а кто сразу же отправится в газовую камеру.
Герхард Палич — с мая 1940 года был на посту рапортфюрера, с 11 ноября 1941 года лично расстреливал узников во дворе блока № 11; когда был открыт цыганский лагерь в Биркенау, он стал его начальником; сеял ужас среди узников, отличался необыкновенным садизмом.
Гейнц Тило — с 9 октября 1942 года лагерный врач в Биркенау, участвовал в селекции на железнодорожной платформе и лагерной больнице, направляя нетрудоспособных и больных в газовые камеры.
Курт Уленброк — врач эсэсовского гарнизона лагеря, проводил селекцию среди узников, направляя их в газовые камеры.
Гельмут Феттер — в качестве сотрудника ИГ-Фарбениндустрии и фирмы Байер исследовал воздействие новых лекарств на узниках лагерей.
Карл Фрич — заместитель коменданта лагеря с мая 1940 года по январь 1942 года. Предложил испытывать смертельный газ «Циклон Б» на пригодность для массовых убийств и провел первые испытания на советских военнопленных.
Рудольф Хёсс — комендант лагеря до ноября 1943 года.
Генрих Шварц — с ноября 1941 года был на должности начальника трудового отдела лагеря, в ноябре 1943 года назначен комендантом лагеря Аушвиц 3.
Иоганн Шварцгубер — с 22 ноября 1943 года возглавлял мужской лагерь в Биркенау.
Освенцим и послевоенное искусство
В культурной мысли послевоенной Европы Освенцим стал не только символом, но и водоразделом. Теодор Адорно в работе «Культурная критика и общество» в 1951 году написал:
Писать после Освенцима стихи — это варварство, оно подтачивает и понимание того, почему сегодня невозможно писать стихи…
Вторая мировая война и Освенцим как квинтэссенция жестокости и массовых убийств принесли новое понимание того, как может отражаться в искусстве тема насилия[34].
Лин Хеджинян считает, что[35]:
…мы находимся, как то вытекает из многих обстоятельств, в неизбежном его [Освенцима] присутствии, отягощенные памятью о том, что Освенцим символизирует и, что не менее важно, чего он символизировать не в состоянии
Ганс Аумейер — с января 1942 года по 18 августа 1943 года занимал должность начальника лагеря.
Стефан Барецки — с осени 1942 года до января 1945 года был начальником блока в мужском лагере в Биркенау.
Рихард Баер — с 11 мая 1944 года комендант Освенцима, с 27 июля — начальник гарнизона CC.
Урсула Батори — заместитель Герхарда Палича по медицинским вопросам в цыганском лагере в Биркенау; проводила селекцию заключённых, направляя их в газовые камеры, отличалась крайней жестокостью к цыганским узникам.
Карл Бишоф — с 1 октября 1941 года до осени 1944 года начальник строительства лагеря.
Эдуард Виртс — с 6 сентября 1942 года врач гарнизона СС в лагере, проводил в 10 блоке исследования над раком и осуществлял операции на узниках, у которых хотя бы подозревался рак.
Фриц Гартенштейн — в мае 1942 года был назначен командиром гарнизона СС лагеря.
Макс Гебгардт — до мая 1942 года командир СС в лагере.
Франц Геслер — в 1940—1941 годах был начальником лагерной кухни.
Франц-Иоганн Гофман — с декабря 1942 года второй начальник в Аушвице 1, а затем начальник цыганского лагеря в Биркенау, в декабре 1943 года получил должность первого начальника лагеря Аушвиц 1.
Максимилиан Грабнер — до 1 декабря 1943 года начальник политического отдела в лагере.
Ирма Грезе — с марта 1943 года по март 1945 года старшая надзирательница.
Освальд Кадук — с 1942 года до января 1945 года служил в лагере, где был сначала начальником блока, а позже начальником рапорта; принимал участие в селекции узников как в лагерной больнице в Аушвице 1, так и в Биркенау.
Бруно Китт — был главным врачом больницы в женском лагере Биркенау, где проводил селекции больных узниц для отправки их в газовые камеры.
Карл Клауберг — гинеколог, по приказу Гиммлера проводил в лагере преступные опыты на узницах, изучая методы стерилизации.
Йозеф Клер — с весны 1943 года до июля 1944 года возглавлял дезинфекционный отдел и проводил массовое уничтожение узников при помощи газа.
Йозеф Крамер — с 8 мая по ноябрь 1944 года был комендантом лагеря Биркенау.
Иоганн Пауль Кремер — с 30 августа до 18 ноября 1942 года был прикомандирован к медперсоналу.
Иоанна Лангефельд — в апреле-октябре 1942 года занимала пост начальника женского лагеря.
Артур Либехеншель — с ноября 1943 года по май 1944 года был комендантом Аушвица 1, возглавляя одновременно гарнизон этого лагеря.
Мария Мандель — в 1942—1944 годах начальница женского лагеря.
Отто Молль — в различное время занимал должность начальника крематориев, а также отвечал за сжигание трупов на открытом воздухе.
Йозеф Менгеле — немецкий врач в Аушвице-Биркенау. За 21 месяц своей работы в Освенциме заработал репутацию одного из самых опасных нацистов, получил кличку «Ангел Смерти». Лично встречал поезда узников, приезжавших в лагерь, и сам решал, кому из них предстоит работать в лагере, кто пойдёт на его опыты, а кто сразу же отправится в газовую камеру.
Герхард Палич — с мая 1940 года был на посту рапортфюрера, с 11 ноября 1941 года лично расстреливал узников во дворе блока № 11; когда был открыт цыганский лагерь в Биркенау, он стал его начальником; сеял ужас среди узников, отличался необыкновенным садизмом.
Гейнц Тило — с 9 октября 1942 года лагерный врач в Биркенау, участвовал в селекции на железнодорожной платформе и лагерной больнице, направляя нетрудоспособных и больных в газовые камеры.
Курт Уленброк — врач эсэсовского гарнизона лагеря, проводил селекцию среди узников, направляя их в газовые камеры.
Гельмут Феттер — в качестве сотрудника ИГ-Фарбениндустрии и фирмы Байер исследовал воздействие новых лекарств на узниках лагерей.
Карл Фрич — заместитель коменданта лагеря с мая 1940 года по январь 1942 года. Предложил испытывать смертельный газ «Циклон Б» на пригодность для массовых убийств и провел первые испытания на советских военнопленных.
Рудольф Хёсс — комендант лагеря до ноября 1943 года.
Генрих Шварц — с ноября 1941 года был на должности начальника трудового отдела лагеря, в ноябре 1943 года назначен комендантом лагеря Аушвиц 3.
Иоганн Шварцгубер — с 22 ноября 1943 года возглавлял мужской лагерь в Биркенау.
Освенцим и послевоенное искусство
В культурной мысли послевоенной Европы Освенцим стал не только символом, но и водоразделом. Теодор Адорно в работе «Культурная критика и общество» в 1951 году написал:
Писать после Освенцима стихи — это варварство, оно подтачивает и понимание того, почему сегодня невозможно писать стихи…
Вторая мировая война и Освенцим как квинтэссенция жестокости и массовых убийств принесли новое понимание того, как может отражаться в искусстве тема насилия[34].
Лин Хеджинян считает, что[35]:
…мы находимся, как то вытекает из многих обстоятельств, в неизбежном его [Освенцима] присутствии, отягощенные памятью о том, что Освенцим символизирует и, что не менее важно, чего он символизировать не в состоянии
Куттинирпаак
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Национальный парк Куттинирпаак
Категория МСОП — II (Национальный парк)
81°33′50″ с. ш. 68°25′17″ з. д. (G) (O) (Я)Координаты: 81°33′50″ с. ш. 68°25′17″ з. д. (G) (O) (Я)
Показать географическую карту
Расположение Нунавут
Страна Flag of Canada.svg Канада
Ближайший город Резольют
Площадь 37 775,0 км²
Дата основания 1988
Посещаемость 135 (2004)
Управляющая организация Парки Канады
Куттинирпаак (Канада)
Green pog.svg
Национальный парк Куттинирпаак
Commons-logo.svg Национальный парк Куттинирпаак на Викискладе
Национа́льный парк Куттинирпаа́к (англ. Quttinirpaaq National Park, фр. Parc national Quttinirpaaq) — национальный парк, расположенный на севере канадской территории Нунавут. Куттинирпаак является вторым по величине[1] и самым северным парком Канады, основная его часть находится на острове Элсмир в составе островов Королевы Елизаветы Канадского Арктического архипелага в 750 км от Северного полюса и в 25 км от Гренландии[2]:стр.6.
Парковая резервация Элсмир-Айленд на месте современного парка была основана в 1988 году. Образование территории Нунавут в 1999 году сопровождалось соглашением о создании национального парка. Работа подготовительной комиссии была завершена в 2001 году[2]:стр.3, тогда же парк приобрёл своё современное название, которое на языке инуитов означает «Вершина мира»[3]. С 2004 года парк является номинантом на включение в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО[4].
Содержание
1 Физико-географическая характеристика
1.1 Геология
1.2 Рельеф
1.3 Гидрология
2 Климат
3 История
3.1 Территория до прихода европейцев
3.2 Европейские экспедиции и первая база
3.3 Научно-исследовательские лагеря
4 Флора и фауна
4.1 Растительный мир
4.2 Животный мир
5 Управление парком
6 Охрана территории
7 Научные исследования
8 Туризм
9 Примечания
10 Ссылки
Физико-географическая характеристика
Остров Элсмир
По информации правительственного агентства Парки Канады, которое управляет национальным парком, его площадь составляет 37 775 км²[2]:стр.1[5]. Вместе с тем, в базе данных Международного союза охраны природы (МСОП) указана площадь 38 148 км²[6]. Согласно акту о национальных парках Канады, территорию парка Куттинирпаак составляет часть острова Элсмир, а также часть Северного Ледовитого океана, заливы, фьорды, острова различной величины, реки и озёра, которые находятся внутри установленных границ[7]. Исключение составляет остров Уорд Хант[7], территорию которого планируется включить позднее[2]:стр.15.
Геология
Парк находится в самой северной части Инуитского орогена (англ. Innuitian Orogen) — горного сооружения, формировавшегося длительное время с докембрия до конца кайнозоя. Эти горы имеют альпийский возраст[8] и активны и в настоящее время. Гигантская горная гряда, которая носит название Арктической Кордильеры, простирается по северной границе континента от юго-западной оконечности острова Принс-Патрик до северной Гренландии[9]. Арктическая Кордильера Элсмира — Принс-Патрика является частью арктического геосинклинального пояса[10]. Геологическое строение территории парка весьма разнообразно и представляет собой совокупность полигенетических (морских, ледниковых, водноледниковых и др.) осадочных горных пород, выполняющих понижения или плащеобразно перекрывающих плосковершинные водораздельные части массива по эффузивным, метаморфическим и интрузивным образованиям[9].
Рельеф
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Национальный парк Куттинирпаак
Категория МСОП — II (Национальный парк)
81°33′50″ с. ш. 68°25′17″ з. д. (G) (O) (Я)Координаты: 81°33′50″ с. ш. 68°25′17″ з. д. (G) (O) (Я)
Показать географическую карту
Расположение Нунавут
Страна Flag of Canada.svg Канада
Ближайший город Резольют
Площадь 37 775,0 км²
Дата основания 1988
Посещаемость 135 (2004)
Управляющая организация Парки Канады
Куттинирпаак (Канада)
Green pog.svg
Национальный парк Куттинирпаак
Commons-logo.svg Национальный парк Куттинирпаак на Викискладе
Национа́льный парк Куттинирпаа́к (англ. Quttinirpaaq National Park, фр. Parc national Quttinirpaaq) — национальный парк, расположенный на севере канадской территории Нунавут. Куттинирпаак является вторым по величине[1] и самым северным парком Канады, основная его часть находится на острове Элсмир в составе островов Королевы Елизаветы Канадского Арктического архипелага в 750 км от Северного полюса и в 25 км от Гренландии[2]:стр.6.
Парковая резервация Элсмир-Айленд на месте современного парка была основана в 1988 году. Образование территории Нунавут в 1999 году сопровождалось соглашением о создании национального парка. Работа подготовительной комиссии была завершена в 2001 году[2]:стр.3, тогда же парк приобрёл своё современное название, которое на языке инуитов означает «Вершина мира»[3]. С 2004 года парк является номинантом на включение в список объектов Всемирного наследия ЮНЕСКО[4].
Содержание
1 Физико-географическая характеристика
1.1 Геология
1.2 Рельеф
1.3 Гидрология
2 Климат
3 История
3.1 Территория до прихода европейцев
3.2 Европейские экспедиции и первая база
3.3 Научно-исследовательские лагеря
4 Флора и фауна
4.1 Растительный мир
4.2 Животный мир
5 Управление парком
6 Охрана территории
7 Научные исследования
8 Туризм
9 Примечания
10 Ссылки
Физико-географическая характеристика
Остров Элсмир
По информации правительственного агентства Парки Канады, которое управляет национальным парком, его площадь составляет 37 775 км²[2]:стр.1[5]. Вместе с тем, в базе данных Международного союза охраны природы (МСОП) указана площадь 38 148 км²[6]. Согласно акту о национальных парках Канады, территорию парка Куттинирпаак составляет часть острова Элсмир, а также часть Северного Ледовитого океана, заливы, фьорды, острова различной величины, реки и озёра, которые находятся внутри установленных границ[7]. Исключение составляет остров Уорд Хант[7], территорию которого планируется включить позднее[2]:стр.15.
Геология
Парк находится в самой северной части Инуитского орогена (англ. Innuitian Orogen) — горного сооружения, формировавшегося длительное время с докембрия до конца кайнозоя. Эти горы имеют альпийский возраст[8] и активны и в настоящее время. Гигантская горная гряда, которая носит название Арктической Кордильеры, простирается по северной границе континента от юго-западной оконечности острова Принс-Патрик до северной Гренландии[9]. Арктическая Кордильера Элсмира — Принс-Патрика является частью арктического геосинклинального пояса[10]. Геологическое строение территории парка весьма разнообразно и представляет собой совокупность полигенетических (морских, ледниковых, водноледниковых и др.) осадочных горных пород, выполняющих понижения или плащеобразно перекрывающих плосковершинные водораздельные части массива по эффузивным, метаморфическим и интрузивным образованиям[9].
Рельеф
Адамович, Лев Михайлович
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Лев Михайлович Адамович
Дата рождения
15 (27) ноября 1884
Место рождения
Санкт-Петербург, Российская империя
Дата смерти
29 июля 1960 (75 лет)
Место смерти
Лос-Анджелес, США
Род войск
Пехота
Звание
Генерал-майор
Сражения/войны
Русско-японская война
Первая мировая война
Гражданская война в России:
Великий Сибирский Ледяной поход
В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Адамович.
Ле́в Миха́йлович Адамо́вич (15 (27) ноября 1884 года, Санкт-Петербург, Российская империя — 29 июля 1960 года, Лос-Анджелес, США) — русский военачальник, генерал-майор. Участник Русско-Японской, Первой мировой, Гражданской войн.
Участник Белого движения; принимал участие в Великом Сибирском Ледяном походе.
Биография
Лев Михайлович Адамович родился 15 (27) ноября 1884 года в Санкт-Петербурге. Происходил из дворян Минской губернии.
Адамович закончил Гатчинский институт имени Императора Николая I, а также Московское военное училище, после окончания которых служил в Лейб-Гвардии Павловском полку. Затем занимал должность ротмистра Отдельного корпуса жандармов.
Принимал участие в Русско-японской войне.
Во время Первой мировой войны командовал Таманским 150-м пехотным полком и за доблесть был награждён Георгиевским оружием.
С началом Гражданской войны Адамович служил в войсках Российской армии адмирала Александра Васильевича Колчака.
С 27 марта по сентябрь 1919 года командовал 26-м Шадринским горных стрелков полком в составе 7-й Уральской дивизии горных стрелков. Позднее командовал стрелковой бригадой в составе стратегического резерва Сибирской армии и служил помощником командующего 7-й Уральской дивизии горных стрелков.
Лев Адамович принимал участие в Великом Сибирском Ледяном походе.
9 июля 1920 года был произведен в генерал-майоры.
В эмиграции Адамович проживал сначала в Китае, где служил служащим учебного отдела КВЖД в Харбине и начальником Маньчжурских дружин русских скаутов. В 1931 году переехал в Шанхай, а затем в Лос-Анджелес, где и умер 29 июля 1960 года.
Источники
Волков Е. В., Егоров Н. Д., Купцов И. В. Белые генералы Восточного фронта Гражданской войны: Биографический справочник. — М.: Русский путь, 2003. — 240 с. ISBN 5-85887-169-0
Адамович, Лев Михайлович на сайте «Русская армия в Великой войне»
Категории:
Родившиеся 27 ноябряРодившиеся в 1884 годуПерсоналии по алфавитуРодившиеся в Санкт-ПетербургеУмершие 29 июляУмершие в 1960 годуУмершие в Лос-АнджелесеПолковники (Российская империя)Генерал-майоры России (Белое движение)Жандармские офицеры Российской империиУчастники Русско-японской войныУчастники Первой мировой войныУчастники Гражданской войны в РоссииПерсоналии:Белое движениеУчастники Великого Сибирского Ледяного походаРусские эмигранты первой волны в КитаеНаграждённые Золотым оружием «За храбрость»
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Лев Михайлович Адамович
Дата рождения
15 (27) ноября 1884
Место рождения
Санкт-Петербург, Российская империя
Дата смерти
29 июля 1960 (75 лет)
Место смерти
Лос-Анджелес, США
Род войск
Пехота
Звание
Генерал-майор
Сражения/войны
Русско-японская война
Первая мировая война
Гражданская война в России:
Великий Сибирский Ледяной поход
В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Адамович.
Ле́в Миха́йлович Адамо́вич (15 (27) ноября 1884 года, Санкт-Петербург, Российская империя — 29 июля 1960 года, Лос-Анджелес, США) — русский военачальник, генерал-майор. Участник Русско-Японской, Первой мировой, Гражданской войн.
Участник Белого движения; принимал участие в Великом Сибирском Ледяном походе.
Биография
Лев Михайлович Адамович родился 15 (27) ноября 1884 года в Санкт-Петербурге. Происходил из дворян Минской губернии.
Адамович закончил Гатчинский институт имени Императора Николая I, а также Московское военное училище, после окончания которых служил в Лейб-Гвардии Павловском полку. Затем занимал должность ротмистра Отдельного корпуса жандармов.
Принимал участие в Русско-японской войне.
Во время Первой мировой войны командовал Таманским 150-м пехотным полком и за доблесть был награждён Георгиевским оружием.
С началом Гражданской войны Адамович служил в войсках Российской армии адмирала Александра Васильевича Колчака.
С 27 марта по сентябрь 1919 года командовал 26-м Шадринским горных стрелков полком в составе 7-й Уральской дивизии горных стрелков. Позднее командовал стрелковой бригадой в составе стратегического резерва Сибирской армии и служил помощником командующего 7-й Уральской дивизии горных стрелков.
Лев Адамович принимал участие в Великом Сибирском Ледяном походе.
9 июля 1920 года был произведен в генерал-майоры.
В эмиграции Адамович проживал сначала в Китае, где служил служащим учебного отдела КВЖД в Харбине и начальником Маньчжурских дружин русских скаутов. В 1931 году переехал в Шанхай, а затем в Лос-Анджелес, где и умер 29 июля 1960 года.
Источники
Волков Е. В., Егоров Н. Д., Купцов И. В. Белые генералы Восточного фронта Гражданской войны: Биографический справочник. — М.: Русский путь, 2003. — 240 с. ISBN 5-85887-169-0
Адамович, Лев Михайлович на сайте «Русская армия в Великой войне»
Категории:
Родившиеся 27 ноябряРодившиеся в 1884 годуПерсоналии по алфавитуРодившиеся в Санкт-ПетербургеУмершие 29 июляУмершие в 1960 годуУмершие в Лос-АнджелесеПолковники (Российская империя)Генерал-майоры России (Белое движение)Жандармские офицеры Российской империиУчастники Русско-японской войныУчастники Первой мировой войныУчастники Гражданской войны в РоссииПерсоналии:Белое движениеУчастники Великого Сибирского Ледяного походаРусские эмигранты первой волны в КитаеНаграждённые Золотым оружием «За храбрость»
Эрден, Семих
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 3 августа 2014; проверки требуют 3 правки.
Семих Эрден
Semih Erden
Semith Erden World Cup 2010 silver medal.jpg
на чемпионате мира 2010 года
Фенербахче — № 9
Позиция:
Центровой
Рост:
213 см
Вес:
109 кг
Гражданство:
Flag of Turkey.svg Турция
Родился:
28 июля 1986 (29 лет),
Стамбул, Турция
Драфт НБА:
60-й, 2008, «Бостон Селтикс»
[скрыть]Команды
2003—2004 Флаг Турции Даруссафака
2004—2005 Флаг Сербии и Черногории Партизан
2005—2010 Флаг Турции Фенербахче
2010—2011 Флаг США Бостон Селтикс
2011—2012 Флаг США Кливленд Кавальерс
2011 Флаг Турции Бешикташ
2012—2014 Флаг Турции Анадолу Эфес
2014—2015 Флаг Турции Фенербахче
[скрыть]Медали
Чемпионаты мира
Серебро Турция 2010
Семих Эрден (тур. Semih Erden; род. 28 июля 1986, Стамбул) — турецкий профессиональный баскетболист, выступающий за команду «Фенербахче» и сборную Турции. Эрден играет на позиции центрового, он выступал за турецкие «Даруссафаку», «Анадолу Эфес» и «Бешикташ», а также сербский «Партизан». Он был выбран на драфте НБА 2008 года под общим 60-м номером клубом «Бостон Селтикс», также выступал за «Кливленд Кавальерс».
Содержание
1 Карьера в Европе
2 Карьера в НБА
3 Международная карьера
4 Статистика
5 Примечания
6 Ссылки
Карьера в Европе
Профессиональную карьеру Эрден начал в стамбульском клубе «Даруссафака», за который выступал один сезон. В 2004 году он перешёл в белградский «Партизан», с которым в 2005 году стал чемпионом Сербии. В 2005 году Эрден вернулся в Турцию, став игроком «Фенербахче». За пять лет в этом клубе он трижды, в 2007, 2008 и 2010 годах, становился чемпионом Турции, один раз — обладателем Кубка Турции (в 2010 году) и дважды, в 2007 и 2008 годах, участвовал в матче всех звёзд турецкой баскетбольной лиги.
Карьера в НБА
Эрден был выбран на драфте НБА 2008 года во втором раунде под общим 60-м номером клубом «Бостон Селтикс»[1]. В США он переехал только через два года[2]. В составе «Селтикс» он сыграл 37 игр, в которых в среднем набирал 4,1 очка и делал 2,9 подбора. 24 февраля 2011 года он вместе с Люком Харангоди был отправлен в «Кливленд Кавальерс» в обмен на право выбора во втором раунде драфта 2013 года[3]. Во время локаута 2011 года Эрден выступал за турецкий «Бешикташ» вместе с разыгрывающим Дероном Уильямсом[4].
Международная карьера
Эрден выступал за молодёжные сборные Турции в возрастных категориях до 18 и до 20 лет, с которыми дважды становился вице-чемпионом Европы. За взрослую сборную он регулярно выступает с 2006 года, играл на чемпионатах мира 2006 и 2010 годов, а также чемпионатах Европы 2007 и 2009 годов. На чемпионате Европы 2011 года он не смог сыграть из-за травмы[5].
Статистика
В НБА[6] (данные на конец сезона 2011/12) Сезон Команда И ИС МИН ПП% 3О% ШБ% ПДБ ПРД ПРХ БЛ ПФ ПТР ОЧК
2010-11 Бостон 37 7 14,4 59,8 0 63,0 2,9 0,5 0,4 0,6 2,49 0,86 4,1
2010-11 Кливленд 4 1 16,0 28,6 0 83,3 2,8 0,3 0,5 0,8 3,00 0,50 3,3
2011-12 Кливленд 28 9 11,9 52,7 0 51,2 2,6 0,3 0,4 0,2 2,1 0,6 3,5
Примечания
↑ Baxter Holmes. Celtics introduce latest draft picks (англ.). The Boston Globe (1 июля 2008). Проверено 27 февраля 2012.
↑ Celtics sign Semih Erden (англ.). NBA.com (5 июля 2010). Проверено 27 февраля 2012. Архивировано из первоисточника 13 сентября 2012.
↑ Cavaliers Acquire Erden and Harangody from Boston for Future Second Round Pick (англ.). NBA.com (24 февраля 2011). Проверено 24 февраля 2012. Архивировано из первоисточника 13 сентября 2012.
↑ «Бешикташ» договорился о контракте с Семихом Эрденом. Sports.ru (21 сентября 2011). Проверено 27 февраля 2012. Архивировано из первоисточника 13 сентября 2012.
↑ Евробаскет-2011. Семих Эрден не поможет сборной Турции. Sports.ru (27 августа 2011). Проверено 27 февраля 2012. Архивировано из первоисточника 13 сентября 2012.
↑ Semih Erden Career Stats (англ.). NBA.com. Проверено 24 февраля 2012.
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Текущая версия страницы пока не проверялась опытными участниками и может значительно отличаться от версии, проверенной 3 августа 2014; проверки требуют 3 правки.
Семих Эрден
Semih Erden
Semith Erden World Cup 2010 silver medal.jpg
на чемпионате мира 2010 года
Фенербахче — № 9
Позиция:
Центровой
Рост:
213 см
Вес:
109 кг
Гражданство:
Flag of Turkey.svg Турция
Родился:
28 июля 1986 (29 лет),
Стамбул, Турция
Драфт НБА:
60-й, 2008, «Бостон Селтикс»
[скрыть]Команды
2003—2004 Флаг Турции Даруссафака
2004—2005 Флаг Сербии и Черногории Партизан
2005—2010 Флаг Турции Фенербахче
2010—2011 Флаг США Бостон Селтикс
2011—2012 Флаг США Кливленд Кавальерс
2011 Флаг Турции Бешикташ
2012—2014 Флаг Турции Анадолу Эфес
2014—2015 Флаг Турции Фенербахче
[скрыть]Медали
Чемпионаты мира
Серебро Турция 2010
Семих Эрден (тур. Semih Erden; род. 28 июля 1986, Стамбул) — турецкий профессиональный баскетболист, выступающий за команду «Фенербахче» и сборную Турции. Эрден играет на позиции центрового, он выступал за турецкие «Даруссафаку», «Анадолу Эфес» и «Бешикташ», а также сербский «Партизан». Он был выбран на драфте НБА 2008 года под общим 60-м номером клубом «Бостон Селтикс», также выступал за «Кливленд Кавальерс».
Содержание
1 Карьера в Европе
2 Карьера в НБА
3 Международная карьера
4 Статистика
5 Примечания
6 Ссылки
Карьера в Европе
Профессиональную карьеру Эрден начал в стамбульском клубе «Даруссафака», за который выступал один сезон. В 2004 году он перешёл в белградский «Партизан», с которым в 2005 году стал чемпионом Сербии. В 2005 году Эрден вернулся в Турцию, став игроком «Фенербахче». За пять лет в этом клубе он трижды, в 2007, 2008 и 2010 годах, становился чемпионом Турции, один раз — обладателем Кубка Турции (в 2010 году) и дважды, в 2007 и 2008 годах, участвовал в матче всех звёзд турецкой баскетбольной лиги.
Карьера в НБА
Эрден был выбран на драфте НБА 2008 года во втором раунде под общим 60-м номером клубом «Бостон Селтикс»[1]. В США он переехал только через два года[2]. В составе «Селтикс» он сыграл 37 игр, в которых в среднем набирал 4,1 очка и делал 2,9 подбора. 24 февраля 2011 года он вместе с Люком Харангоди был отправлен в «Кливленд Кавальерс» в обмен на право выбора во втором раунде драфта 2013 года[3]. Во время локаута 2011 года Эрден выступал за турецкий «Бешикташ» вместе с разыгрывающим Дероном Уильямсом[4].
Международная карьера
Эрден выступал за молодёжные сборные Турции в возрастных категориях до 18 и до 20 лет, с которыми дважды становился вице-чемпионом Европы. За взрослую сборную он регулярно выступает с 2006 года, играл на чемпионатах мира 2006 и 2010 годов, а также чемпионатах Европы 2007 и 2009 годов. На чемпионате Европы 2011 года он не смог сыграть из-за травмы[5].
Статистика
В НБА[6] (данные на конец сезона 2011/12) Сезон Команда И ИС МИН ПП% 3О% ШБ% ПДБ ПРД ПРХ БЛ ПФ ПТР ОЧК
2010-11 Бостон 37 7 14,4 59,8 0 63,0 2,9 0,5 0,4 0,6 2,49 0,86 4,1
2010-11 Кливленд 4 1 16,0 28,6 0 83,3 2,8 0,3 0,5 0,8 3,00 0,50 3,3
2011-12 Кливленд 28 9 11,9 52,7 0 51,2 2,6 0,3 0,4 0,2 2,1 0,6 3,5
Примечания
↑ Baxter Holmes. Celtics introduce latest draft picks (англ.). The Boston Globe (1 июля 2008). Проверено 27 февраля 2012.
↑ Celtics sign Semih Erden (англ.). NBA.com (5 июля 2010). Проверено 27 февраля 2012. Архивировано из первоисточника 13 сентября 2012.
↑ Cavaliers Acquire Erden and Harangody from Boston for Future Second Round Pick (англ.). NBA.com (24 февраля 2011). Проверено 24 февраля 2012. Архивировано из первоисточника 13 сентября 2012.
↑ «Бешикташ» договорился о контракте с Семихом Эрденом. Sports.ru (21 сентября 2011). Проверено 27 февраля 2012. Архивировано из первоисточника 13 сентября 2012.
↑ Евробаскет-2011. Семих Эрден не поможет сборной Турции. Sports.ru (27 августа 2011). Проверено 27 февраля 2012. Архивировано из первоисточника 13 сентября 2012.
↑ Semih Erden Career Stats (англ.). NBA.com. Проверено 24 февраля 2012.
икрант (авианосец, 1945)
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Эта статья об авианосце 1945 года; о строящемся авианосце см.: INS Vikrant.
«Викрант»
विक्रान्त
«Викрант» в марте 1962 года
«Викрант» в марте 1962 года
Служба: Naval Ensign of India.svg Индия
Класс и тип судна Лёгкий авианосец
Порт приписки Мумбаи
Изготовитель Vickers-Armstrong
Строительство начато 12 ноября 1943 года
Спущен на воду 22 сентября 1945 года
Введён в эксплуатацию 1961 год
Выведен из состава флота 31 января 1997 года
Статус на слом
Основные характеристики
Водоизмещение стандартное — 15 700 т
полное — 19 500 т
Длина габаритная 192 м по ватерлинии
213 м полётной палубы
Ширина габаритная 24,4 м по ватерлинии
39 м полётной палубы
Осадка стандартная — 7,3 м
Мощность 2 × 40 000 л. с.
Скорость хода до 23 узлов
Экипаж 1075 человек списочного состава
1340 — в военное время
Вооружение
Зенитная артиллерия 8 × 40-мм
Авиационная группа до 21 летательного аппарата: самолёты Sea Harrier FRS.51
Breguet Alizé Br.1050
и вертолёты Sea King Mk 42B и Mk 42C
HAL Chetak
Commons-logo.svg Изображения на Викискладе
«Викрант» (хинди विक्रान्त, англ. Vikrant) — индийский лёгкий авианосец типа «Маджестик».
Содержание
1 История
1.1 Участие в индо-пакистанских войнах
1.2 Последующая судьба
1.3 Списание и слом
2 Преемник
3 Примечания
История
«Vikrant» изначально строился в Королевском флоте Великобритании под названием HMS «Hercules» (R49). Корабль был заложен на верфях английской компании «Vickers-Armstrong» во время Второй мировой войны в 1943 году, однако спущен на воду с участием «Harland and Wolff» был уже после окончания войны 22 сентября 1945 года. В 1946 году в рамках послевоенного сокращения флота он был законсервирован[1]. В январе 1957 года он в недостроенном виде был продан ВМС Индии, достроен уже для них, вступив в строй в 1961 году как «Викрант».
Участие в индо-пакистанских войнах
Данный корабль активно участвовал в войнах Индии с Пакистаном в 1965 и 1971 годах. Во время третьей войны, понимая всю психологическую значимость для индийцев обладания авианосцем (у Пакистана авианосцев нет до сих пор), пакистанская сторона предприняла отчаянную попытку уничтожить Викрант. Для этого в предполагаемое место стоянки авианосца в Вишакхапатнам была отправлена подводная лодка «Гази» (бывшая SS 479 Diablo типа «Тенч» ВМС США), единственная способная доплыть до восточного побережья Индии, преодолев расстояние в 2200 миль. Но в данном случае пакистанцы просто были дезинформированы индийской стороной, а авианосец находился на секретной стоянке у Андаманских островов. Сама подводная лодка была атакована эсминцем «Раджпут» и спустя некоторое время погибла от внутреннего взрыва[2].
Последующая судьба
После окончания войны «Викрант» участвовал в разминировании акватории вод порта Читтагонг Бангладеш (образованного сразу после войны, на месте Восточного Пакистана) в тесном сотрудничестве с советским флотом. Палубная авиагруппа корабля проводила бомбардировку минных полей[3]. В последний раз «Викрант» вышел в море в 1994 году[4].
Списание и слом
Музей «Викрант», 12 марта 2008 года
В 1997 году авианосец был списан и поставлен как военно-морской музей на вечную стоянку в порту Мумбаи. В апреле 2014 года «Викрант» был продан за 600 миллионов рупий (9,9 млн долларов США)[5] компании «IB Commercial Pvt Ltd.»[6], выигравшей аукцион на право заключить контракт с ВМС Индии. После того, как деньги будут выплачены, компания в течение 30 дней должна будет отбуксировать авианосец с военно-морской базы в Мумбаи[7].
Преемник
12 августа 2013 года на судостроительной верфи в городе Коччи был спущен на воду новый авианесущий корабль совместного индийско-российско-итальяно-французского проекта «71 Indigenous Aircraft Carrier», которому присвоено имя Vikrant.[8]. Также, в составе ВМС Индии имеются авианосцы «Вираат» (бывший британский «Hermes») и «Викрамадитья» (бывший российский «Адмирал Горшков»).
Примечания
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Эта статья об авианосце 1945 года; о строящемся авианосце см.: INS Vikrant.
«Викрант»
विक्रान्त
«Викрант» в марте 1962 года
«Викрант» в марте 1962 года
Служба: Naval Ensign of India.svg Индия
Класс и тип судна Лёгкий авианосец
Порт приписки Мумбаи
Изготовитель Vickers-Armstrong
Строительство начато 12 ноября 1943 года
Спущен на воду 22 сентября 1945 года
Введён в эксплуатацию 1961 год
Выведен из состава флота 31 января 1997 года
Статус на слом
Основные характеристики
Водоизмещение стандартное — 15 700 т
полное — 19 500 т
Длина габаритная 192 м по ватерлинии
213 м полётной палубы
Ширина габаритная 24,4 м по ватерлинии
39 м полётной палубы
Осадка стандартная — 7,3 м
Мощность 2 × 40 000 л. с.
Скорость хода до 23 узлов
Экипаж 1075 человек списочного состава
1340 — в военное время
Вооружение
Зенитная артиллерия 8 × 40-мм
Авиационная группа до 21 летательного аппарата: самолёты Sea Harrier FRS.51
Breguet Alizé Br.1050
и вертолёты Sea King Mk 42B и Mk 42C
HAL Chetak
Commons-logo.svg Изображения на Викискладе
«Викрант» (хинди विक्रान्त, англ. Vikrant) — индийский лёгкий авианосец типа «Маджестик».
Содержание
1 История
1.1 Участие в индо-пакистанских войнах
1.2 Последующая судьба
1.3 Списание и слом
2 Преемник
3 Примечания
История
«Vikrant» изначально строился в Королевском флоте Великобритании под названием HMS «Hercules» (R49). Корабль был заложен на верфях английской компании «Vickers-Armstrong» во время Второй мировой войны в 1943 году, однако спущен на воду с участием «Harland and Wolff» был уже после окончания войны 22 сентября 1945 года. В 1946 году в рамках послевоенного сокращения флота он был законсервирован[1]. В январе 1957 года он в недостроенном виде был продан ВМС Индии, достроен уже для них, вступив в строй в 1961 году как «Викрант».
Участие в индо-пакистанских войнах
Данный корабль активно участвовал в войнах Индии с Пакистаном в 1965 и 1971 годах. Во время третьей войны, понимая всю психологическую значимость для индийцев обладания авианосцем (у Пакистана авианосцев нет до сих пор), пакистанская сторона предприняла отчаянную попытку уничтожить Викрант. Для этого в предполагаемое место стоянки авианосца в Вишакхапатнам была отправлена подводная лодка «Гази» (бывшая SS 479 Diablo типа «Тенч» ВМС США), единственная способная доплыть до восточного побережья Индии, преодолев расстояние в 2200 миль. Но в данном случае пакистанцы просто были дезинформированы индийской стороной, а авианосец находился на секретной стоянке у Андаманских островов. Сама подводная лодка была атакована эсминцем «Раджпут» и спустя некоторое время погибла от внутреннего взрыва[2].
Последующая судьба
После окончания войны «Викрант» участвовал в разминировании акватории вод порта Читтагонг Бангладеш (образованного сразу после войны, на месте Восточного Пакистана) в тесном сотрудничестве с советским флотом. Палубная авиагруппа корабля проводила бомбардировку минных полей[3]. В последний раз «Викрант» вышел в море в 1994 году[4].
Списание и слом
Музей «Викрант», 12 марта 2008 года
В 1997 году авианосец был списан и поставлен как военно-морской музей на вечную стоянку в порту Мумбаи. В апреле 2014 года «Викрант» был продан за 600 миллионов рупий (9,9 млн долларов США)[5] компании «IB Commercial Pvt Ltd.»[6], выигравшей аукцион на право заключить контракт с ВМС Индии. После того, как деньги будут выплачены, компания в течение 30 дней должна будет отбуксировать авианосец с военно-морской базы в Мумбаи[7].
Преемник
12 августа 2013 года на судостроительной верфи в городе Коччи был спущен на воду новый авианесущий корабль совместного индийско-российско-итальяно-французского проекта «71 Indigenous Aircraft Carrier», которому присвоено имя Vikrant.[8]. Также, в составе ВМС Индии имеются авианосцы «Вираат» (бывший британский «Hermes») и «Викрамадитья» (бывший российский «Адмирал Горшков»).
Примечания
Ватка вайпает тред, все на парад!
Васлуй
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Город
Васлуй
Vaslui
Герб
ROU VS Vaslui CoA.jpg
Страна
Румыния
Координаты
46°38′18″ с. ш. 27°43′45″ в. д. (G) (O) (Я)Координаты: 46°38′18″ с. ш. 27°43′45″ в. д. (G) (O) (Я)
Показать географическую карту
Примар
Василе Павал
Первое упоминание
1435
Площадь
68,44 км² км²
Население
70 267 человек (2002)
Часовой пояс
UTC+2
Телефонный код
(+40) 02 35
Почтовый индекс
731018
Официальный сайт
primariavaslui.ro (рум.)
Показать/скрыть карты
Васлуй на Викискладе
У этого термина существуют и другие значения, см. Васлуй (значения).
Васлуй — город и муниципий в Румынии, столица жудеца Васлуй на востоке страны.
Город знаменит тем, что неподалеку от него 17 января 1475 года войсками молдавского господаря Стефана III (40 тыс. молдавских крестьян, 5 тыс. венгерских и 2 тыс. польских солдат) была разгромлена 120-тысячная турецкая армия Сулеймана-паши. После этого Молдова на некоторое время стала основной силой в борьбе с Турцией.
Городской стадион является домашним для футбольного клуба Васлуй.
Известные уроженцы
Спафарий, Николай Гаврилович — российский дипломат и учёный.
Порумбою, Корнелиу — румынский кинорежиссёр и сценарист.
Александра Нечита — американская художница румынского происхождения.
Росетти, Теодор — премьер-министр Румынии, писатель.
Константин Тэнасе — актёр и сценарист.
Виргиль Трофин — известный деятель коммунистической эпохи Румынии.
Георге Миронеску — премьер-министр Румынии на протяжении двух сроков 1930—1931 гг
Алина Плугару — румынская «порно-королева»
Ссылки
Васлуй // Большая советская энциклопедия.
Румыния Это заготовка статьи по географии Румынии. Вы можете помочь проекту, дополнив её.
Категории:
Населённые пункты по алфавитуВаслуй (жудец)Города Румынии
Материал из Википедии — свободной энциклопедии
Город
Васлуй
Vaslui
Герб
ROU VS Vaslui CoA.jpg
Страна
Румыния
Координаты
46°38′18″ с. ш. 27°43′45″ в. д. (G) (O) (Я)Координаты: 46°38′18″ с. ш. 27°43′45″ в. д. (G) (O) (Я)
Показать географическую карту
Примар
Василе Павал
Первое упоминание
1435
Площадь
68,44 км² км²
Население
70 267 человек (2002)
Часовой пояс
UTC+2
Телефонный код
(+40) 02 35
Почтовый индекс
731018
Официальный сайт
primariavaslui.ro (рум.)
Показать/скрыть карты
Васлуй на Викискладе
У этого термина существуют и другие значения, см. Васлуй (значения).
Васлуй — город и муниципий в Румынии, столица жудеца Васлуй на востоке страны.
Город знаменит тем, что неподалеку от него 17 января 1475 года войсками молдавского господаря Стефана III (40 тыс. молдавских крестьян, 5 тыс. венгерских и 2 тыс. польских солдат) была разгромлена 120-тысячная турецкая армия Сулеймана-паши. После этого Молдова на некоторое время стала основной силой в борьбе с Турцией.
Городской стадион является домашним для футбольного клуба Васлуй.
Известные уроженцы
Спафарий, Николай Гаврилович — российский дипломат и учёный.
Порумбою, Корнелиу — румынский кинорежиссёр и сценарист.
Александра Нечита — американская художница румынского происхождения.
Росетти, Теодор — премьер-министр Румынии, писатель.
Константин Тэнасе — актёр и сценарист.
Виргиль Трофин — известный деятель коммунистической эпохи Румынии.
Георге Миронеску — премьер-министр Румынии на протяжении двух сроков 1930—1931 гг
Алина Плугару — румынская «порно-королева»
Ссылки
Васлуй // Большая советская энциклопедия.
Румыния Это заготовка статьи по географии Румынии. Вы можете помочь проекту, дополнив её.
Категории:
Населённые пункты по алфавитуВаслуй (жудец)Города Румынии
Эй уроды этот трек я посвящаю всем вам,
Всем вам тупым завистникам которых миллион,
но которых становится все меньше,
А умных людей становится все больше.
Слышите уроды я вам пишу сейчас куплет,
О том что я добился а вы все тупо нет,
Вы все тупо мне завидуете и тупо дрочите на меня,
Потому что вы знаете что моя жизнь это настоящая.
Да, я знаю, чего я добился и вы меня никогда не остановите от этого, потому что вы никогда не знали,
что такое быть мной и поэтому вы мне завидуете, просто вы не можете быть самими собой.
Да я знаю и знаю что я буду самым настоящим до конца и вы меня никогда не остановите с этого пути,
Я никогда не потеряю своего истинного лица.
Да, потом что я настоящий, я всегда буду стремиться делать это лучше,
Я всегда буду стремиться делать это краше.
А вы, потому что не знаете что делать со всем этим,
Будете всегда мне завидовать на всей этой планете,
Не зависимо где вы живете в Украине или России,
Вы будете всегда завидовать мне на всем этом белом мире.
Потому что вы тупо не знаете, что такое быть настоящим,
Потому что вы тупо не знаете, что такое быть самым лучшим.
Потому что вы не знаете ничего в этом мире,
Вы умеете только завидовать, потому что вы сами ничего не можете сделать, вы можете тупо хейтерить.
Да, я знаю, что я останусь таким, потому что я всегда были прямым.
Да, я знаю, я буду таким, одним, в этом мире одним, всегда буду одним,
всегда буду одним, одним буду я всегда, всегда буду одним, это буду я,
Это буду я, я буду им всегда, это буду я, я буду этим настоящим человеком всегда,
Чтобы со мной не случилось, даже если моя жизнь будет самая настоящая.
Дааа, что страшно стало? Правда колет по жилам?
Да, грубые уроды хреновы? А вы съешьте, съешьте, проглотите её.
Слышите уроды, вы всегда мне завидовали,
Слышите уроды, вы завидовали мне всегда,
Слышите уроды, вы ничего и никогда не сможете сделать в своей жизни, ничего и никогда
Потому что вы просто беспомощные, вы ничего не можете сделать сами
Без ваших родителей вы никогда не сможете стать наглыми, потому что все зависит из-за денег,
которые вы сами никогда не получили,
И никогда сами не получите, потому что вы сами ничего не стоите,
Вы не можете пробиться сами, никогда вы не пробьетесь,
Потому что вы все будете всегда ошибаться и вы ошибетесь,
Потому что вы просто ни на что не способны,
Если бы вы были способны вы бы это сделали давно,
И показали мне на самом деле, что говно,
А пока вы только говорите что я говно,
Я это делаю и просто забиваю на всех вас хуй,
Один большой жирный хуй я забиваю на всех вас,
И просто показываю чего я стою в ваших глазах,
Да я знаю, я этого буду делать всегда,
И буду вас всегда игнорить в этой жизни,
Чтобы со мной не случилось в ней, никогда я никогда не отступлюсь от своего пути.
Я всегда буду на нем, и всегда буду двигаться к своей цели,
Я всегда буду двигаться по ней, буду двигаться по этому пути,
И вы меня никогда с него не собьете, потому что вы все ничего не стоите,
И никогда не будете ничего стоить, потому что вы просто тупые хейтеры.
Вы будете мне завидовать, смотреть как я поднимаюсь вверх, а сами оставаться на том же месте, да.
На том же месте вы будете оставаться, потому что от говна в вашем уме вам просто некуда деваться.
Всем вам тупым завистникам которых миллион,
но которых становится все меньше,
А умных людей становится все больше.
Слышите уроды я вам пишу сейчас куплет,
О том что я добился а вы все тупо нет,
Вы все тупо мне завидуете и тупо дрочите на меня,
Потому что вы знаете что моя жизнь это настоящая.
Да, я знаю, чего я добился и вы меня никогда не остановите от этого, потому что вы никогда не знали,
что такое быть мной и поэтому вы мне завидуете, просто вы не можете быть самими собой.
Да я знаю и знаю что я буду самым настоящим до конца и вы меня никогда не остановите с этого пути,
Я никогда не потеряю своего истинного лица.
Да, потом что я настоящий, я всегда буду стремиться делать это лучше,
Я всегда буду стремиться делать это краше.
А вы, потому что не знаете что делать со всем этим,
Будете всегда мне завидовать на всей этой планете,
Не зависимо где вы живете в Украине или России,
Вы будете всегда завидовать мне на всем этом белом мире.
Потому что вы тупо не знаете, что такое быть настоящим,
Потому что вы тупо не знаете, что такое быть самым лучшим.
Потому что вы не знаете ничего в этом мире,
Вы умеете только завидовать, потому что вы сами ничего не можете сделать, вы можете тупо хейтерить.
Да, я знаю, что я останусь таким, потому что я всегда были прямым.
Да, я знаю, я буду таким, одним, в этом мире одним, всегда буду одним,
всегда буду одним, одним буду я всегда, всегда буду одним, это буду я,
Это буду я, я буду им всегда, это буду я, я буду этим настоящим человеком всегда,
Чтобы со мной не случилось, даже если моя жизнь будет самая настоящая.
Дааа, что страшно стало? Правда колет по жилам?
Да, грубые уроды хреновы? А вы съешьте, съешьте, проглотите её.
Слышите уроды, вы всегда мне завидовали,
Слышите уроды, вы завидовали мне всегда,
Слышите уроды, вы ничего и никогда не сможете сделать в своей жизни, ничего и никогда
Потому что вы просто беспомощные, вы ничего не можете сделать сами
Без ваших родителей вы никогда не сможете стать наглыми, потому что все зависит из-за денег,
которые вы сами никогда не получили,
И никогда сами не получите, потому что вы сами ничего не стоите,
Вы не можете пробиться сами, никогда вы не пробьетесь,
Потому что вы все будете всегда ошибаться и вы ошибетесь,
Потому что вы просто ни на что не способны,
Если бы вы были способны вы бы это сделали давно,
И показали мне на самом деле, что говно,
А пока вы только говорите что я говно,
Я это делаю и просто забиваю на всех вас хуй,
Один большой жирный хуй я забиваю на всех вас,
И просто показываю чего я стою в ваших глазах,
Да я знаю, я этого буду делать всегда,
И буду вас всегда игнорить в этой жизни,
Чтобы со мной не случилось в ней, никогда я никогда не отступлюсь от своего пути.
Я всегда буду на нем, и всегда буду двигаться к своей цели,
Я всегда буду двигаться по ней, буду двигаться по этому пути,
И вы меня никогда с него не собьете, потому что вы все ничего не стоите,
И никогда не будете ничего стоить, потому что вы просто тупые хейтеры.
Вы будете мне завидовать, смотреть как я поднимаюсь вверх, а сами оставаться на том же месте, да.
На том же месте вы будете оставаться, потому что от говна в вашем уме вам просто некуда деваться.
Блять, я когда в эквадоре был то бананы хуярил с хлебом, хотя они там с хлебом ниче не жрут
Главная Настройка Mobile Контакты NSFW Каталог Избранное Пожертвования Купить пасскод Pics
Тематика [au / bi / biz / bo / c / em / fa / fiz / fl / ftb / hh / hi / me / mg / mlp / mo / mov / mu / ne / psy / re / sci / sf / sn / sp / spc / tv / un / w / wh / wm / wp] Творчество [di / diy / mus / pa / p / wrk / trv] Техника и софт [gd / hw / mobi / pr / ra / s / t / web] Игры [bg / cg / es / mmo / moba / tes / vg / wr] Японская культура [a / fd / ja / ma / vn] Разное [d / b / soc / media / r / abu / rf / Тивач ] Взрослым [fg / fur / gg / ga / h / ho / hc / e / fet / sex / fag] Политика [po / wn] [ Прочие доски ] Мои доски
/Б/ред
[Ответить в тред]
19/08/15 - Официальная конференция в Телеграме
11/06/15 - Обновление списка досок и главной страницы
17/05/15 - Набор в модераторы
/alco/ - Алкоголь /got/ - Песнь льда и пламени /zog/ - Теории заговора /vape/ - Электронные сигареты /ukr/ - /Ukr/aine — Україна
[Назад][Обновить тред][Вниз][Каталог] [ Автообновление ]
Аноним 29/08/15 Суб 18:17:35 №100917xxx
14408614558240.png (6350Кб, 3397x1784)
6350
ПИДОРАШЬЕЙ ЕДЫ НИТЬ
Сап, бэ.
Предлагаю вскрыть такую тему: почему руснявая кулинария - такая хуевая? В ней почти нет своих рецептов, а перенятые у других стран блюда, пидорахи превращают в говно и радостно жрут.
Начну с хлеба. Охуительная традиция употреблять это хрючево по любому поводу. Даже если руснявому дать стейк из мраморной говядины и белого вина, он непременно заточит это с хлебом.
Ответы:
Аноним 29/08/15 Суб 18:20:10 №100917xxx
14408616101790.jpg (110Кб, 600x708)
110
Бамп очевидной гречкой.
Мерзкая грязная крупа, которую в цивилизованных странах даже за с/х культуру не считают. А в рашке это пиздец какой культ. Все идет к тому что курс пидорубля на гречку завяжут.
Ответы:
Аноним 29/08/15 Суб 18:22:32 №100918xxx
14408617520820.jpg (21Кб, 250x188)
21
Бамп руSSким борщом.
Вкусный восточноевропейский супец превращен в жирную, дурнопахнущую массу.
Ответы:
Аноним 29/08/15 Суб 18:25:58 №100918xxx
14408619584010.jpg (914Кб, 2500x1879)
914
Бамп сельдью под шубой.
Тут вообще без коментариев. Главное побольше маянезику и селедочку шоб нидораха.
Ответы:
Аноним 29/08/15 Суб 18:27:24 №100918xxx
Переваренные макароны считаются?
Аноним 29/08/15 Суб 18:28:09 №100918xxx
14408620893550.jpg (35Кб, 486x327)
35
Бамп манной кашей.
Пидорашья манка - это клейкая комковатая субстанция, еще и с подгоревшей корочкой, мммм. Самое то под молочные сосисы.
Ответы:
Аноним 29/08/15 Суб 18:28:52 №100918xxx
сега
Аноним 29/08/15 Суб 18:29:16 №100918xxx
сега.
Заебали вы уже, мамкины эстеты
Аноним 29/08/15 Суб 18:29:52 №100918xxx
Что еще спизданешь, пока мамка фуа-гра готовит?
Аноним 29/08/15 Суб 18:30:08 №100918xxx
Это толстота такая или ты серьёзно?
ни одно из блюд не относится к русской кухне + поглощается в других странах ещё больше
Аноним 29/08/15 Суб 18:30:35 №100918xxx
>Школохейтерок, чья мамаша умеет только кремпаи с помощью ашотов делать, опять выходят на связь.
Поссал тебе на ебло.
Аноним 29/08/15 Суб 18:31:25 №100918xxx
Вот тут ты огребаешь. Гречка с маслом - самый вкусный гарнир из простейших.
Аноним 29/08/15 Суб 18:31:26 №100918xxx
14408622861200.jpg (21Кб, 500x400)
21
Бамп пельменями.
Гордость коренных народов сибири и дальнего востока, русней пожирается вместе с бульоном и превращена в разварившееся нечто, эдакий супец из кусков теста и хуевого фарша.
Ответы:
Аноним 29/08/15 Суб 18:31:44 №100918xxx
Тащемта всегда экспериментирую из имеющихся продуктов. Постоянство и самоограничение для быдла. Вчера вот кусочки курицы затушил с перцем, луком, лимоном и куркумой. Вышло суперохуительно. А вы и дальше дрочите на кем-то придуманную хуйню, снобы ебаные.
Ответы:
Аноним 29/08/15 Суб 18:31:44 №100918xxx
14408623049610.jpg (59Кб, 604x604)
59
Сажа с картинкой
Аноним 29/08/15 Суб 18:32:29 №100918xxx
>кусочки курицы затушил с перцем, луком, лимоном и куркумой
Ну нихуя смелый эксперимент, ваще кулинар!
Ответы:
Аноним 29/08/15 Суб 18:33:03 №100918xxx
Сажа без картинки
Аноним 29/08/15 Суб 18:33:32 №100918xxx
Маленький, почему твоя жопа горит?
Аноним 29/08/15 Суб 18:33:37 №100918xxx
14408624179030.jpg (44Кб, 474x316)
44
Бамп блинами на лопате
Охуенно. Просто блядь тесто из воды и хуевой муки пожарили на грязной сковороде. Кушать подано.
Ответы:
Аноним 29/08/15 Суб 18:34:02 №100919xxx
Зарепортил протечку из пораши
Аноним 29/08/15 Суб 18:34:07 №100919xxx
Нахуй иди, греча заебись, мышцы растут от нее
Аноним 29/08/15 Суб 18:34:09 №100919xxx
Sage
Аноним 29/08/15 Суб 18:34:14 №100919xxx
Получилась еда вкуснее, чем 90% тут каждый день едят, а ты со своим сарказмом можешь отсосать.
Ответы:
Аноним 29/08/15 Суб 18:35:06 №100919xxx
14408625062840.jpg (166Кб, 1544x1068)
166
Сажа с картинкой
Аноним 29/08/15 Суб 18:35:08 №100919xxx
(OP)
Лол, сделал мой вечер. Давай еще.
Аноним 29/08/15 Суб 18:35:31 №100919xxx
Сажа без картинки
Аноним 29/08/15 Суб 18:36:07 №100919xxx
Ты уже это говорил, агрессивный /б/ыдланчик. Я тебя понял.
Аноним 29/08/15 Суб 18:36:20 №100919xxx
14408625801930.jpg (32Кб, 550x535)
32
Не убивай мое детство, пидор.
Ответы: >>100919231 >>100919316
Аноним 29/08/15 Суб 18:36:56 №100919xxx
14408626163950.jpg (73Кб, 640x853)
73
Присоединюсь к сеге
Аноним 29/08/15 Суб 18:37:04 №100919xxx
Sage
Аноним 29/08/15 Суб 18:37:10 №100919xxx
14408626303600.jpg (27Кб, 410x600)
27
Сажа с картинкой
Аноним 29/08/15 Суб 18:37:33 №100919xxx
>>100919149
Сажа отлипла.
Аноним 29/08/15 Суб 18:37:52 №100919xxx
14408626728080.jpg (135Кб, 699x525)
135
Бамп шашлами ебана
Вкуснейшее мясное блюдо из нежной баранины, идеально под молодое вино и хороший коньяк. Но нет блядь. Будем на углях жарить на дачке под пивас блядь. Из свянины шоб понажористее и недораха. Высший шик - уронить на землю и тут же сожрать, размазывая жир и грязь по своей свинособачьей морде.
Ответы: >>100919337 >>100919378 >>100919426 >>100919563
Аноним 29/08/15 Суб 18:38:47 №100919xxx
>>100919149
>Ностальгия по говну
Да уж. Я вот с ужасом вспоминаю эту клейкую массу, которую я так любил. а любил я ПОГУЩЕ, чтобы аж ЛОЖКА СТОЯЛА. А мог бы пуддинги всякие кушать, в Гейропе ведь рос. Но нет, совковое воспитание родителей не отпускало их и на чужбине.
Аноним 29/08/15 Суб 18:39:11 №100919xxx
14408627511750.jpg (86Кб, 604x403)
86
>>100919256
Не путай еду и метод её употребления
Аноним 29/08/15 Суб 18:39:43 №100919xxx
>>100919256
Свинина же дороже баранины не?
Аноним 29/08/15 Суб 18:40:28 №100919xxx
14408628284090.jpg (94Кб, 960x666)
94
>>100919256
>свинособачьей
Хохол, ну нельзя так толсто.
Аноним 29/08/15 Суб 18:40:47 №100919xxx
14408628478900.jpg (6Кб, 398x25)
6
И тут я такой с сажей.
Аноним 29/08/15 Суб 18:41:11 №100919xxx
14408628716050.jpg (96Кб, 317x699)
96
Сажа с картинкой.
Оп настолько тупой, что не знает, откуда пошел шашлык и борщ
Аноним 29/08/15 Суб 18:41:26 №100919xxx
14408628861570.jpg (197Кб, 1100x633)
197
>>100918817
Так бы и сожрал штук 20 пельменей с соевым соусом в качестве заправки
Не ел их уже 2,5 года
Ответы: >>100919692 >>100919923
Аноним 29/08/15 Суб 18:41:30 №100919xxx
>>100917814 (OP)
пидрила, возьми и придумай хороший рецепт
смысл твоих жалоб?
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:17 №100919xxx
>>100919256
Кто мешает тебе есть шашлыки под молодое вино или коньяк?
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:37 №100919xxx
Общаюсь с немцем, он сказал, что в восточной
Европке вкусная еда, так шо не кукарекайте.
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:50 №100919xxx
14408629708270.jpg (25Кб, 400x326)
25
Бамп жареной картошкой.
То что в цивилизованном мире считают не очень-то полезной пищей (хотя готовят по-другому, так что масла в итоге почти не остается) и едят скорее как чипсы, русня килограмами схрючивает каждый день. Пережаренная, воняющая дешевым подсолнечным, а то и растительным маслом дрянь. Ну а чо, вон скоко картофана назрело, не пропадать жа!
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:53 №100919xxx
Блятьсука! Что это за серия!? Ищу!
Аноним 29/08/15 Суб 18:43:50 №100919xxx
>>100919507
Я бы мантов сейчас или хинкалий.
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:12 №100919xxx
14408630520410.jpg (14Кб, 400x300)
14
Деанон ОПа
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:27 №100919xxx
Давай ещо! Обожаю самоиронию.
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:29 №100919xxx
Вот оп вроде хуй, но про хлеб соглашусь. Всю жизнь мозги ебали "а чяго без хлеба? не наешься же!"
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:32 №100919xxx
14408631929140.jpg (54Кб, 449x299)
54
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:37 №100919xxx
Общаюсь с немцем, он сказал, что в восточной
Европке вкусная еда, так шо не кукарекайте.
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:50 №100919xxx
14408629708270.jpg (25Кб, 400x326)
25
Бамп жареной картошкой.
То что в цивилизованном мире считают не очень-то полезной пищей (хотя готовят по-другому, так что масла в итоге почти не остается) и едят скорее как чипсы, русня килограмами схрючивает каждый день. Пережаренная, воняющая дешевым подсолнечным, а то и растительным маслом дрянь. Ну а чо, вон скоко картофана назрело, не пропадать жа!
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:53 №100919xxx
Блятьсука! Что это за серия!? Ищу!
Аноним 29/08/15 Суб 18:43:50 №100919xxx
Я бы мантов сейчас или хинкалий.
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:12 №100919xxx
14408630520410.jpg (14Кб, 400x300)
14
Деанон ОПа
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:27 №100919xxx
Давай ещо! Обожаю самоиронию.
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:29 №100919xxx
Вот оп вроде хуй, но про хлеб соглашусь. Всю жизнь мозги ебали "а чяго без хлеба? не наешься же!"
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:32 №100919xxx
14408631929140.jpg (54Кб, 449x299)
54
[Назад][Обновить тред][Вверх][Каталог] [Реквест разбанаАноним 29/08/15 Суб 18:42:37 №100919xxx
Общаюсь с немцем, он сказал, что в восточной
Европке вкусная еда, так шо не кукарекайте.
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:50 №100919xxx
14408629708270.jpg (25Кб, 400x326)
25
Бамп жареной картошкой.
То что в цивилизованном мире считают не очень-то полезной пищей (хотя готовят по-другому, так что масла в итоге почти не остается) и едят скорее как чипсы, русня килограмами схрючивает каждый день. Пережаренная, воняющая дешевым подсолнечным, а то и растительным маслом дрянь. Ну а чо, вон скоко картофана назрело, не пропадать жа!
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:53 №100919xxx
Блятьсука! Что это за серия!? Ищу!
Аноним 29/08/15 Суб 18:43:50 №100919xxx
Я бы мантов сейчас или хинкалий.
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:12 №100919xxx
14408630520410.jpg (14Кб, 400x300)
14
Деанон ОПа
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:27 №100919xxx
Давай ещо! Обожаю самоиронию.
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:29 №100919xxx
Вот оп вроде хуй, но про хлеб соглашусь. Всю жизнь мозги ебали "а чяго без хлеба? не наешься же!"
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:32 №100919xxx
14408631929140.jpg (54Кб, 449x299)
54
[Назад][Обновить тред][Вверх][Каталог] [Реквест разбанаАноним 29/08/15 Суб 18:42:37 №100919xxx
Общаюсь с немцем, он сказал, что в восточной
Европке вкусная еда, так шо не кукарекайте.
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:50 №100919xxx
14408629708270.jpg (25Кб, 400x326)
25
Бамп жареной картошкой.
То что в цивилизованном мире считают не очень-то полезной пищей (хотя готовят по-другому, так что масла в итоге почти не остается) и едят скорее как чипсы, русня килограмами схрючивает каждый день. Пережаренная, воняющая дешевым подсолнечным, а то и растительным маслом дрянь. Ну а чо, вон скоко картофана назрело, не пропадать жа!
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:53 №100919xxx
Блятьсука! Что это за серия!? Ищу!
Аноним 29/08/15 Суб 18:43:50 №100919xxx
Я бы мантов сейчас или хинкалий.
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:12 №100919xxx
14408630520410.jpg (14Кб, 400x300)
14
Деанон ОПа
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:27 №100919xxx
Давай ещо! Обожаю самоиронию.
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:29 №100919xxx
Вот оп вроде хуй, но про хлеб соглашусь. Всю жизнь мозги ебали "а чяго без хлеба? не наешься же!"
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:32 №100919xxx
14408631929140.jpg (54Кб, 449x299)
54
[Назад][Обновить тред][Вверх][Каталог] [Реквест разбана
Общаюсь с немцем, он сказал, что в восточной
Европке вкусная еда, так шо не кукарекайте.
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:50 №100919xxx
14408629708270.jpg (25Кб, 400x326)
25
Бамп жареной картошкой.
То что в цивилизованном мире считают не очень-то полезной пищей (хотя готовят по-другому, так что масла в итоге почти не остается) и едят скорее как чипсы, русня килограмами схрючивает каждый день. Пережаренная, воняющая дешевым подсолнечным, а то и растительным маслом дрянь. Ну а чо, вон скоко картофана назрело, не пропадать жа!
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:53 №100919xxx
Блятьсука! Что это за серия!? Ищу!
Аноним 29/08/15 Суб 18:43:50 №100919xxx
Я бы мантов сейчас или хинкалий.
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:12 №100919xxx
14408630520410.jpg (14Кб, 400x300)
14
Деанон ОПа
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:27 №100919xxx
Давай ещо! Обожаю самоиронию.
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:29 №100919xxx
Вот оп вроде хуй, но про хлеб соглашусь. Всю жизнь мозги ебали "а чяго без хлеба? не наешься же!"
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:32 №100919xxx
14408631929140.jpg (54Кб, 449x299)
54
[Назад][Обновить тред][Вверх][Каталог] [Реквест разбанаАноним 29/08/15 Суб 18:42:37 №100919xxx
Общаюсь с немцем, он сказал, что в восточной
Европке вкусная еда, так шо не кукарекайте.
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:50 №100919xxx
14408629708270.jpg (25Кб, 400x326)
25
Бамп жареной картошкой.
То что в цивилизованном мире считают не очень-то полезной пищей (хотя готовят по-другому, так что масла в итоге почти не остается) и едят скорее как чипсы, русня килограмами схрючивает каждый день. Пережаренная, воняющая дешевым подсолнечным, а то и растительным маслом дрянь. Ну а чо, вон скоко картофана назрело, не пропадать жа!
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:53 №100919xxx
Блятьсука! Что это за серия!? Ищу!
Аноним 29/08/15 Суб 18:43:50 №100919xxx
Я бы мантов сейчас или хинкалий.
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:12 №100919xxx
14408630520410.jpg (14Кб, 400x300)
14
Деанон ОПа
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:27 №100919xxx
Давай ещо! Обожаю самоиронию.
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:29 №100919xxx
Вот оп вроде хуй, но про хлеб соглашусь. Всю жизнь мозги ебали "а чяго без хлеба? не наешься же!"
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:32 №100919xxx
14408631929140.jpg (54Кб, 449x299)
54
[Назад][Обновить тред][Вверх][Каталог] [Реквест разбанаАноним 29/08/15 Суб 18:42:37 №100919xxx
Общаюсь с немцем, он сказал, что в восточной
Европке вкусная еда, так шо не кукарекайте.
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:50 №100919xxx
14408629708270.jpg (25Кб, 400x326)
25
Бамп жареной картошкой.
То что в цивилизованном мире считают не очень-то полезной пищей (хотя готовят по-другому, так что масла в итоге почти не остается) и едят скорее как чипсы, русня килограмами схрючивает каждый день. Пережаренная, воняющая дешевым подсолнечным, а то и растительным маслом дрянь. Ну а чо, вон скоко картофана назрело, не пропадать жа!
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:53 №100919xxx
Блятьсука! Что это за серия!? Ищу!
Аноним 29/08/15 Суб 18:43:50 №100919xxx
Я бы мантов сейчас или хинкалий.
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:12 №100919xxx
14408630520410.jpg (14Кб, 400x300)
14
Деанон ОПа
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:27 №100919xxx
Давай ещо! Обожаю самоиронию.
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:29 №100919xxx
Вот оп вроде хуй, но про хлеб соглашусь. Всю жизнь мозги ебали "а чяго без хлеба? не наешься же!"
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:32 №100919xxx
14408631929140.jpg (54Кб, 449x299)
54
[Назад][Обновить тред][Вверх][Каталог] [Реквест разбана
Бананы сами как хлеб, ты что, ёбнутый?
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:37 №100919xxx
Общаюсь с немцем, он сказал, что в восточной
Европке вкусная еда, так шо не кукарекайте.
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:50 №100919xxx
14408629708270.jpg (25Кб, 400x326)
25
Бамп жареной картошкой.
То что в цивилизованном мире считают не очень-то полезной пищей (хотя готовят по-другому, так что масла в итоге почти не остается) и едят скорее как чипсы, русня килограмами схрючивает каждый день. Пережаренная, воняющая дешевым подсолнечным, а то и растительным маслом дрянь. Ну а чо, вон скоко картофана назрело, не пропадать жа!
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:53 №100919xxx
Блятьсука! Что это за серия!? Ищу!
Аноним 29/08/15 Суб 18:43:50 №100919xxx
Я бы мантов сейчас или хинкалий.
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:12 №100919xxx
14408630520410.jpg (14Кб, 400x300)
14
Деанон ОПа
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:27 №100919xxx
Давай ещо! Обожаю самоиронию.
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:29 №100919xxx
Вот оп вроде хуй, но про хлеб соглашусь. Всю жизнь мозги ебали "а чяго без хлеба? не наешься же!"
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:32 №100919xxx
14408631929140.jpg (54Кб, 449x299)
54
[Назад][Обновить тред][Вверх][Каталог] [Реквест разбана
Общаюсь с немцем, он сказал, что в восточной
Европке вкусная еда, так шо не кукарекайте.
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:50 №100919xxx
14408629708270.jpg (25Кб, 400x326)
25
Бамп жареной картошкой.
То что в цивилизованном мире считают не очень-то полезной пищей (хотя готовят по-другому, так что масла в итоге почти не остается) и едят скорее как чипсы, русня килограмами схрючивает каждый день. Пережаренная, воняющая дешевым подсолнечным, а то и растительным маслом дрянь. Ну а чо, вон скоко картофана назрело, не пропадать жа!
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:53 №100919xxx
Блятьсука! Что это за серия!? Ищу!
Аноним 29/08/15 Суб 18:43:50 №100919xxx
Я бы мантов сейчас или хинкалий.
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:12 №100919xxx
14408630520410.jpg (14Кб, 400x300)
14
Деанон ОПа
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:27 №100919xxx
Давай ещо! Обожаю самоиронию.
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:29 №100919xxx
Вот оп вроде хуй, но про хлеб соглашусь. Всю жизнь мозги ебали "а чяго без хлеба? не наешься же!"
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:32 №100919xxx
14408631929140.jpg (54Кб, 449x299)
54
[Назад][Обновить тред][Вверх][Каталог] [Реквест разбана
Забыл сажу.
Esta páxina serve como introdución ao proxecto Wikipedia para os visitantes. Existe tamén un artigo enciclopédico sobre o tema: Wikipedia. Se o que queres é unha introdución á edición na Wikipedia, vai á introdución.
A Galipedia nestes intres
A Galipedia execútase na versión 1.26wmf20 (87fa6dc) de MediaWiki.
Ten 124.627 artigos e 282.847 páxinas en total.
Fixéronse 3.738.622 edicións.
Hai 11.035 ficheiros cargados.
Existen 61.529 usuarios rexistrados,
incluíndo 14 administradores.
Esta información era correcta o 28 de agosto de 2015 ás 21:33 (UTC).
Actualizar
Atallo:
WP:AD
A Wikipedia é un proxecto de enciclopedia multilingüe e de contido libre baseado nun modelo editable abertamente. O nome "Wikipedia" vén das palabras wiki (unha tecnoloxía para crear páxinas web colaborativas, procedente do termo hawaiano wiki, que significa "rápido") e enciclopedia. Os artigos da Wikipedia proporcionan ligazóns que guían o usuario cara a páxinas relacionadas con información adicional.
A Wikipedia está escrita de xeito colaborativo por moitos voluntarios anónimos que o fan de balde. Calquera con acceso á internet pode escribir e facer cambios nos artigos da Wikipedia (agás en certos casos onde a edición está restrinxida para previr vandalismos). Os usuarios poden contribuír anonimamente, baixo pseudónimo, ou coa súa identidade real, se así o queren.
Os principios fundamentais baixo os que opera a Wikipedia son os cinco piares. A comunidade da Wikipedia desenvolveu moitas políticas e normas para mellorar a enciclopedia; porén, non é un requisito formal estar familiarizado con todas elas antes de contribuír.
Desde a súa creación en 2001, a Wikipedia medrou rapidamente e converteuse na meirande páxina web de referencia, atraendo a preto de 78 millóns de visitantes ao mes en xaneiro de 2010. Existen máis de 91.000 colaboradores activos traballando en máis de 16.000.000 artigos en máis de 270 linguas. A día de hoxe, hai 124.627 artigos en galego. Cada día, centos de visitantes de todo o mundo editan e crean numerosos artigos para aumentar o coñecemento presente nesta enciclopedia. (Véxase tamén: Wikipedia:Estatísticas.)
Xente de todas as idades e culturas poden engadir ou editar o texto, as referencias e as imaxes dos artigos. O que quedará depende de se é axeitado segundo as políticas da Wikipedia, incluído o feito de que debe ser verificable mediante fontes fiables, deixando a un lado as opinións e crenzas do editor e as investigacións non publicadas, e libre de restricións por dereitos de autor e materiais controvertidos sobre persoas vivas. As contribucións non poden danar a Wikipedia porque o software permite reverter facilmente os erros e moitos usuarios experimentados vixían para axudar e asegurarse de que as edicións melloran o texto anterior. Para comezar só hai que premer na ligazón "editar" presente en cada páxina editable!
A Wikipedia difire enormemente das referencias en papel de varias maneiras. Ao contrario que as enciclopedias impresas, a Wikipedia créase e actualízase continuamente. Os artigos máis vellos tenden a medrar para ser máis exhaustivos e equilibrados; os novos, poden conter información incorrecta, contidos enciclopédicos ou vandalismo. Cómpre ter isto presente para obter información válida e evitar a información errónea.
O que a Wikipedia non é circunscribe o alcance da Wikipedia. Hai máis consellos nas preguntas máis frecuentes e nas advertencias. Para facer as preguntas está a páxina Wikipedia:A Taberna (axuda); para obter axuda coa edición ou calquera outro problema, véxase Wikipedia:Axuda.
Эй уроды этот трек я посвящаю всем вам,
Всем вам тупым завистникам которых миллион,
но которых становится все меньше,
А умных людей становится все больше.
Слышите уроды я вам пишу сейчас куплет,
О том что я добился а вы все тупо нет,
Вы все тупо мне завидуете и тупо дрочите на меня,
Потому что вы знаете что моя жизнь это настоящая.
Да, я знаю, чего я добился и вы меня никогда не остановите от этого, потому что вы никогда не знали,
что такое быть мной и поэтому вы мне завидуете, просто вы не можете быть самими собой.
Да я знаю и знаю что я буду самым настоящим до конца и вы меня никогда не остановите с этого пути,
Я никогда не потеряю своего истинного лица.
Да, потом что я настоящий, я всегда буду стремиться делать это лучше,
Я всегда буду стремиться делать это краше.
А вы, потому что не знаете что делать со всем этим,
Будете всегда мне завидовать на всей этой планете,
Не зависимо где вы живете в Украине или России,
Вы будете всегда завидовать мне на всем этом белом мире.
Потому что вы тупо не знаете, что такое быть настоящим,
Потому что вы тупо не знаете, что такое быть самым лучшим.
Потому что вы не знаете ничего в этом мире,
Вы умеете только завидовать, потому что вы сами ничего не можете сделать, вы можете тупо хейтерить.
Да, я знаю, что я останусь таким, потому что я всегда были прямым.
Да, я знаю, я буду таким, одним, в этом мире одним, всегда буду одним,
всегда буду одним, одним буду я всегда, всегда буду одним, это буду я,
Это буду я, я буду им всегда, это буду я, я буду этим настоящим человеком всегда,
Чтобы со мной не случилось, даже если моя жизнь будет самая настоящая.
Дааа, что страшно стало? Правда колет по жилам?
Да, грубые уроды хреновы? А вы съешьте, съешьте, проглотите её.
Слышите уроды, вы всегда мне завидовали,
Слышите уроды, вы завидовали мне всегда,
Слышите уроды, вы ничего и никогда не сможете сделать в своей жизни, ничего и никогда
Потому что вы просто беспомощные, вы ничего не можете сделать сами
Без ваших родителей вы никогда не сможете стать наглыми, потому что все зависит из-за денег,
которые вы сами никогда не получили,
И никогда сами не получите, потому что вы сами ничего не стоите,
Вы не можете пробиться сами, никогда вы не пробьетесь,
Потому что вы все будете всегда ошибаться и вы ошибетесь,
Потому что вы просто ни на что не способны,
Если бы вы были способны вы бы это сделали давно,
И показали мне на самом деле, что говно,
А пока вы только говорите что я говно,
Я это делаю и просто забиваю на всех вас хуй,
Один большой жирный хуй я забиваю на всех вас,
И просто показываю чего я стою в ваших глазах,
Да я знаю, я этого буду делать всегда,
И буду вас всегда игнорить в этой жизни,
Чтобы со мной не случилось в ней, никогда я никогда не отступлюсь от своего пути.
Я всегда буду на нем, и всегда буду двигаться к своей цели,
Я всегда буду двигаться по ней, буду двигаться по этому пути,
И вы меня никогда с него не собьете, потому что вы все ничего не стоите,
И никогда не будете ничего стоить, потому что вы просто тупые хейтеры.
Вы будете мне завидовать, смотреть как я поднимаюсь вверх, а сами оставаться на том же месте, да.
На том же месте вы будете оставаться, потому что от говна в вашем уме вам просто некуда деваться.
Всем вам тупым завистникам которых миллион,
но которых становится все меньше,
А умных людей становится все больше.
Слышите уроды я вам пишу сейчас куплет,
О том что я добился а вы все тупо нет,
Вы все тупо мне завидуете и тупо дрочите на меня,
Потому что вы знаете что моя жизнь это настоящая.
Да, я знаю, чего я добился и вы меня никогда не остановите от этого, потому что вы никогда не знали,
что такое быть мной и поэтому вы мне завидуете, просто вы не можете быть самими собой.
Да я знаю и знаю что я буду самым настоящим до конца и вы меня никогда не остановите с этого пути,
Я никогда не потеряю своего истинного лица.
Да, потом что я настоящий, я всегда буду стремиться делать это лучше,
Я всегда буду стремиться делать это краше.
А вы, потому что не знаете что делать со всем этим,
Будете всегда мне завидовать на всей этой планете,
Не зависимо где вы живете в Украине или России,
Вы будете всегда завидовать мне на всем этом белом мире.
Потому что вы тупо не знаете, что такое быть настоящим,
Потому что вы тупо не знаете, что такое быть самым лучшим.
Потому что вы не знаете ничего в этом мире,
Вы умеете только завидовать, потому что вы сами ничего не можете сделать, вы можете тупо хейтерить.
Да, я знаю, что я останусь таким, потому что я всегда были прямым.
Да, я знаю, я буду таким, одним, в этом мире одним, всегда буду одним,
всегда буду одним, одним буду я всегда, всегда буду одним, это буду я,
Это буду я, я буду им всегда, это буду я, я буду этим настоящим человеком всегда,
Чтобы со мной не случилось, даже если моя жизнь будет самая настоящая.
Дааа, что страшно стало? Правда колет по жилам?
Да, грубые уроды хреновы? А вы съешьте, съешьте, проглотите её.
Слышите уроды, вы всегда мне завидовали,
Слышите уроды, вы завидовали мне всегда,
Слышите уроды, вы ничего и никогда не сможете сделать в своей жизни, ничего и никогда
Потому что вы просто беспомощные, вы ничего не можете сделать сами
Без ваших родителей вы никогда не сможете стать наглыми, потому что все зависит из-за денег,
которые вы сами никогда не получили,
И никогда сами не получите, потому что вы сами ничего не стоите,
Вы не можете пробиться сами, никогда вы не пробьетесь,
Потому что вы все будете всегда ошибаться и вы ошибетесь,
Потому что вы просто ни на что не способны,
Если бы вы были способны вы бы это сделали давно,
И показали мне на самом деле, что говно,
А пока вы только говорите что я говно,
Я это делаю и просто забиваю на всех вас хуй,
Один большой жирный хуй я забиваю на всех вас,
И просто показываю чего я стою в ваших глазах,
Да я знаю, я этого буду делать всегда,
И буду вас всегда игнорить в этой жизни,
Чтобы со мной не случилось в ней, никогда я никогда не отступлюсь от своего пути.
Я всегда буду на нем, и всегда буду двигаться к своей цели,
Я всегда буду двигаться по ней, буду двигаться по этому пути,
И вы меня никогда с него не собьете, потому что вы все ничего не стоите,
И никогда не будете ничего стоить, потому что вы просто тупые хейтеры.
Вы будете мне завидовать, смотреть как я поднимаюсь вверх, а сами оставаться на том же месте, да.
На том же месте вы будете оставаться, потому что от говна в вашем уме вам просто некуда деваться.
А потом я пошел в центр, потому что это у меня всегда так: когда я ищу Кремль, я неизменно попадаю на Курский вокзал. Мне ведь, собственно и надо было идти на Курский вокзал, а не в центр, а я все-таки пошел в центр, чтобы на Кремль хоть раз посмотреть: все равно ведь, думаю, никакого Кремля не увижу, а попаду прямо на Курский вокзал.
Обидно мне теперь почти до слез. Не потому, конечно, обидно, что к Курскому вокзалу я так вчера и не вышел. (Это чепуха: не вышел вчера выйду сегодня). И уж, конечно, не потому, что проснулся утром в чьем-то неведомом подъезде (оказывается, сел я вчера на ступеньку в подъезде, по счету снизу сороковую, прижал к сердцу чемоданчик - и так и уснул). Нет, не потому мне обидно. Обидно вот почему: я только что подсчитал, что с улицы Чехова и до этого подъезда я выпил еще на шесть рублей - а что и где я пил? и в какой последовательности? во благо ли себе я пил или во зло? Никто этого не знает, и никогда теперь не узнает. Не знаем же мы вот до сих пор: царь Борис убил царевича Димитрия или же наоборот?
Что это за подъезд? я до сих пор не имею понятия; но так и надо. Все так. Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян.
Я вышел на воздух, когда уже рассвело. Все знают - все, кто в беспамятстве попадал в подъезд, а на рассвете выходил из него - все знают, какую тяжесть в сердце пронес я по этим сорока ступеням чужого подъезда и какую тяжесть вынес на воздух.
Ничего, ничего, - сказал я сам себе, - ничего. Вот - аптека, видишь? А вон - этот пидор в коричневой куртке скребет тротуар. Это ты тоже видишь. Ну вот и успокойся. Все идет как следует. Если хочешь идти налево, Веничка, иди налево, я тебя не принуждаю ни к чему. Если хочешь идти направо - иди направо.
Я пошел направо, чуть покачиваясь от холода и от горя, да, от холода и от горя. О, эта утренняя ноша в сердце! О, иллюзорность бедствия. О, непоправимость! Чего в ней больше, в этой ноше, которую еще никто не назвал по имени? Чего в ней больше: паралича или тошноты? Истощения нервов или смертной тоски где-то неподалеку от сердца? А если всего поровну, то в этом во всем чего же все-таки больше: столбняка или лихорадки?
Ничего, ничего, - сказал я сам себе, - закройся от ветра и потихоньку иди. И дыши так редко, редко. Так дыши, чтобы ноги за коленки не задевали. И куда-нибудь да иди. Все равно куда. Если даже ты пойдешь налево попадешь на Курский вокзал; если прямо - все равно на Курский вокзал; если направо - все равно на Курский вокзал. Поэтому иди направо, чтобы уж наверняка туда попасть. - О тщета!
Обидно мне теперь почти до слез. Не потому, конечно, обидно, что к Курскому вокзалу я так вчера и не вышел. (Это чепуха: не вышел вчера выйду сегодня). И уж, конечно, не потому, что проснулся утром в чьем-то неведомом подъезде (оказывается, сел я вчера на ступеньку в подъезде, по счету снизу сороковую, прижал к сердцу чемоданчик - и так и уснул). Нет, не потому мне обидно. Обидно вот почему: я только что подсчитал, что с улицы Чехова и до этого подъезда я выпил еще на шесть рублей - а что и где я пил? и в какой последовательности? во благо ли себе я пил или во зло? Никто этого не знает, и никогда теперь не узнает. Не знаем же мы вот до сих пор: царь Борис убил царевича Димитрия или же наоборот?
Что это за подъезд? я до сих пор не имею понятия; но так и надо. Все так. Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян.
Я вышел на воздух, когда уже рассвело. Все знают - все, кто в беспамятстве попадал в подъезд, а на рассвете выходил из него - все знают, какую тяжесть в сердце пронес я по этим сорока ступеням чужого подъезда и какую тяжесть вынес на воздух.
Ничего, ничего, - сказал я сам себе, - ничего. Вот - аптека, видишь? А вон - этот пидор в коричневой куртке скребет тротуар. Это ты тоже видишь. Ну вот и успокойся. Все идет как следует. Если хочешь идти налево, Веничка, иди налево, я тебя не принуждаю ни к чему. Если хочешь идти направо - иди направо.
Я пошел направо, чуть покачиваясь от холода и от горя, да, от холода и от горя. О, эта утренняя ноша в сердце! О, иллюзорность бедствия. О, непоправимость! Чего в ней больше, в этой ноше, которую еще никто не назвал по имени? Чего в ней больше: паралича или тошноты? Истощения нервов или смертной тоски где-то неподалеку от сердца? А если всего поровну, то в этом во всем чего же все-таки больше: столбняка или лихорадки?
Ничего, ничего, - сказал я сам себе, - закройся от ветра и потихоньку иди. И дыши так редко, редко. Так дыши, чтобы ноги за коленки не задевали. И куда-нибудь да иди. Все равно куда. Если даже ты пойдешь налево попадешь на Курский вокзал; если прямо - все равно на Курский вокзал; если направо - все равно на Курский вокзал. Поэтому иди направо, чтобы уж наверняка туда попасть. - О тщета!
- Будете что-нибудь заказывать?
- А у вас чего - только музыка?
- Почему "только музыка"? Бефстроганов есть, пирожное. Вымя...
Опять подступила тошнота.
- А херес?
- А хересу нет.
- Интересно. Вымя есть, а хересу нет!
Оччччень интересно. Да. Хересу нет. А вымя есть. И меня оставили. Я, чтобы не очень тошнило, принялся рассматривать люстру над головой.
Хорошая люстра. Но уж слишком тяжелая. Если она сейчас сорвется и упадет кому-нибудь на голову - будет страшно больно... Да нет, наверное, даже и не больно: пока она срывается и летит, ты сидишь и, ничего не подозревая, пьешь, например, херес. А как она до тебя долетела - тебя уже нет в живых. Тяжелая это мысль: ... ты сидишь, а на тебя сверху - люстра. Очень тяжелая мысль...
Да нет, почему тяжелая?.. Если ты, положим, пьешь херес, если ты сидишь с перепою, и еще не успел похмелиться, а хересу тебе не дают - и тут тебе на голову люстра - вот это уж тяжело... Очень гнетущая это мысль. Мысль, которая не всякому под силу. Особенно с перепою.
А ты бы согласился, если бы тебе предложили такое: мы тебе, мол, принесем сейчас 800 граммов хереса, а за это мы у тебя над головой отцепим люстру и ...
-Ну, как, надумали? Будете брать что-нибудь?
- Хересу, пожалуйста, 800 граммов.
- Да ты уж хорош, как видно! Сказано же тебе русским языком: нет у нас хереса!
- Ну... я подожду... когда будет ...
- Жди-жди... Дождешься!.. Будет тебе сейчас херес!
И опять меня оставили. Я вслед этой женщине посмотрел с отвращением. В особенности на белые чулки безо всякого шва: шов бы меня смерил, может быть, разгрузил бы душу и совесть...
Отчего они все так грубы? А? И грубы-то ведь, подчеркнуто грубы в те самые мгновенья, когда нельзя быть грубым, когда у человека с похмелья все нервы навыпуск, когда он малодушен и тих? Почему так?! О, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих боязлив и был бы также ни в чем не уверен: ни в себе ни в серьезности своего места под небом - как хорошо бы! Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! - всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигам. "Всеобщее малодушие" - да ведь это спасение ото всех бед, это панацея, это предикат величайшего совершенства! А что касается деятельного склада натуры...
- Кому здесь херес?!
Надо мной - две женщины и один мужчина, все трое в белом. Я поднял глаза на них - о, сколько, должно быть, в моих глазах сейчас всякого безобразия и смутности - я это понял по ним, по их глазам, потому что и в их глазах отразилась эта смутность и это безобразие... Я весь как-то сник и растерял душу.
- Да ведь я... почти и не прошу. Ну и пусть, что хересу нет, я подожду... я так...
- Это как то-есть "так"!.. Чего это вы "подождете"?!
- Да почти ничего... Я ведь просто еду в Петушки, к любимой девушке (ха-ха! "к любимой девушке"!) - гостинцев вот купил...
Они палачи, ждали, что я еще скажу.
- А у вас чего - только музыка?
- Почему "только музыка"? Бефстроганов есть, пирожное. Вымя...
Опять подступила тошнота.
- А херес?
- А хересу нет.
- Интересно. Вымя есть, а хересу нет!
Оччччень интересно. Да. Хересу нет. А вымя есть. И меня оставили. Я, чтобы не очень тошнило, принялся рассматривать люстру над головой.
Хорошая люстра. Но уж слишком тяжелая. Если она сейчас сорвется и упадет кому-нибудь на голову - будет страшно больно... Да нет, наверное, даже и не больно: пока она срывается и летит, ты сидишь и, ничего не подозревая, пьешь, например, херес. А как она до тебя долетела - тебя уже нет в живых. Тяжелая это мысль: ... ты сидишь, а на тебя сверху - люстра. Очень тяжелая мысль...
Да нет, почему тяжелая?.. Если ты, положим, пьешь херес, если ты сидишь с перепою, и еще не успел похмелиться, а хересу тебе не дают - и тут тебе на голову люстра - вот это уж тяжело... Очень гнетущая это мысль. Мысль, которая не всякому под силу. Особенно с перепою.
А ты бы согласился, если бы тебе предложили такое: мы тебе, мол, принесем сейчас 800 граммов хереса, а за это мы у тебя над головой отцепим люстру и ...
-Ну, как, надумали? Будете брать что-нибудь?
- Хересу, пожалуйста, 800 граммов.
- Да ты уж хорош, как видно! Сказано же тебе русским языком: нет у нас хереса!
- Ну... я подожду... когда будет ...
- Жди-жди... Дождешься!.. Будет тебе сейчас херес!
И опять меня оставили. Я вслед этой женщине посмотрел с отвращением. В особенности на белые чулки безо всякого шва: шов бы меня смерил, может быть, разгрузил бы душу и совесть...
Отчего они все так грубы? А? И грубы-то ведь, подчеркнуто грубы в те самые мгновенья, когда нельзя быть грубым, когда у человека с похмелья все нервы навыпуск, когда он малодушен и тих? Почему так?! О, если бы весь мир, если бы каждый в мире был бы, как я сейчас, тих боязлив и был бы также ни в чем не уверен: ни в себе ни в серьезности своего места под небом - как хорошо бы! Никаких энтузиастов, никаких подвигов, никакой одержимости! - всеобщее малодушие. Я согласился бы жить на земле целую вечность, если бы прежде мне показали уголок, где не всегда есть место подвигам. "Всеобщее малодушие" - да ведь это спасение ото всех бед, это панацея, это предикат величайшего совершенства! А что касается деятельного склада натуры...
- Кому здесь херес?!
Надо мной - две женщины и один мужчина, все трое в белом. Я поднял глаза на них - о, сколько, должно быть, в моих глазах сейчас всякого безобразия и смутности - я это понял по ним, по их глазам, потому что и в их глазах отразилась эта смутность и это безобразие... Я весь как-то сник и растерял душу.
- Да ведь я... почти и не прошу. Ну и пусть, что хересу нет, я подожду... я так...
- Это как то-есть "так"!.. Чего это вы "подождете"?!
- Да почти ничего... Я ведь просто еду в Петушки, к любимой девушке (ха-ха! "к любимой девушке"!) - гостинцев вот купил...
Они палачи, ждали, что я еще скажу.
>стейк из мраморной говядины и белого вина
>стейк
> и белого вина
пиздец говноед, с кем я на одной доске сижу
как все вы, рассеянные по моей земле, качаете головами и беретесь иронизировать:
- Как это сложно, Веничка, как это тонко!
- Еще бы!
- Какая четкость мышления! И это - все, что тебе нужно, чтобы быть счастливым? И больше - ничего?
- Ну как, то-есть, - ничего? - говорю я, входя в вагон. -Было б у меня побольше денег, я взял бы еще пива и пару портвейнов, но ведь...
Тут уж вы совсем принимаетесь стонать.
- О-о-о-о, Веничка! О-о-о, примитив!
Ну, так что же? Пусть примитив - говорю. И на этом перестаю с вами разговаривать. "Пусть примитив"! А на вопросы ваши я больше не отвечаю. Я лучше сяду, к сердцу прижму чемоданчик, и буду в окошко смотреть. Вот так. "Пусть примитив!"
А вы все пристаете:
-Ты чего? Обиделся?
- Да нет, - отвечаю.
- Ты не обижайся, мы тебе добра хотим. Только зачем ты, дурак, все к сердцу чемодан прижимаешь? Потому что водка там, что ли?
Тут уж я совсем обижаюсь: да причем тут водка?
- Граждане пассажиры, наш поезд следует до станции Петушки. Остановки: Серп и Молот, Чухлинка, Реутово, Железнодорожная, далее по всем пунктам, кроме Есино.
В самом деле, причем тут водка? Далась вам эта водка. Да я и в ресторане, если хотите, прижимал его к сердцу, а водки там еще не было. И в подъезде, если помните, - тоже прижимал, а водкой там еще и не пахло!.. Если уж вы хотите все знать,- я вам все расскажу, погодите только. Вот похмелюсь на Серпе и Молоте, и
Москва - Серп и Молот.
и тогда все, все расскажу. Потерпите. Ведь я-то терплю!
Ну, конечно, все они считают меня дурным человеком. По утрам и с перепою я сам о себе такого же мнения. Но ведь нельзя же доверять мнению человека, который еще не успел похмелиться! Зато по вечерам - какие во мне бездны! - если, конечно, хорошо набраться за день - какие бездны во мне по вечерам!
Но - пусть. Пусть я дурной человек. Я вообще замечаю: если человеку по утрам бывает скверно, а вечером он полон замыслов, и грез и усилий - он очень дурной, этот человек. Утром плохо, вечером хорошо - верный признак дурного человека. Вот уж если наоборот - если по утрам человек бодрится и весь в надеждах, а к вечеру его одолевает изнеможение - это уж точно человек дрянь, деляга и посредственность. Гадок мне этот человек. Не знаю как вам, а мне гадок.
Конечно, бывают и такие, кому одинаково любо и утром, и вечером, и восходу они рады, и заходу тоже рады, - так это уж просто мерзавцы, о них и говорить-то противно. Ну уж, а если кому одинаково скверно - и утром, и вечером, - тут уж я не знаю, что и сказать, это уж конченый подонок и мудозвон. Потому что магазины у нас работают до девяти, а Елисеевский тот даже до одиннадцати, и если ты не подонок, ты всегда сумеешь к вечеру подняться до чего-нибудь, до какой-нибудь пустяшной бездны...
Итак, что же я имею?
Я вынул из чемоданчика все, что имею, и все ощупал: от бутерброда до розового крепкого за рупь тридцать семь. Ощупал - и вдруг затомился я весь и поблек... Господь, вот Ты видишь, чем я обладаю. Но разве это мне нужно? Разве по этому тоскует моя душа? Вот что дали мне люди взамен того, по чему тоскует душа! А если б они мне дали того, разве нуждался бы я в этом? Смотри, Господи, вот: розовое крепкое за рупь тридцать семь...
И весь в синих молниях, Господь мне ответил:
- А для чего нужны стигматы святой Терезе? Они ведь ей тоже не нужны. Но они ей желанны.
- Вот-вот! - отвечал я в восторге. -Вот и мне, и мне тоже - желанно мне это, но ничуть
- Как это сложно, Веничка, как это тонко!
- Еще бы!
- Какая четкость мышления! И это - все, что тебе нужно, чтобы быть счастливым? И больше - ничего?
- Ну как, то-есть, - ничего? - говорю я, входя в вагон. -Было б у меня побольше денег, я взял бы еще пива и пару портвейнов, но ведь...
Тут уж вы совсем принимаетесь стонать.
- О-о-о-о, Веничка! О-о-о, примитив!
Ну, так что же? Пусть примитив - говорю. И на этом перестаю с вами разговаривать. "Пусть примитив"! А на вопросы ваши я больше не отвечаю. Я лучше сяду, к сердцу прижму чемоданчик, и буду в окошко смотреть. Вот так. "Пусть примитив!"
А вы все пристаете:
-Ты чего? Обиделся?
- Да нет, - отвечаю.
- Ты не обижайся, мы тебе добра хотим. Только зачем ты, дурак, все к сердцу чемодан прижимаешь? Потому что водка там, что ли?
Тут уж я совсем обижаюсь: да причем тут водка?
- Граждане пассажиры, наш поезд следует до станции Петушки. Остановки: Серп и Молот, Чухлинка, Реутово, Железнодорожная, далее по всем пунктам, кроме Есино.
В самом деле, причем тут водка? Далась вам эта водка. Да я и в ресторане, если хотите, прижимал его к сердцу, а водки там еще не было. И в подъезде, если помните, - тоже прижимал, а водкой там еще и не пахло!.. Если уж вы хотите все знать,- я вам все расскажу, погодите только. Вот похмелюсь на Серпе и Молоте, и
Москва - Серп и Молот.
и тогда все, все расскажу. Потерпите. Ведь я-то терплю!
Ну, конечно, все они считают меня дурным человеком. По утрам и с перепою я сам о себе такого же мнения. Но ведь нельзя же доверять мнению человека, который еще не успел похмелиться! Зато по вечерам - какие во мне бездны! - если, конечно, хорошо набраться за день - какие бездны во мне по вечерам!
Но - пусть. Пусть я дурной человек. Я вообще замечаю: если человеку по утрам бывает скверно, а вечером он полон замыслов, и грез и усилий - он очень дурной, этот человек. Утром плохо, вечером хорошо - верный признак дурного человека. Вот уж если наоборот - если по утрам человек бодрится и весь в надеждах, а к вечеру его одолевает изнеможение - это уж точно человек дрянь, деляга и посредственность. Гадок мне этот человек. Не знаю как вам, а мне гадок.
Конечно, бывают и такие, кому одинаково любо и утром, и вечером, и восходу они рады, и заходу тоже рады, - так это уж просто мерзавцы, о них и говорить-то противно. Ну уж, а если кому одинаково скверно - и утром, и вечером, - тут уж я не знаю, что и сказать, это уж конченый подонок и мудозвон. Потому что магазины у нас работают до девяти, а Елисеевский тот даже до одиннадцати, и если ты не подонок, ты всегда сумеешь к вечеру подняться до чего-нибудь, до какой-нибудь пустяшной бездны...
Итак, что же я имею?
Я вынул из чемоданчика все, что имею, и все ощупал: от бутерброда до розового крепкого за рупь тридцать семь. Ощупал - и вдруг затомился я весь и поблек... Господь, вот Ты видишь, чем я обладаю. Но разве это мне нужно? Разве по этому тоскует моя душа? Вот что дали мне люди взамен того, по чему тоскует душа! А если б они мне дали того, разве нуждался бы я в этом? Смотри, Господи, вот: розовое крепкое за рупь тридцать семь...
И весь в синих молниях, Господь мне ответил:
- А для чего нужны стигматы святой Терезе? Они ведь ей тоже не нужны. Но они ей желанны.
- Вот-вот! - отвечал я в восторге. -Вот и мне, и мне тоже - желанно мне это, но ничуть
не нужно!
- Ну, раз желанно, Веничка, так и пей, - тихо подумал я, но все медлил. Скажет мне Господь еще что-нибудь или не скажет?
Господь молчал.
Ну, хорошо. Я взял четвертинку и вышел в тамбур. Так. Мой дух томился в заключении четыре с половиной часа, теперь я выпущу его погулять. Есть стакан и есть бутерброд, чтобы не стошнило. И есть душа, пока еще чуть приоткрытая для впечатлений бытия. Раздели со мной трапезу, Господи!
Серп и Молот - Карачарово.
И немедленно выпил.
Карачарово - Чухлинка.
А выпив - сами видите, как долго я морщился и сдерживал тошноту, сколько чертыхался и сквернословил. Не то пять минут, не то семь минут, не то целую вечность - так и метался в четырех стенах, ухватив себя за горло: и умолял Бога моего не обижать меня.
И до самого Карачарова, от Серпа и Молота до Карачарова, мой Бог не мог расслышать мою мольбу. - выпитый стакан то клубился где-то между чревом и пищеводом, то взметался вверх, то снова опадал. Это было как Везувий, Геркуланум и Помпея, как первомайский салют в столице моей страны. И я страдал и молился.
И вот только у Карачарова мой Бог расслышал и внял. Все улеглось и притихло. А уж если у меня что-нибудь притихнет и уляжется, так это бесповоротно. Будьте уверены. Я уважаю природу, было бы некрасиво возвращать природе ее дары... Да.
Я кое-как пригладил волосы и вернулся в вагон. Публика посмотрела в меня почти безучастно, круглыми и как будто ничем не занятыми глазами...
Мне это нравится. Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости. Можно себе представить, какие глаза там. Где все продается и все покупается ... глубоко спрятанные, притаившиеся, хищные и перепуганные глаза... Девальвация, безработица, пауперизм... Смотрят исподлобья, с неутихающей заботой и мукой - вот какие глаза в мире Чистогана...
Зато у моего народа - какие глаза! Они постоянно навыкате, но никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла - но зато какая мощь! (Какая духовная мощь!) Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят. Что бы ни случилось с моей страной. В дни сомнений, во дни тягостных раздумий, в годину любых испытаний и бедствий эти глаза не сморгнут. Им все божья роса...
Мне нравится мой народ. Я счастлив, что родился и возмужал под взглядами этих глаз. Плохо только вот что: вдруг да они заметили, что я сейчас там на площадке выделывал?.. Кувыркался из угла в угол, как великий трагик Федор Шаляпин, с рукою на горле, как будто меня что душило?
Ну да впрочем, пусть. Если кто и видел - пусть. Может , я там что репетировал? Да... В самом деле. Может, я играл в бессмертную драму "Отелло, мавр венецианский"? Играл в одиночку и сразу во всех ролях? Я, например, изменил себе, своим убеждениям: вернее, я стал подозревать себя в измене самому себе и своим убеждениям: я себе нашептал про себя - о, такое нашептал! - и вот я, возлюбивший себя за муки, как самого сабя, - я принялся себя душить. Схватил себя за горло и душу. Да мало ли что я там делал?
Вот - справа, у окошка - сидят двое. Один такой тупой-тупой и в телогрейке. А другой такой умный-умный и в коверкотовом пальто. И пожалуйста - никого не стыдятся, наливают и пьют. Не выбегают в тамбур и не заламывают рук. Тупой-тупой выпьет, крякнет и говорит: "А! Хорошо пошла, курва!" А умный-умный выпьет и говорит: "Транс-цен-ден-тально!" И таким праздничным голосом! Тупой-тупой закусывает и говорит: "Заку-уска у нас сегодня - блеск! Закуска типа "я вас умоляю!" А умный-умный жует и говорит: "Да-а-а... Транс-цен-ден-тально!" Поразительно! Я вошел в вагон и сижу, страдаю от мысли, за кого меня приняли - мавра или не мавра? Плохо обо мне подумали, хорошо ли? А эти - пьют горячо и открыто, как венцы творения, пьют с сознанием собственного превосходства над
- Ну, раз желанно, Веничка, так и пей, - тихо подумал я, но все медлил. Скажет мне Господь еще что-нибудь или не скажет?
Господь молчал.
Ну, хорошо. Я взял четвертинку и вышел в тамбур. Так. Мой дух томился в заключении четыре с половиной часа, теперь я выпущу его погулять. Есть стакан и есть бутерброд, чтобы не стошнило. И есть душа, пока еще чуть приоткрытая для впечатлений бытия. Раздели со мной трапезу, Господи!
Серп и Молот - Карачарово.
И немедленно выпил.
Карачарово - Чухлинка.
А выпив - сами видите, как долго я морщился и сдерживал тошноту, сколько чертыхался и сквернословил. Не то пять минут, не то семь минут, не то целую вечность - так и метался в четырех стенах, ухватив себя за горло: и умолял Бога моего не обижать меня.
И до самого Карачарова, от Серпа и Молота до Карачарова, мой Бог не мог расслышать мою мольбу. - выпитый стакан то клубился где-то между чревом и пищеводом, то взметался вверх, то снова опадал. Это было как Везувий, Геркуланум и Помпея, как первомайский салют в столице моей страны. И я страдал и молился.
И вот только у Карачарова мой Бог расслышал и внял. Все улеглось и притихло. А уж если у меня что-нибудь притихнет и уляжется, так это бесповоротно. Будьте уверены. Я уважаю природу, было бы некрасиво возвращать природе ее дары... Да.
Я кое-как пригладил волосы и вернулся в вагон. Публика посмотрела в меня почти безучастно, круглыми и как будто ничем не занятыми глазами...
Мне это нравится. Мне нравится, что у народа моей страны глаза такие пустые и выпуклые. Это вселяет в меня чувство законной гордости. Можно себе представить, какие глаза там. Где все продается и все покупается ... глубоко спрятанные, притаившиеся, хищные и перепуганные глаза... Девальвация, безработица, пауперизм... Смотрят исподлобья, с неутихающей заботой и мукой - вот какие глаза в мире Чистогана...
Зато у моего народа - какие глаза! Они постоянно навыкате, но никакого напряжения в них. Полное отсутствие всякого смысла - но зато какая мощь! (Какая духовная мощь!) Эти глаза не продадут. Ничего не продадут и ничего не купят. Что бы ни случилось с моей страной. В дни сомнений, во дни тягостных раздумий, в годину любых испытаний и бедствий эти глаза не сморгнут. Им все божья роса...
Мне нравится мой народ. Я счастлив, что родился и возмужал под взглядами этих глаз. Плохо только вот что: вдруг да они заметили, что я сейчас там на площадке выделывал?.. Кувыркался из угла в угол, как великий трагик Федор Шаляпин, с рукою на горле, как будто меня что душило?
Ну да впрочем, пусть. Если кто и видел - пусть. Может , я там что репетировал? Да... В самом деле. Может, я играл в бессмертную драму "Отелло, мавр венецианский"? Играл в одиночку и сразу во всех ролях? Я, например, изменил себе, своим убеждениям: вернее, я стал подозревать себя в измене самому себе и своим убеждениям: я себе нашептал про себя - о, такое нашептал! - и вот я, возлюбивший себя за муки, как самого сабя, - я принялся себя душить. Схватил себя за горло и душу. Да мало ли что я там делал?
Вот - справа, у окошка - сидят двое. Один такой тупой-тупой и в телогрейке. А другой такой умный-умный и в коверкотовом пальто. И пожалуйста - никого не стыдятся, наливают и пьют. Не выбегают в тамбур и не заламывают рук. Тупой-тупой выпьет, крякнет и говорит: "А! Хорошо пошла, курва!" А умный-умный выпьет и говорит: "Транс-цен-ден-тально!" И таким праздничным голосом! Тупой-тупой закусывает и говорит: "Заку-уска у нас сегодня - блеск! Закуска типа "я вас умоляю!" А умный-умный жует и говорит: "Да-а-а... Транс-цен-ден-тально!" Поразительно! Я вошел в вагон и сижу, страдаю от мысли, за кого меня приняли - мавра или не мавра? Плохо обо мне подумали, хорошо ли? А эти - пьют горячо и открыто, как венцы творения, пьют с сознанием собственного превосходства над
Мне очень вредит моя деликатность, она исковеркала мне мою юность. Мое детство и отрочество... Скорее так: скорее это не деликатность, а просто я безгранично расширил сферу интимного - сколько раз это губило меня...
Вот сейчас я вам расскажу. Помню, лет десять тому назад я поселился в Орехово-Зуево. К тому времени, как я поселился, в моей комнате уже жило четверо, я стал у них пятым. Мы жили душа в душу, и ссор не было никаких. Если кто-нибудь хотел пить портвейн, он вставал и говорил: "Ребята, я хочу пить портвейн". А все говорили: "Хорошо. Пей портвейн. Мы тоже будем с тобой пить портвейн". Если кого-нибудь тянуло на пиво, всех тоже тянуло на пиво.
Прекрасно. Но вдруг я стал замечать, что эти четверо как-то отстраняют меня от себя, как-то шепчутся, на меня глядя, как-то смотрят за мной, если я куда пойду. Странно мне было это и даже чуть тревожно... И на их физиономиях я читал ту же озабоченность и будто даже страх... "В чем дело? - терзался я, - отчего это так?"
И вот - наступил вечер, когда я понял, в чем дело и отчего это так. Я, помнится, в этот день даже и не вставал с постели: я выпил пива, и затосковал. Просто: лежал и тосковал.
И вижу: все четверо потихоньку меня обсаживают - двое сели на стулья у изголовья, а двое в ногах. И смотря мне в глаза, смотря с упреком, смотрят с ожесточением людей, не могущих постигнуть какую-то заключенную во мне тайну... Не иначе, как что-то случилось.
- Послушай-ка, - сказали они, - ты это брось.
- Что "брось"?.. - я изумился и чуть привстал.
- Брось считать, что ты выше других... что мы мелкая сошка, а ты Каин и Манфред...
- Да с чего вы взяли!..
- А вот с того и взяли. Ты пиво сегодня пил?
Чухлинка - Кусково.
- Пил.
- Много пил?
- Много.
- Ну так вставай и иди.
- Да куда "иди"?
- Будто не знаешь! Получается так - мы мелкие козявки и подлецы, а ты Каин и Манфред...
- Позвольте, - говорю, - я этого не утверждал...
- Нет, утверждал. Как ты поселился к нам - ты каждый день это утверждаешь. Не словом, но делом. Даже не делом, а отсутствием этого дела. Ты негативно это утверждаешь...
- Да какого "дела"? Каким "отсутствием"? - я уж от изумления совсем глаза распахнул...
- Да известно какого дела. По ветру ты не ходишь - вот что. Мы сразу почувствовали: что-то неладно. С тех пор как ты поселился, мы никто ни разу не видели, чтобы ты в туалет пошел. Ну, ладно, по большой нужде еще ладно! Но ведь ни разу даже по малой... даже по малой!
И все это было сказано без улыбки, тоном до смерти оскорбленным
- Нет, ребята, вы меня неправильно поняли...
- Нет, мы тебя правильно поняли...
- Да нет же, не поняли. Не могу же я, как вы: встать с постели, сказать во всеуслышание: "Ну, ребята, я ...ать пошел!" или "Ну, ребята, я ...ать пошел!" Не могу же я так...
- Да почему же ты не можешь! Мы - можем, а ты - не можешь! Выходит, ты лучше нас! Мы грязные животные, а ты, как лилея!..
- Да нет же... Как бы это вам объяснить...
- Нам нечего объяснять... нам все ясно.
Вот сейчас я вам расскажу. Помню, лет десять тому назад я поселился в Орехово-Зуево. К тому времени, как я поселился, в моей комнате уже жило четверо, я стал у них пятым. Мы жили душа в душу, и ссор не было никаких. Если кто-нибудь хотел пить портвейн, он вставал и говорил: "Ребята, я хочу пить портвейн". А все говорили: "Хорошо. Пей портвейн. Мы тоже будем с тобой пить портвейн". Если кого-нибудь тянуло на пиво, всех тоже тянуло на пиво.
Прекрасно. Но вдруг я стал замечать, что эти четверо как-то отстраняют меня от себя, как-то шепчутся, на меня глядя, как-то смотрят за мной, если я куда пойду. Странно мне было это и даже чуть тревожно... И на их физиономиях я читал ту же озабоченность и будто даже страх... "В чем дело? - терзался я, - отчего это так?"
И вот - наступил вечер, когда я понял, в чем дело и отчего это так. Я, помнится, в этот день даже и не вставал с постели: я выпил пива, и затосковал. Просто: лежал и тосковал.
И вижу: все четверо потихоньку меня обсаживают - двое сели на стулья у изголовья, а двое в ногах. И смотря мне в глаза, смотря с упреком, смотрят с ожесточением людей, не могущих постигнуть какую-то заключенную во мне тайну... Не иначе, как что-то случилось.
- Послушай-ка, - сказали они, - ты это брось.
- Что "брось"?.. - я изумился и чуть привстал.
- Брось считать, что ты выше других... что мы мелкая сошка, а ты Каин и Манфред...
- Да с чего вы взяли!..
- А вот с того и взяли. Ты пиво сегодня пил?
Чухлинка - Кусково.
- Пил.
- Много пил?
- Много.
- Ну так вставай и иди.
- Да куда "иди"?
- Будто не знаешь! Получается так - мы мелкие козявки и подлецы, а ты Каин и Манфред...
- Позвольте, - говорю, - я этого не утверждал...
- Нет, утверждал. Как ты поселился к нам - ты каждый день это утверждаешь. Не словом, но делом. Даже не делом, а отсутствием этого дела. Ты негативно это утверждаешь...
- Да какого "дела"? Каким "отсутствием"? - я уж от изумления совсем глаза распахнул...
- Да известно какого дела. По ветру ты не ходишь - вот что. Мы сразу почувствовали: что-то неладно. С тех пор как ты поселился, мы никто ни разу не видели, чтобы ты в туалет пошел. Ну, ладно, по большой нужде еще ладно! Но ведь ни разу даже по малой... даже по малой!
И все это было сказано без улыбки, тоном до смерти оскорбленным
- Нет, ребята, вы меня неправильно поняли...
- Нет, мы тебя правильно поняли...
- Да нет же, не поняли. Не могу же я, как вы: встать с постели, сказать во всеуслышание: "Ну, ребята, я ...ать пошел!" или "Ну, ребята, я ...ать пошел!" Не могу же я так...
- Да почему же ты не можешь! Мы - можем, а ты - не можешь! Выходит, ты лучше нас! Мы грязные животные, а ты, как лилея!..
- Да нет же... Как бы это вам объяснить...
- Нам нечего объяснять... нам все ясно.
Да вы послушайте... поймите же... в этом мире есть вещи...
- Мы не хуже тебя знаем, какие есть вещи, а каких вещей нет...
И я никак не мог их ни в чем. Они своими угрюмыми взглядами пронзали мне душу... Я начал сдаваться...
- Ну, конечно, я тоже могу... я тоже мог бы...
- Вот-вот. Значит, ты - можешь, как мы. А мы, как ты - не можем. Ты, конечно, все можешь, а мы ничего не можем. Ты Манфред, ты Каин, а мы как плевки у тебя под ногами...
- Да нет, нет. - Тут уж я совсем запутался. - В этом мире есть вещ и... есть такие сферы... нельзя же так просто: встать и пойти. Потому что самоограничение, что ли?.. есть такая заповеданность стыда, со времен Ивана Тургенева... и потом - клятва на Воробьевых горах... И после этого встать и сказать: "Ну, ребята, ...." Как-то оскорбительно... Ведь если у кого щепетильное сердце...
Они, все четверо, глядели на меня уничтожающе. Я пожал плечами и безнадежно затих.
- Ты это брось про Ивана Тургенева. Говори, да не заговаривайся, сами читали. А ты лучше вот что скажи: ты пиво сегодня пил?
- Пил.
- Сколько кружек?
- Две больших и одну маленькую.
- Ну, так вставай и иди. Чтобы мы все видели, что ты пошел. Не унижай нас и не мучь. Вставай и иди.
Ну что ж, я встал и пошел. Не для того, чтобы облегчить себя. Для того, чтобы их облегчить. А когда вернулся, один из них мне сказал: "С такими позорными взглядами ты вечно будешь одиноким и несчастным".
Да. И он был совершенно прав. Я знаю многие замыслы Бога, но для чего он вложил в меня столько целомудрия, я до сих пор так и не знаю. А это целомудрие - самое смешное! - это целомудрие толковалось так навыворот, что мне отказыли даже в самой элементарной воспитанности.
Например, в Павлово-Посаде. Меня подводят к дамам и представляют так:
- А вот это тот самый знаменитый Веничка Ерофеев. Он знаменит очень многим. Но больше всего, конечно, тем знаменит, что за всю свою жизнь ни разу не пукнул...
- Как! Ни разу!! - удивляются дамы и во все глаза меня рассматривают. - Ни ра-зу!!
Я, конечно, начинаю конфузиться. Я не могу при дамах не конфузиться. Я говорю:
- Ну, как то есть ни разу! Иногда ... все-таки...
- Как!! - еще больше удивляются дамы. - Ерофеев - и... странно подумать!.. "Иногда все-таки!"
Я от этого окончательно теряюсь, я говорю примерно так:
- Ну... а что в этом такого я же... это ведь - пукнуть - это ведь так ноуменально... Ничего в этом феноменального нет - в том, чтобы пукнуть...
- Вы только подумайте! - обалдевают дамы.
А потом трезвонят по всей петушинской ветке: "Он все это делает вслух, и говорит, что это не плохо он делает! Что это он делает хорошо!
Ну, вот видите. И так всю жизнь. Всю жизнь довлеет надо мной этот кошмар - кошмар, заключающийся в том, что понимают тебя не превратно, нет - "превратно" бы еще ничего! - но именно строго наоборот, то есть совершенно по-свински, то есть антиномично.
Я многое мог бы рассказать по этому предмету, но если я буду рассказывать все - я растяну до самых Петушков. А лучше я не буду рассказывать все, а только один-единственный случай, потому что он самый свежий: о том, как неделю тому назад меня сняли с бригадирского поста за "внедрение порочной системы индивидуальных графиков". Все наше московское управление сотрясается от ужаса, стоит им вспомнить об этих графиках. А чего же тут ужасного, казалось бы!
Да! Где это мы сейчас едем?..
Кусково! Мы чешем без остановки через Кусково! По такому случаю следовало бы мне
- Мы не хуже тебя знаем, какие есть вещи, а каких вещей нет...
И я никак не мог их ни в чем. Они своими угрюмыми взглядами пронзали мне душу... Я начал сдаваться...
- Ну, конечно, я тоже могу... я тоже мог бы...
- Вот-вот. Значит, ты - можешь, как мы. А мы, как ты - не можем. Ты, конечно, все можешь, а мы ничего не можем. Ты Манфред, ты Каин, а мы как плевки у тебя под ногами...
- Да нет, нет. - Тут уж я совсем запутался. - В этом мире есть вещ и... есть такие сферы... нельзя же так просто: встать и пойти. Потому что самоограничение, что ли?.. есть такая заповеданность стыда, со времен Ивана Тургенева... и потом - клятва на Воробьевых горах... И после этого встать и сказать: "Ну, ребята, ...." Как-то оскорбительно... Ведь если у кого щепетильное сердце...
Они, все четверо, глядели на меня уничтожающе. Я пожал плечами и безнадежно затих.
- Ты это брось про Ивана Тургенева. Говори, да не заговаривайся, сами читали. А ты лучше вот что скажи: ты пиво сегодня пил?
- Пил.
- Сколько кружек?
- Две больших и одну маленькую.
- Ну, так вставай и иди. Чтобы мы все видели, что ты пошел. Не унижай нас и не мучь. Вставай и иди.
Ну что ж, я встал и пошел. Не для того, чтобы облегчить себя. Для того, чтобы их облегчить. А когда вернулся, один из них мне сказал: "С такими позорными взглядами ты вечно будешь одиноким и несчастным".
Да. И он был совершенно прав. Я знаю многие замыслы Бога, но для чего он вложил в меня столько целомудрия, я до сих пор так и не знаю. А это целомудрие - самое смешное! - это целомудрие толковалось так навыворот, что мне отказыли даже в самой элементарной воспитанности.
Например, в Павлово-Посаде. Меня подводят к дамам и представляют так:
- А вот это тот самый знаменитый Веничка Ерофеев. Он знаменит очень многим. Но больше всего, конечно, тем знаменит, что за всю свою жизнь ни разу не пукнул...
- Как! Ни разу!! - удивляются дамы и во все глаза меня рассматривают. - Ни ра-зу!!
Я, конечно, начинаю конфузиться. Я не могу при дамах не конфузиться. Я говорю:
- Ну, как то есть ни разу! Иногда ... все-таки...
- Как!! - еще больше удивляются дамы. - Ерофеев - и... странно подумать!.. "Иногда все-таки!"
Я от этого окончательно теряюсь, я говорю примерно так:
- Ну... а что в этом такого я же... это ведь - пукнуть - это ведь так ноуменально... Ничего в этом феноменального нет - в том, чтобы пукнуть...
- Вы только подумайте! - обалдевают дамы.
А потом трезвонят по всей петушинской ветке: "Он все это делает вслух, и говорит, что это не плохо он делает! Что это он делает хорошо!
Ну, вот видите. И так всю жизнь. Всю жизнь довлеет надо мной этот кошмар - кошмар, заключающийся в том, что понимают тебя не превратно, нет - "превратно" бы еще ничего! - но именно строго наоборот, то есть совершенно по-свински, то есть антиномично.
Я многое мог бы рассказать по этому предмету, но если я буду рассказывать все - я растяну до самых Петушков. А лучше я не буду рассказывать все, а только один-единственный случай, потому что он самый свежий: о том, как неделю тому назад меня сняли с бригадирского поста за "внедрение порочной системы индивидуальных графиков". Все наше московское управление сотрясается от ужаса, стоит им вспомнить об этих графиках. А чего же тут ужасного, казалось бы!
Да! Где это мы сейчас едем?..
Кусково! Мы чешем без остановки через Кусково! По такому случаю следовало бы мне
А ты попробуй в условиях БД найти нормальную посуду. Не в котелках же милипиздрических еду на толпу народа готовить.
сажа пидорахе
еще раз выпить, но я лучше сначала вам расскажу,
Кусково - Новогиреево.
а потом уж пойду и выпью.
Итак. Неделю тому назад меня скинули с бригадирства, а пять недель тому назад - назначили. За четыре недели, сами понимаете, крутых перемен не введешь, да я и не вводил никаких крутых перемен, а если кому показалось, что я вводил, так поперли меня все-таки не за крутые перемены.
Дело началось проще. До меня наш производственный процесс выглядел следующим образом: с утра мы садились и играли в сику, на деньги (вы умеете играть в сику?). Так. Потом вставали, разматывали барабан с кабелем, и кабель укладывали под землю. А потом - известное дело: садились, и каждый по-своему убивал свой досуг, ведь все-таки у каждого своя мечта и свой темперамент: один - вермут пил, другой, кто попроще одеколон "Свежесть", а кто с претензией - пил коньяк в международном аэропорту Шереметьево. И ложились спать.
А наутро так: сначала садились и пили вермут. Потом вставали и вчерашний кабель вытаскивали из-под земли и выбрасывали, потому что он уже весь мокрый был, конечно. А потом - что же? - потом садились играть в сику, на деньги. Так и ложились спать, не доиграв.
Рано утром уже будили друг друга: "Леха! Вставай в сику играть!" "Славик, вставай доигрывать вчерашнюю сику!" Вставали, доигрывали в сику. А потом - ни свет, ни заря, ни "Свежести" не попив, ни вермуту, хватали барабан с кабелем и начинали его разматывать, чтобы он до завтра отмок и пришел в негодность. А уж потом - каждый за свой досуг, потому что у каждого свои идеалы. И так все сначала.
Став бригадиром, я упростил этот процесс до мыслимого предела. Теперь мы делали вот как: один день играли в сику, другой - пили вермут, на третий день опять в сику, на четвертый - опять вермут. А тот, кто с интеллектом - тот и вовсе пропал в аэропорту Шереметьево: сидел и коньяк пил. Барабана мы, конечно, и пальцем не трогали, - да если бы я и предложил барабан тронуть, они все рассмеялись бы, как боги, а потом били бы меня кулаками по лицу, ну а потом разошлись бы: кто в сику играть, на деньги, кто вермут пить, а кто "Свежесть".
И до времени все шло превосходно: мы им туда раз в месяц посылали соцобязательства, а они нам жалованье два раза в месяц. Мы, например, пишем: по случаю предстоящего столетия обязуемся покончить с производственным травматизмом. Или так: по случаю славного столетия добъемся того, чтобы каждый шестой обучался заочно в высшем учебном заведении... А уж какой там травматизм и заведения, если мы за сикой белого света не видим, и нас всего пятеро!
О, свобода и равенство! О, братство и иждивенчество! О, сладость неподотчетности! О, блаженнейшее время в жизни моего народа - время от открытия и до закрытия магазинов!
Отбросив стыд и дальние заботы, мы жили исключительно духовной жизнью. Я расширял им кругозор по мере сил, и им очень нравилось, когда я им его расширял: особенно во всем, что касается Израиля и арабов. Тут они были в совершенном восторге - восторге от Израиля, в восторге от арабов, и от Голанских высот в особенности. А Аббэ Эбан и Моше Даян с языка у них не сходили. Приходят они утром с блядок, например, а один у другого спрашивает: "Ну как? Нинка из 13-ой комнаты даян эбан? А тот отвечает с самодовольною усмешкою: "Куда ж она, падла, денется? Конечно, даян."
А потом (слушайте), а потом, когда они узнали, отчего умер Пушкин, я дал им почитать "Соловьиный сад", поэму Александра Блока. Там в центре поэмы, если, конечно, отбросить в сторону все эти благоуханные плеча и неозаренные туманы и розовые башни в дымных ризах, там в центре поэмы лирический персонаж, уволенный с работы за пьянку, блядки и прогулы. Я сказал им: "Очень своевременная книга, - сказал, - вы прочтете ее с большой пользой для себя". Что ж ? они прочли. Но, вопреки всему, она на них сказалась удручающе: во всех магазинах вермут был забыт, международный аэропорт Шереметьево был забыт, - и восторжествовала "Свежесть", все пили только "Свежесть".
Кусково - Новогиреево.
а потом уж пойду и выпью.
Итак. Неделю тому назад меня скинули с бригадирства, а пять недель тому назад - назначили. За четыре недели, сами понимаете, крутых перемен не введешь, да я и не вводил никаких крутых перемен, а если кому показалось, что я вводил, так поперли меня все-таки не за крутые перемены.
Дело началось проще. До меня наш производственный процесс выглядел следующим образом: с утра мы садились и играли в сику, на деньги (вы умеете играть в сику?). Так. Потом вставали, разматывали барабан с кабелем, и кабель укладывали под землю. А потом - известное дело: садились, и каждый по-своему убивал свой досуг, ведь все-таки у каждого своя мечта и свой темперамент: один - вермут пил, другой, кто попроще одеколон "Свежесть", а кто с претензией - пил коньяк в международном аэропорту Шереметьево. И ложились спать.
А наутро так: сначала садились и пили вермут. Потом вставали и вчерашний кабель вытаскивали из-под земли и выбрасывали, потому что он уже весь мокрый был, конечно. А потом - что же? - потом садились играть в сику, на деньги. Так и ложились спать, не доиграв.
Рано утром уже будили друг друга: "Леха! Вставай в сику играть!" "Славик, вставай доигрывать вчерашнюю сику!" Вставали, доигрывали в сику. А потом - ни свет, ни заря, ни "Свежести" не попив, ни вермуту, хватали барабан с кабелем и начинали его разматывать, чтобы он до завтра отмок и пришел в негодность. А уж потом - каждый за свой досуг, потому что у каждого свои идеалы. И так все сначала.
Став бригадиром, я упростил этот процесс до мыслимого предела. Теперь мы делали вот как: один день играли в сику, другой - пили вермут, на третий день опять в сику, на четвертый - опять вермут. А тот, кто с интеллектом - тот и вовсе пропал в аэропорту Шереметьево: сидел и коньяк пил. Барабана мы, конечно, и пальцем не трогали, - да если бы я и предложил барабан тронуть, они все рассмеялись бы, как боги, а потом били бы меня кулаками по лицу, ну а потом разошлись бы: кто в сику играть, на деньги, кто вермут пить, а кто "Свежесть".
И до времени все шло превосходно: мы им туда раз в месяц посылали соцобязательства, а они нам жалованье два раза в месяц. Мы, например, пишем: по случаю предстоящего столетия обязуемся покончить с производственным травматизмом. Или так: по случаю славного столетия добъемся того, чтобы каждый шестой обучался заочно в высшем учебном заведении... А уж какой там травматизм и заведения, если мы за сикой белого света не видим, и нас всего пятеро!
О, свобода и равенство! О, братство и иждивенчество! О, сладость неподотчетности! О, блаженнейшее время в жизни моего народа - время от открытия и до закрытия магазинов!
Отбросив стыд и дальние заботы, мы жили исключительно духовной жизнью. Я расширял им кругозор по мере сил, и им очень нравилось, когда я им его расширял: особенно во всем, что касается Израиля и арабов. Тут они были в совершенном восторге - восторге от Израиля, в восторге от арабов, и от Голанских высот в особенности. А Аббэ Эбан и Моше Даян с языка у них не сходили. Приходят они утром с блядок, например, а один у другого спрашивает: "Ну как? Нинка из 13-ой комнаты даян эбан? А тот отвечает с самодовольною усмешкою: "Куда ж она, падла, денется? Конечно, даян."
А потом (слушайте), а потом, когда они узнали, отчего умер Пушкин, я дал им почитать "Соловьиный сад", поэму Александра Блока. Там в центре поэмы, если, конечно, отбросить в сторону все эти благоуханные плеча и неозаренные туманы и розовые башни в дымных ризах, там в центре поэмы лирический персонаж, уволенный с работы за пьянку, блядки и прогулы. Я сказал им: "Очень своевременная книга, - сказал, - вы прочтете ее с большой пользой для себя". Что ж ? они прочли. Но, вопреки всему, она на них сказалась удручающе: во всех магазинах вермут был забыт, международный аэропорт Шереметьево был забыт, - и восторжествовала "Свежесть", все пили только "Свежесть".
разжаловали, а на место мое назначили Алексея Блиндяева, этого дряхлого придурка, члена КПСС с 1936 г. А он, тут же после назначения, проснулся на своем полу, попросил у них рупь - они ему рупь не дали. Стасик перестал блевать и тоже попросил рупь - они и ему не дали. Попили красного вина, сели в свой москвич и уехали обратно.
И вот - я торжественно объявляю: до конца моих дней я не предприму ничего, чтобы повторить мой печальный опыт возвышения. Я остаюсь внизу, и снизу плюю на всю вашу общественную лестницу. Да. На каждую ступеньку лестницы - по плевку. Чтобы по ней подыматься, надо быть пидорастом, выкованным из чистой стали с головы до пят. А я - не такой.
Как бы то ни было - меня поперли. Меня, вдумчивого принца аналитика, любовно перебирающего души своих людей, меня - снизу - сочли штрейкбрехером и коллаборационистом, а сверху - лоботрясом с неуравновешенной психикой. Низы не хотели меня видеть, а верхи не могли без смеха обо мне говорить. "Верхи не могли, а низы не хотели". Что это предвещает, знатоки истинной философии истории? Совершенно верно: в ближайший же аванс меня будут физдить, по законам добра и красоты, а ближайший аванс - послезавтра, а значит - послезавтра меня измудохают.
- Фффу!
- Кто сказал "Фффу"? Это, вы, ангелы, сказали "Фффу"?
- Да, это мы сказали. Фффу, Веня, как ты ругаешься!!
- Да, как же, посудите сами, как не ругаться! Весь этот житейский вздор так надломил меня, что я с того самого дня не просыхаю. Я и до этого не сказать, чтоб очень просыхал, но во всяком случае, я хоть запоминал, что я пью и в какой последовательности, а теперь и этого не могу упомнит ь... У меня все полосами, все в жизни как-то полосами: то не пью неделю подряд, то пью потом 40 дней, потом опять четыре дня не пью, а потом опять шесть месяцев пью без единого роздыха... Вот и теперь...
- Мы понимаем, мы все понимаем. Тебя оскорбили, и твое прекрасное сердце...
Да, да, в тот день мое прекрасное сердце целых полчаса боролось с рассудком. Как в трагедиях Пьера Корнеля, поэта-лауреата: долг борется с сердечным влечением. Только у меня наоборот: сердечное влечение боролось с рассудком и долгом. Сердце мне говорило: "Тебя обидели, тебя сравняли с говном. Поди, Веничка, и напейся. Встань и поди напейся как сука". Так говорило мое прекрасное сердце. А мой рассудок? он брюзжал и упорствовал" "Ты не встанешь, Ерофеев, ты никуда не пойдешь и ни капли не выпьешь". А сердце на это: "Ну ладно, Веничка, ладно. Много пить не надо, не надо напиваться как сука: а выпей четыреста грамм и завязывай". "Никаких грамм! " - отчеканивал рассудок. - "Если уж без этого нельзя, поди и выпей три кружки пива; а о граммах своих, Ерофеев, и помнить забудь." А сердце заныло: "Ну хоть двести грамм. Ну...
Реутово - Никольское. ну, хоть сто пятьдесят..." И тогда рассудок: "Ну, хорошо, Веня, - сказал, - хорошо, выпей сто пятьдесят, только никуда не ходи, сиди дома..."
Что же вы думаете? Я выпил сто пятьдесят и усидел дома? Ха-ха. Я с этого дня пил по тысяче пятьсот каждый день, чтобы усидеть дома, и все-таки не усидел. Потому что на шестой день размок уже настолько, что исчезла грань между рассудком и сердцем, и оба в голос мне затвердили: "Поезжай, поезжай в Петушки! В Петушках - твое спасение и радость твоя, поезжай."
"Петушки" - это место, где не умолкают птицы, ни днем, ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин. Первородный грех - может, он и был - там никого не тяготит. Там даже у тех, кто не просыхает по неделям, взгляд бездонен и ясен..."
"Там каждую пятницу, ровно в одиннадцать, на вокзальном перроне, меня встречает эта девушка с глазами белого цвета, - белого, переходящего в белесый, - эта любимейшая из потаскух, эта белобрысая дьяволица. А сегодня пятница, и меньше чем через два часа будет ровно одиннадцать, и будет она, и будет вокзальный перрон, и этот белесый взгляд, в котором нет ни совести, ни стыда. Поезжайте со мной - о, вы такое увидите!.."
"Да и что я оставил - там, откуда уехал и еду? Пару дохлых портянок и казенные
И вот - я торжественно объявляю: до конца моих дней я не предприму ничего, чтобы повторить мой печальный опыт возвышения. Я остаюсь внизу, и снизу плюю на всю вашу общественную лестницу. Да. На каждую ступеньку лестницы - по плевку. Чтобы по ней подыматься, надо быть пидорастом, выкованным из чистой стали с головы до пят. А я - не такой.
Как бы то ни было - меня поперли. Меня, вдумчивого принца аналитика, любовно перебирающего души своих людей, меня - снизу - сочли штрейкбрехером и коллаборационистом, а сверху - лоботрясом с неуравновешенной психикой. Низы не хотели меня видеть, а верхи не могли без смеха обо мне говорить. "Верхи не могли, а низы не хотели". Что это предвещает, знатоки истинной философии истории? Совершенно верно: в ближайший же аванс меня будут физдить, по законам добра и красоты, а ближайший аванс - послезавтра, а значит - послезавтра меня измудохают.
- Фффу!
- Кто сказал "Фффу"? Это, вы, ангелы, сказали "Фффу"?
- Да, это мы сказали. Фффу, Веня, как ты ругаешься!!
- Да, как же, посудите сами, как не ругаться! Весь этот житейский вздор так надломил меня, что я с того самого дня не просыхаю. Я и до этого не сказать, чтоб очень просыхал, но во всяком случае, я хоть запоминал, что я пью и в какой последовательности, а теперь и этого не могу упомнит ь... У меня все полосами, все в жизни как-то полосами: то не пью неделю подряд, то пью потом 40 дней, потом опять четыре дня не пью, а потом опять шесть месяцев пью без единого роздыха... Вот и теперь...
- Мы понимаем, мы все понимаем. Тебя оскорбили, и твое прекрасное сердце...
Да, да, в тот день мое прекрасное сердце целых полчаса боролось с рассудком. Как в трагедиях Пьера Корнеля, поэта-лауреата: долг борется с сердечным влечением. Только у меня наоборот: сердечное влечение боролось с рассудком и долгом. Сердце мне говорило: "Тебя обидели, тебя сравняли с говном. Поди, Веничка, и напейся. Встань и поди напейся как сука". Так говорило мое прекрасное сердце. А мой рассудок? он брюзжал и упорствовал" "Ты не встанешь, Ерофеев, ты никуда не пойдешь и ни капли не выпьешь". А сердце на это: "Ну ладно, Веничка, ладно. Много пить не надо, не надо напиваться как сука: а выпей четыреста грамм и завязывай". "Никаких грамм! " - отчеканивал рассудок. - "Если уж без этого нельзя, поди и выпей три кружки пива; а о граммах своих, Ерофеев, и помнить забудь." А сердце заныло: "Ну хоть двести грамм. Ну...
Реутово - Никольское. ну, хоть сто пятьдесят..." И тогда рассудок: "Ну, хорошо, Веня, - сказал, - хорошо, выпей сто пятьдесят, только никуда не ходи, сиди дома..."
Что же вы думаете? Я выпил сто пятьдесят и усидел дома? Ха-ха. Я с этого дня пил по тысяче пятьсот каждый день, чтобы усидеть дома, и все-таки не усидел. Потому что на шестой день размок уже настолько, что исчезла грань между рассудком и сердцем, и оба в голос мне затвердили: "Поезжай, поезжай в Петушки! В Петушках - твое спасение и радость твоя, поезжай."
"Петушки" - это место, где не умолкают птицы, ни днем, ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин. Первородный грех - может, он и был - там никого не тяготит. Там даже у тех, кто не просыхает по неделям, взгляд бездонен и ясен..."
"Там каждую пятницу, ровно в одиннадцать, на вокзальном перроне, меня встречает эта девушка с глазами белого цвета, - белого, переходящего в белесый, - эта любимейшая из потаскух, эта белобрысая дьяволица. А сегодня пятница, и меньше чем через два часа будет ровно одиннадцать, и будет она, и будет вокзальный перрон, и этот белесый взгляд, в котором нет ни совести, ни стыда. Поезжайте со мной - о, вы такое увидите!.."
"Да и что я оставил - там, откуда уехал и еду? Пару дохлых портянок и казенные
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:37 №100919xxx
Общаюсь с немцем, он сказал, что в восточной
Европке вкусная еда, так шо не кукарекайте.
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:50 №100919xxx
14408629708270.jpg (25Кб, 400x326)
25
Бамп жареной картошкой.
То что в цивилизованном мире считают не очень-то полезной пищей (хотя готовят по-другому, так что масла в итоге почти не остается) и едят скорее как чипсы, русня килограмами схрючивает каждый день. Пережаренная, воняющая дешевым подсолнечным, а то и растительным маслом дрянь. Ну а чо, вон скоко картофана назрело, не пропадать жа!
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:53 №100919xxx
Блятьсука! Что это за серия!? Ищу!
Аноним 29/08/15 Суб 18:43:50 №100919xxx
Я бы мантов сейчас или хинкалий.
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:12 №100919xxx
14408630520410.jpg (14Кб, 400x300)
14
Деанон ОПа
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:27 №100919xxx
Давай ещо! Обожаю самоиронию.
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:29 №100919xxx
Вот оп вроде хуй, но про хлеб соглашусь. Всю жизнь мозги ебали "а чяго без хлеба? не наешься же!"
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:32 №100919xxx
14408631929140.jpg (54Кб, 449x299)
54
[Назад][Обновить тред][Вверх][Каталог] [Реквест разбана
Общаюсь с немцем, он сказал, что в восточной
Европке вкусная еда, так шо не кукарекайте.
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:50 №100919xxx
14408629708270.jpg (25Кб, 400x326)
25
Бамп жареной картошкой.
То что в цивилизованном мире считают не очень-то полезной пищей (хотя готовят по-другому, так что масла в итоге почти не остается) и едят скорее как чипсы, русня килограмами схрючивает каждый день. Пережаренная, воняющая дешевым подсолнечным, а то и растительным маслом дрянь. Ну а чо, вон скоко картофана назрело, не пропадать жа!
Аноним 29/08/15 Суб 18:42:53 №100919xxx
Блятьсука! Что это за серия!? Ищу!
Аноним 29/08/15 Суб 18:43:50 №100919xxx
Я бы мантов сейчас или хинкалий.
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:12 №100919xxx
14408630520410.jpg (14Кб, 400x300)
14
Деанон ОПа
Аноним 29/08/15 Суб 18:44:27 №100919xxx
Давай ещо! Обожаю самоиронию.
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:29 №100919xxx
Вот оп вроде хуй, но про хлеб соглашусь. Всю жизнь мозги ебали "а чяго без хлеба? не наешься же!"
Аноним 29/08/15 Суб 18:46:32 №100919xxx
14408631929140.jpg (54Кб, 449x299)
54
[Назад][Обновить тред][Вверх][Каталог] [Реквест разбана
не знаю, не знаю! Но есть."
- Я не утверждаю, что теперь - мне истина уже известна или что я вплотную к ней подошел. Вовсе нет. Но я уже на такое расстояние к ней подошел, с которого ее удобнее всего рассмотреть.
- И я смотрю и вижу, и поэтому скорбен. И я не верю, чтобы кто-нибудь еще из вас таскал в себе это горчайшее месиво - из чего это месиво сказать затруднительно, да вы все равно не поймете - но больше всего в нем "скорби" и "страха". Назовем хоть так. Вот: "скорби" и "страха" больше всего, и еще немоты. И каждый день с утра, "мое прекрасное сердце" источает этот настой и купается в нем до вечера. У других, я знаю, у других это случается, если кто-нибудь вдруг умрет, если самое необходимое существо на свете вдруг умрет. Но у меня-то ведь это вечно! - хоть это-то поймите!
- Как же не быть мне скушным и как же не пить кубанскую. Я это право заслужил . Я знаю лучше, чем вы, что "мировая скорбь" - не фикция, пущенная в оборот старыми литераторами, потому что я сам ношу ее в себе и знаю, что это такое, и не хочу этого скрывать. Надо привыкнуть смело, в глаза людям говорить о своих достоинствах. Кому же, как не нам самим, знать, до какой степени мы хороши?
- К примеру: вы видели "Неутешное горе" Крамского? Ну, конечно, видели. Так вот, если бы у нее, у этой оцепеневшей княгини или боярыни, какая-нибудь кошка уронила бы в эту минуту на пол что-нибудь такое - ну, фиал из севрского фарфора, - или, положим, разорвала бы в клочки какой-нибудь пеньюар немыслимой цены, - что ж она? стала бы суматошиться и плескать руками? Никогда бы не стала, потому что все это для нее вздор, потому что, на день или на три, но теперь она "выше всяких пеньюаров и кошек и всякого севра"!
Ну, так как же? Скушна эта княгиня? - Она невозможно скушна и еще бы не была скушна! Она легкомысленна? - В высшей степени легкомысленна!
- Вот так и я. Теперь вы поняли, отчего я грустнее всех забулдыг? Отчего я легковеснее всех идиотов, но и мрачнее всякого дерьма? Отчего я и дурак, и демон, и пустомеля разом?
- Вот и прекрасно, что вы все поняли. Выпьем за понимание - весь этот остаток кубанской, из горлышка, и немедленно выпьем.
- Смотрите, как это делается!..
Салтыковская - Кучино.
Остаток кубанской еще вздымался недалеко от горла, и поэтому, когда мне сказали с небес:
- Зачем ты все допил, Веня? Это слишком много...
Я от удушья едва сумел им ответить:
- Во всей земле... во всей земле, от самой Москвы и до самых Петушков - нет такого, что было бы для меня слишком многим... И чего вам бояться за меня, небесные ангелы?..
- Мы боимся, что ты опять...
- Что я опять начну выражаться? О, нет, нет, я просто не знал, что вы постоянно со мной, я и раньше не стал бы... Я с каждой минутой все счастливей... и если теперь начну сквернословить, то как-нибудь счастлив о... как в стихах у германских поэтов: "Я покажу вам радугу! или "Идите к жемчугам!" и не больше того... Какие вы глупые-глупые!..
- Нет, мы не глупые, мы просто боимся, что ты опять не доедешь...
- До чего не доеду?!.. До них, до Петушков - не доеду? До нее не доеду? - до моей бесстыжей царицы с глазами, как облака?.. Какие смешные вы...
- Нет, мы не смешные, мы боимся, что ты до него не доедешь, и он останется без орехов...
- Ну что вы, что вы! Пока я жив... что вы! В прошлую пятницу - верно, в прошлую пятницу она не пустила меня к нему поехать... Я раскис, ангелы, в прошлую пятницу, я на белый живот ее загляделся, круглый, как небо и земля... Но сегодня - доеду, если только не подохну, убитый роком... Вернее - нет, сегодня я не доеду, сегодня я буду у ней, я буду до утра пастись между лилиями, а вот уж завтра...
- Я не утверждаю, что теперь - мне истина уже известна или что я вплотную к ней подошел. Вовсе нет. Но я уже на такое расстояние к ней подошел, с которого ее удобнее всего рассмотреть.
- И я смотрю и вижу, и поэтому скорбен. И я не верю, чтобы кто-нибудь еще из вас таскал в себе это горчайшее месиво - из чего это месиво сказать затруднительно, да вы все равно не поймете - но больше всего в нем "скорби" и "страха". Назовем хоть так. Вот: "скорби" и "страха" больше всего, и еще немоты. И каждый день с утра, "мое прекрасное сердце" источает этот настой и купается в нем до вечера. У других, я знаю, у других это случается, если кто-нибудь вдруг умрет, если самое необходимое существо на свете вдруг умрет. Но у меня-то ведь это вечно! - хоть это-то поймите!
- Как же не быть мне скушным и как же не пить кубанскую. Я это право заслужил . Я знаю лучше, чем вы, что "мировая скорбь" - не фикция, пущенная в оборот старыми литераторами, потому что я сам ношу ее в себе и знаю, что это такое, и не хочу этого скрывать. Надо привыкнуть смело, в глаза людям говорить о своих достоинствах. Кому же, как не нам самим, знать, до какой степени мы хороши?
- К примеру: вы видели "Неутешное горе" Крамского? Ну, конечно, видели. Так вот, если бы у нее, у этой оцепеневшей княгини или боярыни, какая-нибудь кошка уронила бы в эту минуту на пол что-нибудь такое - ну, фиал из севрского фарфора, - или, положим, разорвала бы в клочки какой-нибудь пеньюар немыслимой цены, - что ж она? стала бы суматошиться и плескать руками? Никогда бы не стала, потому что все это для нее вздор, потому что, на день или на три, но теперь она "выше всяких пеньюаров и кошек и всякого севра"!
Ну, так как же? Скушна эта княгиня? - Она невозможно скушна и еще бы не была скушна! Она легкомысленна? - В высшей степени легкомысленна!
- Вот так и я. Теперь вы поняли, отчего я грустнее всех забулдыг? Отчего я легковеснее всех идиотов, но и мрачнее всякого дерьма? Отчего я и дурак, и демон, и пустомеля разом?
- Вот и прекрасно, что вы все поняли. Выпьем за понимание - весь этот остаток кубанской, из горлышка, и немедленно выпьем.
- Смотрите, как это делается!..
Салтыковская - Кучино.
Остаток кубанской еще вздымался недалеко от горла, и поэтому, когда мне сказали с небес:
- Зачем ты все допил, Веня? Это слишком много...
Я от удушья едва сумел им ответить:
- Во всей земле... во всей земле, от самой Москвы и до самых Петушков - нет такого, что было бы для меня слишком многим... И чего вам бояться за меня, небесные ангелы?..
- Мы боимся, что ты опять...
- Что я опять начну выражаться? О, нет, нет, я просто не знал, что вы постоянно со мной, я и раньше не стал бы... Я с каждой минутой все счастливей... и если теперь начну сквернословить, то как-нибудь счастлив о... как в стихах у германских поэтов: "Я покажу вам радугу! или "Идите к жемчугам!" и не больше того... Какие вы глупые-глупые!..
- Нет, мы не глупые, мы просто боимся, что ты опять не доедешь...
- До чего не доеду?!.. До них, до Петушков - не доеду? До нее не доеду? - до моей бесстыжей царицы с глазами, как облака?.. Какие смешные вы...
- Нет, мы не смешные, мы боимся, что ты до него не доедешь, и он останется без орехов...
- Ну что вы, что вы! Пока я жив... что вы! В прошлую пятницу - верно, в прошлую пятницу она не пустила меня к нему поехать... Я раскис, ангелы, в прошлую пятницу, я на белый живот ее загляделся, круглый, как небо и земля... Но сегодня - доеду, если только не подохну, убитый роком... Вернее - нет, сегодня я не доеду, сегодня я буду у ней, я буду до утра пастись между лилиями, а вот уж завтра...
- Бедный мальчик... - вздохнули ангелы.
- "Бедный мальчик"? Почему это "бедный"? А вы скажите, ангелы, вы будете со мной до самых Петушков? Да? Вы не отлетите?
- О нет, до самых Петушков мы не можем... Мы отлетим, как только ты улыбнешься... Ты еще ни разу сегодня не улыбнулся, как только улыбнешься в первый раз - мы отлетим... и уже будем покойны за тебя...
- И там, на перроне, встретите меня, да?
- Да, там мы тебя встретим...
- Прелестные существа эти ангелы! Только почему это "бедный мальчик"? Он нисколько не бедный! Младенец, знающий букву "ю", как свои пять пальцев, младенец, любящий отца, как самого себя, - разве нуждается в жалости?
Ну, допустим, он болен был в позапрошлую пятницу, и все там были за него в тревоге... Но ведь он тут же пошел на поправку - как только меня увидел!.. Да, да... Боже милостивый, сделай так, чтобы с ним ничего не случилось и ничего никогда не случалось!..
Сделай так, Господи, чтобы он, если даже и упал бы с крыльца или печки, не сломал бы ни руки своей, ни ноги. Если нож или бритва попадутся ему на глаза - пусть он ими не играет, найди ему другие игрушки, Господь. Если мать его затопит печку - он очень любит, когда его мать затопляет печку - оттащи его в сторону, если сможешь. Мне больно подумать, что он обожжется... А если и заболеет, - пусть как только меня увидит, пусть сразу идет на поправку...
Да, да, когда я в прошлый раз приехал, мне сказали: он спит. Мне сказали: он болен и лежит в жару. Я пил лимонную у его кроватки, и меня оставили с ним одного. Он и в самом деле был в жару, и даже ямка на щеке вся была в жару, и было диковинно, что вот у такого ничтожества еще может быть жар...
Я выпил три стакана лимонной, прежде, чем он проснулся и посмотрел на меня и на четвертый стакан, у меня в руке... Я долго тогда беседовал с ним и говорил:
- Ты... знаешь что, мальчик? ты не умирай... ты сам подумай (ты ведь уже рисуешь буквы, значит можешь думать сам): очень глупо умереть, зная только одну букву "ю" и ничего больше не зная... Ты хоть сам понимаешь, что это глупо?..
- Понимаю, отец...
И как он это сказал! И все, что они говорят - вечно живущие ангелы и умирающие дети - все это так значительно, что я слова их пишу длинными курсивами, а все, что мы говорим - махонькими буковками, потому что это более или менее чепуха. "П о н и м а ю о т е ц !"...
- Ты еще встанешь, мальчик, и будешь снова плясать под мою "поросячью фарандэлу" - понимаешь? Когда тебе было два года, ты под нее плясал. Музыка отца и слова его же. "Там такие милые, смешные чер-тенят-ки цапали - царапали - кусали мне жи-во-тик..." А ты, подпершись одной рукой, а другой платочком размахивая, прыгал, как крошечный дурак... "С фе-вра-ля я хныкала и вякала, на исхо-де августа ножки про-тяну-ла..." Ты любишь отца, мальчик?
- Очень люблю ...
- Ну вот и не умирай... Когда ты не умрешь и поправишься, ты мне снова чего-нибудь спляшешь... Только нет, мы фарандэлу плясать не будем. Там есть слова, не идущие к делу... "На исхо-де ав-густа ножки протянул а..." Это не годится. Гораздо лучше вот что: "Раз-два-туфли-одень-ка-как-те-бе-не-стыдно-спать?"... У меня особые причины любить эту гнусность...
Я допил свой четвертый стакан и разволновался:
- Когда тебя нет, мальчик, я совсем одинок... Ты понимаешь?.. ты бегал в лесу этим летом, да?.. И, наверное, помнишь, какие там сосны?.. Вот и я, как сосна... Она такая длинная-длинная и одинокая-одинокая-одинокая, вот и я тоже... Она, как я, - смотрит только в небо, а что у нее под ногами - не видит и видеть не хочет... Она такая зеленая и вечно будет зеленая, пока не рухнет. Вот и я - пока не рухну, вечно буду зеленым...
- Зеленым, - отозвался младенец.
- "Бедный мальчик"? Почему это "бедный"? А вы скажите, ангелы, вы будете со мной до самых Петушков? Да? Вы не отлетите?
- О нет, до самых Петушков мы не можем... Мы отлетим, как только ты улыбнешься... Ты еще ни разу сегодня не улыбнулся, как только улыбнешься в первый раз - мы отлетим... и уже будем покойны за тебя...
- И там, на перроне, встретите меня, да?
- Да, там мы тебя встретим...
- Прелестные существа эти ангелы! Только почему это "бедный мальчик"? Он нисколько не бедный! Младенец, знающий букву "ю", как свои пять пальцев, младенец, любящий отца, как самого себя, - разве нуждается в жалости?
Ну, допустим, он болен был в позапрошлую пятницу, и все там были за него в тревоге... Но ведь он тут же пошел на поправку - как только меня увидел!.. Да, да... Боже милостивый, сделай так, чтобы с ним ничего не случилось и ничего никогда не случалось!..
Сделай так, Господи, чтобы он, если даже и упал бы с крыльца или печки, не сломал бы ни руки своей, ни ноги. Если нож или бритва попадутся ему на глаза - пусть он ими не играет, найди ему другие игрушки, Господь. Если мать его затопит печку - он очень любит, когда его мать затопляет печку - оттащи его в сторону, если сможешь. Мне больно подумать, что он обожжется... А если и заболеет, - пусть как только меня увидит, пусть сразу идет на поправку...
Да, да, когда я в прошлый раз приехал, мне сказали: он спит. Мне сказали: он болен и лежит в жару. Я пил лимонную у его кроватки, и меня оставили с ним одного. Он и в самом деле был в жару, и даже ямка на щеке вся была в жару, и было диковинно, что вот у такого ничтожества еще может быть жар...
Я выпил три стакана лимонной, прежде, чем он проснулся и посмотрел на меня и на четвертый стакан, у меня в руке... Я долго тогда беседовал с ним и говорил:
- Ты... знаешь что, мальчик? ты не умирай... ты сам подумай (ты ведь уже рисуешь буквы, значит можешь думать сам): очень глупо умереть, зная только одну букву "ю" и ничего больше не зная... Ты хоть сам понимаешь, что это глупо?..
- Понимаю, отец...
И как он это сказал! И все, что они говорят - вечно живущие ангелы и умирающие дети - все это так значительно, что я слова их пишу длинными курсивами, а все, что мы говорим - махонькими буковками, потому что это более или менее чепуха. "П о н и м а ю о т е ц !"...
- Ты еще встанешь, мальчик, и будешь снова плясать под мою "поросячью фарандэлу" - понимаешь? Когда тебе было два года, ты под нее плясал. Музыка отца и слова его же. "Там такие милые, смешные чер-тенят-ки цапали - царапали - кусали мне жи-во-тик..." А ты, подпершись одной рукой, а другой платочком размахивая, прыгал, как крошечный дурак... "С фе-вра-ля я хныкала и вякала, на исхо-де августа ножки про-тяну-ла..." Ты любишь отца, мальчик?
- Очень люблю ...
- Ну вот и не умирай... Когда ты не умрешь и поправишься, ты мне снова чего-нибудь спляшешь... Только нет, мы фарандэлу плясать не будем. Там есть слова, не идущие к делу... "На исхо-де ав-густа ножки протянул а..." Это не годится. Гораздо лучше вот что: "Раз-два-туфли-одень-ка-как-те-бе-не-стыдно-спать?"... У меня особые причины любить эту гнусность...
Я допил свой четвертый стакан и разволновался:
- Когда тебя нет, мальчик, я совсем одинок... Ты понимаешь?.. ты бегал в лесу этим летом, да?.. И, наверное, помнишь, какие там сосны?.. Вот и я, как сосна... Она такая длинная-длинная и одинокая-одинокая-одинокая, вот и я тоже... Она, как я, - смотрит только в небо, а что у нее под ногами - не видит и видеть не хочет... Она такая зеленая и вечно будет зеленая, пока не рухнет. Вот и я - пока не рухну, вечно буду зеленым...
- Зеленым, - отозвался младенец.
А она взяла - и выпила еще сто грамм. Стоя выпила, откинув голову, как пианистка. А выпив, все из себя выдохнула, все, что в ней было святого - все выдохнула. А потом изогнулась как падла и начала волнообразные движения бедрами, - и все это с такою пластикою, что я не мог глядеть на нее без содрагания...
Вы конечно, спросите, вы, бессовестные, спросите: "Так, что же, Веничка? Она.....................................................?" Ну что вам ответить? Ну, конечно, она.............................. ..................! Еще бы она не.................................. ..........! Она мне прямо сказала: "Я хочу, чтобы ты меня властно обнял правою рукою!" Ха-ха. "Властно" и "правою рукою"?! - а я уже так набрался, что не только властно обнять, а хочу потрогать ее туловище - и не могу, все промахиваюсь мимо туловища...
- Что ж! играй крутыми боками! - подумал я, разбавив и выпив. Играй, обольстительница! Играй, Клеопатра! Играй, пышнотелая блядь, истомившая сердце поэта! Все, что есть у меня, все, что, может быть, есть - все швыряю сегодня на белый алтарь Афродиты!
Так думал я. А она - смеялась. А она - подошла к столу и выпила, залпом, еще сто пятьдесят, ибо она была совершенна, а совершенству нет предела...
Железнодорожная - Черная. выпила - и сбросила с себя что-то лишнее. "Если она сбросит, - подумал я, если она, следом за этим лишним, сбросит и исподнее - содрогнется земля и камни возопиют".
А она сказала: "Ну, как, Веничка, хорошо у меня................ ................? А я, раздавленный желанием, ждал греха, задыхаясь. Я сказал ей: "Ровно тридцать лет я живу на свете... но еще ни разу не видел, чтобы у кого-нибудь так хорошо..........................!"
Что же мне теперь? Быть ли мне вкрадчиво-нежным? Быть ли мне пленительно-грубым? Черт его знает, я никогда не понимаю толком, в какое мгновенье как обратиться с захмелевшей... До этого - сказать ли вам? - до этого я их плохо знал, и захмелевших, и трезвых. Я стремился за ними мыслью, но как только устремлялся - сердце останавливалось в испуге. Помыслы - были, но не было намерений. Когда же являлись намерения помыслы исчезали, и хотя я устремлялся за ними сердцем, в испуге останавливалась мысль.
Я был противоречив. С одной стороны, мне нравилось, что у них есть талия, а у нас нет никакой талии, это будило во мне - как бы это назвать? "негу", что ли? - Ну да, это будило во мне негу. Но, с другой стороны, ведь они зарезали Марата перочинным ножиком, а Марат был Неподкупен, и резать его не следовало. Это уже убивало всякую негу. С одной стороны, мне, как Карлу Марксу, нравилась в них слабость, то-есть, вот они вынуждены мочиться, приседая на корточки, это мне нравилось, это наполняло меня - ну, чем это меня наполняло? негой, что ли? - ну да, это наполняло меня негой. Но, с другой стороны, ведь они в И..... из нагана стреляли? Это снова убивало негу: приседать приседай, но зачем в И..... из нагана стрелять? И было бы смешно после этого говорить о неге... Но я отвлекся.
Итак, каким же мне быть теперь? Быть грозным или быть пленительным?
Она сама - сама сделала за меня мой выбор, запрокинувшись и погладив меня по щеке своею лодыжкою. В этом было что-то от поощрения и от игры, и от легкой пощечины. И от воздушного поцелуя - тоже что-то было. И потом эта мутная, эта сучья белизна в зрачках, белее, чем бред и седьмое небо! И как небо и земля - живот. Как только я увидел его, я чуть не зарыдал от вдохновения, я весь задымился; и весь задрожал. и Все смешалось: и розы, и лилии, и в мелких завитках - весь - влажный и содрогающийся вход в Эдем и беспамятство, и рыжие ресницы. О, всхлипывание этих недр! О, бесстыжие бельмы! О, блудница с глазами, как облака! О, сладостный пуп!
Все смешалось, чтобы только начаться, чтобы каждую пятницу повторятся снова и не выходить из сердца и головы. И знаю: и сегодня будет то же, тот же хмель и то же душегубство...
Вы мне скажете: так что же ты, Веничка, ты думаешь, ты один у нее такой душегуб?
А какое мне дело! А вам - тем более! Пусть даже и не верна. Старость и верность
Вы конечно, спросите, вы, бессовестные, спросите: "Так, что же, Веничка? Она.....................................................?" Ну что вам ответить? Ну, конечно, она.............................. ..................! Еще бы она не.................................. ..........! Она мне прямо сказала: "Я хочу, чтобы ты меня властно обнял правою рукою!" Ха-ха. "Властно" и "правою рукою"?! - а я уже так набрался, что не только властно обнять, а хочу потрогать ее туловище - и не могу, все промахиваюсь мимо туловища...
- Что ж! играй крутыми боками! - подумал я, разбавив и выпив. Играй, обольстительница! Играй, Клеопатра! Играй, пышнотелая блядь, истомившая сердце поэта! Все, что есть у меня, все, что, может быть, есть - все швыряю сегодня на белый алтарь Афродиты!
Так думал я. А она - смеялась. А она - подошла к столу и выпила, залпом, еще сто пятьдесят, ибо она была совершенна, а совершенству нет предела...
Железнодорожная - Черная. выпила - и сбросила с себя что-то лишнее. "Если она сбросит, - подумал я, если она, следом за этим лишним, сбросит и исподнее - содрогнется земля и камни возопиют".
А она сказала: "Ну, как, Веничка, хорошо у меня................ ................? А я, раздавленный желанием, ждал греха, задыхаясь. Я сказал ей: "Ровно тридцать лет я живу на свете... но еще ни разу не видел, чтобы у кого-нибудь так хорошо..........................!"
Что же мне теперь? Быть ли мне вкрадчиво-нежным? Быть ли мне пленительно-грубым? Черт его знает, я никогда не понимаю толком, в какое мгновенье как обратиться с захмелевшей... До этого - сказать ли вам? - до этого я их плохо знал, и захмелевших, и трезвых. Я стремился за ними мыслью, но как только устремлялся - сердце останавливалось в испуге. Помыслы - были, но не было намерений. Когда же являлись намерения помыслы исчезали, и хотя я устремлялся за ними сердцем, в испуге останавливалась мысль.
Я был противоречив. С одной стороны, мне нравилось, что у них есть талия, а у нас нет никакой талии, это будило во мне - как бы это назвать? "негу", что ли? - Ну да, это будило во мне негу. Но, с другой стороны, ведь они зарезали Марата перочинным ножиком, а Марат был Неподкупен, и резать его не следовало. Это уже убивало всякую негу. С одной стороны, мне, как Карлу Марксу, нравилась в них слабость, то-есть, вот они вынуждены мочиться, приседая на корточки, это мне нравилось, это наполняло меня - ну, чем это меня наполняло? негой, что ли? - ну да, это наполняло меня негой. Но, с другой стороны, ведь они в И..... из нагана стреляли? Это снова убивало негу: приседать приседай, но зачем в И..... из нагана стрелять? И было бы смешно после этого говорить о неге... Но я отвлекся.
Итак, каким же мне быть теперь? Быть грозным или быть пленительным?
Она сама - сама сделала за меня мой выбор, запрокинувшись и погладив меня по щеке своею лодыжкою. В этом было что-то от поощрения и от игры, и от легкой пощечины. И от воздушного поцелуя - тоже что-то было. И потом эта мутная, эта сучья белизна в зрачках, белее, чем бред и седьмое небо! И как небо и земля - живот. Как только я увидел его, я чуть не зарыдал от вдохновения, я весь задымился; и весь задрожал. и Все смешалось: и розы, и лилии, и в мелких завитках - весь - влажный и содрогающийся вход в Эдем и беспамятство, и рыжие ресницы. О, всхлипывание этих недр! О, бесстыжие бельмы! О, блудница с глазами, как облака! О, сладостный пуп!
Все смешалось, чтобы только начаться, чтобы каждую пятницу повторятся снова и не выходить из сердца и головы. И знаю: и сегодня будет то же, тот же хмель и то же душегубство...
Вы мне скажете: так что же ты, Веничка, ты думаешь, ты один у нее такой душегуб?
А какое мне дело! А вам - тем более! Пусть даже и не верна. Старость и верность
прожить еще тридцать, да, да. "Человек смертен" - таково мое мнение. Но уж если мы родились - ничего не поделаешь, надо немножко пожить... "Жизнь прекрасна" - таково мое мнение.
Да знаете ли вы, сколько еще в мире тайн, какая пропасть неисследованного, и какой простор для тех, кого влекут к себе эти тайны! Ну вот, самый простой пример:
отчего это, если ты вчера выпил, положим, семьсот пятьдесят, а утром не было случая похмелиться - служба и все такое - и только далеко за полдень, промаявшись шесть часов или семь, ты выпил, наконец, чтобы облегчить душу (ну, сколько выпил? Ну, допустим, сто пятьдесят) - отчего твоей душе не легче? Дурнота, которая сопутствовала тебе с утра, от этих ста пятидесяти сменяется дурнотой другой категории, стыдливой дурнотой, щеки делаются пунцовыми, как у бляди, а под глазами так сине, как будто накануне ты и не пил свои семьсот пятьдесят, а как будто тебя накануне, взамен того, весь вечер лупили по морде? Почему?
Я вам скажу, почему. Потому что человек этот стал жертвою своих шести или семи служебных часов. Надо уметь выбирать себе работу, плохих работ нет. Дурных профессий нет, надо уважать всякое призвание. Надо, чуть проснувшись, немедленно чего-нибудь выпить, даже нет, вру, не "чего-нибудь", а именно того самого, что ты пил вчера, и пить с паузами в сорок - сорок пять минут, так, чтобы к вечеру ты выпил на двести пятьдесят больше, чем накануне. Вот тогда не будет ни дурноты, ни стыдливости, и сам ты будешь таким белолицым, как будто тебя уже полгода по морде не били.
Вот видите - сколько в природе загадок, роковых и радостных, сколько белых пятен повсюду!
А эта пустоголовая юность, идущая нам на смену, словно бы и не замечает тайн бытия. Ей недостает размаха и инициативы, и я вообще сомневаюсь, есть ли у них у всех чего-нибудь в мозгах. Что может быть благороднее, например, чем экспериментировать на себе? Я в их годы делал так: вечером в четверг выпивал одним махом три с половиной литра ерша выпивал и ложился спать, не раздеваясь, с одной только мыслью: проснусь я утром в пятницу или не проснусь?
И все-таки утром в пятницу я не просыпался. А просыпался утром в субботу, и уже не в Москве, а под насыпью железной дороги, в районе Наро-Фоминска. А потом - потом я с усилием припоминал и накапливал факты, а накопив, сопоставлял. А, сопоставив, начинал опять восстанавливать, напряжением памяти и со всепроникающим анализом. А потом переходил от созерцания к абстракции; другими словам, вдумчиво опохмелялся и, наконец, узнавал, куда же все-таки девалась пятница.
Сызмальства почти, от младых ногтей, любимым словом моим было "дерзание", и - Бог свидетель - как я дерзал! Если вы так дерзнете - вас хватит кондрашка или паралич. Или даже нет: если бы вы дерзали так, как я в ваши годы дерзал, вы бы в одно прекрасное утро взяли бы и не проснулись. А я просыпался, каждое утро почти просыпался и снова начинал дерзать...
Например, так: к восемнадцати годам или около того я заметил, что с первой дозы по пятую включительно я мужаю, то есть мужаю неодолимо, а вот уж начиная с шестой
Купавна - 33-й километр. и включительно по девятую - размягчаюсь. Настолько размягчаюсь, что от десятой смежаю глаза, так же неодолимо. И что же я по наивности думал? Я думал: надо заставить себя волевым усилием преодолеть дремоту и выпить одиннадцатую дозу - тогда, может быть, начнется рецидив возмужания? Но нет, не тут-то было. Никаких рецидивов, я пробовал.
Я бился над этой загадкой три года подряд, ежедневно бился, и все-таки ежедневно после десятой засыпал.
А ведь все раскрылось так просто: оказывается, если вы уже выпили пятую, вам надо и шестую, и седьмую, и восьмую, и девятую выпить сразу, одним махом - но выпить идеально, то есть выпить только в воображении. Другими словами, вам надо одним волевым усилием, одним махом - не выпить ни шестой, ни седьмой, ни восьмой, ни девятой.
А выдержав паузу, приступить непосредственно к десятой, и точно так же, как девятую симфонию Антонина Дворжака, фактически девятую, условно называют пятой, точно так же и вы: условно назовите десятой свою шестую и будьте уверены: теперь вы уже будете беспрепятственно мужать и мужать, от самой шестой (десятой) и до самой двадцать восьмой (тридцать второй) - то есть мужать до того предела, за которым следует безумие и свинство.
Нет, честное слово, я презираю поколение, идущее вслед за нами. Оно внушает мне отвращение и ужас. Максим Горький песен о них не споет, нечего и думать. Я не говорю, что мы в их годы волокли с собою целый груз святынь. Боже упаси! - святынь у нас было совсем чуть-чуть, но зато сколько вещей, на которые нам было не наплевать, а вот им - на все наплевать.
Почему бы им не заняться вот чем: я в их годы пил с большими антрактами - попью-попью - перестану, попью-попью - опять перестану. Я не вправе судить потому, одушевленнее ли утренняя депрессия, если делается ежедневной привычкой, то есть если в шестнадцать лет пить по четыреста пятьдесят грамм в семь часов пополудни. Конечно, если бы мне вернуть мои годы и начать жизнь сначала, я, конечно, попробовал бы, - но ведь они-то! Они!..
Да только ли это! А сколько неизвестности таят в себе другие сферы человеческой жизни! Вот представьте себе, к примеру: один день с утра до вечера вы пьете исключительно белую водку, и ничего больше; а на другой день - исключительно красные вина. В первый день вы к полуночи становитесь как одержимый. Вы к полуночи такой пламеный, что через вас девушки могут прыгать в ночь на Ивана Купала. И, ясное дело, они все-таки допрыгаются, если вы с утра до ночи пили исключительно белую водку.
А если вы с утра до ночи пили только крепленные красные вина? Да девушки через вас и прыгать не станут в ночь на Ивана Купала. Даже наоборот сядет девушка в ночь на Ивана Купала, а вы через нее и перепрыгнуть не сумеете, не то что другое чего. Конечно, при
Да знаете ли вы, сколько еще в мире тайн, какая пропасть неисследованного, и какой простор для тех, кого влекут к себе эти тайны! Ну вот, самый простой пример:
отчего это, если ты вчера выпил, положим, семьсот пятьдесят, а утром не было случая похмелиться - служба и все такое - и только далеко за полдень, промаявшись шесть часов или семь, ты выпил, наконец, чтобы облегчить душу (ну, сколько выпил? Ну, допустим, сто пятьдесят) - отчего твоей душе не легче? Дурнота, которая сопутствовала тебе с утра, от этих ста пятидесяти сменяется дурнотой другой категории, стыдливой дурнотой, щеки делаются пунцовыми, как у бляди, а под глазами так сине, как будто накануне ты и не пил свои семьсот пятьдесят, а как будто тебя накануне, взамен того, весь вечер лупили по морде? Почему?
Я вам скажу, почему. Потому что человек этот стал жертвою своих шести или семи служебных часов. Надо уметь выбирать себе работу, плохих работ нет. Дурных профессий нет, надо уважать всякое призвание. Надо, чуть проснувшись, немедленно чего-нибудь выпить, даже нет, вру, не "чего-нибудь", а именно того самого, что ты пил вчера, и пить с паузами в сорок - сорок пять минут, так, чтобы к вечеру ты выпил на двести пятьдесят больше, чем накануне. Вот тогда не будет ни дурноты, ни стыдливости, и сам ты будешь таким белолицым, как будто тебя уже полгода по морде не били.
Вот видите - сколько в природе загадок, роковых и радостных, сколько белых пятен повсюду!
А эта пустоголовая юность, идущая нам на смену, словно бы и не замечает тайн бытия. Ей недостает размаха и инициативы, и я вообще сомневаюсь, есть ли у них у всех чего-нибудь в мозгах. Что может быть благороднее, например, чем экспериментировать на себе? Я в их годы делал так: вечером в четверг выпивал одним махом три с половиной литра ерша выпивал и ложился спать, не раздеваясь, с одной только мыслью: проснусь я утром в пятницу или не проснусь?
И все-таки утром в пятницу я не просыпался. А просыпался утром в субботу, и уже не в Москве, а под насыпью железной дороги, в районе Наро-Фоминска. А потом - потом я с усилием припоминал и накапливал факты, а накопив, сопоставлял. А, сопоставив, начинал опять восстанавливать, напряжением памяти и со всепроникающим анализом. А потом переходил от созерцания к абстракции; другими словам, вдумчиво опохмелялся и, наконец, узнавал, куда же все-таки девалась пятница.
Сызмальства почти, от младых ногтей, любимым словом моим было "дерзание", и - Бог свидетель - как я дерзал! Если вы так дерзнете - вас хватит кондрашка или паралич. Или даже нет: если бы вы дерзали так, как я в ваши годы дерзал, вы бы в одно прекрасное утро взяли бы и не проснулись. А я просыпался, каждое утро почти просыпался и снова начинал дерзать...
Например, так: к восемнадцати годам или около того я заметил, что с первой дозы по пятую включительно я мужаю, то есть мужаю неодолимо, а вот уж начиная с шестой
Купавна - 33-й километр. и включительно по девятую - размягчаюсь. Настолько размягчаюсь, что от десятой смежаю глаза, так же неодолимо. И что же я по наивности думал? Я думал: надо заставить себя волевым усилием преодолеть дремоту и выпить одиннадцатую дозу - тогда, может быть, начнется рецидив возмужания? Но нет, не тут-то было. Никаких рецидивов, я пробовал.
Я бился над этой загадкой три года подряд, ежедневно бился, и все-таки ежедневно после десятой засыпал.
А ведь все раскрылось так просто: оказывается, если вы уже выпили пятую, вам надо и шестую, и седьмую, и восьмую, и девятую выпить сразу, одним махом - но выпить идеально, то есть выпить только в воображении. Другими словами, вам надо одним волевым усилием, одним махом - не выпить ни шестой, ни седьмой, ни восьмой, ни девятой.
А выдержав паузу, приступить непосредственно к десятой, и точно так же, как девятую симфонию Антонина Дворжака, фактически девятую, условно называют пятой, точно так же и вы: условно назовите десятой свою шестую и будьте уверены: теперь вы уже будете беспрепятственно мужать и мужать, от самой шестой (десятой) и до самой двадцать восьмой (тридцать второй) - то есть мужать до того предела, за которым следует безумие и свинство.
Нет, честное слово, я презираю поколение, идущее вслед за нами. Оно внушает мне отвращение и ужас. Максим Горький песен о них не споет, нечего и думать. Я не говорю, что мы в их годы волокли с собою целый груз святынь. Боже упаси! - святынь у нас было совсем чуть-чуть, но зато сколько вещей, на которые нам было не наплевать, а вот им - на все наплевать.
Почему бы им не заняться вот чем: я в их годы пил с большими антрактами - попью-попью - перестану, попью-попью - опять перестану. Я не вправе судить потому, одушевленнее ли утренняя депрессия, если делается ежедневной привычкой, то есть если в шестнадцать лет пить по четыреста пятьдесят грамм в семь часов пополудни. Конечно, если бы мне вернуть мои годы и начать жизнь сначала, я, конечно, попробовал бы, - но ведь они-то! Они!..
Да только ли это! А сколько неизвестности таят в себе другие сферы человеческой жизни! Вот представьте себе, к примеру: один день с утра до вечера вы пьете исключительно белую водку, и ничего больше; а на другой день - исключительно красные вина. В первый день вы к полуночи становитесь как одержимый. Вы к полуночи такой пламеный, что через вас девушки могут прыгать в ночь на Ивана Купала. И, ясное дело, они все-таки допрыгаются, если вы с утра до ночи пили исключительно белую водку.
А если вы с утра до ночи пили только крепленные красные вина? Да девушки через вас и прыгать не станут в ночь на Ивана Купала. Даже наоборот сядет девушка в ночь на Ивана Купала, а вы через нее и перепрыгнуть не сумеете, не то что другое чего. Конечно, при
прожить еще тридцать, да, да. "Человек смертен" - таково мое мнение. Но уж если мы родились - ничего не поделаешь, надо немножко пожить... "Жизнь прекрасна" - таково мое мнение.
Да знаете ли вы, сколько еще в мире тайн, какая пропасть неисследованного, и какой простор для тех, кого влекут к себе эти тайны! Ну вот, самый простой пример:
отчего это, если ты вчера выпил, положим, семьсот пятьдесят, а утром не было случая похмелиться - служба и все такое - и только далеко за полдень, промаявшись шесть часов или семь, ты выпил, наконец, чтобы облегчить душу (ну, сколько выпил? Ну, допустим, сто пятьдесят) - отчего твоей душе не легче? Дурнота, которая сопутствовала тебе с утра, от этих ста пятидесяти сменяется дурнотой другой категории, стыдливой дурнотой, щеки делаются пунцовыми, как у бляди, а под глазами так сине, как будто накануне ты и не пил свои семьсот пятьдесят, а как будто тебя накануне, взамен того, весь вечер лупили по морде? Почему?
Я вам скажу, почему. Потому что человек этот стал жертвою своих шести или семи служебных часов. Надо уметь выбирать себе работу, плохих работ нет. Дурных профессий нет, надо уважать всякое призвание. Надо, чуть проснувшись, немедленно чего-нибудь выпить, даже нет, вру, не "чего-нибудь", а именно того самого, что ты пил вчера, и пить с паузами в сорок - сорок пять минут, так, чтобы к вечеру ты выпил на двести пятьдесят больше, чем накануне. Вот тогда не будет ни дурноты, ни стыдливости, и сам ты будешь таким белолицым, как будто тебя уже полгода по морде не били.
Вот видите - сколько в природе загадок, роковых и радостных, сколько белых пятен повсюду!
А эта пустоголовая юность, идущая нам на смену, словно бы и не замечает тайн бытия. Ей недостает размаха и инициативы, и я вообще сомневаюсь, есть ли у них у всех чего-нибудь в мозгах. Что может быть благороднее, например, чем экспериментировать на себе? Я в их годы делал так: вечером в четверг выпивал одним махом три с половиной литра ерша выпивал и ложился спать, не раздеваясь, с одной только мыслью: проснусь я утром в пятницу или не проснусь?
И все-таки утром в пятницу я не просыпался. А просыпался утром в субботу, и уже не в Москве, а под насыпью железной дороги, в районе Наро-Фоминска. А потом - потом я с усилием припоминал и накапливал факты, а накопив, сопоставлял. А, сопоставив, начинал опять восстанавливать, напряжением памяти и со всепроникающим анализом. А потом переходил от созерцания к абстракции; другими словам, вдумчиво опохмелялся и, наконец, узнавал, куда же все-таки девалась пятница.
Сызмальства почти, от младых ногтей, любимым словом моим было "дерзание", и - Бог свидетель - как я дерзал! Если вы так дерзнете - вас хватит кондрашка или паралич. Или даже нет: если бы вы дерзали так, как я в ваши годы дерзал, вы бы в одно прекрасное утро взяли бы и не проснулись. А я просыпался, каждое утро почти просыпался и снова начинал дерзать...
Например, так: к восемнадцати годам или около того я заметил, что с первой дозы по пятую включительно я мужаю, то есть мужаю неодолимо, а вот уж начиная с шестой
Купавна - 33-й километр. и включительно по девятую - размягчаюсь. Настолько размягчаюсь, что от десятой смежаю глаза, так же неодолимо. И что же я по наивности думал? Я думал: надо заставить себя волевым усилием преодолеть дремоту и выпить одиннадцатую дозу - тогда, может быть, начнется рецидив возмужания? Но нет, не тут-то было. Никаких рецидивов, я пробовал.
Я бился над этой загадкой три года подряд, ежедневно бился, и все-таки ежедневно после десятой засыпал.
А ведь все раскрылось так просто: оказывается, если вы уже выпили пятую, вам надо и шестую, и седьмую, и восьмую, и девятую выпить сразу, одним махом - но выпить идеально, то есть выпить только в воображении. Другими словами, вам надо одним волевым усилием, одним махом - не выпить ни шестой, ни седьмой, ни восьмой, ни девятой.
А выдержав паузу, приступить непосредственно к десятой, и точно так же, как девятую симфонию Антонина Дворжака, фактически девятую, условно называют пятой, точно так же и вы: условно назовите десятой свою шестую и будьте уверены: теперь вы уже будете беспрепятственно мужать и мужать, от самой шестой (десятой) и до самой двадцать восьмой (тридцать второй) - то есть мужать до того предела, за которым следует безумие и свинство.
Нет, честное слово, я презираю поколение, идущее вслед за нами. Оно внушает мне отвращение и ужас. Максим Горький песен о них не споет, нечего и думать. Я не говорю, что мы в их годы волокли с собою целый груз святынь. Боже упаси! - святынь у нас было совсем чуть-чуть, но зато сколько вещей, на которые нам было не наплевать, а вот им - на все наплевать.
Почему бы им не заняться вот чем: я в их годы пил с большими антрактами - попью-попью - перестану, попью-попью - опять перестану. Я не вправе судить потому, одушевленнее ли утренняя депрессия, если делается ежедневной привычкой, то есть если в шестнадцать лет пить по четыреста пятьдесят грамм в семь часов пополудни. Конечно, если бы мне вернуть мои годы и начать жизнь сначала, я, конечно, попробовал бы, - но ведь они-то! Они!..
Да только ли это! А сколько неизвестности таят в себе другие сферы человеческой жизни! Вот представьте себе, к примеру: один день с утра до вечера вы пьете исключительно белую водку, и ничего больше; а на другой день - исключительно красные вина. В первый день вы к полуночи становитесь как одержимый. Вы к полуночи такой пламеный, что через вас девушки могут прыгать в ночь на Ивана Купала. И, ясное дело, они все-таки допрыгаются, если вы с утра до ночи пили исключительно белую водку.
А если вы с утра до ночи пили только крепленные красные вина? Да девушки через вас и прыгать не станут в ночь на Ивана Купала. Даже наоборот сядет девушка в ночь на Ивана Купала, а вы через нее и перепрыгнуть не сумеете, не то что другое чего. Конечно, при условии, что вы с утра до вечера пили только красное!..
Да, да! А сколько захватывающего сулят эксперименты в узко специальных областях! Ну, например, икота. Мой глупый земляк Солоухин зовет вас в лес соленые рыжики собирать. Да плюньте вы ему в его соленые рыжики! Давайте лучше займитесь икотой, то есть исследованием пьяной икоты в ее математическом аспекте...
- Помилуйте! - кричат мне со всех сторон. - Да неужели же на свете кроме этого, нет ничего такого, что могло бы...!
- Вот именно: нет! - кричу я во все стороны. - Нет ничего, кроме этого! Нет ничего такого, что могло бы! Я не дурак, я понимаю, есть еще на свете психиатрия, есть внегалактическая астрономия, все это так!
Но ведь все это - не наше, все это нам навязали Петр Великий и Дмитрий Кибальчич, а ведь наше призвание совсем не здесь, наше призвание совсем в другой стороне! В этой самой стороне, куда я вас приведу, если вы не станете упираться! Вы скажете: "Призвание это гнусно и ложно". А я вам скажу, я вам снова повторяю: "Нет ложных призваний, надо уважать всякое призвание".
И тьфу на вас, наконец! Лучше оствьте янкам внегалактическую астрономию, а немцам - психиатрию. Пусть всякая сволота вроде испанцев идут на свою корриду глядеть, пусть подлец-африканец строит свою Асуанскую плотину, пусть строит, подлец, все равно ее ветром сдует, пусть подавится Италия своим дурацким бель-канто, пусть!..
А мы, повторяю, займемся икотой.
33-й километр - Электроугли.
Для того, чтобы начать ее исследование, надо, разумеется, ее вызвать: или ан зихь (термин Эммануила Канта), то есть вызвать ее в себе самом, или же вызвать ее в другом, но в собственных интересах, то есть фюр зихь. Термин Эммануила Канта. Лучше всего, конечно, и ан зихь, и фюр зихь, а именно вот как: два часа подряд пейте что-нибудь крепкое, старку, или зверобой, или охотничью. Пейте большими стаканами, через полчаса по стакану, по возможности избегая всяких закусок. Если это кому-нибудь трудно, можно позволить себе
Да знаете ли вы, сколько еще в мире тайн, какая пропасть неисследованного, и какой простор для тех, кого влекут к себе эти тайны! Ну вот, самый простой пример:
отчего это, если ты вчера выпил, положим, семьсот пятьдесят, а утром не было случая похмелиться - служба и все такое - и только далеко за полдень, промаявшись шесть часов или семь, ты выпил, наконец, чтобы облегчить душу (ну, сколько выпил? Ну, допустим, сто пятьдесят) - отчего твоей душе не легче? Дурнота, которая сопутствовала тебе с утра, от этих ста пятидесяти сменяется дурнотой другой категории, стыдливой дурнотой, щеки делаются пунцовыми, как у бляди, а под глазами так сине, как будто накануне ты и не пил свои семьсот пятьдесят, а как будто тебя накануне, взамен того, весь вечер лупили по морде? Почему?
Я вам скажу, почему. Потому что человек этот стал жертвою своих шести или семи служебных часов. Надо уметь выбирать себе работу, плохих работ нет. Дурных профессий нет, надо уважать всякое призвание. Надо, чуть проснувшись, немедленно чего-нибудь выпить, даже нет, вру, не "чего-нибудь", а именно того самого, что ты пил вчера, и пить с паузами в сорок - сорок пять минут, так, чтобы к вечеру ты выпил на двести пятьдесят больше, чем накануне. Вот тогда не будет ни дурноты, ни стыдливости, и сам ты будешь таким белолицым, как будто тебя уже полгода по морде не били.
Вот видите - сколько в природе загадок, роковых и радостных, сколько белых пятен повсюду!
А эта пустоголовая юность, идущая нам на смену, словно бы и не замечает тайн бытия. Ей недостает размаха и инициативы, и я вообще сомневаюсь, есть ли у них у всех чего-нибудь в мозгах. Что может быть благороднее, например, чем экспериментировать на себе? Я в их годы делал так: вечером в четверг выпивал одним махом три с половиной литра ерша выпивал и ложился спать, не раздеваясь, с одной только мыслью: проснусь я утром в пятницу или не проснусь?
И все-таки утром в пятницу я не просыпался. А просыпался утром в субботу, и уже не в Москве, а под насыпью железной дороги, в районе Наро-Фоминска. А потом - потом я с усилием припоминал и накапливал факты, а накопив, сопоставлял. А, сопоставив, начинал опять восстанавливать, напряжением памяти и со всепроникающим анализом. А потом переходил от созерцания к абстракции; другими словам, вдумчиво опохмелялся и, наконец, узнавал, куда же все-таки девалась пятница.
Сызмальства почти, от младых ногтей, любимым словом моим было "дерзание", и - Бог свидетель - как я дерзал! Если вы так дерзнете - вас хватит кондрашка или паралич. Или даже нет: если бы вы дерзали так, как я в ваши годы дерзал, вы бы в одно прекрасное утро взяли бы и не проснулись. А я просыпался, каждое утро почти просыпался и снова начинал дерзать...
Например, так: к восемнадцати годам или около того я заметил, что с первой дозы по пятую включительно я мужаю, то есть мужаю неодолимо, а вот уж начиная с шестой
Купавна - 33-й километр. и включительно по девятую - размягчаюсь. Настолько размягчаюсь, что от десятой смежаю глаза, так же неодолимо. И что же я по наивности думал? Я думал: надо заставить себя волевым усилием преодолеть дремоту и выпить одиннадцатую дозу - тогда, может быть, начнется рецидив возмужания? Но нет, не тут-то было. Никаких рецидивов, я пробовал.
Я бился над этой загадкой три года подряд, ежедневно бился, и все-таки ежедневно после десятой засыпал.
А ведь все раскрылось так просто: оказывается, если вы уже выпили пятую, вам надо и шестую, и седьмую, и восьмую, и девятую выпить сразу, одним махом - но выпить идеально, то есть выпить только в воображении. Другими словами, вам надо одним волевым усилием, одним махом - не выпить ни шестой, ни седьмой, ни восьмой, ни девятой.
А выдержав паузу, приступить непосредственно к десятой, и точно так же, как девятую симфонию Антонина Дворжака, фактически девятую, условно называют пятой, точно так же и вы: условно назовите десятой свою шестую и будьте уверены: теперь вы уже будете беспрепятственно мужать и мужать, от самой шестой (десятой) и до самой двадцать восьмой (тридцать второй) - то есть мужать до того предела, за которым следует безумие и свинство.
Нет, честное слово, я презираю поколение, идущее вслед за нами. Оно внушает мне отвращение и ужас. Максим Горький песен о них не споет, нечего и думать. Я не говорю, что мы в их годы волокли с собою целый груз святынь. Боже упаси! - святынь у нас было совсем чуть-чуть, но зато сколько вещей, на которые нам было не наплевать, а вот им - на все наплевать.
Почему бы им не заняться вот чем: я в их годы пил с большими антрактами - попью-попью - перестану, попью-попью - опять перестану. Я не вправе судить потому, одушевленнее ли утренняя депрессия, если делается ежедневной привычкой, то есть если в шестнадцать лет пить по четыреста пятьдесят грамм в семь часов пополудни. Конечно, если бы мне вернуть мои годы и начать жизнь сначала, я, конечно, попробовал бы, - но ведь они-то! Они!..
Да только ли это! А сколько неизвестности таят в себе другие сферы человеческой жизни! Вот представьте себе, к примеру: один день с утра до вечера вы пьете исключительно белую водку, и ничего больше; а на другой день - исключительно красные вина. В первый день вы к полуночи становитесь как одержимый. Вы к полуночи такой пламеный, что через вас девушки могут прыгать в ночь на Ивана Купала. И, ясное дело, они все-таки допрыгаются, если вы с утра до ночи пили исключительно белую водку.
А если вы с утра до ночи пили только крепленные красные вина? Да девушки через вас и прыгать не станут в ночь на Ивана Купала. Даже наоборот сядет девушка в ночь на Ивана Купала, а вы через нее и перепрыгнуть не сумеете, не то что другое чего. Конечно, при условии, что вы с утра до вечера пили только красное!..
Да, да! А сколько захватывающего сулят эксперименты в узко специальных областях! Ну, например, икота. Мой глупый земляк Солоухин зовет вас в лес соленые рыжики собирать. Да плюньте вы ему в его соленые рыжики! Давайте лучше займитесь икотой, то есть исследованием пьяной икоты в ее математическом аспекте...
- Помилуйте! - кричат мне со всех сторон. - Да неужели же на свете кроме этого, нет ничего такого, что могло бы...!
- Вот именно: нет! - кричу я во все стороны. - Нет ничего, кроме этого! Нет ничего такого, что могло бы! Я не дурак, я понимаю, есть еще на свете психиатрия, есть внегалактическая астрономия, все это так!
Но ведь все это - не наше, все это нам навязали Петр Великий и Дмитрий Кибальчич, а ведь наше призвание совсем не здесь, наше призвание совсем в другой стороне! В этой самой стороне, куда я вас приведу, если вы не станете упираться! Вы скажете: "Призвание это гнусно и ложно". А я вам скажу, я вам снова повторяю: "Нет ложных призваний, надо уважать всякое призвание".
И тьфу на вас, наконец! Лучше оствьте янкам внегалактическую астрономию, а немцам - психиатрию. Пусть всякая сволота вроде испанцев идут на свою корриду глядеть, пусть подлец-африканец строит свою Асуанскую плотину, пусть строит, подлец, все равно ее ветром сдует, пусть подавится Италия своим дурацким бель-канто, пусть!..
А мы, повторяю, займемся икотой.
33-й километр - Электроугли.
Для того, чтобы начать ее исследование, надо, разумеется, ее вызвать: или ан зихь (термин Эммануила Канта), то есть вызвать ее в себе самом, или же вызвать ее в другом, но в собственных интересах, то есть фюр зихь. Термин Эммануила Канта. Лучше всего, конечно, и ан зихь, и фюр зихь, а именно вот как: два часа подряд пейте что-нибудь крепкое, старку, или зверобой, или охотничью. Пейте большими стаканами, через полчаса по стакану, по возможности избегая всяких закусок. Если это кому-нибудь трудно, можно позволить себе
Как раз наоборот. А самый нищенский и уебанский вариант - курица, где 90, мать их, процентов костей. Ладно бы филе или грудку, но сука, ножки и крылья...
минимум закуски, но самой неприхотливой: не очень свежий хлеб, кильку пряного посола, кильку простого посола, кильку в томате.
А потом - сделайте часовой перерыв. Ничего не ешьте, ничего не пейте; расслабьте мышцы и не напрягайтесь.
И вы убедитесь сами: к исходу этого хаоса она начнется. Когда вы икнете в первый раз, вас удивит внезапность ее начала; потом вас удивит неотвратимость второго раза, третьего раза эт цетера. Но если вы не дурак, скорее перестаньте удивляться и займитесь делом: записывайте на бумаге, в каких интервалах ваша икота удостаивает вас быть - в секундах, конечно:
восемь - тринадцать - семь - три - восемнадцать.
Попробуйте, конечно, отыскать здесь хоть какую-нибудь периодичность хоть самую приблизительную, попробуйте, если вы все-таки дурак, попытайтесь вывести какую-нибудь вздорную формулу,чтобы хоть как-то предсказать длительность следующего интервала. Пожалуйста. Жизнь все равно опрокинет все ваши телячьи настроения:
-семнадцать - три - четыре - семнадцать - один - двадцать - три четыре - семь - семь - семь - восемнадцать.
Говорят, вожди мирового пролетариата, Карл Маркс и Фридрих Энгельс, тщательно изучили схему общественных формаций и на этом основании сумели многое предвидеть. Но тут они были бы бессильны предвидеть хоть самое малое. Вы вступили, по собственной прихоти, в сферу фатального - смиритесь и будьте терпеливы. Жизнь посрамит и вашу элементарную и вашу высшую математику:
- тринадцать - пятнадцать - четыре - двенадцать - четыре - пять двадцать - восемь.
Не так ли в смене подъемов и падений, восторгов и бед каждого отдельного человека, - нет ни малейшего намека на регулярность? Не так ли беспорядочно чередуются в жизни человечества его катастрофы? Закон - он выше всех нас. Икота - выше всякого закона. И как поразила нас недавно внезапность ее начала, так поразит вас ее конец, который вы, как смерть, не предскажете и не предотвратите:
- двадцать две - четырнадцать - все. И тишина.
И в этой тишине ваше сердце вам говорит: она не исследима, а мы беспомощны. Мы начисто лишены всякой свободы воли, мы во власти произвола, которому нет имени и спасения от которого - тоже нет.
Мы - дрожащие твари, а она - всесильна. Она, то есть Божья Десница, которая над всеми нами занесена и пред которой не хотят склонить головы одни кретины и проходимцы. Он непостижим уму, а следовательно, Он есть.
Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный.
Электроугли - 43-й километр.
Да. Больше пейте, меньше закусывайте. Это лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма. Взгляните на икающего безбожника: он рассредоточен и темнолик, он мучается и он безобразен. Отвернитесь от него, сплюньте и взгляните на меня, когда я стану икать: верящий в преодоление и ни о каком противоборстве не помышляющий, я верю в то, что Он благ, и сам я поэтому благ и светел.
Он благ. Он ведет меня от страданий - к свету. От Москвы - к Петушкам. Через муки на Курском вокзале, через очищение в Кучине, через грезы в Купавне - к свету и Петушкам. Дурх ляйден - лихт!
Я заходил по площадке в еще более страшном волнении. И все курил, и все курил. И тут - яркая мысль, как молния, поразила мой мозг:
- Что мне выпить еще, чтобы и этого порыва - не угасить? Что мне выпить во Имя Твое?..
Беда! Нет у меня ничего такого, что было бы Тебя достойно. Кубанская это такое дерьмо! А российская - смешно при Тебе и говорить о российской. И розовое крепкое за рупь тридцать семь! Боже!..
Нет, если я сегодня доберусь до Петушков - невредимый - я создам коктейль, который можно было бы без стыда пить в присутствии Бога и людей, в присутствии людей и во имя Бога. Я назову его "Иорданские струны" или "Звезда Вифлеема". Если в Петушках я об этом забуду - напомните мне, пожалуйста.
Не смейтесь. У меня богатый опыт в создании коктейлей. От Москвы до Петушков пьют эти коктейли до сих пор, не зная имени автора, пьют "Ханаанский бальзам", пьют "Слезу комсомолки" и правильно делают, что пьют. Мы не можем ждать милостей от природы. А чтобы взять их у нее, надо, разумеется, знать их точные рецепты: я, если вы хотите, дам вам эти рецепты. Слушайте.
Пить просто водку, даже из горлышка, - в этом нет ничего, кроме томления духа и суеты. Смешать водку с одеколоном - в этом есть известный каприз, но нет никакого пафоса. А вот выпить стакан "Ханаанского бальзама" - в этом есть и каприз, и идея, и пафос, и сверх того еще метафизический намек.
Какой компонент "Ханаанского бальзама" мы ценим превыше всего? Ну, конечно, денатурат. Но ведь денатурат, будучи только объектом вдохновения, сам этого вдохновения начисто лишен. Что же, в таком случае, мы ценим в денатурате превыше всего? Ну, конечно: голое вкусовое ощущение. А еще превыше тот миазм, который он источает. Чтобы этот миазм оттенить, нужна хоть крупица благоухания. По этой причине в денатурат вливают в пропорции 1:2:1 бархатное пиво, лучше всего останкинское или сенатор, и очищенную политуру.
Не буду вам напоминать, как очищается политура, это всякий младенец знает. Почему-то никто в России не знает отчего умер Пушкин, - а как очищается политура - это всякий знает.
Короче, записывайте рецепт "Ханаанского бальзама". Жизнь дается человеку один раз и прожить ее надо так, чтобы не ошибиться в рецептах:
Денатурат - 100 г
Бархатное пиво - 200 г
Политура очищенная - 100 г Итак, перед вами "Ханаанский бальзам" (его в просторечьи называют "черно-буркой") - жидкость в самом деле черно-бурого цвета, с умеренной крепостью и стойким ароматом. Это уже даже не аромат, а гимн. Гимн демократической молодежи. Именно так, потому что в выпившем этот коктейль вызревают вульгарность и темные силы. Я сколько раз наблюдал!..
А чтобы вызревание этих темных сил хоть как-то предотвратить, есть два средства. Во-первых, не пить "Ханаанский бальзам", а, во-вторых, пить, взамен его, коктейль "Дух Женевы",
В нем нет ни капли благородства, но есть букет. Вы спросите меня: в чем загадка этого букета? Я вам отвечу: не знаю, в чем загадка этого букета. Тогда вы подумаете и спросите: а в чем же разгадка? А в том разгадка, что "Белую сирень", составную часть "Духа Женевы", не следует ничем заменять, ни жасмином, ни шипром, ни ландышем. "В мире компонентов нет эквивалентов", как говорили старые алхимики, а они-то знали, что говорили. То есть "Ландыш серебристый" - это вам не "Белая сирень", даже в нравственном аспекте, не говоря уже о букетах.
"Ландыш", например, будоражит ум, тревожит совесть, укрепляет правосозание. А "Белая сирень" - напротив того, успокаивает совесть и примиряет человека с язвами жизни...
У меня было так: я выпил целый флакон "Серебристого ландыша", сижу и плачу. Почему я плачу? - потому что маму вспомнил, то есть вспомнил и не могу забыть свою маму. "Мама", - говорю. И плачу. А потом опять: "Мама", говорю, и снова плачу. Другой бы, кто поглупее, так бы сидел и плакал. А я? Взял флакон "Сирени" - и выпил. И что же вы думаете? Слезы обсохли, дурацкий смех одолел, а маму так даже и забыл, как звать по имени-отчеству.
И как мне смешон поэтому тот, кто, приготовляя "Дух Женевы", в средство от потливости ног добавляет "Ландыш серебристый"!
Слушайте точный рецепт:
А потом - сделайте часовой перерыв. Ничего не ешьте, ничего не пейте; расслабьте мышцы и не напрягайтесь.
И вы убедитесь сами: к исходу этого хаоса она начнется. Когда вы икнете в первый раз, вас удивит внезапность ее начала; потом вас удивит неотвратимость второго раза, третьего раза эт цетера. Но если вы не дурак, скорее перестаньте удивляться и займитесь делом: записывайте на бумаге, в каких интервалах ваша икота удостаивает вас быть - в секундах, конечно:
восемь - тринадцать - семь - три - восемнадцать.
Попробуйте, конечно, отыскать здесь хоть какую-нибудь периодичность хоть самую приблизительную, попробуйте, если вы все-таки дурак, попытайтесь вывести какую-нибудь вздорную формулу,чтобы хоть как-то предсказать длительность следующего интервала. Пожалуйста. Жизнь все равно опрокинет все ваши телячьи настроения:
-семнадцать - три - четыре - семнадцать - один - двадцать - три четыре - семь - семь - семь - восемнадцать.
Говорят, вожди мирового пролетариата, Карл Маркс и Фридрих Энгельс, тщательно изучили схему общественных формаций и на этом основании сумели многое предвидеть. Но тут они были бы бессильны предвидеть хоть самое малое. Вы вступили, по собственной прихоти, в сферу фатального - смиритесь и будьте терпеливы. Жизнь посрамит и вашу элементарную и вашу высшую математику:
- тринадцать - пятнадцать - четыре - двенадцать - четыре - пять двадцать - восемь.
Не так ли в смене подъемов и падений, восторгов и бед каждого отдельного человека, - нет ни малейшего намека на регулярность? Не так ли беспорядочно чередуются в жизни человечества его катастрофы? Закон - он выше всех нас. Икота - выше всякого закона. И как поразила нас недавно внезапность ее начала, так поразит вас ее конец, который вы, как смерть, не предскажете и не предотвратите:
- двадцать две - четырнадцать - все. И тишина.
И в этой тишине ваше сердце вам говорит: она не исследима, а мы беспомощны. Мы начисто лишены всякой свободы воли, мы во власти произвола, которому нет имени и спасения от которого - тоже нет.
Мы - дрожащие твари, а она - всесильна. Она, то есть Божья Десница, которая над всеми нами занесена и пред которой не хотят склонить головы одни кретины и проходимцы. Он непостижим уму, а следовательно, Он есть.
Итак, будьте совершенны, как совершенен Отец ваш Небесный.
Электроугли - 43-й километр.
Да. Больше пейте, меньше закусывайте. Это лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма. Взгляните на икающего безбожника: он рассредоточен и темнолик, он мучается и он безобразен. Отвернитесь от него, сплюньте и взгляните на меня, когда я стану икать: верящий в преодоление и ни о каком противоборстве не помышляющий, я верю в то, что Он благ, и сам я поэтому благ и светел.
Он благ. Он ведет меня от страданий - к свету. От Москвы - к Петушкам. Через муки на Курском вокзале, через очищение в Кучине, через грезы в Купавне - к свету и Петушкам. Дурх ляйден - лихт!
Я заходил по площадке в еще более страшном волнении. И все курил, и все курил. И тут - яркая мысль, как молния, поразила мой мозг:
- Что мне выпить еще, чтобы и этого порыва - не угасить? Что мне выпить во Имя Твое?..
Беда! Нет у меня ничего такого, что было бы Тебя достойно. Кубанская это такое дерьмо! А российская - смешно при Тебе и говорить о российской. И розовое крепкое за рупь тридцать семь! Боже!..
Нет, если я сегодня доберусь до Петушков - невредимый - я создам коктейль, который можно было бы без стыда пить в присутствии Бога и людей, в присутствии людей и во имя Бога. Я назову его "Иорданские струны" или "Звезда Вифлеема". Если в Петушках я об этом забуду - напомните мне, пожалуйста.
Не смейтесь. У меня богатый опыт в создании коктейлей. От Москвы до Петушков пьют эти коктейли до сих пор, не зная имени автора, пьют "Ханаанский бальзам", пьют "Слезу комсомолки" и правильно делают, что пьют. Мы не можем ждать милостей от природы. А чтобы взять их у нее, надо, разумеется, знать их точные рецепты: я, если вы хотите, дам вам эти рецепты. Слушайте.
Пить просто водку, даже из горлышка, - в этом нет ничего, кроме томления духа и суеты. Смешать водку с одеколоном - в этом есть известный каприз, но нет никакого пафоса. А вот выпить стакан "Ханаанского бальзама" - в этом есть и каприз, и идея, и пафос, и сверх того еще метафизический намек.
Какой компонент "Ханаанского бальзама" мы ценим превыше всего? Ну, конечно, денатурат. Но ведь денатурат, будучи только объектом вдохновения, сам этого вдохновения начисто лишен. Что же, в таком случае, мы ценим в денатурате превыше всего? Ну, конечно: голое вкусовое ощущение. А еще превыше тот миазм, который он источает. Чтобы этот миазм оттенить, нужна хоть крупица благоухания. По этой причине в денатурат вливают в пропорции 1:2:1 бархатное пиво, лучше всего останкинское или сенатор, и очищенную политуру.
Не буду вам напоминать, как очищается политура, это всякий младенец знает. Почему-то никто в России не знает отчего умер Пушкин, - а как очищается политура - это всякий знает.
Короче, записывайте рецепт "Ханаанского бальзама". Жизнь дается человеку один раз и прожить ее надо так, чтобы не ошибиться в рецептах:
Денатурат - 100 г
Бархатное пиво - 200 г
Политура очищенная - 100 г Итак, перед вами "Ханаанский бальзам" (его в просторечьи называют "черно-буркой") - жидкость в самом деле черно-бурого цвета, с умеренной крепостью и стойким ароматом. Это уже даже не аромат, а гимн. Гимн демократической молодежи. Именно так, потому что в выпившем этот коктейль вызревают вульгарность и темные силы. Я сколько раз наблюдал!..
А чтобы вызревание этих темных сил хоть как-то предотвратить, есть два средства. Во-первых, не пить "Ханаанский бальзам", а, во-вторых, пить, взамен его, коктейль "Дух Женевы",
В нем нет ни капли благородства, но есть букет. Вы спросите меня: в чем загадка этого букета? Я вам отвечу: не знаю, в чем загадка этого букета. Тогда вы подумаете и спросите: а в чем же разгадка? А в том разгадка, что "Белую сирень", составную часть "Духа Женевы", не следует ничем заменять, ни жасмином, ни шипром, ни ландышем. "В мире компонентов нет эквивалентов", как говорили старые алхимики, а они-то знали, что говорили. То есть "Ландыш серебристый" - это вам не "Белая сирень", даже в нравственном аспекте, не говоря уже о букетах.
"Ландыш", например, будоражит ум, тревожит совесть, укрепляет правосозание. А "Белая сирень" - напротив того, успокаивает совесть и примиряет человека с язвами жизни...
У меня было так: я выпил целый флакон "Серебристого ландыша", сижу и плачу. Почему я плачу? - потому что маму вспомнил, то есть вспомнил и не могу забыть свою маму. "Мама", - говорю. И плачу. А потом опять: "Мама", говорю, и снова плачу. Другой бы, кто поглупее, так бы сидел и плакал. А я? Взял флакон "Сирени" - и выпил. И что же вы думаете? Слезы обсохли, дурацкий смех одолел, а маму так даже и забыл, как звать по имени-отчеству.
И как мне смешон поэтому тот, кто, приготовляя "Дух Женевы", в средство от потливости ног добавляет "Ландыш серебристый"!
Слушайте точный рецепт:
Средство от потливости ног - 50 г
Пиво жигулевское - 200 г
Лак спиртовой - 150 г
Но если человек не хочет зря топтать мироздание, пусть он пошлет к свиньям и "Ханаанский бальзам", и "Дух Женевы". А лучше пусть он сядет за стол и приготовит себе "Слезу комсомолки". Пахуч и странен этот коктейль. Почему пахуч, вы узнаете потом. Я вначале объясню, чем он странен.
Пьющий просто водку сохраняет и здравый ум, и твердую память или, наоборот, теряет разом и то, и другое. А в случае со "Слезой комсомолки" просто смешно: выпьешь ее сто грамм, этой слезы, - память твердая, а здравого ума как не бывало. Выпьешь еще сто грамм - и сам себе удивляешься: откуда взялось столько здравого ума? и куда девалась вся твердая память?
Даже сам рецепт "Слезы" благовонен. А от готового коктейля, от его пахучести, можно на минуту лишиться чувств и сознания. Я, например, лишился.
Лаванда - 15 г
Вербена - 15 г
Лесная вода
- 30 г
Лак для ногтей
- 2 г
Зубной эликсир
- 150 г
Лимонад - 150 г
Приготовляемую таким образом смесь надо двадцать минут помешивать веткой жимолости. Иные, правда, утверждают, что в случае необходимости можно жимолость заменить повиликой. Это неверно и преступно. Режьте меня вдоль и поперек - но вы меня не заставите помешивать повиликой "Слезу комсомолки", я буду помешивать ее жимолостью. Я просто разрываюсь на части от смеха, когда вижу, как при мне помешивают "Слезу" не жимолостью, а повиликой...
Но о "Слезе" довольно. Теперь я предлагаю вам последнее и наилучшее. "Венец трудов превыше всех наград", как сказал поэт. Короче, я предлагаю вам коктейль "Сучий потрох", напиток, затмевающий все. Это уже не напиток - это музыка сфер. Что самое прекрасное в мире? - борьба за освобождение человечества. А еще прекраснее вот что (записывайте):
Пиво жигулевское
- 100 г
Шампунь "Садко
богатый гость" - 30 г
Резоль для очистки
волос от перхоти
- 70 г
Средство от потливости
ног
- 30 г
Дезинсекталь для уни
чтожения мелких насе
комых
- 20 г
Все это неделю настаивается на табаке сигарных сортов - подается к столу...
Мне приходили письма, кстати, в которых досужие читатели рекомендовали еще вот что: полученный таким образом настой еще откидывть на дуршлаг. То есть - на дуршлаг откинуть и спать ложиться... Это уже черт знает что такое, и все эти дополнения и поправки - от дряблости воображения, от недостатков полета мысли; вот откуда эти нелепые поправк и...
Итак, "Сучий потрох" подан на стол. Пейте его с появлением первой звезды, большими глотками. Уже после двух бокалов этого коктейля человек становится настолко одухотворенным, что можно подойти и целых полчаса с расстояния полутора метров плевать ему в харю, и он ничего тебе не скажет.
43-й километр - Храпуново.
Вы хоть что-нибудь записать успели? Ну вот, пока и довольно с вас... А в Петушках - в Петушках я обещаю поделиться с вами секретом "Иорданских струй", если доберусь живым; если милостив Бог.
А теперь давайте подумаем с вами вместе: что бы мне сейчас выпить? Какую комбинацию я могу создать из этой вшивости, что осталась в моем чемоданчике? "Поцелуй тети Клавы"? Пожалуй, что да. Из моего чемоданчика никаких других "Поцелуев" не выжмешь, кроме "Первого поцелуя" и "Поцелуя тети Клавы". Объяснить вам, что значит "Поцелуй"? А "Поцелуй" значит: смешанное в пропорции пополам-напополам любое красное вино с любою водкою. Допустим: сухое виноградное вино плюс перцовка или кубанская - это "Первый поцелуй". Смесь самогона с 33-м портвейном - это "Поцелуй, насильно данный", или, проще, "Поцелуй без любви", или, проще, "Инесса Арманд". Да мало ли разных "Поцелуев"! Чтобы не так тошнило от всех этих "Поцелуев", к ним надо привыкнуть с детства.
У меня в чемоданчике есть кубанская. Но нет сухого виноградного вина. Значит, и "Первый поцелуй" исключен для меня, я могу только грезить о нем. Но - у меня в чемоданчике есть полторы четвертинки российской и розовое крепкое за рупь тридцать семь. А их совокупность и дает нам "Поцелуй тети Клавы". Согласен с вами: он невзрачен по вкусовым качествам, он в высшей степени тошнотворен, им уместнее поливать фикус, чем пить его из горлышка, - согласен, но что же делать, если нет сухого вина, если нет даже фикуса? Приходиться пить "Поцелуй тети Клавы"...
Я пошел в вагон, чтобы слить мое дерьмо в "Поцелуй". О, как давно я здесь не был! С тех пор, как вышел в Никольском...
На меня, как и в прошлый раз, глядела десятками глаз, больших, на все готовых, выползающих из орбит - глядела мне в глаза моя родина, выползавшая из орбит, на все готовая и большая. Тогда, после ста пятидесяти грамм российской, мне нравились эти глаза. Теперь, после пятисот кубанской, я был влюблен в эти глаза, влюблен, как безумец. Я чуть покачнулся, входя в вагон - но прошел к своей лавочке совершенно независимо и на всякий случай чуть-чуть улыбаясь...
Подошел - и остолбенел. Где моя четвертинка российской? Где та самая четвертинка, которую я у Серпа и Молота только ополовинил? От самого Серпа и Молота она стояла у чемоданчика, в ней оставалось почти сто грамм - где же она теперь?
Я обвел глазами всех - ни один не сморгнул. Нет, я положительно влюблен и безумен. Когда отлетели ангелы? Они ведь все-таки следили за чемоданчиком, если я отлучался, - когда они от меня отлетели? В районе Кучино? Так. Значит, украли между Кучино и 43-м километром. Пока я делился с вами восторгом моего чувства, пока посвящал вас в тайны бытия, - меня тем временем лишили "Поцелуя тети Клавы"... В простоте душевной я ни разу не заглянул в вагон все это время, - прямо комедия... Но теперь "довольно простоты", как сказал драматург Островский. И - финита ля комедиа. Не всякая простота - святая. И не всякая комедия - божественна я... Довольно в мутной воде рыбку ловить, - пора ловить человеков!..
Но как ловить и кого ловить?..
Черт знает, в каком жанре я доеду до Петушков... От самой Москвы все были философские эссе и мемуары, все были стихотворения в прозе, как у Ивана Тургенева... Теперь начинается детективная повесть... Я заглянул внутрь чемоданчика: все ли там на месте? Там все было на месте. Но где же эти сто грамм? и кого ловить?..
Я взглянул направо: там все до сих пор сидят эти двое, тупой-тупой и умный-умный.
Пиво жигулевское - 200 г
Лак спиртовой - 150 г
Но если человек не хочет зря топтать мироздание, пусть он пошлет к свиньям и "Ханаанский бальзам", и "Дух Женевы". А лучше пусть он сядет за стол и приготовит себе "Слезу комсомолки". Пахуч и странен этот коктейль. Почему пахуч, вы узнаете потом. Я вначале объясню, чем он странен.
Пьющий просто водку сохраняет и здравый ум, и твердую память или, наоборот, теряет разом и то, и другое. А в случае со "Слезой комсомолки" просто смешно: выпьешь ее сто грамм, этой слезы, - память твердая, а здравого ума как не бывало. Выпьешь еще сто грамм - и сам себе удивляешься: откуда взялось столько здравого ума? и куда девалась вся твердая память?
Даже сам рецепт "Слезы" благовонен. А от готового коктейля, от его пахучести, можно на минуту лишиться чувств и сознания. Я, например, лишился.
Лаванда - 15 г
Вербена - 15 г
Лесная вода
- 30 г
Лак для ногтей
- 2 г
Зубной эликсир
- 150 г
Лимонад - 150 г
Приготовляемую таким образом смесь надо двадцать минут помешивать веткой жимолости. Иные, правда, утверждают, что в случае необходимости можно жимолость заменить повиликой. Это неверно и преступно. Режьте меня вдоль и поперек - но вы меня не заставите помешивать повиликой "Слезу комсомолки", я буду помешивать ее жимолостью. Я просто разрываюсь на части от смеха, когда вижу, как при мне помешивают "Слезу" не жимолостью, а повиликой...
Но о "Слезе" довольно. Теперь я предлагаю вам последнее и наилучшее. "Венец трудов превыше всех наград", как сказал поэт. Короче, я предлагаю вам коктейль "Сучий потрох", напиток, затмевающий все. Это уже не напиток - это музыка сфер. Что самое прекрасное в мире? - борьба за освобождение человечества. А еще прекраснее вот что (записывайте):
Пиво жигулевское
- 100 г
Шампунь "Садко
богатый гость" - 30 г
Резоль для очистки
волос от перхоти
- 70 г
Средство от потливости
ног
- 30 г
Дезинсекталь для уни
чтожения мелких насе
комых
- 20 г
Все это неделю настаивается на табаке сигарных сортов - подается к столу...
Мне приходили письма, кстати, в которых досужие читатели рекомендовали еще вот что: полученный таким образом настой еще откидывть на дуршлаг. То есть - на дуршлаг откинуть и спать ложиться... Это уже черт знает что такое, и все эти дополнения и поправки - от дряблости воображения, от недостатков полета мысли; вот откуда эти нелепые поправк и...
Итак, "Сучий потрох" подан на стол. Пейте его с появлением первой звезды, большими глотками. Уже после двух бокалов этого коктейля человек становится настолко одухотворенным, что можно подойти и целых полчаса с расстояния полутора метров плевать ему в харю, и он ничего тебе не скажет.
43-й километр - Храпуново.
Вы хоть что-нибудь записать успели? Ну вот, пока и довольно с вас... А в Петушках - в Петушках я обещаю поделиться с вами секретом "Иорданских струй", если доберусь живым; если милостив Бог.
А теперь давайте подумаем с вами вместе: что бы мне сейчас выпить? Какую комбинацию я могу создать из этой вшивости, что осталась в моем чемоданчике? "Поцелуй тети Клавы"? Пожалуй, что да. Из моего чемоданчика никаких других "Поцелуев" не выжмешь, кроме "Первого поцелуя" и "Поцелуя тети Клавы". Объяснить вам, что значит "Поцелуй"? А "Поцелуй" значит: смешанное в пропорции пополам-напополам любое красное вино с любою водкою. Допустим: сухое виноградное вино плюс перцовка или кубанская - это "Первый поцелуй". Смесь самогона с 33-м портвейном - это "Поцелуй, насильно данный", или, проще, "Поцелуй без любви", или, проще, "Инесса Арманд". Да мало ли разных "Поцелуев"! Чтобы не так тошнило от всех этих "Поцелуев", к ним надо привыкнуть с детства.
У меня в чемоданчике есть кубанская. Но нет сухого виноградного вина. Значит, и "Первый поцелуй" исключен для меня, я могу только грезить о нем. Но - у меня в чемоданчике есть полторы четвертинки российской и розовое крепкое за рупь тридцать семь. А их совокупность и дает нам "Поцелуй тети Клавы". Согласен с вами: он невзрачен по вкусовым качествам, он в высшей степени тошнотворен, им уместнее поливать фикус, чем пить его из горлышка, - согласен, но что же делать, если нет сухого вина, если нет даже фикуса? Приходиться пить "Поцелуй тети Клавы"...
Я пошел в вагон, чтобы слить мое дерьмо в "Поцелуй". О, как давно я здесь не был! С тех пор, как вышел в Никольском...
На меня, как и в прошлый раз, глядела десятками глаз, больших, на все готовых, выползающих из орбит - глядела мне в глаза моя родина, выползавшая из орбит, на все готовая и большая. Тогда, после ста пятидесяти грамм российской, мне нравились эти глаза. Теперь, после пятисот кубанской, я был влюблен в эти глаза, влюблен, как безумец. Я чуть покачнулся, входя в вагон - но прошел к своей лавочке совершенно независимо и на всякий случай чуть-чуть улыбаясь...
Подошел - и остолбенел. Где моя четвертинка российской? Где та самая четвертинка, которую я у Серпа и Молота только ополовинил? От самого Серпа и Молота она стояла у чемоданчика, в ней оставалось почти сто грамм - где же она теперь?
Я обвел глазами всех - ни один не сморгнул. Нет, я положительно влюблен и безумен. Когда отлетели ангелы? Они ведь все-таки следили за чемоданчиком, если я отлучался, - когда они от меня отлетели? В районе Кучино? Так. Значит, украли между Кучино и 43-м километром. Пока я делился с вами восторгом моего чувства, пока посвящал вас в тайны бытия, - меня тем временем лишили "Поцелуя тети Клавы"... В простоте душевной я ни разу не заглянул в вагон все это время, - прямо комедия... Но теперь "довольно простоты", как сказал драматург Островский. И - финита ля комедиа. Не всякая простота - святая. И не всякая комедия - божественна я... Довольно в мутной воде рыбку ловить, - пора ловить человеков!..
Но как ловить и кого ловить?..
Черт знает, в каком жанре я доеду до Петушков... От самой Москвы все были философские эссе и мемуары, все были стихотворения в прозе, как у Ивана Тургенева... Теперь начинается детективная повесть... Я заглянул внутрь чемоданчика: все ли там на месте? Там все было на месте. Но где же эти сто грамм? и кого ловить?..
Я взглянул направо: там все до сих пор сидят эти двое, тупой-тупой и умный-умный.
Тупой в телогрейке уже давно закосел и спит. А умный в коверкотовом пальто сидит напротив тупого и будит его. И как-то по-живодерски будет: берет его за пуговицу и доотказа подтаскивает к себе, как бы натягивая тетиву, - а потом отпускает: и тупой-тупой в телогрейке летит на прежнее место, вонзаясь в спинку лавочки, как в сердце тупая стрела Амура...
"Транс-цен-ден-тально..." - подумал я. - И давно это он его так?.. Нет, эти двое украсть не могли. Один из них, правда, в телогрейке, а другой не спит, - значит, оба, в принципе, могли украсть. Но ведь один то спит, а другой в коверкотовом пальто, - значит, ни тот, ни другой украсть не могли...
Я глянул назад - нет, там тоже нет ничего такого, что могло бы натолкнуть на мысль: двое, правда, наталкивают на мысль, но совсем не на ту. Очень странные люди эти двое: он и она. Они сидят по разным сторонам вагона, у противоположных окон, и явно незнакомы друг с другом. Но при всем том - до странности похожи: он в жакетке, и она - в жакетке; он в коричневом берете и при усах, и она - при усах и в коричневом берете...
Я протер глаза и еще раз посмотрел назад... Удивительная похожесть, и оба то и дело рассматривают друг дружку с интересом игневом... Ясное дело, они не могли украсть.
А впереди? Я глянул вперед.
А впереди то же самое - странных только двое, дедушка и внучек. Внучек на две головы длиннее дедушки и от рождения слабоумен. Дедушка - на две головы короче, но слабоумен тоже. Оба глядят мне прямо в глаза и облизываются...
"Подозрительно", - подумал я. Отчего бы это им обизываться? Все ведь тоже глядят мне в глаза, но ведь никто не облизывается! Очень подозрительно... Я стал рассматривать их так же пристально, как они меня.
Нет, внучек - совершенный кретин. У него и шея-то не как у всех, у него шея не врастает в торс, а как-то вырастает из него, вздымаясь к затылку вместе с ключицами. И дышит он как-то идиотически: вначале у него выдох, а потом вдох, тогда как у всех людей наоборот: сначала вдох, а уж потом выдох. И смотрит на меня , смотрит, разинув глаза и сощурив рот...
А дедушка - тот смотрит еще напряженнее, смотрит, как в дуло орудия. И такими синими, такими разбухшими глазами, что из обоих этих глаз, как из двух утопленников, влага течет ему прямо на сапоги. И весь он, как приговоренный к высшей мере, и на лысой голове его мертво. И вся физиономия в оспинах, как расстрелянная в упор. А посередине расстрелянной физии - распухший и посиневший нос, висит и качается, как старый удавленник...
"Оччччччень подозрительно", - подумал я еще раз. И, привстав на месте, поманил их пальцем к себе.
Оба вскочили немедленно и бросились ко мне, не переставая облизываться. "Это тоже подозрительно, - подумал я, - они вскочили даже, по-моему, чуть раньше, чем я их поманил..."
Я пригласил их сесть напротив себя.
Оба сели, в упор рассматривая мой чемоданчик. Внучек сел как-то странно. Мы все садимся на задницу, а этот сел как-то странно: избоченясь, на левое ребро, и как бы предлагая одну свою ногу мне, а другую дедушке.
- Как звать тебя, папаша, и куда ты едешь?..
Храпуново - Есино.
- Митричем меня звать. А это мой внучек, он тоже Митрич... Едем в Орехово, в парк... в карусели покататься...
А внучек добавил:
-И-и-и-и-и...
Необычен был этот звук, и чертовски обидно, что я не могу его как следует передать. Он не говорил, а верещал. И говорил не ртом, потому что рот его был всегда сощурен и начинался откуда-то сзади. А говорил он левой ноздрей, и то с таким усилием, как будто левую ноздрю приподнимал правой: "И-и-и-и-и-и-и, как мы быстро едем в Петушки, славные Петушки..." "И-и-и-и-и, какой пьяный дедушка, хороший дедушка..."
- Тта-а-ак. Значит, говоришь, в карусели?..
- В карусели.
- А может, все-таки, не в карусели?..
- В карусели, - еще раз подтвердил Митрич, и все тем же приговоренным голосом, и влага из глаз его все текла...
- А скажи мне, Митрич, а что ты тут делал, пока я в тамбуре был? пока я в тамбуре был погружен в свои мысли? в свои мысли о своем чувстве? к любимой женщине? А? Скажи...
Митрич, не шелохнувшись, весь как-то забегал.
- Я... ниничего. Я просто хотел компоту покушать... Компоту с белым хлебом...
- Компоту с белым хлебом?
- Компоту. С белым хлебом.
- Прекрасно. Значит, так: я стою на площадке и весь погружен в мысли о чувстве. А вы, между тем, ищите у меня на лавочке: нет ли тут компоту с белым хлебом?.. А не найдя компоту...
Дедушка - первый не вынес, и весь расплакался. А следом за ним и внучек: верхняя губа у него совсем куда-то пропала, а нижняя свесилась до пупа, как волосы у пианиста... Оба плакали...
- Я вас понимаю, да. Я все могу понять, если захочу простить... У меня душа, как у троянского коня пузо, многое вместит. Я все прощу, если захочу понять. А я понимаю: ... вы просто хотите компота и белого хлеба. Но у меня на лавочке вы не находите ни того, ни другого. И вы просто вынуждены пить хотя бы то, что вы находите - взамен того, чего бы вы хотели...
Я их раздавил своими уликами, они закрыли лицо, оба, покаянно раскачивались на лавке, в такт моим обвинениям.
- Вы мне напоминаете одного старичка в Петушках. Он - тоже, он пил на чужбинку, он пил только краденое: утащит, например, в аптеке флакон тройного одеколона, отойдет в туалет у вокзала и там тихонько выпьет. Он называл это "пить на брудершафт", он был серьезно убежден, что это и есть "пить на брудершафт", он так и умер в своем заблуждении... Так что же? Значит, и вы решили - на брудершафт?..
Они все раскачивались и плакали, а внучек - тот даже заморгал от горя, всеми своими подмышками...
- Но - довольно слез. Я если захочу понять, то все вмещу. У меня не голова, а дом терпимости. Если вы хотите - я могу угостить еще. Вы уже по пятьдесят грамм выпили - я могу налить еще по пятьдесят грамм...
В эту минуту кто-то подошел к нам сзади и сказал:
- Я тоже хочу с вами выпить. Все разом на него поглядели. То был черноусый, в жакетке и коричневом берете.
-И-и-и-и-и, - заверещал молодой Митрич, - какой дяденька, какой хитрый дяденька...
Черноусый оборвал его, взглядом из-под усов:
- Я никакой не хитрый. Я не ворую, как некоторые. Я не ворую у незнакомых людей предметов первой необходимости. Я пришел со своей - во т...
И он поставил мне на лавочку бутылку столичной.
- От моей не откажетесь? - спросил он меня.
Я потеснился, чтобы дать ему место.
Нет, потом, пожалуй, и не откажусь, а пока хочу свое. Поцелуй тети Клавы.
- Тети Клавы?
- Тети Клавы.
Мы налили себе, каждый свое. Дед и внук протянули мне свою посуду: они оказывается, давно держали ее наготове, задолго до того, как я их поманил. Дед вынул пустую четвертинку, я сразу ее признал. А внучек - тот вынул даже целый ковш, и вынул
"Транс-цен-ден-тально..." - подумал я. - И давно это он его так?.. Нет, эти двое украсть не могли. Один из них, правда, в телогрейке, а другой не спит, - значит, оба, в принципе, могли украсть. Но ведь один то спит, а другой в коверкотовом пальто, - значит, ни тот, ни другой украсть не могли...
Я глянул назад - нет, там тоже нет ничего такого, что могло бы натолкнуть на мысль: двое, правда, наталкивают на мысль, но совсем не на ту. Очень странные люди эти двое: он и она. Они сидят по разным сторонам вагона, у противоположных окон, и явно незнакомы друг с другом. Но при всем том - до странности похожи: он в жакетке, и она - в жакетке; он в коричневом берете и при усах, и она - при усах и в коричневом берете...
Я протер глаза и еще раз посмотрел назад... Удивительная похожесть, и оба то и дело рассматривают друг дружку с интересом игневом... Ясное дело, они не могли украсть.
А впереди? Я глянул вперед.
А впереди то же самое - странных только двое, дедушка и внучек. Внучек на две головы длиннее дедушки и от рождения слабоумен. Дедушка - на две головы короче, но слабоумен тоже. Оба глядят мне прямо в глаза и облизываются...
"Подозрительно", - подумал я. Отчего бы это им обизываться? Все ведь тоже глядят мне в глаза, но ведь никто не облизывается! Очень подозрительно... Я стал рассматривать их так же пристально, как они меня.
Нет, внучек - совершенный кретин. У него и шея-то не как у всех, у него шея не врастает в торс, а как-то вырастает из него, вздымаясь к затылку вместе с ключицами. И дышит он как-то идиотически: вначале у него выдох, а потом вдох, тогда как у всех людей наоборот: сначала вдох, а уж потом выдох. И смотрит на меня , смотрит, разинув глаза и сощурив рот...
А дедушка - тот смотрит еще напряженнее, смотрит, как в дуло орудия. И такими синими, такими разбухшими глазами, что из обоих этих глаз, как из двух утопленников, влага течет ему прямо на сапоги. И весь он, как приговоренный к высшей мере, и на лысой голове его мертво. И вся физиономия в оспинах, как расстрелянная в упор. А посередине расстрелянной физии - распухший и посиневший нос, висит и качается, как старый удавленник...
"Оччччччень подозрительно", - подумал я еще раз. И, привстав на месте, поманил их пальцем к себе.
Оба вскочили немедленно и бросились ко мне, не переставая облизываться. "Это тоже подозрительно, - подумал я, - они вскочили даже, по-моему, чуть раньше, чем я их поманил..."
Я пригласил их сесть напротив себя.
Оба сели, в упор рассматривая мой чемоданчик. Внучек сел как-то странно. Мы все садимся на задницу, а этот сел как-то странно: избоченясь, на левое ребро, и как бы предлагая одну свою ногу мне, а другую дедушке.
- Как звать тебя, папаша, и куда ты едешь?..
Храпуново - Есино.
- Митричем меня звать. А это мой внучек, он тоже Митрич... Едем в Орехово, в парк... в карусели покататься...
А внучек добавил:
-И-и-и-и-и...
Необычен был этот звук, и чертовски обидно, что я не могу его как следует передать. Он не говорил, а верещал. И говорил не ртом, потому что рот его был всегда сощурен и начинался откуда-то сзади. А говорил он левой ноздрей, и то с таким усилием, как будто левую ноздрю приподнимал правой: "И-и-и-и-и-и-и, как мы быстро едем в Петушки, славные Петушки..." "И-и-и-и-и, какой пьяный дедушка, хороший дедушка..."
- Тта-а-ак. Значит, говоришь, в карусели?..
- В карусели.
- А может, все-таки, не в карусели?..
- В карусели, - еще раз подтвердил Митрич, и все тем же приговоренным голосом, и влага из глаз его все текла...
- А скажи мне, Митрич, а что ты тут делал, пока я в тамбуре был? пока я в тамбуре был погружен в свои мысли? в свои мысли о своем чувстве? к любимой женщине? А? Скажи...
Митрич, не шелохнувшись, весь как-то забегал.
- Я... ниничего. Я просто хотел компоту покушать... Компоту с белым хлебом...
- Компоту с белым хлебом?
- Компоту. С белым хлебом.
- Прекрасно. Значит, так: я стою на площадке и весь погружен в мысли о чувстве. А вы, между тем, ищите у меня на лавочке: нет ли тут компоту с белым хлебом?.. А не найдя компоту...
Дедушка - первый не вынес, и весь расплакался. А следом за ним и внучек: верхняя губа у него совсем куда-то пропала, а нижняя свесилась до пупа, как волосы у пианиста... Оба плакали...
- Я вас понимаю, да. Я все могу понять, если захочу простить... У меня душа, как у троянского коня пузо, многое вместит. Я все прощу, если захочу понять. А я понимаю: ... вы просто хотите компота и белого хлеба. Но у меня на лавочке вы не находите ни того, ни другого. И вы просто вынуждены пить хотя бы то, что вы находите - взамен того, чего бы вы хотели...
Я их раздавил своими уликами, они закрыли лицо, оба, покаянно раскачивались на лавке, в такт моим обвинениям.
- Вы мне напоминаете одного старичка в Петушках. Он - тоже, он пил на чужбинку, он пил только краденое: утащит, например, в аптеке флакон тройного одеколона, отойдет в туалет у вокзала и там тихонько выпьет. Он называл это "пить на брудершафт", он был серьезно убежден, что это и есть "пить на брудершафт", он так и умер в своем заблуждении... Так что же? Значит, и вы решили - на брудершафт?..
Они все раскачивались и плакали, а внучек - тот даже заморгал от горя, всеми своими подмышками...
- Но - довольно слез. Я если захочу понять, то все вмещу. У меня не голова, а дом терпимости. Если вы хотите - я могу угостить еще. Вы уже по пятьдесят грамм выпили - я могу налить еще по пятьдесят грамм...
В эту минуту кто-то подошел к нам сзади и сказал:
- Я тоже хочу с вами выпить. Все разом на него поглядели. То был черноусый, в жакетке и коричневом берете.
-И-и-и-и-и, - заверещал молодой Митрич, - какой дяденька, какой хитрый дяденька...
Черноусый оборвал его, взглядом из-под усов:
- Я никакой не хитрый. Я не ворую, как некоторые. Я не ворую у незнакомых людей предметов первой необходимости. Я пришел со своей - во т...
И он поставил мне на лавочку бутылку столичной.
- От моей не откажетесь? - спросил он меня.
Я потеснился, чтобы дать ему место.
Нет, потом, пожалуй, и не откажусь, а пока хочу свое. Поцелуй тети Клавы.
- Тети Клавы?
- Тети Клавы.
Мы налили себе, каждый свое. Дед и внук протянули мне свою посуду: они оказывается, давно держали ее наготове, задолго до того, как я их поманил. Дед вынул пустую четвертинку, я сразу ее признал. А внучек - тот вынул даже целый ковш, и вынул
Тупой в телогрейке уже давно закосел и спит. А умный в коверкотовом пальто сидит напротив тупого и будит его. И как-то по-живодерски будет: берет его за пуговицу и доотказа подтаскивает к себе, как бы натягивая тетиву, - а потом отпускает: и тупой-тупой в телогрейке летит на прежнее место, вонзаясь в спинку лавочки, как в сердце тупая стрела Амура...
"Транс-цен-ден-тально..." - подумал я. - И давно это он его так?.. Нет, эти двое украсть не могли. Один из них, правда, в телогрейке, а другой не спит, - значит, оба, в принципе, могли украсть. Но ведь один то спит, а другой в коверкотовом пальто, - значит, ни тот, ни другой украсть не могли...
Я глянул назад - нет, там тоже нет ничего такого, что могло бы натолкнуть на мысль: двое, правда, наталкивают на мысль, но совсем не на ту. Очень странные люди эти двое: он и она. Они сидят по разным сторонам вагона, у противоположных окон, и явно незнакомы друг с другом. Но при всем том - до странности похожи: он в жакетке, и она - в жакетке; он в коричневом берете и при усах, и она - при усах и в коричневом берете...
Я протер глаза и еще раз посмотрел назад... Удивительная похожесть, и оба то и дело рассматривают друг дружку с интересом игневом... Ясное дело, они не могли украсть.
А впереди? Я глянул вперед.
А впереди то же самое - странных только двое, дедушка и внучек. Внучек на две головы длиннее дедушки и от рождения слабоумен. Дедушка - на две головы короче, но слабоумен тоже. Оба глядят мне прямо в глаза и облизываются...
"Подозрительно", - подумал я. Отчего бы это им обизываться? Все ведь тоже глядят мне в глаза, но ведь никто не облизывается! Очень подозрительно... Я стал рассматривать их так же пристально, как они меня.
Нет, внучек - совершенный кретин. У него и шея-то не как у всех, у него шея не врастает в торс, а как-то вырастает из него, вздымаясь к затылку вместе с ключицами. И дышит он как-то идиотически: вначале у него выдох, а потом вдох, тогда как у всех людей наоборот: сначала вдох, а уж потом выдох. И смотрит на меня , смотрит, разинув глаза и сощурив рот...
А дедушка - тот смотрит еще напряженнее, смотрит, как в дуло орудия. И такими синими, такими разбухшими глазами, что из обоих этих глаз, как из двух утопленников, влага течет ему прямо на сапоги. И весь он, как приговоренный к высшей мере, и на лысой голове его мертво. И вся физиономия в оспинах, как расстрелянная в упор. А посередине расстрелянной физии - распухший и посиневший нос, висит и качается, как старый удавленник...
"Оччччччень подозрительно", - подумал я еще раз. И, привстав на месте, поманил их пальцем к себе.
Оба вскочили немедленно и бросились ко мне, не переставая облизываться. "Это тоже подозрительно, - подумал я, - они вскочили даже, по-моему, чуть раньше, чем я их поманил..."
Я пригласил их сесть напротив себя.
Оба сели, в упор рассматривая мой чемоданчик. Внучек сел как-то странно. Мы все садимся на задницу, а этот сел как-то странно: избоченясь, на левое ребро, и как бы предлагая одну свою ногу мне, а другую дедушке.
- Как звать тебя, папаша, и куда ты едешь?..
Храпуново - Есино.
- Митричем меня звать. А это мой внучек, он тоже Митрич... Едем в Орехово, в парк... в карусели покататься...
А внучек добавил:
-И-и-и-и-и...
Необычен был этот звук, и чертовски обидно, что я не могу его как следует передать. Он не говорил, а верещал. И говорил не ртом, потому что рот его был всегда сощурен и начинался откуда-то сзади. А говорил он левой ноздрей, и то с таким усилием, как будто левую ноздрю приподнимал правой: "И-и-и-и-и-и-и, как мы быстро едем в Петушки, славные Петушки..." "И-и-и-и-и, какой пьяный дедушка, хороший дедушка..."
- Тта-а-ак. Значит, говоришь, в карусели?..
- В карусели.
- А может, все-таки, не в карусели?..
- В карусели, - еще раз подтвердил Митрич, и все тем же приговоренным голосом, и влага из глаз его все текла...
- А скажи мне, Митрич, а что ты тут делал, пока я в тамбуре был? пока я в тамбуре был погружен в свои мысли? в свои мысли о своем чувстве? к любимой женщине? А? Скажи...
Митрич, не шелохнувшись, весь как-то забегал.
- Я... ниничего. Я просто хотел компоту покушать... Компоту с белым хлебом...
- Компоту с белым хлебом?
- Компоту. С белым хлебом.
- Прекрасно. Значит, так: я стою на площадке и весь погружен в мысли о чувстве. А вы, между тем, ищите у меня на лавочке: нет ли тут компоту с белым хлебом?.. А не найдя компоту...
Дедушка - первый не вынес, и весь расплакался. А следом за ним и внучек: верхняя губа у него совсем куда-то пропала, а нижняя свесилась до пупа, как волосы у пианиста... Оба плакали...
- Я вас понимаю, да. Я все могу понять, если захочу простить... У меня душа, как у троянского коня пузо, многое вместит. Я все прощу, если захочу понять. А я понимаю: ... вы просто хотите компота и белого хлеба. Но у меня на лавочке вы не находите ни того, ни другого. И вы просто вынуждены пить хотя бы то, что вы находите - взамен того, чего бы вы хотели...
Я их раздавил своими уликами, они закрыли лицо, оба, покаянно раскачивались на лавке, в такт моим обвинениям.
- Вы мне напоминаете одного старичка в Петушках. Он - тоже, он пил на чужбинку, он пил только краденое: утащит, например, в аптеке флакон тройного одеколона, отойдет в туалет у вокзала и там тихонько выпьет. Он называл это "пить на брудершафт", он был серьезно убежден, что это и есть "пить на брудершафт", он так и умер в своем заблуждении... Так что же? Значит, и вы решили - на брудершафт?..
Они все раскачивались и плакали, а внучек - тот даже заморгал от горя, всеми своими подмышками...
- Но - довольно слез. Я если захочу понять, то все вмещу. У меня не голова, а дом терпимости. Если вы хотите - я могу угостить еще. Вы уже по пятьдесят грамм выпили - я могу налить еще по пятьдесят грамм...
В эту минуту кто-то подошел к нам сзади и сказал:
- Я тоже хочу с вами выпить. Все разом на него поглядели. То был черноусый, в жакетке и коричневом берете.
-И-и-и-и-и, - заверещал молодой Митрич, - какой дяденька, какой хитрый дяденька...
Черноусый оборвал его, взглядом из-под усов:
- Я никакой не хитрый. Я не ворую, как некоторые. Я не ворую у незнакомых людей предметов первой необходимости. Я пришел со своей - во т...
И он поставил мне на лавочку бутылку столичной.
- От моей не откажетесь? - спросил он меня.
Я потеснился, чтобы дать ему место.
Нет, потом, пожалуй, и не откажусь, а пока хочу свое. Поцелуй тети Клавы.
- Тети Клавы?
- Тети Клавы.
Мы налили себе, каждый свое. Дед и внук протянули мне свою посуду: они оказывается, давно держали ее наготове, задолго до того, как я их поманил. Дед вынул пустую четвертинку, я сразу ее признал. А внучек - тот вынул даже целый ковш, и вынул
"Транс-цен-ден-тально..." - подумал я. - И давно это он его так?.. Нет, эти двое украсть не могли. Один из них, правда, в телогрейке, а другой не спит, - значит, оба, в принципе, могли украсть. Но ведь один то спит, а другой в коверкотовом пальто, - значит, ни тот, ни другой украсть не могли...
Я глянул назад - нет, там тоже нет ничего такого, что могло бы натолкнуть на мысль: двое, правда, наталкивают на мысль, но совсем не на ту. Очень странные люди эти двое: он и она. Они сидят по разным сторонам вагона, у противоположных окон, и явно незнакомы друг с другом. Но при всем том - до странности похожи: он в жакетке, и она - в жакетке; он в коричневом берете и при усах, и она - при усах и в коричневом берете...
Я протер глаза и еще раз посмотрел назад... Удивительная похожесть, и оба то и дело рассматривают друг дружку с интересом игневом... Ясное дело, они не могли украсть.
А впереди? Я глянул вперед.
А впереди то же самое - странных только двое, дедушка и внучек. Внучек на две головы длиннее дедушки и от рождения слабоумен. Дедушка - на две головы короче, но слабоумен тоже. Оба глядят мне прямо в глаза и облизываются...
"Подозрительно", - подумал я. Отчего бы это им обизываться? Все ведь тоже глядят мне в глаза, но ведь никто не облизывается! Очень подозрительно... Я стал рассматривать их так же пристально, как они меня.
Нет, внучек - совершенный кретин. У него и шея-то не как у всех, у него шея не врастает в торс, а как-то вырастает из него, вздымаясь к затылку вместе с ключицами. И дышит он как-то идиотически: вначале у него выдох, а потом вдох, тогда как у всех людей наоборот: сначала вдох, а уж потом выдох. И смотрит на меня , смотрит, разинув глаза и сощурив рот...
А дедушка - тот смотрит еще напряженнее, смотрит, как в дуло орудия. И такими синими, такими разбухшими глазами, что из обоих этих глаз, как из двух утопленников, влага течет ему прямо на сапоги. И весь он, как приговоренный к высшей мере, и на лысой голове его мертво. И вся физиономия в оспинах, как расстрелянная в упор. А посередине расстрелянной физии - распухший и посиневший нос, висит и качается, как старый удавленник...
"Оччччччень подозрительно", - подумал я еще раз. И, привстав на месте, поманил их пальцем к себе.
Оба вскочили немедленно и бросились ко мне, не переставая облизываться. "Это тоже подозрительно, - подумал я, - они вскочили даже, по-моему, чуть раньше, чем я их поманил..."
Я пригласил их сесть напротив себя.
Оба сели, в упор рассматривая мой чемоданчик. Внучек сел как-то странно. Мы все садимся на задницу, а этот сел как-то странно: избоченясь, на левое ребро, и как бы предлагая одну свою ногу мне, а другую дедушке.
- Как звать тебя, папаша, и куда ты едешь?..
Храпуново - Есино.
- Митричем меня звать. А это мой внучек, он тоже Митрич... Едем в Орехово, в парк... в карусели покататься...
А внучек добавил:
-И-и-и-и-и...
Необычен был этот звук, и чертовски обидно, что я не могу его как следует передать. Он не говорил, а верещал. И говорил не ртом, потому что рот его был всегда сощурен и начинался откуда-то сзади. А говорил он левой ноздрей, и то с таким усилием, как будто левую ноздрю приподнимал правой: "И-и-и-и-и-и-и, как мы быстро едем в Петушки, славные Петушки..." "И-и-и-и-и, какой пьяный дедушка, хороший дедушка..."
- Тта-а-ак. Значит, говоришь, в карусели?..
- В карусели.
- А может, все-таки, не в карусели?..
- В карусели, - еще раз подтвердил Митрич, и все тем же приговоренным голосом, и влага из глаз его все текла...
- А скажи мне, Митрич, а что ты тут делал, пока я в тамбуре был? пока я в тамбуре был погружен в свои мысли? в свои мысли о своем чувстве? к любимой женщине? А? Скажи...
Митрич, не шелохнувшись, весь как-то забегал.
- Я... ниничего. Я просто хотел компоту покушать... Компоту с белым хлебом...
- Компоту с белым хлебом?
- Компоту. С белым хлебом.
- Прекрасно. Значит, так: я стою на площадке и весь погружен в мысли о чувстве. А вы, между тем, ищите у меня на лавочке: нет ли тут компоту с белым хлебом?.. А не найдя компоту...
Дедушка - первый не вынес, и весь расплакался. А следом за ним и внучек: верхняя губа у него совсем куда-то пропала, а нижняя свесилась до пупа, как волосы у пианиста... Оба плакали...
- Я вас понимаю, да. Я все могу понять, если захочу простить... У меня душа, как у троянского коня пузо, многое вместит. Я все прощу, если захочу понять. А я понимаю: ... вы просто хотите компота и белого хлеба. Но у меня на лавочке вы не находите ни того, ни другого. И вы просто вынуждены пить хотя бы то, что вы находите - взамен того, чего бы вы хотели...
Я их раздавил своими уликами, они закрыли лицо, оба, покаянно раскачивались на лавке, в такт моим обвинениям.
- Вы мне напоминаете одного старичка в Петушках. Он - тоже, он пил на чужбинку, он пил только краденое: утащит, например, в аптеке флакон тройного одеколона, отойдет в туалет у вокзала и там тихонько выпьет. Он называл это "пить на брудершафт", он был серьезно убежден, что это и есть "пить на брудершафт", он так и умер в своем заблуждении... Так что же? Значит, и вы решили - на брудершафт?..
Они все раскачивались и плакали, а внучек - тот даже заморгал от горя, всеми своими подмышками...
- Но - довольно слез. Я если захочу понять, то все вмещу. У меня не голова, а дом терпимости. Если вы хотите - я могу угостить еще. Вы уже по пятьдесят грамм выпили - я могу налить еще по пятьдесят грамм...
В эту минуту кто-то подошел к нам сзади и сказал:
- Я тоже хочу с вами выпить. Все разом на него поглядели. То был черноусый, в жакетке и коричневом берете.
-И-и-и-и-и, - заверещал молодой Митрич, - какой дяденька, какой хитрый дяденька...
Черноусый оборвал его, взглядом из-под усов:
- Я никакой не хитрый. Я не ворую, как некоторые. Я не ворую у незнакомых людей предметов первой необходимости. Я пришел со своей - во т...
И он поставил мне на лавочку бутылку столичной.
- От моей не откажетесь? - спросил он меня.
Я потеснился, чтобы дать ему место.
Нет, потом, пожалуй, и не откажусь, а пока хочу свое. Поцелуй тети Клавы.
- Тети Клавы?
- Тети Клавы.
Мы налили себе, каждый свое. Дед и внук протянули мне свою посуду: они оказывается, давно держали ее наготове, задолго до того, как я их поманил. Дед вынул пустую четвертинку, я сразу ее признал. А внучек - тот вынул даже целый ковш, и вынул
Тупой в телогрейке уже давно закосел и спит. А умный в коверкотовом пальто сидит напротив тупого и будит его. И как-то по-живодерски будет: берет его за пуговицу и доотказа подтаскивает к себе, как бы натягивая тетиву, - а потом отпускает: и тупой-тупой в телогрейке летит на прежнее место, вонзаясь в спинку лавочки, как в сердце тупая стрела Амура...
"Транс-цен-ден-тально..." - подумал я. - И давно это он его так?.. Нет, эти двое украсть не могли. Один из них, правда, в телогрейке, а другой не спит, - значит, оба, в принципе, могли украсть. Но ведь один то спит, а другой в коверкотовом пальто, - значит, ни тот, ни другой украсть не могли...
Я глянул назад - нет, там тоже нет ничего такого, что могло бы натолкнуть на мысль: двое, правда, наталкивают на мысль, но совсем не на ту. Очень странные люди эти двое: он и она. Они сидят по разным сторонам вагона, у противоположных окон, и явно незнакомы друг с другом. Но при всем том - до странности похожи: он в жакетке, и она - в жакетке; он в коричневом берете и при усах, и она - при усах и в коричневом берете...
Я протер глаза и еще раз посмотрел назад... Удивительная похожесть, и оба то и дело рассматривают друг дружку с интересом игневом... Ясное дело, они не могли украсть.
А впереди? Я глянул вперед.
А впереди то же самое - странных только двое, дедушка и внучек. Внучек на две головы длиннее дедушки и от рождения слабоумен. Дедушка - на две головы короче, но слабоумен тоже. Оба глядят мне прямо в глаза и облизываются...
"Подозрительно", - подумал я. Отчего бы это им обизываться? Все ведь тоже глядят мне в глаза, но ведь никто не облизывается! Очень подозрительно... Я стал рассматривать их так же пристально, как они меня.
Нет, внучек - совершенный кретин. У него и шея-то не как у всех, у него шея не врастает в торс, а как-то вырастает из него, вздымаясь к затылку вместе с ключицами. И дышит он как-то идиотически: вначале у него выдох, а потом вдох, тогда как у всех людей наоборот: сначала вдох, а уж потом выдох. И смотрит на меня , смотрит, разинув глаза и сощурив рот...
А дедушка - тот смотрит еще напряженнее, смотрит, как в дуло орудия. И такими синими, такими разбухшими глазами, что из обоих этих глаз, как из двух утопленников, влага течет ему прямо на сапоги. И весь он, как приговоренный к высшей мере, и на лысой голове его мертво. И вся физиономия в оспинах, как расстрелянная в упор. А посередине расстрелянной физии - распухший и посиневший нос, висит и качается, как старый удавленник...
"Оччччччень подозрительно", - подумал я еще раз. И, привстав на месте, поманил их пальцем к себе.
Оба вскочили немедленно и бросились ко мне, не переставая облизываться. "Это тоже подозрительно, - подумал я, - они вскочили даже, по-моему, чуть раньше, чем я их поманил..."
Я пригласил их сесть напротив себя.
Оба сели, в упор рассматривая мой чемоданчик. Внучек сел как-то странно. Мы все садимся на задницу, а этот сел как-то странно: избоченясь, на левое ребро, и как бы предлагая одну свою ногу мне, а другую дедушке.
- Как звать тебя, папаша, и куда ты едешь?..
Храпуново - Есино.
- Митричем меня звать. А это мой внучек, он тоже Митрич... Едем в Орехово, в парк... в карусели покататься...
А внучек добавил:
-И-и-и-и-и...
Необычен был этот звук, и чертовски обидно, что я не могу его как следует передать. Он не говорил, а верещал. И говорил не ртом, потому что рот его был всегда сощурен и начинался откуда-то сзади. А говорил он левой ноздрей, и то с таким усилием, как будто левую ноздрю приподнимал правой: "И-и-и-и-и-и-и, как мы быстро едем в Петушки, славные Петушки..." "И-и-и-и-и, какой пьяный дедушка, хороший дедушка..."
- Тта-а-ак. Значит, говоришь, в карусели?..
- В карусели.
- А может, все-таки, не в карусели?..
- В карусели, - еще раз подтвердил Митрич, и все тем же приговоренным голосом, и влага из глаз его все текла...
- А скажи мне, Митрич, а что ты тут делал, пока я в тамбуре был? пока я в тамбуре был погружен в свои мысли? в свои мысли о своем чувстве? к любимой женщине? А? Скажи...
Митрич, не шелохнувшись, весь как-то забегал.
- Я... ниничего. Я просто хотел компоту покушать... Компоту с белым хлебом...
- Компоту с белым хлебом?
- Компоту. С белым хлебом.
- Прекрасно. Значит, так: я стою на площадке и весь погружен в мысли о чувстве. А вы, между тем, ищите у меня на лавочке: нет ли тут компоту с белым хлебом?.. А не найдя компоту...
Дедушка - первый не вынес, и весь расплакался. А следом за ним и внучек: верхняя губа у него совсем куда-то пропала, а нижняя свесилась до пупа, как волосы у пианиста... Оба плакали...
- Я вас понимаю, да. Я все могу понять, если захочу простить... У меня душа, как у троянского коня пузо, многое вместит. Я все прощу, если захочу понять. А я понимаю: ... вы просто хотите компота и белого хлеба. Но у меня на лавочке вы не находите ни того, ни другого. И вы просто вынуждены пить хотя бы то, что вы находите - взамен того, чего бы вы хотели...
Я их раздавил своими уликами, они закрыли лицо, оба, покаянно раскачивались на лавке, в такт моим обвинениям.
- Вы мне напоминаете одного старичка в Петушках. Он - тоже, он пил на чужбинку, он пил только краденое: утащит, например, в аптеке флакон тройного одеколона, отойдет в туалет у вокзала и там тихонько выпьет. Он называл это "пить на брудершафт", он был серьезно убежден, что это и есть "пить на брудершафт", он так и умер в своем заблуждении... Так что же? Значит, и вы решили - на брудершафт?..
Они все раскачивались и плакали, а внучек - тот даже заморгал от горя, всеми своими подмышками...
- Но - довольно слез. Я если захочу понять, то все вмещу. У меня не голова, а дом терпимости. Если вы хотите - я могу угостить еще. Вы уже по пятьдесят грамм выпили - я могу налить еще по пятьдесят грамм...
В эту минуту кто-то подошел к нам сзади и сказал:
- Я тоже хочу с вами выпить. Все разом на него поглядели. То был черноусый, в жакетке и коричневом берете.
-И-и-и-и-и, - заверещал молодой Митрич, - какой дяденька, какой хитрый дяденька...
Черноусый оборвал его, взглядом из-под усов:
- Я никакой не хитрый. Я не ворую, как некоторые. Я не ворую у незнакомых людей предметов первой необходимости. Я пришел со своей - во т...
И он поставил мне на лавочку бутылку столичной.
- От моей не откажетесь? - спросил он меня.
Я потеснился, чтобы дать ему место.
Нет, потом, пожалуй, и не откажусь, а пока хочу свое. Поцелуй тети Клавы.
- Тети Клавы?
- Тети Клавы.
Мы налили себе, каждый свое. Дед и внук протянули мне свою посуду: они оказывается, давно держали ее наготове, задолго до того, как я их поманил. Дед вынул пустую четвертинку, я сразу ее признал. А внучек - тот вынул даже целый ковш, и вынул
"Транс-цен-ден-тально..." - подумал я. - И давно это он его так?.. Нет, эти двое украсть не могли. Один из них, правда, в телогрейке, а другой не спит, - значит, оба, в принципе, могли украсть. Но ведь один то спит, а другой в коверкотовом пальто, - значит, ни тот, ни другой украсть не могли...
Я глянул назад - нет, там тоже нет ничего такого, что могло бы натолкнуть на мысль: двое, правда, наталкивают на мысль, но совсем не на ту. Очень странные люди эти двое: он и она. Они сидят по разным сторонам вагона, у противоположных окон, и явно незнакомы друг с другом. Но при всем том - до странности похожи: он в жакетке, и она - в жакетке; он в коричневом берете и при усах, и она - при усах и в коричневом берете...
Я протер глаза и еще раз посмотрел назад... Удивительная похожесть, и оба то и дело рассматривают друг дружку с интересом игневом... Ясное дело, они не могли украсть.
А впереди? Я глянул вперед.
А впереди то же самое - странных только двое, дедушка и внучек. Внучек на две головы длиннее дедушки и от рождения слабоумен. Дедушка - на две головы короче, но слабоумен тоже. Оба глядят мне прямо в глаза и облизываются...
"Подозрительно", - подумал я. Отчего бы это им обизываться? Все ведь тоже глядят мне в глаза, но ведь никто не облизывается! Очень подозрительно... Я стал рассматривать их так же пристально, как они меня.
Нет, внучек - совершенный кретин. У него и шея-то не как у всех, у него шея не врастает в торс, а как-то вырастает из него, вздымаясь к затылку вместе с ключицами. И дышит он как-то идиотически: вначале у него выдох, а потом вдох, тогда как у всех людей наоборот: сначала вдох, а уж потом выдох. И смотрит на меня , смотрит, разинув глаза и сощурив рот...
А дедушка - тот смотрит еще напряженнее, смотрит, как в дуло орудия. И такими синими, такими разбухшими глазами, что из обоих этих глаз, как из двух утопленников, влага течет ему прямо на сапоги. И весь он, как приговоренный к высшей мере, и на лысой голове его мертво. И вся физиономия в оспинах, как расстрелянная в упор. А посередине расстрелянной физии - распухший и посиневший нос, висит и качается, как старый удавленник...
"Оччччччень подозрительно", - подумал я еще раз. И, привстав на месте, поманил их пальцем к себе.
Оба вскочили немедленно и бросились ко мне, не переставая облизываться. "Это тоже подозрительно, - подумал я, - они вскочили даже, по-моему, чуть раньше, чем я их поманил..."
Я пригласил их сесть напротив себя.
Оба сели, в упор рассматривая мой чемоданчик. Внучек сел как-то странно. Мы все садимся на задницу, а этот сел как-то странно: избоченясь, на левое ребро, и как бы предлагая одну свою ногу мне, а другую дедушке.
- Как звать тебя, папаша, и куда ты едешь?..
Храпуново - Есино.
- Митричем меня звать. А это мой внучек, он тоже Митрич... Едем в Орехово, в парк... в карусели покататься...
А внучек добавил:
-И-и-и-и-и...
Необычен был этот звук, и чертовски обидно, что я не могу его как следует передать. Он не говорил, а верещал. И говорил не ртом, потому что рот его был всегда сощурен и начинался откуда-то сзади. А говорил он левой ноздрей, и то с таким усилием, как будто левую ноздрю приподнимал правой: "И-и-и-и-и-и-и, как мы быстро едем в Петушки, славные Петушки..." "И-и-и-и-и, какой пьяный дедушка, хороший дедушка..."
- Тта-а-ак. Значит, говоришь, в карусели?..
- В карусели.
- А может, все-таки, не в карусели?..
- В карусели, - еще раз подтвердил Митрич, и все тем же приговоренным голосом, и влага из глаз его все текла...
- А скажи мне, Митрич, а что ты тут делал, пока я в тамбуре был? пока я в тамбуре был погружен в свои мысли? в свои мысли о своем чувстве? к любимой женщине? А? Скажи...
Митрич, не шелохнувшись, весь как-то забегал.
- Я... ниничего. Я просто хотел компоту покушать... Компоту с белым хлебом...
- Компоту с белым хлебом?
- Компоту. С белым хлебом.
- Прекрасно. Значит, так: я стою на площадке и весь погружен в мысли о чувстве. А вы, между тем, ищите у меня на лавочке: нет ли тут компоту с белым хлебом?.. А не найдя компоту...
Дедушка - первый не вынес, и весь расплакался. А следом за ним и внучек: верхняя губа у него совсем куда-то пропала, а нижняя свесилась до пупа, как волосы у пианиста... Оба плакали...
- Я вас понимаю, да. Я все могу понять, если захочу простить... У меня душа, как у троянского коня пузо, многое вместит. Я все прощу, если захочу понять. А я понимаю: ... вы просто хотите компота и белого хлеба. Но у меня на лавочке вы не находите ни того, ни другого. И вы просто вынуждены пить хотя бы то, что вы находите - взамен того, чего бы вы хотели...
Я их раздавил своими уликами, они закрыли лицо, оба, покаянно раскачивались на лавке, в такт моим обвинениям.
- Вы мне напоминаете одного старичка в Петушках. Он - тоже, он пил на чужбинку, он пил только краденое: утащит, например, в аптеке флакон тройного одеколона, отойдет в туалет у вокзала и там тихонько выпьет. Он называл это "пить на брудершафт", он был серьезно убежден, что это и есть "пить на брудершафт", он так и умер в своем заблуждении... Так что же? Значит, и вы решили - на брудершафт?..
Они все раскачивались и плакали, а внучек - тот даже заморгал от горя, всеми своими подмышками...
- Но - довольно слез. Я если захочу понять, то все вмещу. У меня не голова, а дом терпимости. Если вы хотите - я могу угостить еще. Вы уже по пятьдесят грамм выпили - я могу налить еще по пятьдесят грамм...
В эту минуту кто-то подошел к нам сзади и сказал:
- Я тоже хочу с вами выпить. Все разом на него поглядели. То был черноусый, в жакетке и коричневом берете.
-И-и-и-и-и, - заверещал молодой Митрич, - какой дяденька, какой хитрый дяденька...
Черноусый оборвал его, взглядом из-под усов:
- Я никакой не хитрый. Я не ворую, как некоторые. Я не ворую у незнакомых людей предметов первой необходимости. Я пришел со своей - во т...
И он поставил мне на лавочку бутылку столичной.
- От моей не откажетесь? - спросил он меня.
Я потеснился, чтобы дать ему место.
Нет, потом, пожалуй, и не откажусь, а пока хочу свое. Поцелуй тети Клавы.
- Тети Клавы?
- Тети Клавы.
Мы налили себе, каждый свое. Дед и внук протянули мне свою посуду: они оказывается, давно держали ее наготове, задолго до того, как я их поманил. Дед вынул пустую четвертинку, я сразу ее признал. А внучек - тот вынул даже целый ковш, и вынул
откуда-то из-под лобка и диафрагмы...
Я налил им, сколько обещал, и они улыбались.
- На брудершафт, ребятишки?
- На брудершафт.
Все пили, запрокинув головы, как пианисты...
"Наш поезд на станции Есино не останавливется. Остаовки по всем пунктам - кроме Есино".
Есино - Фрязево.
Началось шелестенье и чмоканье. Как будто тот пианист, который все пил, - теперь уже все выпил и, утонув в волосах, заиграл этюд Ференца Листа "Шум леса" до диез минор.
Первым заговорил черноусый в жакетке. И почему-то обращался единственно только ко мне:
-Я прочитал у Ивана Бунина, что рыжие люди, если выпьют, обязательно покраснеют...
- Ну, так что же?
- Как то есть, "что же"? А Куприн и Максим Горький - так те вообще не просыпались!..
- Прекрасно. Ну, а дальше?
- Как то есть "ну, а дальше"? Последние, предсмертные слова Антона Чехова какие были? Помните? Он сказал: "Ихь штербе", то есть "я умираю". А потом добавил: "Налейте мне шампанского". И уж тогда только - умер.
- Так-так?..
- А Фридрих Шиллер - тот не только умереть, тот даже жить не мог без шампанского. Он знаете, как писал? Опустит ноги в ледяную ванну, нальет шампанского - и пишет. Пропустит один бокал - готов целый акт трагедии. Пропустит пять бокалов - готова целая трагедия в пяти актах.
-Так-так-так... Ну, и...
Он кидал в меня мысли, как триумфатор червонцы, а я едва-едва успевал их подбирать. "Ну, и..."
- Ну, и Николай Гоголь...
- Что Николай Гоголь?..
- Он всегда, когда бывал у Панаевых, просил ставить ему на стол особый розовый бокал...
- И пил из розового бокала?
- Да. И пил из розового бокала.
- А что пил?
- А кто его знает!..
Ну, что можно пить из розового бокала? Ну, конечно, водку...
И я, и оба Митрича с интересом за ним следили. А он, черноусый, так и смеялся в предвкушении новых триумфов...
- А Модест-то Мусоргский! Бог ты мой, а Модест-то Мусоргский! Вы знаете, как он писал свою бессмертную оперу "Хованщина"? Это смех и горе. Модест Мусоргский лежит в канаве с перепою, а мимо проходит Николай Римский-Корсаков, в смокинге и с бамбуковой тростью. Остановится Николай Римский-Корсаков, пощекочет Модеста своей тростью и говорит: "Вставай! Иди умойся, и садись дописывать свою божественную оперу "Хованщина"!"
И вот они сидят - Николай Римский-Корсаков в креслах сидит, закинув ногу за ногу, с цилиндром на отлете. А напротив него - Модест Мусоргский, весь томный, весь небритый, - пригнувшись н лавочке, потеет и пишет ноты. Модест на лавочке похмелиться хочет: что ему ноты! А Николай Римский-Корсаков с цилиндром на отлете похмелиться не дает.
Но уж как только затворяется дверь за Римским-Корсаковым - бросает Модест свою бессмертную оперу "Хованщина" - и бух в канаву. А потом встанет и опять похмелится, и опять - бух!.. А между прочим, социал-демократы...
- Начитанный, чччччерт! - в восторге прервал его старый Митрич, а молодой, от чрезмерного внимания, вобрал в себя все волосы и заиндевел...
- Да, да! Я очень люблю читать! В мире столько прекрасных книг! продолжал человек в жакетке. - Я, например, пью месяц, пью другой, потом возьму и прочитаю какую-нибудь книжку, и так хороша покажется мне эта книжка, и так дурен кажусь я сам себе, что я совсем расстраиваюсь и не могу читать, бросаю книжку и начинаю пить, пью месяц, пью другой, а пото м...
- Погоди, - тут уж я его прервал, - погоди. Так что же социал-демократы?
- Какие социал-демократы? Разве только социал-демократы? Все ценные люди России, все нужные ей люди - все пили, как свиньи. А лишние, бестолковые - нет, не пили. Евгений Онегин в гостях у Лариных и выпил-то всего-навсего брусничной воды, и то его понос пробрал. А честные современники Онегина "между лафитом и клико" (заметьте: "между лафитом и клико"!) тем временем рождали "мятежную науку" и декабризм... А когда они, наконец, разбудили Герцена...
- Как же! Разбудишь его, вашего Нерцена! - рявкнул вдруг кто-то с правой стороны. Мы все вздрогнули и повернулись направо. Это рявкал Амур в коверкотовом пальто. - Ему еще в Храпунове надо было выходить, этому Герцену, а он все едет, собака!..
Все, кто мог смеяться, - все рассмеялись: "Да оставь ты его в покое, черт, декабрист фуев!" "Уши ему потри, уши!" "Какая разница - в Храпуново ехать или в Петушки! Может, человек захотелось в Петушки, а ты его гонишь в Храпуново!" Все вокруг незаметно косели, незаметно и радостно косели, незаметно и безобразно... И я - вместе с ними...
Я повернулся к жакетке и черным усам:
- Ну допустим, ну разбудили они Александра Герцена, причем же тут демократы и "Хованщина", и...
- А вот и притом! С этого и началось все главное - сивуха началась вместо клико! разночинство началось, дебош и хованщина!.. Все эти Успенские, все эти Помяловские - они без стакана не могли написать ни строки! Я читал, я знаю! Отчаянно пили! Все честные люди России! И отчего они пили? - с отчаянием пили! пили оттого, что честны! оттого, что не в силах были облегчить участь народа! Народ задыхался в нищете и невежестве, почитайте-ка Дмитрия Писарева! Он так и пишет: "Народ не может позволить себе говядину, а водка дешевле говядины, оттого и пьет русский мужик, от нищеты своей пьет! Книжку он себе позволить не может, потому что на базаре ни Гоголя, ни Белинского, а одна только водка, и монопольная, и всякая, и в разлив, и на вынос! Оттого он и пьет, от невежества своего пьет!"
Ну как тут не придти в отчаяние, как не писать о мужике, как не спасать его, как от отчаяния не запить! Социал-демократ - пишет и пьет, и пьет, как пишет. А мужик - не читает и пьет, пьет, не читая. Тогда Успенский встает - и вешается, а Помяловский ложится под лавку в трактире - подыхает, а Гаршин - встает - и с перепою бросается через перила...
Черноусый уже вскочил, и снял берет, и жестикулировал, как бешенный, - все выпитое подстегивало его и ударяло в голову, все ударяло и ударял о...
Декабрист в коверкотовом пальто - и тот бросил своего Герцена, подсел к нам ближе и воздел к оратору мутные сырые глаза...
- А вы смотрите, что получается! Мрак невежества все сгущается, и обнищание растет абсолютно! Вы Маркса читали? Абсолютно! Другими словам, пьют все больше и больше! Пропорционально возрастает отчаяние социал-демократа, тут уже не лафит, не клико, те еще как-то добудились Герцена! А теперь - вся мыслящая Россия, тоскуя о мужике, пьет не просыпаясь! Бей во все колокола, по всему Лондону - никто в России головы не поднимет: все в блевотине и всем тяжело!..
И так - до наших времен! вплоть до наших времен! Этот круг, порочный круг бытия - он душит меня за горло! И стоит мне прочесть хорошую книжку я никак не могу разобраться, кто отчего пьет: низы, глядя вверх, или верхи, глядя вниз. И я уже не могу, я бросаю книжку. Пью месяц, пью другой, а потом...
- Стоп! - прервал его декабрист. - А разве нельзя не пить! Взять себя в руки - и не пить?
Я налил им, сколько обещал, и они улыбались.
- На брудершафт, ребятишки?
- На брудершафт.
Все пили, запрокинув головы, как пианисты...
"Наш поезд на станции Есино не останавливется. Остаовки по всем пунктам - кроме Есино".
Есино - Фрязево.
Началось шелестенье и чмоканье. Как будто тот пианист, который все пил, - теперь уже все выпил и, утонув в волосах, заиграл этюд Ференца Листа "Шум леса" до диез минор.
Первым заговорил черноусый в жакетке. И почему-то обращался единственно только ко мне:
-Я прочитал у Ивана Бунина, что рыжие люди, если выпьют, обязательно покраснеют...
- Ну, так что же?
- Как то есть, "что же"? А Куприн и Максим Горький - так те вообще не просыпались!..
- Прекрасно. Ну, а дальше?
- Как то есть "ну, а дальше"? Последние, предсмертные слова Антона Чехова какие были? Помните? Он сказал: "Ихь штербе", то есть "я умираю". А потом добавил: "Налейте мне шампанского". И уж тогда только - умер.
- Так-так?..
- А Фридрих Шиллер - тот не только умереть, тот даже жить не мог без шампанского. Он знаете, как писал? Опустит ноги в ледяную ванну, нальет шампанского - и пишет. Пропустит один бокал - готов целый акт трагедии. Пропустит пять бокалов - готова целая трагедия в пяти актах.
-Так-так-так... Ну, и...
Он кидал в меня мысли, как триумфатор червонцы, а я едва-едва успевал их подбирать. "Ну, и..."
- Ну, и Николай Гоголь...
- Что Николай Гоголь?..
- Он всегда, когда бывал у Панаевых, просил ставить ему на стол особый розовый бокал...
- И пил из розового бокала?
- Да. И пил из розового бокала.
- А что пил?
- А кто его знает!..
Ну, что можно пить из розового бокала? Ну, конечно, водку...
И я, и оба Митрича с интересом за ним следили. А он, черноусый, так и смеялся в предвкушении новых триумфов...
- А Модест-то Мусоргский! Бог ты мой, а Модест-то Мусоргский! Вы знаете, как он писал свою бессмертную оперу "Хованщина"? Это смех и горе. Модест Мусоргский лежит в канаве с перепою, а мимо проходит Николай Римский-Корсаков, в смокинге и с бамбуковой тростью. Остановится Николай Римский-Корсаков, пощекочет Модеста своей тростью и говорит: "Вставай! Иди умойся, и садись дописывать свою божественную оперу "Хованщина"!"
И вот они сидят - Николай Римский-Корсаков в креслах сидит, закинув ногу за ногу, с цилиндром на отлете. А напротив него - Модест Мусоргский, весь томный, весь небритый, - пригнувшись н лавочке, потеет и пишет ноты. Модест на лавочке похмелиться хочет: что ему ноты! А Николай Римский-Корсаков с цилиндром на отлете похмелиться не дает.
Но уж как только затворяется дверь за Римским-Корсаковым - бросает Модест свою бессмертную оперу "Хованщина" - и бух в канаву. А потом встанет и опять похмелится, и опять - бух!.. А между прочим, социал-демократы...
- Начитанный, чччччерт! - в восторге прервал его старый Митрич, а молодой, от чрезмерного внимания, вобрал в себя все волосы и заиндевел...
- Да, да! Я очень люблю читать! В мире столько прекрасных книг! продолжал человек в жакетке. - Я, например, пью месяц, пью другой, потом возьму и прочитаю какую-нибудь книжку, и так хороша покажется мне эта книжка, и так дурен кажусь я сам себе, что я совсем расстраиваюсь и не могу читать, бросаю книжку и начинаю пить, пью месяц, пью другой, а пото м...
- Погоди, - тут уж я его прервал, - погоди. Так что же социал-демократы?
- Какие социал-демократы? Разве только социал-демократы? Все ценные люди России, все нужные ей люди - все пили, как свиньи. А лишние, бестолковые - нет, не пили. Евгений Онегин в гостях у Лариных и выпил-то всего-навсего брусничной воды, и то его понос пробрал. А честные современники Онегина "между лафитом и клико" (заметьте: "между лафитом и клико"!) тем временем рождали "мятежную науку" и декабризм... А когда они, наконец, разбудили Герцена...
- Как же! Разбудишь его, вашего Нерцена! - рявкнул вдруг кто-то с правой стороны. Мы все вздрогнули и повернулись направо. Это рявкал Амур в коверкотовом пальто. - Ему еще в Храпунове надо было выходить, этому Герцену, а он все едет, собака!..
Все, кто мог смеяться, - все рассмеялись: "Да оставь ты его в покое, черт, декабрист фуев!" "Уши ему потри, уши!" "Какая разница - в Храпуново ехать или в Петушки! Может, человек захотелось в Петушки, а ты его гонишь в Храпуново!" Все вокруг незаметно косели, незаметно и радостно косели, незаметно и безобразно... И я - вместе с ними...
Я повернулся к жакетке и черным усам:
- Ну допустим, ну разбудили они Александра Герцена, причем же тут демократы и "Хованщина", и...
- А вот и притом! С этого и началось все главное - сивуха началась вместо клико! разночинство началось, дебош и хованщина!.. Все эти Успенские, все эти Помяловские - они без стакана не могли написать ни строки! Я читал, я знаю! Отчаянно пили! Все честные люди России! И отчего они пили? - с отчаянием пили! пили оттого, что честны! оттого, что не в силах были облегчить участь народа! Народ задыхался в нищете и невежестве, почитайте-ка Дмитрия Писарева! Он так и пишет: "Народ не может позволить себе говядину, а водка дешевле говядины, оттого и пьет русский мужик, от нищеты своей пьет! Книжку он себе позволить не может, потому что на базаре ни Гоголя, ни Белинского, а одна только водка, и монопольная, и всякая, и в разлив, и на вынос! Оттого он и пьет, от невежества своего пьет!"
Ну как тут не придти в отчаяние, как не писать о мужике, как не спасать его, как от отчаяния не запить! Социал-демократ - пишет и пьет, и пьет, как пишет. А мужик - не читает и пьет, пьет, не читая. Тогда Успенский встает - и вешается, а Помяловский ложится под лавку в трактире - подыхает, а Гаршин - встает - и с перепою бросается через перила...
Черноусый уже вскочил, и снял берет, и жестикулировал, как бешенный, - все выпитое подстегивало его и ударяло в голову, все ударяло и ударял о...
Декабрист в коверкотовом пальто - и тот бросил своего Герцена, подсел к нам ближе и воздел к оратору мутные сырые глаза...
- А вы смотрите, что получается! Мрак невежества все сгущается, и обнищание растет абсолютно! Вы Маркса читали? Абсолютно! Другими словам, пьют все больше и больше! Пропорционально возрастает отчаяние социал-демократа, тут уже не лафит, не клико, те еще как-то добудились Герцена! А теперь - вся мыслящая Россия, тоскуя о мужике, пьет не просыпаясь! Бей во все колокола, по всему Лондону - никто в России головы не поднимет: все в блевотине и всем тяжело!..
И так - до наших времен! вплоть до наших времен! Этот круг, порочный круг бытия - он душит меня за горло! И стоит мне прочесть хорошую книжку я никак не могу разобраться, кто отчего пьет: низы, глядя вверх, или верхи, глядя вниз. И я уже не могу, я бросаю книжку. Пью месяц, пью другой, а потом...
- Стоп! - прервал его декабрист. - А разве нельзя не пить! Взять себя в руки - и не пить?
>подсолнечным, а то и растительным
Блять, а чё разница есть чтоли?
Вот тайный советник Гете, например, совсем не пил.
- Не пил? Совсем? - черноусый даже привстал и надел берет. - Не может этого быть!
- А вот и может. Сумел человек взять себя в руки - и ни грамма не пил...
- Вы имеете в виду Иоганна фон Гете?
- Да. Я имею в виду Иоганна фон Гете, который ни грамма не пил.
- Странно... А если б Фридрих Шиллер поднес бы ему?.. бокал шампанского?..
- Все равно бы не стал. Взял бы себя в руки - и не стал. Сказал бы: не пью ни грамма.
Черноусый поник и затосковал. На глазах у публики рушилась вся его система, такая стройная система, сотканная из пылких и блестящих натяжек. "Помоги ему, Ерофеев, - шепнул я сам себе, - помоги человеку. Ляпни какую-нибудь аллегорию или...
- Так вы говорите: тайный советник Гете не пил ни грамма? - я повернулся к декабристу. - А почему он не пил, вы знаете? Что его заставляло не пить? Все честные умы пили, а он - не пил? Почему? Вот мы сейчас едем в Петушки и почему-то везде остановки, кроме Есино. Почему бы им не остановиться и в Есино? Так вот нет же. Проперли без остановки. А все потому, что в Есино нет пассажиров, они все садятся или в Храпунове, или во Фрязеве. Да. Идут от самого Есина до самого Храпунова или до самого Фрязева - и там садятся. Потому что все равно ведь поезд в Есино прочешет без остановки. Вот так поступал и Иоганн фон Гете, старый дурак. Думаете, ему не хотелось выпить? Конечно, хотелось. Так он, чтобы самому не скопытиться, вместо себя заставлял пить всех своих персонажей. Возьмите, хоть "Фауста", кто там не пьет? Все пьют. Фауст пьет и молодеет, Зибель пьет и лезет на Фауста, Мефистофель только и делает, что пьет и угощает буршей и поет им "Блоху". Вы спросите: для чего это нужно было тайному советнику Гете? Так я вам скажу: а для чего он заставил Вертера пустить себе пулю в лоб? Потому что - есть свидетельство - он сам был на грани самоубийства, но чтоб отделаться от искушения, заставил Вертера сделать это вместо себя. Вы понимаете? Он остался жить, но как бы покончил с собой. И был вполне удовлетворен. Это даже хуже прямого самоубийства. В этом больше трусости и эгоизма, и творческой низости...
Вот так же он и пил, как стрелялся, ваш тайный советник. Мефистофель выпьет - а ему хорошо, старому псу. Фауст добавит - а он, старый хрен, уже лыка не вяжет. Со мною на трассе дядя Коля работал - тот тоже: сам не пьет, боится, что чуть выпьет и сорвется, загудит на неделю, на месяц. А нас - так прямо чуть не принуждал. Разливает нам, крякает за нас, блаженствует, гад, ходит, как обалделый...
Вот так и ваш хваленый Иоганн фон Гете! Шиллер ему подносит, а он отказывается - еще бы! Алкоголик, он был, алкаш он был, ваш тайный советник, Иоганн фон Гете! И руки у него как бы тряслись!..
- Вот это да-а-а... - восторженно разглядывали меня и декабрист, и черноусый. Стройная система была восстановлена, и вместе с ней восстановилось веселье. Декабрист - широким жестом - вытащил из коверкотового пальто бутылку перцовой и поставил ее у ног черноусого. Черноусый вынул свою столичную. Все потирали руки - до странности возбужденно...
Мне налили - больше всех. Старому Митричу - тоже налили. Молодому тоже подали стакан - он радостно прижал его к левому соску правым бедром, и из обеих ноздрей его хлынули слезы ...
- Итак, за здоровье тайного советника Иоганна фон Гете?
Фрязево - 61-й километр.
-Да. За здоровье тайного советника Иоганна фон Гете.
Я, как только выпил, почувствовал, что пьянею сверх всякой меры и что все остальные - тоже...
-А ... разрешите вам задать один пустяшный вопрос, - сказал чер-ноусый сквозь усы и сквозь бутерброд в усах: он опять обращался толь-ко ко мне.
- Разрешите спросить: отчего это в глазах у вас столько грус-ти?.. Разве можно грустить, имея такие познания! Можно подумать - вы с утра ничего не пили!
Я даже обиделся: - Как, то есть, ничего! И разве это грусть? Это просто замутненность глаз... Я просто немного поддал...
- Нет, нет, эта замутненность - от грусти! Вы, как Гете! Вы всем вашим видом опровергаете одну из моих лемм, несколько умозрительную лемму, но все же выросшую из опыта! Вы, как Гете, все опровергае-те...
- Да чем же я опровергаю? Своей замутненностью...?
- Именно! Своей замутненностью! Вот послушайте, в чем моя за-ветная лемма: когда мы вечером пьем, а утром не пьем, какими мы бы-ваем вечером и какими становимся наутро? Я, например, если выпью - я весел чертовски, я подвижен и неистов, я места себе не нахожу, да. А наутро? - наутро я не просто н е в е с е л, не просто неподвижен, нет. Я ровно настолько же мрачнее обычного себя, трезвого себя, насколько веселее обычного был накануне. Если я накануне одержим был Эросом, то мое утреннее отвращение в точности равновелико вчерашним грезам. Что я хочу сказать? а вот, смотрите:
И черноусый изобразил на бумажке такую вот хреновину. И объяснил: горизонтальная линия - это линия обычной трезвости, п о в с е д н е в н а я линия. Наивысшая точка кривой - момент засыпания, наинизшая пробуждения с похмелья...
- Видите! Это же голая зеркальность! Глупая, глупая природа, ни о чем она не заботится так рьяно, как о равновесии! Не знаю, нравственна ли эта забота; но она строго геометрична! Смотрите: ведь эта кривая изображает нам не один только жизненный тонус, нет! Она все изображает. Вечером бесстрашие, даже если и есть причина бояться, бесстрашие и недооценка всех ценностей. Утром - переоценка всех ценностей, переоценка, переходящая в страх, совершенно беспричинный.
Если с вечера, спьяна природа нам "передала", то на утро она столько же и недодает, с математической точностью. Был у вас вечером позыв к идеалу - пожалуйста, с похмелья его сменит порыв к антиидеалу, а если идеал и остается, то вызывает антипорыв. Вот вам в двух словах моя заветная лемма...
Она - всеобща и к каждому применима. А у вас - все не как у людей, все, как у Гете!..
Я рассмеялся: "Почему ж она все-таки лемма, если она всеобща?.."
И декабрист - тоже рассмеялся: "Коли она всеобща, то почему же лемма? .."
- А потому и лемма! Потому что в расчет не принимает бабу! Человека в чистом виде лемма принимает, а бабу - не принимает! С появлением бабы нарушается всякая зеркальность. Если б баба не была бабой, лемма не была бы леммой. Лемма всеобща, пока нет бабы. Баба есть - и леммы уже нет... в особенности - если баба плохая, а лемма - хорошая...
Враз заговорили все. "Да что такое вообще: лемма?" И что такое плохая баба?" Плохих баб нет, только леммы одни бывают плохие...
- У меня, например, - сказал декабрист, - у меня тридцать баб, и одна чище другой, хоть и усов у меня нет. А у вас, допустим, усы и одна хорошая баба. Все-таки, я считаю: тридцать самых плохих баб лучше, чем одна, хоть и самая хорошая...
- При чем тут усы! Разговор о бабе идет, а не об усах!
- И об усах! Не было бы усов - не было б и разговора...
- Черт знает, что вы городите!.. Все-таки, я думаю: одна хорошая стоит всех ваших. Как вы на это смотрите?.. - черноусый опять поворотился ко мне. - С научной точки зрения, как вы на это смотрите?..
Я сказал:
- С научной, конечно, стоит. В Петушках, например, тридцать посудин меняют на полную бутылку зверобоя, и если ты принесешь, допустим...
" Как! Тридцать на одну! Почему так много!" - галдеж возобновился.
- Да иначе кто ж вам обменяет! Тридцать на двенадцать - это 3.60. А зверобой стоит 2.62. Это и дети знают. Отчего Пушкин умер, они еще не знают, а это - уже знают. А все-таки никакой сдачи. 3.60, конечно, хорошо, это лучше, чем 2.62, но все-таки сдачи не берешь, потому что за витриной стоит хорошая баба, а хорошую бабу надо уважить...
- Не пил? Совсем? - черноусый даже привстал и надел берет. - Не может этого быть!
- А вот и может. Сумел человек взять себя в руки - и ни грамма не пил...
- Вы имеете в виду Иоганна фон Гете?
- Да. Я имею в виду Иоганна фон Гете, который ни грамма не пил.
- Странно... А если б Фридрих Шиллер поднес бы ему?.. бокал шампанского?..
- Все равно бы не стал. Взял бы себя в руки - и не стал. Сказал бы: не пью ни грамма.
Черноусый поник и затосковал. На глазах у публики рушилась вся его система, такая стройная система, сотканная из пылких и блестящих натяжек. "Помоги ему, Ерофеев, - шепнул я сам себе, - помоги человеку. Ляпни какую-нибудь аллегорию или...
- Так вы говорите: тайный советник Гете не пил ни грамма? - я повернулся к декабристу. - А почему он не пил, вы знаете? Что его заставляло не пить? Все честные умы пили, а он - не пил? Почему? Вот мы сейчас едем в Петушки и почему-то везде остановки, кроме Есино. Почему бы им не остановиться и в Есино? Так вот нет же. Проперли без остановки. А все потому, что в Есино нет пассажиров, они все садятся или в Храпунове, или во Фрязеве. Да. Идут от самого Есина до самого Храпунова или до самого Фрязева - и там садятся. Потому что все равно ведь поезд в Есино прочешет без остановки. Вот так поступал и Иоганн фон Гете, старый дурак. Думаете, ему не хотелось выпить? Конечно, хотелось. Так он, чтобы самому не скопытиться, вместо себя заставлял пить всех своих персонажей. Возьмите, хоть "Фауста", кто там не пьет? Все пьют. Фауст пьет и молодеет, Зибель пьет и лезет на Фауста, Мефистофель только и делает, что пьет и угощает буршей и поет им "Блоху". Вы спросите: для чего это нужно было тайному советнику Гете? Так я вам скажу: а для чего он заставил Вертера пустить себе пулю в лоб? Потому что - есть свидетельство - он сам был на грани самоубийства, но чтоб отделаться от искушения, заставил Вертера сделать это вместо себя. Вы понимаете? Он остался жить, но как бы покончил с собой. И был вполне удовлетворен. Это даже хуже прямого самоубийства. В этом больше трусости и эгоизма, и творческой низости...
Вот так же он и пил, как стрелялся, ваш тайный советник. Мефистофель выпьет - а ему хорошо, старому псу. Фауст добавит - а он, старый хрен, уже лыка не вяжет. Со мною на трассе дядя Коля работал - тот тоже: сам не пьет, боится, что чуть выпьет и сорвется, загудит на неделю, на месяц. А нас - так прямо чуть не принуждал. Разливает нам, крякает за нас, блаженствует, гад, ходит, как обалделый...
Вот так и ваш хваленый Иоганн фон Гете! Шиллер ему подносит, а он отказывается - еще бы! Алкоголик, он был, алкаш он был, ваш тайный советник, Иоганн фон Гете! И руки у него как бы тряслись!..
- Вот это да-а-а... - восторженно разглядывали меня и декабрист, и черноусый. Стройная система была восстановлена, и вместе с ней восстановилось веселье. Декабрист - широким жестом - вытащил из коверкотового пальто бутылку перцовой и поставил ее у ног черноусого. Черноусый вынул свою столичную. Все потирали руки - до странности возбужденно...
Мне налили - больше всех. Старому Митричу - тоже налили. Молодому тоже подали стакан - он радостно прижал его к левому соску правым бедром, и из обеих ноздрей его хлынули слезы ...
- Итак, за здоровье тайного советника Иоганна фон Гете?
Фрязево - 61-й километр.
-Да. За здоровье тайного советника Иоганна фон Гете.
Я, как только выпил, почувствовал, что пьянею сверх всякой меры и что все остальные - тоже...
-А ... разрешите вам задать один пустяшный вопрос, - сказал чер-ноусый сквозь усы и сквозь бутерброд в усах: он опять обращался толь-ко ко мне.
- Разрешите спросить: отчего это в глазах у вас столько грус-ти?.. Разве можно грустить, имея такие познания! Можно подумать - вы с утра ничего не пили!
Я даже обиделся: - Как, то есть, ничего! И разве это грусть? Это просто замутненность глаз... Я просто немного поддал...
- Нет, нет, эта замутненность - от грусти! Вы, как Гете! Вы всем вашим видом опровергаете одну из моих лемм, несколько умозрительную лемму, но все же выросшую из опыта! Вы, как Гете, все опровергае-те...
- Да чем же я опровергаю? Своей замутненностью...?
- Именно! Своей замутненностью! Вот послушайте, в чем моя за-ветная лемма: когда мы вечером пьем, а утром не пьем, какими мы бы-ваем вечером и какими становимся наутро? Я, например, если выпью - я весел чертовски, я подвижен и неистов, я места себе не нахожу, да. А наутро? - наутро я не просто н е в е с е л, не просто неподвижен, нет. Я ровно настолько же мрачнее обычного себя, трезвого себя, насколько веселее обычного был накануне. Если я накануне одержим был Эросом, то мое утреннее отвращение в точности равновелико вчерашним грезам. Что я хочу сказать? а вот, смотрите:
И черноусый изобразил на бумажке такую вот хреновину. И объяснил: горизонтальная линия - это линия обычной трезвости, п о в с е д н е в н а я линия. Наивысшая точка кривой - момент засыпания, наинизшая пробуждения с похмелья...
- Видите! Это же голая зеркальность! Глупая, глупая природа, ни о чем она не заботится так рьяно, как о равновесии! Не знаю, нравственна ли эта забота; но она строго геометрична! Смотрите: ведь эта кривая изображает нам не один только жизненный тонус, нет! Она все изображает. Вечером бесстрашие, даже если и есть причина бояться, бесстрашие и недооценка всех ценностей. Утром - переоценка всех ценностей, переоценка, переходящая в страх, совершенно беспричинный.
Если с вечера, спьяна природа нам "передала", то на утро она столько же и недодает, с математической точностью. Был у вас вечером позыв к идеалу - пожалуйста, с похмелья его сменит порыв к антиидеалу, а если идеал и остается, то вызывает антипорыв. Вот вам в двух словах моя заветная лемма...
Она - всеобща и к каждому применима. А у вас - все не как у людей, все, как у Гете!..
Я рассмеялся: "Почему ж она все-таки лемма, если она всеобща?.."
И декабрист - тоже рассмеялся: "Коли она всеобща, то почему же лемма? .."
- А потому и лемма! Потому что в расчет не принимает бабу! Человека в чистом виде лемма принимает, а бабу - не принимает! С появлением бабы нарушается всякая зеркальность. Если б баба не была бабой, лемма не была бы леммой. Лемма всеобща, пока нет бабы. Баба есть - и леммы уже нет... в особенности - если баба плохая, а лемма - хорошая...
Враз заговорили все. "Да что такое вообще: лемма?" И что такое плохая баба?" Плохих баб нет, только леммы одни бывают плохие...
- У меня, например, - сказал декабрист, - у меня тридцать баб, и одна чище другой, хоть и усов у меня нет. А у вас, допустим, усы и одна хорошая баба. Все-таки, я считаю: тридцать самых плохих баб лучше, чем одна, хоть и самая хорошая...
- При чем тут усы! Разговор о бабе идет, а не об усах!
- И об усах! Не было бы усов - не было б и разговора...
- Черт знает, что вы городите!.. Все-таки, я думаю: одна хорошая стоит всех ваших. Как вы на это смотрите?.. - черноусый опять поворотился ко мне. - С научной точки зрения, как вы на это смотрите?..
Я сказал:
- С научной, конечно, стоит. В Петушках, например, тридцать посудин меняют на полную бутылку зверобоя, и если ты принесешь, допустим...
" Как! Тридцать на одну! Почему так много!" - галдеж возобновился.
- Да иначе кто ж вам обменяет! Тридцать на двенадцать - это 3.60. А зверобой стоит 2.62. Это и дети знают. Отчего Пушкин умер, они еще не знают, а это - уже знают. А все-таки никакой сдачи. 3.60, конечно, хорошо, это лучше, чем 2.62, но все-таки сдачи не берешь, потому что за витриной стоит хорошая баба, а хорошую бабу надо уважить...
Вот тайный советник Гете, например, совсем не пил.
- Не пил? Совсем? - черноусый даже привстал и надел берет. - Не может этого быть!
- А вот и может. Сумел человек взять себя в руки - и ни грамма не пил...
- Вы имеете в виду Иоганна фон Гете?
- Да. Я имею в виду Иоганна фон Гете, который ни грамма не пил.
- Странно... А если б Фридрих Шиллер поднес бы ему?.. бокал шампанского?..
- Все равно бы не стал. Взял бы себя в руки - и не стал. Сказал бы: не пью ни грамма.
Черноусый поник и затосковал. На глазах у публики рушилась вся его система, такая стройная система, сотканная из пылких и блестящих натяжек. "Помоги ему, Ерофеев, - шепнул я сам себе, - помоги человеку. Ляпни какую-нибудь аллегорию или...
- Так вы говорите: тайный советник Гете не пил ни грамма? - я повернулся к декабристу. - А почему он не пил, вы знаете? Что его заставляло не пить? Все честные умы пили, а он - не пил? Почему? Вот мы сейчас едем в Петушки и почему-то везде остановки, кроме Есино. Почему бы им не остановиться и в Есино? Так вот нет же. Проперли без остановки. А все потому, что в Есино нет пассажиров, они все садятся или в Храпунове, или во Фрязеве. Да. Идут от самого Есина до самого Храпунова или до самого Фрязева - и там садятся. Потому что все равно ведь поезд в Есино прочешет без остановки. Вот так поступал и Иоганн фон Гете, старый дурак. Думаете, ему не хотелось выпить? Конечно, хотелось. Так он, чтобы самому не скопытиться, вместо себя заставлял пить всех своих персонажей. Возьмите, хоть "Фауста", кто там не пьет? Все пьют. Фауст пьет и молодеет, Зибель пьет и лезет на Фауста, Мефистофель только и делает, что пьет и угощает буршей и поет им "Блоху". Вы спросите: для чего это нужно было тайному советнику Гете? Так я вам скажу: а для чего он заставил Вертера пустить себе пулю в лоб? Потому что - есть свидетельство - он сам был на грани самоубийства, но чтоб отделаться от искушения, заставил Вертера сделать это вместо себя. Вы понимаете? Он остался жить, но как бы покончил с собой. И был вполне удовлетворен. Это даже хуже прямого самоубийства. В этом больше трусости и эгоизма, и творческой низости...
Вот так же он и пил, как стрелялся, ваш тайный советник. Мефистофель выпьет - а ему хорошо, старому псу. Фауст добавит - а он, старый хрен, уже лыка не вяжет. Со мною на трассе дядя Коля работал - тот тоже: сам не пьет, боится, что чуть выпьет и сорвется, загудит на неделю, на месяц. А нас - так прямо чуть не принуждал. Разливает нам, крякает за нас, блаженствует, гад, ходит, как обалделый...
Вот так и ваш хваленый Иоганн фон Гете! Шиллер ему подносит, а он отказывается - еще бы! Алкоголик, он был, алкаш он был, ваш тайный советник, Иоганн фон Гете! И руки у него как бы тряслись!..
- Вот это да-а-а... - восторженно разглядывали меня и декабрист, и черноусый. Стройная система была восстановлена, и вместе с ней восстановилось веселье. Декабрист - широким жестом - вытащил из коверкотового пальто бутылку перцовой и поставил ее у ног черноусого. Черноусый вынул свою столичную. Все потирали руки - до странности возбужденно...
Мне налили - больше всех. Старому Митричу - тоже налили. Молодому тоже подали стакан - он радостно прижал его к левому соску правым бедром, и из обеих ноздрей его хлынули слезы ...
- Итак, за здоровье тайного советника Иоганна фон Гете?
Фрязево - 61-й километр.
-Да. За здоровье тайного советника Иоганна фон Гете.
Я, как только выпил, почувствовал, что пьянею сверх всякой меры и что все остальные - тоже...
-А ... разрешите вам задать один пустяшный вопрос, - сказал чер-ноусый сквозь усы и сквозь бутерброд в усах: он опять обращался толь-ко ко мне.
- Разрешите спросить: отчего это в глазах у вас столько грус-ти?.. Разве можно грустить, имея такие познания! Можно подумать - вы с утра ничего не пили!
Я даже обиделся: - Как, то есть, ничего! И разве это грусть? Это просто замутненность глаз... Я просто немного поддал...
- Нет, нет, эта замутненность - от грусти! Вы, как Гете! Вы всем вашим видом опровергаете одну из моих лемм, несколько умозрительную лемму, но все же выросшую из опыта! Вы, как Гете, все опровергае-те...
- Да чем же я опровергаю? Своей замутненностью...?
- Именно! Своей замутненностью! Вот послушайте, в чем моя за-ветная лемма: когда мы вечером пьем, а утром не пьем, какими мы бы-ваем вечером и какими становимся наутро? Я, например, если выпью - я весел чертовски, я подвижен и неистов, я места себе не нахожу, да. А наутро? - наутро я не просто н е в е с е л, не просто неподвижен, нет. Я ровно настолько же мрачнее обычного себя, трезвого себя, насколько веселее обычного был накануне. Если я накануне одержим был Эросом, то мое утреннее отвращение в точности равновелико вчерашним грезам. Что я хочу сказать? а вот, смотрите:
И черноусый изобразил на бумажке такую вот хреновину. И объяснил: горизонтальная линия - это линия обычной трезвости, п о в с е д н е в н а я линия. Наивысшая точка кривой - момент засыпания, наинизшая пробуждения с похмелья...
- Видите! Это же голая зеркальность! Глупая, глупая природа, ни о чем она не заботится так рьяно, как о равновесии! Не знаю, нравственна ли эта забота; но она строго геометрична! Смотрите: ведь эта кривая изображает нам не один только жизненный тонус, нет! Она все изображает. Вечером бесстрашие, даже если и есть причина бояться, бесстрашие и недооценка всех ценностей. Утром - переоценка всех ценностей, переоценка, переходящая в страх, совершенно беспричинный.
Если с вечера, спьяна природа нам "передала", то на утро она столько же и недодает, с математической точностью. Был у вас вечером позыв к идеалу - пожалуйста, с похмелья его сменит порыв к антиидеалу, а если идеал и остается, то вызывает антипорыв. Вот вам в двух словах моя заветная лемма...
Она - всеобща и к каждому применима. А у вас - все не как у людей, все, как у Гете!..
Я рассмеялся: "Почему ж она все-таки лемма, если она всеобща?.."
И декабрист - тоже рассмеялся: "Коли она всеобща, то почему же лемма? .."
- А потому и лемма! Потому что в расчет не принимает бабу! Человека в чистом виде лемма принимает, а бабу - не принимает! С появлением бабы нарушается всякая зеркальность. Если б баба не была бабой, лемма не была бы леммой. Лемма всеобща, пока нет бабы. Баба есть - и леммы уже нет... в особенности - если баба плохая, а лемма - хорошая...
Враз заговорили все. "Да что такое вообще: лемма?" И что такое плохая баба?" Плохих баб нет, только леммы одни бывают плохие...
- У меня, например, - сказал декабрист, - у меня тридцать баб, и одна чище другой, хоть и усов у меня нет. А у вас, допустим, усы и одна хорошая баба. Все-таки, я считаю: тридцать самых плохих баб лучше, чем одна, хоть и самая хорошая...
- При чем тут усы! Разговор о бабе идет, а не об усах!
- И об усах! Не было бы усов - не было б и разговора...
- Черт знает, что вы городите!.. Все-таки, я думаю: одна хорошая стоит всех ваших. Как вы на это смотрите?.. - черноусый опять поворотился ко мне. - С научной точки зрения, как вы на это смотрите?..
Я сказал:
- С научной, конечно, стоит. В Петушках, например, тридцать посудин меняют на полную бутылку зверобоя, и если ты принесешь, допустим...
" Как! Тридцать на одну! Почему так много!" - галдеж возобновился.
- Да иначе кто ж вам обменяет! Тридцать на двенадцать - это 3.60. А зверобой стоит 2.62. Это и дети знают. Отчего Пушкин умер, они еще не знают, а это - уже знают. А все-таки никакой сдачи. 3.60, конечно, хорошо, это лучше, чем 2.62, но все-таки сдачи не берешь, потому что за витриной стоит хорошая баба, а хорошую бабу надо уважить...
- Не пил? Совсем? - черноусый даже привстал и надел берет. - Не может этого быть!
- А вот и может. Сумел человек взять себя в руки - и ни грамма не пил...
- Вы имеете в виду Иоганна фон Гете?
- Да. Я имею в виду Иоганна фон Гете, который ни грамма не пил.
- Странно... А если б Фридрих Шиллер поднес бы ему?.. бокал шампанского?..
- Все равно бы не стал. Взял бы себя в руки - и не стал. Сказал бы: не пью ни грамма.
Черноусый поник и затосковал. На глазах у публики рушилась вся его система, такая стройная система, сотканная из пылких и блестящих натяжек. "Помоги ему, Ерофеев, - шепнул я сам себе, - помоги человеку. Ляпни какую-нибудь аллегорию или...
- Так вы говорите: тайный советник Гете не пил ни грамма? - я повернулся к декабристу. - А почему он не пил, вы знаете? Что его заставляло не пить? Все честные умы пили, а он - не пил? Почему? Вот мы сейчас едем в Петушки и почему-то везде остановки, кроме Есино. Почему бы им не остановиться и в Есино? Так вот нет же. Проперли без остановки. А все потому, что в Есино нет пассажиров, они все садятся или в Храпунове, или во Фрязеве. Да. Идут от самого Есина до самого Храпунова или до самого Фрязева - и там садятся. Потому что все равно ведь поезд в Есино прочешет без остановки. Вот так поступал и Иоганн фон Гете, старый дурак. Думаете, ему не хотелось выпить? Конечно, хотелось. Так он, чтобы самому не скопытиться, вместо себя заставлял пить всех своих персонажей. Возьмите, хоть "Фауста", кто там не пьет? Все пьют. Фауст пьет и молодеет, Зибель пьет и лезет на Фауста, Мефистофель только и делает, что пьет и угощает буршей и поет им "Блоху". Вы спросите: для чего это нужно было тайному советнику Гете? Так я вам скажу: а для чего он заставил Вертера пустить себе пулю в лоб? Потому что - есть свидетельство - он сам был на грани самоубийства, но чтоб отделаться от искушения, заставил Вертера сделать это вместо себя. Вы понимаете? Он остался жить, но как бы покончил с собой. И был вполне удовлетворен. Это даже хуже прямого самоубийства. В этом больше трусости и эгоизма, и творческой низости...
Вот так же он и пил, как стрелялся, ваш тайный советник. Мефистофель выпьет - а ему хорошо, старому псу. Фауст добавит - а он, старый хрен, уже лыка не вяжет. Со мною на трассе дядя Коля работал - тот тоже: сам не пьет, боится, что чуть выпьет и сорвется, загудит на неделю, на месяц. А нас - так прямо чуть не принуждал. Разливает нам, крякает за нас, блаженствует, гад, ходит, как обалделый...
Вот так и ваш хваленый Иоганн фон Гете! Шиллер ему подносит, а он отказывается - еще бы! Алкоголик, он был, алкаш он был, ваш тайный советник, Иоганн фон Гете! И руки у него как бы тряслись!..
- Вот это да-а-а... - восторженно разглядывали меня и декабрист, и черноусый. Стройная система была восстановлена, и вместе с ней восстановилось веселье. Декабрист - широким жестом - вытащил из коверкотового пальто бутылку перцовой и поставил ее у ног черноусого. Черноусый вынул свою столичную. Все потирали руки - до странности возбужденно...
Мне налили - больше всех. Старому Митричу - тоже налили. Молодому тоже подали стакан - он радостно прижал его к левому соску правым бедром, и из обеих ноздрей его хлынули слезы ...
- Итак, за здоровье тайного советника Иоганна фон Гете?
Фрязево - 61-й километр.
-Да. За здоровье тайного советника Иоганна фон Гете.
Я, как только выпил, почувствовал, что пьянею сверх всякой меры и что все остальные - тоже...
-А ... разрешите вам задать один пустяшный вопрос, - сказал чер-ноусый сквозь усы и сквозь бутерброд в усах: он опять обращался толь-ко ко мне.
- Разрешите спросить: отчего это в глазах у вас столько грус-ти?.. Разве можно грустить, имея такие познания! Можно подумать - вы с утра ничего не пили!
Я даже обиделся: - Как, то есть, ничего! И разве это грусть? Это просто замутненность глаз... Я просто немного поддал...
- Нет, нет, эта замутненность - от грусти! Вы, как Гете! Вы всем вашим видом опровергаете одну из моих лемм, несколько умозрительную лемму, но все же выросшую из опыта! Вы, как Гете, все опровергае-те...
- Да чем же я опровергаю? Своей замутненностью...?
- Именно! Своей замутненностью! Вот послушайте, в чем моя за-ветная лемма: когда мы вечером пьем, а утром не пьем, какими мы бы-ваем вечером и какими становимся наутро? Я, например, если выпью - я весел чертовски, я подвижен и неистов, я места себе не нахожу, да. А наутро? - наутро я не просто н е в е с е л, не просто неподвижен, нет. Я ровно настолько же мрачнее обычного себя, трезвого себя, насколько веселее обычного был накануне. Если я накануне одержим был Эросом, то мое утреннее отвращение в точности равновелико вчерашним грезам. Что я хочу сказать? а вот, смотрите:
И черноусый изобразил на бумажке такую вот хреновину. И объяснил: горизонтальная линия - это линия обычной трезвости, п о в с е д н е в н а я линия. Наивысшая точка кривой - момент засыпания, наинизшая пробуждения с похмелья...
- Видите! Это же голая зеркальность! Глупая, глупая природа, ни о чем она не заботится так рьяно, как о равновесии! Не знаю, нравственна ли эта забота; но она строго геометрична! Смотрите: ведь эта кривая изображает нам не один только жизненный тонус, нет! Она все изображает. Вечером бесстрашие, даже если и есть причина бояться, бесстрашие и недооценка всех ценностей. Утром - переоценка всех ценностей, переоценка, переходящая в страх, совершенно беспричинный.
Если с вечера, спьяна природа нам "передала", то на утро она столько же и недодает, с математической точностью. Был у вас вечером позыв к идеалу - пожалуйста, с похмелья его сменит порыв к антиидеалу, а если идеал и остается, то вызывает антипорыв. Вот вам в двух словах моя заветная лемма...
Она - всеобща и к каждому применима. А у вас - все не как у людей, все, как у Гете!..
Я рассмеялся: "Почему ж она все-таки лемма, если она всеобща?.."
И декабрист - тоже рассмеялся: "Коли она всеобща, то почему же лемма? .."
- А потому и лемма! Потому что в расчет не принимает бабу! Человека в чистом виде лемма принимает, а бабу - не принимает! С появлением бабы нарушается всякая зеркальность. Если б баба не была бабой, лемма не была бы леммой. Лемма всеобща, пока нет бабы. Баба есть - и леммы уже нет... в особенности - если баба плохая, а лемма - хорошая...
Враз заговорили все. "Да что такое вообще: лемма?" И что такое плохая баба?" Плохих баб нет, только леммы одни бывают плохие...
- У меня, например, - сказал декабрист, - у меня тридцать баб, и одна чище другой, хоть и усов у меня нет. А у вас, допустим, усы и одна хорошая баба. Все-таки, я считаю: тридцать самых плохих баб лучше, чем одна, хоть и самая хорошая...
- При чем тут усы! Разговор о бабе идет, а не об усах!
- И об усах! Не было бы усов - не было б и разговора...
- Черт знает, что вы городите!.. Все-таки, я думаю: одна хорошая стоит всех ваших. Как вы на это смотрите?.. - черноусый опять поворотился ко мне. - С научной точки зрения, как вы на это смотрите?..
Я сказал:
- С научной, конечно, стоит. В Петушках, например, тридцать посудин меняют на полную бутылку зверобоя, и если ты принесешь, допустим...
" Как! Тридцать на одну! Почему так много!" - галдеж возобновился.
- Да иначе кто ж вам обменяет! Тридцать на двенадцать - это 3.60. А зверобой стоит 2.62. Это и дети знают. Отчего Пушкин умер, они еще не знают, а это - уже знают. А все-таки никакой сдачи. 3.60, конечно, хорошо, это лучше, чем 2.62, но все-таки сдачи не берешь, потому что за витриной стоит хорошая баба, а хорошую бабу надо уважить...
- Да чем же она хороша, эта баба за витриной?
- Да тем и хороша, что плохая вообще бы посуду у вас не взяла. А хорошая баба - берет у вас плохую посуду, а взамен дает хорошую. И поэтому надо уважить... Для чего вообще на свете баба?
Все значительно помолчали. Каждый подумал свое, или все подумали одно и то же, не знаю.
- А для того, чтоб уважить. Что говорил Максим Горький на острове Капри?
"Мерило всякой цивилизации - способ отношения к женщине." Вот и я: прихожу я в Петушинский магазин, у меня с собой тридцать пустых посудин. Я говорю: "Хозяюшка!" - голосом таким пропитым и печальным говорю: "Хозяюшка! Зверобою мне, будьте добры.." И ведь знаю, что чуть ли не рупь передаю: 3.60 минус 2.62. Жалко. А она на меня смотрит: давать ему, гаду, сдачи или не давать? А я на нее смотрю: даст она мне, гадина, сдачи или не даст? Вернее, нет, в это мгновение я смотрю не на нее. Я смотрю сквозь нее и вдаль. И что же встает перед моим бессмысленным взором? Остров Капри встает. Растут агавы и тамаринды, а под ними сидит Максим Горький, из-под белых брюк волосатые ноги. И пальцем мне грозит: "Не бери сдачи! Не бери сдачи!" Я ему моргаю: мол, жрать будет нечего. "Ну, хорошо, я выпью, а чем я зажирать буду?:
А он: "Ничего, Веня, потерпишь. А коли хочешь жрать - так не пей". Так и ухожу, без всякой сдачи. Сержусь, конечно, думаю: "Мерило!" "Цивилизации!" Эх, Максим Горький, Максим же ты Горький, сдуру или спьяну ты сморозил такое на своем Капри? Тебе хорошо - ты там будешь жрать свои агавы, а мне чего жрать?.."
Публика смеялась. А внучек верещал: "И-и-и-и-и: какие агавы, какие хорошие капри..."
- А плохая баба? - сказал декабрист. - Разве не нужна бывает и плохая баба?
- Конечно! Конечно, нужна - отвечал я ему. - Хорошему человеку плохая баба иногда прямо необходима бывает. Вот я, например, двенадцать недель тому назад: я был во гробе, я уже четыре года лежал во гробе, так что уже и смердеть перестал. А ей говорят: "Вот - он во гробе. И, воскреси, если сможешь". А она подошла ко гробу - вы бы видели, как она подошла!
- Знаем! - сказал декабрист. - "Идет, как пишет. А пишет, как Лева. А Лева пишет фуево".
- Вот-вот! Подошла ко гробу и говорит: "Танифэ куми". Это значит, в переводе с древнежидовского: "Тебе говорю - встань и ходи". И что ж вы думаете? Встал - и пошел. И вот уже три месяца хожу, замутненный...
- Замутненность - от грусти, - повторил черноусый в беретке. - А грусть от бабы.
- Замутненность - оттого, что поддал, - перебил его декабрист.
- Да причем тут "поддал"! А "поддал" - то почему? Потому что, допустим, человек грустит и едет к бабе. Нельзя же ехать к бабе и не пить! - плохая, значит, баба! Да если даже и плохая - все равно надо выпить. Наоборот, чем хуже баба, тем лучше надо поддать!..
- Честное слово! - вскричал декабрист. - Как хорошо, что все мы такие развитые! У нас тут прямо как у Тургенева: все сидят и спорят про любовь. Давайте и я вам что-нибудь расскажу - про исключительную любовь и про то, как бывают необходимы плохие бабы!.. Давайте как у Тургенева! Пусть каждый чего-нибудь да расскажет...
"Давайте!" Давайте как у Тургенева!" Даже старый Митрич - и тот сказал: "Давайте!.."
61-й километр - 65-й километр.
Первым начал рассказывать декабрист:
- Один приятель был у меня, я его никогда не забуду. Он и всегда-то был какой-то одержимый, а тут не иначе как бес в него вошел. Он помешался - знаете на ком? На Ольге Эрдели, прославленной советской арфистке. Может быть, Вера Дулова тоже прославленная арфистка. Но он помешался именно на Эрдели. И ни разу-то он ее в жизни не видел, а только слышал по радио, как она бренчит на арфе, - а вот поди ж ты, помешался...
Помешался и лежит. Не работает, не учится, не курит, не пьет, с постели не встает, девушек не любит и в окошко не высовывается... Подай ему Ольгу Эрдели, и весь тут сказ. Наслажусь, мол, арфисткой Ольгой Эрдели и только тогда - воскресюсь: встану с постели, буду работать и учиться, буду пить и курить и высунусь в окошко. Мы ему говорим:
-Ну зачем тебе именно Эрдели? Возьми хоть Веру Дулову взамен Эрдели, Вера Дулова играет прекрасно!
А он: "Подавитесь вы своей Верой Дуловой! В гробу, я видел вашу Веру Дулову! Я с вашей Верой Дуловой и ...ать рядом не сяду!"
Ну, видим, малый совсем выкипает. Дня через три опять мы к нему подходим.
- Ну, как, все Ольгой Эрдели бредишь? Мы нашли лекарство: хочешь, мы завтра приволокем тебе Веру Дулову?
- Конечно, - отвечает, - если вы хотите, чтобы я ее, вашу Веру Дулову, удавил струною от арфы, - тогда , пожалуйста, волоките. Я ее удавлю.
Ну что делать? Малый совсем вымирает, надо его спасать. Пошел я к Ольге Эрдели, хотел объяснить ей в чем дело, да так и не решился. Хотел даже и к Вере Дуловой - да нет, думаю, удавит он ее, как незабудку. И иду я по Москве вечером, и грустно мне: они там на арфах сидят и играют, толстеют и пухнут на арфах, а от малого остались руины и пепел.
А тут мне встречается бабонька, не то, чтоб очень старая, но уже пьяная-пьяная. "Рррупь мне дай, - говорит. - Дай мне ррррупь!" И тут-то меня осенило. Я дал ей рупь и все ей объяснил: она, эта мандавошечка, оказалась понятливее Эрдели, а для пущей убедительности я заставил ее взять с собой балалайку...
И вот - я поволок ее к моему приятелю. Вошли: он все лежит и тоскует. Я ему сначала кинул балалайку, прямо с порога. А потом - швырнул ему в лицо эту Ольгу, я этой Ольгой в него запустил... "Вот она - Эрдели! Не веришь - спроси!"
И наутро смотрю: открылось окошко, он в него высунулся и потихоньку закурил. Потом - потихоньку заработал, заучился, запил... И стал человек как человек. Вот видите!..
- Да где же тут любовь и где Тургенев? - заговорили мы, почти не дав окончить. " Нет, ты давай про любовь! Ты читал Ивана Тургенева? Ну, коли читал, так и расскажи! Про первую любовь расскажи, про Зиночку, про вуаль, и как тебе хлыстом по роже съездили - вот примерно все это и расскажи..."
- Конечно, - прибавил я, - у Ивана Тургенева все это немножко не так, у него все собираются к камину, в цилиндрах, и держат жабо на отлете... Ну, да ладно, у нас и без камина есть чем согреться. А жабо - что нам жабо! Мы уже и без жабо - лыка не вяжем...
- Конечно! Конечно!
- Если любить по-тургеневски, это значит: суметь пожертвовать всем ради избранного создания! Суметь сделать то, что невозможно сделать, не любя по-тургеневски! Вот ты, например ( мы незаметно переходили на "ты". Вот ты, декабрист. Ты смог бы у этого приятеля, про которого рассказывал, - смог бы палец у него откусить? ради любимой женщины?
- Ну зачем палец?.. При чем тут палец? - застонал декабрист.
- Нет, нет, слушай. А ты мог бы: ночью, тихонько войти в парткабинет, снять штаны и выпить целый флакон чернил, а потом поставить флакон на место, одеть штаны и тихонько вернуться домой? ради любимой женщины? смог бы?..
- Боже мой! Нет, не смог бы.
- Ну вот то-то...
- А я бы смог! - проговорил вдруг дедушка Митрич. Так неожиданно, что все снова заерзали и запотирали руки. - А я бы смог чего-нибудь рассказать...
- Ты? Рассказать? Да ты, наверное, и не читал совсем Ивана Тургенева! ..
- Ну и пусть, что не читал... Мой внучек зато все читал...
- Ну, ладно! ладно! внучек потом расскажет! внучку потом слово дадим! Давай, папаша, валяй, рассказыай про любовь!..
"Представляю. - подумал я, - что это будет за чушь! что за несусветная чушь!" И я вдруг снова припомнил свою похвальбу в день знакомства с моей Царицей: "Еще выше нанесу околесицы! Нанесу еще выше!" Что ж, пусть рассказывает, этот слезящийся Митрич.
- Да тем и хороша, что плохая вообще бы посуду у вас не взяла. А хорошая баба - берет у вас плохую посуду, а взамен дает хорошую. И поэтому надо уважить... Для чего вообще на свете баба?
Все значительно помолчали. Каждый подумал свое, или все подумали одно и то же, не знаю.
- А для того, чтоб уважить. Что говорил Максим Горький на острове Капри?
"Мерило всякой цивилизации - способ отношения к женщине." Вот и я: прихожу я в Петушинский магазин, у меня с собой тридцать пустых посудин. Я говорю: "Хозяюшка!" - голосом таким пропитым и печальным говорю: "Хозяюшка! Зверобою мне, будьте добры.." И ведь знаю, что чуть ли не рупь передаю: 3.60 минус 2.62. Жалко. А она на меня смотрит: давать ему, гаду, сдачи или не давать? А я на нее смотрю: даст она мне, гадина, сдачи или не даст? Вернее, нет, в это мгновение я смотрю не на нее. Я смотрю сквозь нее и вдаль. И что же встает перед моим бессмысленным взором? Остров Капри встает. Растут агавы и тамаринды, а под ними сидит Максим Горький, из-под белых брюк волосатые ноги. И пальцем мне грозит: "Не бери сдачи! Не бери сдачи!" Я ему моргаю: мол, жрать будет нечего. "Ну, хорошо, я выпью, а чем я зажирать буду?:
А он: "Ничего, Веня, потерпишь. А коли хочешь жрать - так не пей". Так и ухожу, без всякой сдачи. Сержусь, конечно, думаю: "Мерило!" "Цивилизации!" Эх, Максим Горький, Максим же ты Горький, сдуру или спьяну ты сморозил такое на своем Капри? Тебе хорошо - ты там будешь жрать свои агавы, а мне чего жрать?.."
Публика смеялась. А внучек верещал: "И-и-и-и-и: какие агавы, какие хорошие капри..."
- А плохая баба? - сказал декабрист. - Разве не нужна бывает и плохая баба?
- Конечно! Конечно, нужна - отвечал я ему. - Хорошему человеку плохая баба иногда прямо необходима бывает. Вот я, например, двенадцать недель тому назад: я был во гробе, я уже четыре года лежал во гробе, так что уже и смердеть перестал. А ей говорят: "Вот - он во гробе. И, воскреси, если сможешь". А она подошла ко гробу - вы бы видели, как она подошла!
- Знаем! - сказал декабрист. - "Идет, как пишет. А пишет, как Лева. А Лева пишет фуево".
- Вот-вот! Подошла ко гробу и говорит: "Танифэ куми". Это значит, в переводе с древнежидовского: "Тебе говорю - встань и ходи". И что ж вы думаете? Встал - и пошел. И вот уже три месяца хожу, замутненный...
- Замутненность - от грусти, - повторил черноусый в беретке. - А грусть от бабы.
- Замутненность - оттого, что поддал, - перебил его декабрист.
- Да причем тут "поддал"! А "поддал" - то почему? Потому что, допустим, человек грустит и едет к бабе. Нельзя же ехать к бабе и не пить! - плохая, значит, баба! Да если даже и плохая - все равно надо выпить. Наоборот, чем хуже баба, тем лучше надо поддать!..
- Честное слово! - вскричал декабрист. - Как хорошо, что все мы такие развитые! У нас тут прямо как у Тургенева: все сидят и спорят про любовь. Давайте и я вам что-нибудь расскажу - про исключительную любовь и про то, как бывают необходимы плохие бабы!.. Давайте как у Тургенева! Пусть каждый чего-нибудь да расскажет...
"Давайте!" Давайте как у Тургенева!" Даже старый Митрич - и тот сказал: "Давайте!.."
61-й километр - 65-й километр.
Первым начал рассказывать декабрист:
- Один приятель был у меня, я его никогда не забуду. Он и всегда-то был какой-то одержимый, а тут не иначе как бес в него вошел. Он помешался - знаете на ком? На Ольге Эрдели, прославленной советской арфистке. Может быть, Вера Дулова тоже прославленная арфистка. Но он помешался именно на Эрдели. И ни разу-то он ее в жизни не видел, а только слышал по радио, как она бренчит на арфе, - а вот поди ж ты, помешался...
Помешался и лежит. Не работает, не учится, не курит, не пьет, с постели не встает, девушек не любит и в окошко не высовывается... Подай ему Ольгу Эрдели, и весь тут сказ. Наслажусь, мол, арфисткой Ольгой Эрдели и только тогда - воскресюсь: встану с постели, буду работать и учиться, буду пить и курить и высунусь в окошко. Мы ему говорим:
-Ну зачем тебе именно Эрдели? Возьми хоть Веру Дулову взамен Эрдели, Вера Дулова играет прекрасно!
А он: "Подавитесь вы своей Верой Дуловой! В гробу, я видел вашу Веру Дулову! Я с вашей Верой Дуловой и ...ать рядом не сяду!"
Ну, видим, малый совсем выкипает. Дня через три опять мы к нему подходим.
- Ну, как, все Ольгой Эрдели бредишь? Мы нашли лекарство: хочешь, мы завтра приволокем тебе Веру Дулову?
- Конечно, - отвечает, - если вы хотите, чтобы я ее, вашу Веру Дулову, удавил струною от арфы, - тогда , пожалуйста, волоките. Я ее удавлю.
Ну что делать? Малый совсем вымирает, надо его спасать. Пошел я к Ольге Эрдели, хотел объяснить ей в чем дело, да так и не решился. Хотел даже и к Вере Дуловой - да нет, думаю, удавит он ее, как незабудку. И иду я по Москве вечером, и грустно мне: они там на арфах сидят и играют, толстеют и пухнут на арфах, а от малого остались руины и пепел.
А тут мне встречается бабонька, не то, чтоб очень старая, но уже пьяная-пьяная. "Рррупь мне дай, - говорит. - Дай мне ррррупь!" И тут-то меня осенило. Я дал ей рупь и все ей объяснил: она, эта мандавошечка, оказалась понятливее Эрдели, а для пущей убедительности я заставил ее взять с собой балалайку...
И вот - я поволок ее к моему приятелю. Вошли: он все лежит и тоскует. Я ему сначала кинул балалайку, прямо с порога. А потом - швырнул ему в лицо эту Ольгу, я этой Ольгой в него запустил... "Вот она - Эрдели! Не веришь - спроси!"
И наутро смотрю: открылось окошко, он в него высунулся и потихоньку закурил. Потом - потихоньку заработал, заучился, запил... И стал человек как человек. Вот видите!..
- Да где же тут любовь и где Тургенев? - заговорили мы, почти не дав окончить. " Нет, ты давай про любовь! Ты читал Ивана Тургенева? Ну, коли читал, так и расскажи! Про первую любовь расскажи, про Зиночку, про вуаль, и как тебе хлыстом по роже съездили - вот примерно все это и расскажи..."
- Конечно, - прибавил я, - у Ивана Тургенева все это немножко не так, у него все собираются к камину, в цилиндрах, и держат жабо на отлете... Ну, да ладно, у нас и без камина есть чем согреться. А жабо - что нам жабо! Мы уже и без жабо - лыка не вяжем...
- Конечно! Конечно!
- Если любить по-тургеневски, это значит: суметь пожертвовать всем ради избранного создания! Суметь сделать то, что невозможно сделать, не любя по-тургеневски! Вот ты, например ( мы незаметно переходили на "ты". Вот ты, декабрист. Ты смог бы у этого приятеля, про которого рассказывал, - смог бы палец у него откусить? ради любимой женщины?
- Ну зачем палец?.. При чем тут палец? - застонал декабрист.
- Нет, нет, слушай. А ты мог бы: ночью, тихонько войти в парткабинет, снять штаны и выпить целый флакон чернил, а потом поставить флакон на место, одеть штаны и тихонько вернуться домой? ради любимой женщины? смог бы?..
- Боже мой! Нет, не смог бы.
- Ну вот то-то...
- А я бы смог! - проговорил вдруг дедушка Митрич. Так неожиданно, что все снова заерзали и запотирали руки. - А я бы смог чего-нибудь рассказать...
- Ты? Рассказать? Да ты, наверное, и не читал совсем Ивана Тургенева! ..
- Ну и пусть, что не читал... Мой внучек зато все читал...
- Ну, ладно! ладно! внучек потом расскажет! внучку потом слово дадим! Давай, папаша, валяй, рассказыай про любовь!..
"Представляю. - подумал я, - что это будет за чушь! что за несусветная чушь!" И я вдруг снова припомнил свою похвальбу в день знакомства с моей Царицей: "Еще выше нанесу околесицы! Нанесу еще выше!" Что ж, пусть рассказывает, этот слезящийся Митрич.
Надо чтить, повторяю, потемки чужой души, надо смотреть в них, пусть даже там и нет ничего, пусть там дрянь одна - все равно: смотри и чти, смотри и не плюй...
Дедушка начал рассказывать:
65-й километр - Павлово-Пасад.
- Председатель у нас был... Лоэнгрин его звали, строгий такой... и весь в чирьях... и каждый вечер на моторной лодке катался. Сядет в лодку и по речке плывет... плывет и чирья из себя выдавливает...
Из глаз рассказчика вытекала влага, и он был взволнован:
- А покатается он на лодке... придет к себе в правление, ляжет на пол... тут уже к нему не подступись - молчит и молчит. А если скажешь ему слово поперек - отвернется он в угол и заплачет... стоит и плачет, и пысает на пол, как маленький...
Дедушка вдруг умолк. Губы его искривились, синий нос его вспыхнул и погас. Он плакал! Плакал, как женщина, охватив руками голову, плечи его так и ходили ходуном, так и ходили, как волны...
- Ну и все, что ли, Митрич?..
Вагон содрогнулся от хохота. Все смеялись, безобразно и радостно. А внучек даже весь задергася, снизу вверх, чтобы слева направо не прыснуть себе в щиколотку. Черноусый сердился:
- Да где же тут Тургенев? Мы же договорились: как у Ивана Тургенева! А тут черт знает что такое! Какой-то весь в чирьях! да еще вдобавок "пысает"!
- Да ведь он, наверно, кинокартину пересказывал! - буркнул кто-то со стороны. Кинокартину "Председатель"!
- Какая там, к черту, кинокартина!..
А я сидел и понимал старого Митрича, понимал его слезы: ему просто все и всех было жалко: жалко председателя, за то, что ему дали такую позорную кличку, и стенку, которую он обмочил, и лодку, и чирьи - все жалко... Первая любовь или последняя жалость - какая разница? Бог, умирая на кресте, заповедовал нам жалость, а зубоскальства он нам не заповедовал. Жалость и любовь к мируедины. Любовь ко всякой персти, ко всякому чреву. И ко плоду всякого чрева - жалость.
- Давай, папаша, - сказал я ему, - давай я угощу тебя, ты заслужил! Ты хорошо рассказал про любовь!..
- И все, и все давайте выпьем! За орловского дворянина Ивана Тургенева, гражданина прекрасной Франции!
- Давайте! За орловского дворянина!..
Снова началось то же бульканье и тот же звон, потом опять шелестение и чмоканье. Этюд до диез минор, сочинение Ференца Листа, исполняется на бис.
Никто сразу и не заметил, как у входа в наше "купе" (назовем его "купе") выросла фигура женщины в коричневом берете, в жакетке и с черными усиками. Она вся была пьяна снизу доверху, и берет у нее разъезжался...
- Я тоже хочу Тургенева и выпить, - проговорила она всею утробою...
Замешательство длилось не больше двух мгновений.
- Аппетитная приходит во время еды, - съязвил декабрист. Все засмеялись.
- Чего тут смеяться, - сказал дедушка. - Баба как баба, хорошая, мягонькая...
- Таких хороших баб, - мрачно отозвался черноусый и снял берет, таких хороших баб надо в Крым отправлять, чтоб их там волки-медведи кушали...
- Ну, почему, почему! - я запротестовал и засуетился. - Пусть сядет. Пусть чего-нибудь да расскажет! "Читали Тургенева, читали Максима Горького, а толку с вас...!" Я потеснился. Я усадил ее и налил ей полстакана "тети Клавы".
Она выпила и вместо благодарности, приподняла с головы свой берет "Вот это - видите?" И показала всем свой шрам повыше уха. А потом торжественно помолчала - и снова протянула мне стакан: "Плесни еще, молодой человек, а не то упаду в обморок".
Я налил ей еще полстакана.
Павлово-Посад - Назарьево.
Она и это выпила, и снова как-то машинально. А выпив, настежь растворила свой рот и всем показала: "Видите - четырех зубов не хватает?" "Да где же зубы-то эти?" "А кто их знает, где они. Я женщина грамотная, а вот хожу без зубов. Он мне их выбил за Пушкина. А я слышу - у вас тут такой литературный разговор, дай думаю, я к ним присяду, выпью и заодно расскажу, как мне за Пушкина разбили голову и выбили четыре передних зуб а...
И она принялась рассказваыть, и чудовищен был стиль ее рассказа...
- Все с Пушкина и началось. К нам прислали комсорга Евтюшкина, он все щипался и читал стихи, а раз как-то ухватил меня за икры и спрашивает: "Мой чудный взгляд тебя томил?" Я говорю: "Ну, допустим, томил..." А он опять за икры: "В душе мой голос раздавался?" Тут он схватил меня в охапку и куда-то поволок. А когда уже выволок - я ходила все дни сама не своя, все твердила:"Пушкин - Евтюшкин - томил - раздавался". "Раздавался - томил - Евтюшкин - Пушкин". А потом опять: "Пушкин-Евтюшкин-..."
- Ты ближе к делу, ближе к передним зубам, - оборвал ее черноусый.
- Сейчас, сейчас будут и зубы! Будут вам и зубы!.. Что же дальше?.. Да, с этого дня все шло хорошо, целых полгода я с ним на сеновале Бога гневила, все шло хорошо! А потом этот Пушкин опять все напортил... Я ведь как Жанна д'Арк. Та тоже - нет, чтобы коров пасти и жать хлеба - так она села на лошадь и поскакала в Орлеан, на свою попу приключений искать. Вот так и я - как немножко напьюсь, так сразу к нему подступаю: "А кто за тебя детишек будет воспитывать? Пушкин, что ли?" А он огрызается: "Да каких там еще детишек? Ведь детишек-то нет! Причем же тут Пушкин!" А я ему на это: "Когда они будут, детишки, поздно будет Пушкина вспоминать!"
И так всякий раз - стоило мне немного напиться.
"Кто за тебя, - говорю, - детишек?.. Пушкин, что ли?" А он-прямо весь бесится: "Уйди, Дарья - кричит, - уйди! Перестань высекать огонь из души человека!" Я его ненавидела в эти минуты, так ненавидела, что в глазах у меня голова кружилась. А потом - все-таки ничего, опять любила, так любила, что по ночам просыпалась от этого...
И вот как-то однажды я уж совсем перепилась. Подлетаю я к нему и ору: "Пушкин, что ли, за тебя детишек воспитывать будет? А? Пушкин?" Он, как услышал о Пушкине, весь почернел и затрясся: "Пей, напивайся, а Пушкина не трогай! детишек - не трогай! Пей, все, пей мою кровь, но Господа Бога твоего не искушай!" А я в это время на больничном сидела, сотрясение мозгов и заворот кишок, а на юге в то время осень была, и я ему вот что тогда заорала: "Уходи от меня, душегуб, совсем уходи! Обойдусь! Месяцок поблядую и под поезд брошусь! А потом пойду в монастырь и схиму приму! Ты придешь прощения ко мне просить, а я выйду во всем черном, обаятельная такая, и тебе всю морду исцарапаю, собственным своим кукишем! Уходи!!" А потом кричу: "Ты хоть душу-то любишь во мне? Душу - любишь?" А он все трясется и чернеет: "Сердцем, - орет, - сердцем - да, сердцем люблю твою душу, но душою - нет, не люблю!!"
И как-то дико, по-оперному, рассмеялся, схватил меня, проломил мне череп и уехал во Владимир-на-Клязьме. Зачем уехал? К кому уехал? Мое недоумение разделяла вся Европа. А бабушка моя, глухонемая, с печки мне говорит: "Вот видишь, как далеко зашла ты, Дашенька, в поисках своего "я"! "
Да! А через месяц он вернулся. А я в это время пьяная была в дым, я как увидела его, упала на стол, засмеялась, засучила ногами: "Ага! закричала. - Умотал во Владимир-на-Клязьме! а кто за тебя детишек..." А он - не говоря ни слова - подошел, выбил мне четыре передних зуба, и уехал в Ростов-на-Дону, по путевке комсомола...
- Дело к обмороку, малый. Налей-ка еще чуток...
Все давились от смеха. Всех доконала, главное, это глухонемая бабушка.
- А где ж он теперь, твой Евтюшкин?..
- А кто его знает, где? Или в Сибири, или в Средней Азии. Если он приехал в Ростов и все еще живой, значит он где-нибудь в Средней Азии. А если до Ростова не доехал и умер, значит , в Сибири...
Дедушка начал рассказывать:
65-й километр - Павлово-Пасад.
- Председатель у нас был... Лоэнгрин его звали, строгий такой... и весь в чирьях... и каждый вечер на моторной лодке катался. Сядет в лодку и по речке плывет... плывет и чирья из себя выдавливает...
Из глаз рассказчика вытекала влага, и он был взволнован:
- А покатается он на лодке... придет к себе в правление, ляжет на пол... тут уже к нему не подступись - молчит и молчит. А если скажешь ему слово поперек - отвернется он в угол и заплачет... стоит и плачет, и пысает на пол, как маленький...
Дедушка вдруг умолк. Губы его искривились, синий нос его вспыхнул и погас. Он плакал! Плакал, как женщина, охватив руками голову, плечи его так и ходили ходуном, так и ходили, как волны...
- Ну и все, что ли, Митрич?..
Вагон содрогнулся от хохота. Все смеялись, безобразно и радостно. А внучек даже весь задергася, снизу вверх, чтобы слева направо не прыснуть себе в щиколотку. Черноусый сердился:
- Да где же тут Тургенев? Мы же договорились: как у Ивана Тургенева! А тут черт знает что такое! Какой-то весь в чирьях! да еще вдобавок "пысает"!
- Да ведь он, наверно, кинокартину пересказывал! - буркнул кто-то со стороны. Кинокартину "Председатель"!
- Какая там, к черту, кинокартина!..
А я сидел и понимал старого Митрича, понимал его слезы: ему просто все и всех было жалко: жалко председателя, за то, что ему дали такую позорную кличку, и стенку, которую он обмочил, и лодку, и чирьи - все жалко... Первая любовь или последняя жалость - какая разница? Бог, умирая на кресте, заповедовал нам жалость, а зубоскальства он нам не заповедовал. Жалость и любовь к мируедины. Любовь ко всякой персти, ко всякому чреву. И ко плоду всякого чрева - жалость.
- Давай, папаша, - сказал я ему, - давай я угощу тебя, ты заслужил! Ты хорошо рассказал про любовь!..
- И все, и все давайте выпьем! За орловского дворянина Ивана Тургенева, гражданина прекрасной Франции!
- Давайте! За орловского дворянина!..
Снова началось то же бульканье и тот же звон, потом опять шелестение и чмоканье. Этюд до диез минор, сочинение Ференца Листа, исполняется на бис.
Никто сразу и не заметил, как у входа в наше "купе" (назовем его "купе") выросла фигура женщины в коричневом берете, в жакетке и с черными усиками. Она вся была пьяна снизу доверху, и берет у нее разъезжался...
- Я тоже хочу Тургенева и выпить, - проговорила она всею утробою...
Замешательство длилось не больше двух мгновений.
- Аппетитная приходит во время еды, - съязвил декабрист. Все засмеялись.
- Чего тут смеяться, - сказал дедушка. - Баба как баба, хорошая, мягонькая...
- Таких хороших баб, - мрачно отозвался черноусый и снял берет, таких хороших баб надо в Крым отправлять, чтоб их там волки-медведи кушали...
- Ну, почему, почему! - я запротестовал и засуетился. - Пусть сядет. Пусть чего-нибудь да расскажет! "Читали Тургенева, читали Максима Горького, а толку с вас...!" Я потеснился. Я усадил ее и налил ей полстакана "тети Клавы".
Она выпила и вместо благодарности, приподняла с головы свой берет "Вот это - видите?" И показала всем свой шрам повыше уха. А потом торжественно помолчала - и снова протянула мне стакан: "Плесни еще, молодой человек, а не то упаду в обморок".
Я налил ей еще полстакана.
Павлово-Посад - Назарьево.
Она и это выпила, и снова как-то машинально. А выпив, настежь растворила свой рот и всем показала: "Видите - четырех зубов не хватает?" "Да где же зубы-то эти?" "А кто их знает, где они. Я женщина грамотная, а вот хожу без зубов. Он мне их выбил за Пушкина. А я слышу - у вас тут такой литературный разговор, дай думаю, я к ним присяду, выпью и заодно расскажу, как мне за Пушкина разбили голову и выбили четыре передних зуб а...
И она принялась рассказваыть, и чудовищен был стиль ее рассказа...
- Все с Пушкина и началось. К нам прислали комсорга Евтюшкина, он все щипался и читал стихи, а раз как-то ухватил меня за икры и спрашивает: "Мой чудный взгляд тебя томил?" Я говорю: "Ну, допустим, томил..." А он опять за икры: "В душе мой голос раздавался?" Тут он схватил меня в охапку и куда-то поволок. А когда уже выволок - я ходила все дни сама не своя, все твердила:"Пушкин - Евтюшкин - томил - раздавался". "Раздавался - томил - Евтюшкин - Пушкин". А потом опять: "Пушкин-Евтюшкин-..."
- Ты ближе к делу, ближе к передним зубам, - оборвал ее черноусый.
- Сейчас, сейчас будут и зубы! Будут вам и зубы!.. Что же дальше?.. Да, с этого дня все шло хорошо, целых полгода я с ним на сеновале Бога гневила, все шло хорошо! А потом этот Пушкин опять все напортил... Я ведь как Жанна д'Арк. Та тоже - нет, чтобы коров пасти и жать хлеба - так она села на лошадь и поскакала в Орлеан, на свою попу приключений искать. Вот так и я - как немножко напьюсь, так сразу к нему подступаю: "А кто за тебя детишек будет воспитывать? Пушкин, что ли?" А он огрызается: "Да каких там еще детишек? Ведь детишек-то нет! Причем же тут Пушкин!" А я ему на это: "Когда они будут, детишки, поздно будет Пушкина вспоминать!"
И так всякий раз - стоило мне немного напиться.
"Кто за тебя, - говорю, - детишек?.. Пушкин, что ли?" А он-прямо весь бесится: "Уйди, Дарья - кричит, - уйди! Перестань высекать огонь из души человека!" Я его ненавидела в эти минуты, так ненавидела, что в глазах у меня голова кружилась. А потом - все-таки ничего, опять любила, так любила, что по ночам просыпалась от этого...
И вот как-то однажды я уж совсем перепилась. Подлетаю я к нему и ору: "Пушкин, что ли, за тебя детишек воспитывать будет? А? Пушкин?" Он, как услышал о Пушкине, весь почернел и затрясся: "Пей, напивайся, а Пушкина не трогай! детишек - не трогай! Пей, все, пей мою кровь, но Господа Бога твоего не искушай!" А я в это время на больничном сидела, сотрясение мозгов и заворот кишок, а на юге в то время осень была, и я ему вот что тогда заорала: "Уходи от меня, душегуб, совсем уходи! Обойдусь! Месяцок поблядую и под поезд брошусь! А потом пойду в монастырь и схиму приму! Ты придешь прощения ко мне просить, а я выйду во всем черном, обаятельная такая, и тебе всю морду исцарапаю, собственным своим кукишем! Уходи!!" А потом кричу: "Ты хоть душу-то любишь во мне? Душу - любишь?" А он все трясется и чернеет: "Сердцем, - орет, - сердцем - да, сердцем люблю твою душу, но душою - нет, не люблю!!"
И как-то дико, по-оперному, рассмеялся, схватил меня, проломил мне череп и уехал во Владимир-на-Клязьме. Зачем уехал? К кому уехал? Мое недоумение разделяла вся Европа. А бабушка моя, глухонемая, с печки мне говорит: "Вот видишь, как далеко зашла ты, Дашенька, в поисках своего "я"! "
Да! А через месяц он вернулся. А я в это время пьяная была в дым, я как увидела его, упала на стол, засмеялась, засучила ногами: "Ага! закричала. - Умотал во Владимир-на-Клязьме! а кто за тебя детишек..." А он - не говоря ни слова - подошел, выбил мне четыре передних зуба, и уехал в Ростов-на-Дону, по путевке комсомола...
- Дело к обмороку, малый. Налей-ка еще чуток...
Все давились от смеха. Всех доконала, главное, это глухонемая бабушка.
- А где ж он теперь, твой Евтюшкин?..
- А кто его знает, где? Или в Сибири, или в Средней Азии. Если он приехал в Ростов и все еще живой, значит он где-нибудь в Средней Азии. А если до Ростова не доехал и умер, значит , в Сибири...
>заточит это
пидораха, плиз
>а перенятые у других стран блюда
ты хоть методичку по культурологии в руки брал, мамкин критик?
>Начну с хлеба
А теперь время для ШОКИРУЮЩЕЙ ИСТИНЫ, любая кухня основана на продуктах доступных выделенному этносу, и ВСЁ, ВСЁ блять, что лежит ниже полярного круга занималось выпечкой.
>восточноевропейский супец
А вы из-под какого шконаря откуда кукарекать вздумали?
>Главное побольше маянезику
Привет из совка. Отождествил сей продукт с Русской кухней - сильно наебался.
>манка - это клейкая комковатая субстанция
Привет из того же совка. Гореть на манку - ты что, из садика капчуешь?
>Бамп пельменями
Я люблю пельмени со сметаной. По отдельности оба продукта для меня много не значат, но вместе они создают квинтэссенцию вкуса и радости.
Два, реже три, раза в месяц, на свои выходные, когда квартира убрана, бельё выстирано и выглажено, и больше не остаётся глобальных бытовых забот, я устраиваю день пельменей. Как только открывается магазин местного мясного предприятия, я иду за свежей говядиной. Беру обычно килограмм. Дома, я режу его кусками и прокручиваю в мясорубке. У меня есть эта электронная машина фаршевания, но крутить самостоятельно, слышать как оно легонечко похрустывает внутри механизма - бесценно. После чего, я добавляю в мясо пряности. Это по настроению. После чего я оставляю мясо мариноваться, и приступаю к тесту. Тут нет ничего особенного, поэтому можно пропустить детальное описание этого процесса.
И вот - оно, рождение пельмешек. Как в детстве, я беру гранёный стакан, и высекаю им ровные круги на полотне теста. Кладу в каждый готовый круг шарик мяса, и сворачиваю тесто. Обычно готовлю по 50-60 штук. Они лежат на доске ровными десятками. Часть из них уже через час будет поглощена. Перед тем, как варить их, я мою всю использованную посуду. В это время я думаю, как смачно они будут падать мне в рот, вымазанные сметаной. И вот варка. первая партия 10-12 штук. Вода кипит и булькает, готовая принять новорожденных на их первое купание. Они падают в кастрюлю и тонут. Скоро они всплывут, что бы встретить финал своего недолгого сосуществования, будучи разжёванными и переваренными внутри меня.
И вот тарелка. На ней первые жертвы моего чревоугодия. Я специально не ем с самого утра, что бы обострить чувства, что бы глубже ощутить всю прелесть сочетания пельмешек со сметанкой. Заходит первый кусочек теста и мяса в кисломолочном соусе. Моя первая трапеза за сутки. Вкус горячего хлеба, пряного мяса и сметаны вызывает во мне восторг. Поедая каждый новый пельмень я вспоминаю самое хорошее из своего прошлого, после чего думаю, что у меня ещё примерно 50 таких лакомств.
И так проходит день. Я варю их маленькими порциями. 15 штук уходят в заморозку, что бы утро понедельника началось приятнейшим образом. Начало новой недели ознаменовывается хорошим вкусом и радостью. Через две или три недели всё повторится вновь, и я это прекрасно знаю, но всё же мне это не надоедает. Каждый пельмешек имеет свой вкус. Вкус, приправленный одним хорошим воспоминанием.
Валерьянки выпей, или галдола, гурман комнатный.
прожить. Сам я там не был, а вот мой друг Тихонов был.
Он говорит: идешь, идешь, видишь - кишлак, а в нем кизяками печку топят, а выпить ничего нет, но жратвы зато много: акыны, саксаул... Так он там и питался почти полгода: акынами и саксаулом. И ничего - приехал рыхлый и глаза навыкате...
- А в Сибири?..
- А в Сибири - нет, в Сибири не проживешь. В Сибири вообще никто не живет, одни только негры живут. Продуктов им туда не завозят, выпить им нечего, не говоря уж "поесть". Только один раз в год им привозят из Житомира вышитые полотенца - и негры на них вешаются...
- Да что еще за негры? - встрепенулся декабрист, чуть было задремавший. Какие в Сибири негры! Негры в Штатах живут, а не в Сибири! Вы, допустим, в Сибири были. А в Штатах вы были?..
- Был в Штатах! И не видел там никаких негров!
- Никаких негров? В Штатах??..
- Да! В Штатах! Ни единого негра!..
Все как-то настолько одурели, и столько было тумана в каждой голове, что ни для какого недоумения уже не хватало места. Женщину сложной судьбы, со шрамом и без зубов, - все разом и немедленно забыли. И сама она как-то забылась, и все остальные - забылись; один только юный Митрич, чтоб в присутствии дамы показаться хватом, то и дело сплевывал какой-то мочой поперек затылка...
- Значит, вы были в Штатах, - мямлил черноусый, - это очень и очень чрезвычайно! Негров там нет и никогда не было, это я допускаю... я вам верю, как родному... Но- скажите: свободы там тоже не было и нет?.. свобода так и остается призраком на этом континенте скорби? скажите...
- Да, - отвечал я ему, - свобода так и остается призраком на этом континенте скорби, и они так к этому привыкли, что почти не замечают. Вы только подумайте! У них - я много ходил и вглядывался - у них ни в одной гримасе, ни в жесте, ни в реплике нет ни малейшей неловкости, к которой мы так привыкли. На каждой роже изображается в минуту столько достоинства, что хватило бы всем нам на всю нашу великую семилетку. "Отчего бы это? думал я и сворачивал с Манхеттена на 5-ю авеню и сам себе отвечал: "От их паскудного самодовольства, и больше ни отчего." Но откуда берется самодовольство?? я застывал посреди авеню, чтобы разрешить мысль: "В мире пропагандных фикций и рекламных вывертов - откуда столько самодовольства?" Я шел в Гарлем и пожимал плечами: "Откуда? Игрушки идеологов монополий, марионетки пушечных королей - откуда у них такой аппетит? Жрут по пять раз на день, и очень плотно, и все с тем же бесконечным достоинством - а разве вообще может быть аппетит у хорошего человека, а тем более в Штатах!.."
- Да, да, да, - кивал головою старый Митрич, - они там кушают, а мы почти уже и не кушаем... весь рис увозим в Китай, весь сахар увозим на Кубу... а сами что будем кушать?..
- Ничего, папаша, ничего!.. Ты уже свое откушал, грех тебе говорить. Если будешь в Штатах - помни главное: не забывай Родину и доброту ее не забывай. Максим Горький не только о бабах писал, он писал и о Родине. Ты помнишь, что он писал?..
- Как же... помню... - и все выпитое выливалось у него из синих глаз - помню... "мы с бабушкой уходили все дальше в лес..."
- Да разве ж это про Родину, Митрич! - осоловело сердился черноусый. - Это про бабушку, а совсем не про Родину!..
И Митрич снова заплакал...
Назарьево - Дрезна.
А черноусый сказал:
- Вот вы много повидали, много поездили. Скажите: где больше ценят русского человека, по ту или по эту сторону Пиренеев?
- Не знаю, как по ту. А по эту - совсем не ценят. Я, например, был в Италии, там на русского человека никакого внимания. Они только поют и рисуют. Один, допустим, стоит и поет. А другой рядом с ним сидит и рисует того, кто поет. А третий - поодаль - поет про того, кто рисует... И так от этого грустно. А они нашей грусти - не понимают...
- Да ведь итальянцы! - разве они что-нибудь понимают! - поддержал черноусый.
- Именно. Когда я был в Венеции, в день святого Марка, - захотелось мне посмотреть на гребные гонки. И так мне грустно было от этих гонок! Сердце исходило слезами, но немотствовали уста. А итальянцы не понимают, смеются, пальцами на меня показывают: "Смотрите-ка , Ерофеев опять ходит, как пое...!" Да разве ж я как пое...! Просто - немотствуют уста...
Да мне в Италии, собственно, ничего и не надо было. Мне только три вещи хотелось там посмотреть: Везувий, Геркуланум и Помпею. Но мне сказали, что Везувия давно уже нет, и послали в Геркуланум. А в Геркулануме мне сказали: "Ну зачем тебе, дураку, Геркуланум? Иди-ка ты лучше в Помпею!" Прихожу в Помпею, а мне говорят: далась тебе эта Помпея! Ступай в Геркуланум!
Махнул рукой и подался во Францию. Иду, иду, подхожу уже к линии Мажино, и вдруг вспомнил: дай, думаю, вернусь, поживу немного у Луиджи Лонгоба койку у него сниму, книжки буду читать, чтобы зря не мотаться. Лучше б, конечно, у Пальмиро Тольятти койку снять, но ведь он недавно умер... А чем хуже Луиджи Лонго?..
А все-таки обратно не пошел. А пошел через Тироль в сторону Сорбонны. Прихожу в Сорбонну и говорю: хочу учиться на бакалавра. А меня спрашивают: "Если ты хочешь учиться на бакалавра - тебе должно быть что-нибудь присуще как феномену. А что тебе как феномену присуще?" Ну, что им ответить? Я говорю: "Ну что мне как феномену может быть присуще? Я ведь сирота". "Из Сибири?" - спрашивают. Говорю: "Из Сибири." "Ну, раз из Сибири, в таком случае хоть психике твоей да ведь должно быть что-нибудь присуще. А психике твоей - что присуще?" А подумал: это все-таки не Храпуново, а Сорбонна, надо сказать что-нибудь умное. Подумал и сказал: "Мне как феномену присущ самовозрастающий логос". А ректор Сорбонны, пока я думал про умное, тихо подкрался ко мне сзади, да как хряснет меня по шее: "Дурак ты, - говорит, - а никакой не Логос! Вон, - кричит, - вон, Ерофеев из нашей Сорбонны!" В первый раз я тогда пожалел, что не остался жить на квартире у товарища Луиджи Лонго...
Что ж мне оставалось делать, как не идти в Париж? Прихожу. Иду в сторону Нотр-Дама, иду и удивляюсь: кругом одни бардаки. Стоит только Эйфелева башня, а на ней генерал Де Голль, ест каштаны и смотрит в бинокль во все четыре стороны света. А какой смысл смотреть, если во всех четырех сторонах одни бардаки!...
По бульварам ходить, положим, там нет никакой возможности. Все снуют - из бардака в клинику, из клиники опять в бардак. И кругом столько трипперу, что дышать трудно. Я как-то выпил и пошел по Елисейским полям кругом столько трипперу, что ноги передвигаешь с трудом. Вижу: двое знакомых - она и он, оба жуют каштаны и оба старцы. Где я их видел? в газетах? не помню, короче, узнал: это Луи Арагон и Эльза Триоле. "Интересно, - прошмыгнула мысль у меня, - откуда они идут: из клиники в бардак или из бардака в клинику?" И сам же себя обрезал: "Стыдись. Ты в Париже, а не в Храпунове. Задай им лучше социальные вопросы, самые мучительные социальные вопросы..."
Догоняю Луи Арагона и говорю ему, открываю сердце, говорю, что я умираю от внутренних противоречий, и много еще чего - а он только на меня взглянул, козырнул мне, как старый ветеран, взял свою Эльзу под руку и дальше пошел. Я опять их догоняю, и теперь уже говорю не Луи, а Триоле: говорю, что умираю от недостатка впечатлений, и что меня одолевают сомнения именно тогда, когда я перестаю отчаиваться, тогда как в минуты отчаяния я сомнений не знал... - а она, как старая блядь, потрепала меня по щеке, взяла под руку своего Арагона и дальше пошла...
Потом я, конечно, узнал из печати, что это были совсем не те люди, это были, оказывается, Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар, ну да какая мне теперь разница? Я пошел
Он говорит: идешь, идешь, видишь - кишлак, а в нем кизяками печку топят, а выпить ничего нет, но жратвы зато много: акыны, саксаул... Так он там и питался почти полгода: акынами и саксаулом. И ничего - приехал рыхлый и глаза навыкате...
- А в Сибири?..
- А в Сибири - нет, в Сибири не проживешь. В Сибири вообще никто не живет, одни только негры живут. Продуктов им туда не завозят, выпить им нечего, не говоря уж "поесть". Только один раз в год им привозят из Житомира вышитые полотенца - и негры на них вешаются...
- Да что еще за негры? - встрепенулся декабрист, чуть было задремавший. Какие в Сибири негры! Негры в Штатах живут, а не в Сибири! Вы, допустим, в Сибири были. А в Штатах вы были?..
- Был в Штатах! И не видел там никаких негров!
- Никаких негров? В Штатах??..
- Да! В Штатах! Ни единого негра!..
Все как-то настолько одурели, и столько было тумана в каждой голове, что ни для какого недоумения уже не хватало места. Женщину сложной судьбы, со шрамом и без зубов, - все разом и немедленно забыли. И сама она как-то забылась, и все остальные - забылись; один только юный Митрич, чтоб в присутствии дамы показаться хватом, то и дело сплевывал какой-то мочой поперек затылка...
- Значит, вы были в Штатах, - мямлил черноусый, - это очень и очень чрезвычайно! Негров там нет и никогда не было, это я допускаю... я вам верю, как родному... Но- скажите: свободы там тоже не было и нет?.. свобода так и остается призраком на этом континенте скорби? скажите...
- Да, - отвечал я ему, - свобода так и остается призраком на этом континенте скорби, и они так к этому привыкли, что почти не замечают. Вы только подумайте! У них - я много ходил и вглядывался - у них ни в одной гримасе, ни в жесте, ни в реплике нет ни малейшей неловкости, к которой мы так привыкли. На каждой роже изображается в минуту столько достоинства, что хватило бы всем нам на всю нашу великую семилетку. "Отчего бы это? думал я и сворачивал с Манхеттена на 5-ю авеню и сам себе отвечал: "От их паскудного самодовольства, и больше ни отчего." Но откуда берется самодовольство?? я застывал посреди авеню, чтобы разрешить мысль: "В мире пропагандных фикций и рекламных вывертов - откуда столько самодовольства?" Я шел в Гарлем и пожимал плечами: "Откуда? Игрушки идеологов монополий, марионетки пушечных королей - откуда у них такой аппетит? Жрут по пять раз на день, и очень плотно, и все с тем же бесконечным достоинством - а разве вообще может быть аппетит у хорошего человека, а тем более в Штатах!.."
- Да, да, да, - кивал головою старый Митрич, - они там кушают, а мы почти уже и не кушаем... весь рис увозим в Китай, весь сахар увозим на Кубу... а сами что будем кушать?..
- Ничего, папаша, ничего!.. Ты уже свое откушал, грех тебе говорить. Если будешь в Штатах - помни главное: не забывай Родину и доброту ее не забывай. Максим Горький не только о бабах писал, он писал и о Родине. Ты помнишь, что он писал?..
- Как же... помню... - и все выпитое выливалось у него из синих глаз - помню... "мы с бабушкой уходили все дальше в лес..."
- Да разве ж это про Родину, Митрич! - осоловело сердился черноусый. - Это про бабушку, а совсем не про Родину!..
И Митрич снова заплакал...
Назарьево - Дрезна.
А черноусый сказал:
- Вот вы много повидали, много поездили. Скажите: где больше ценят русского человека, по ту или по эту сторону Пиренеев?
- Не знаю, как по ту. А по эту - совсем не ценят. Я, например, был в Италии, там на русского человека никакого внимания. Они только поют и рисуют. Один, допустим, стоит и поет. А другой рядом с ним сидит и рисует того, кто поет. А третий - поодаль - поет про того, кто рисует... И так от этого грустно. А они нашей грусти - не понимают...
- Да ведь итальянцы! - разве они что-нибудь понимают! - поддержал черноусый.
- Именно. Когда я был в Венеции, в день святого Марка, - захотелось мне посмотреть на гребные гонки. И так мне грустно было от этих гонок! Сердце исходило слезами, но немотствовали уста. А итальянцы не понимают, смеются, пальцами на меня показывают: "Смотрите-ка , Ерофеев опять ходит, как пое...!" Да разве ж я как пое...! Просто - немотствуют уста...
Да мне в Италии, собственно, ничего и не надо было. Мне только три вещи хотелось там посмотреть: Везувий, Геркуланум и Помпею. Но мне сказали, что Везувия давно уже нет, и послали в Геркуланум. А в Геркулануме мне сказали: "Ну зачем тебе, дураку, Геркуланум? Иди-ка ты лучше в Помпею!" Прихожу в Помпею, а мне говорят: далась тебе эта Помпея! Ступай в Геркуланум!
Махнул рукой и подался во Францию. Иду, иду, подхожу уже к линии Мажино, и вдруг вспомнил: дай, думаю, вернусь, поживу немного у Луиджи Лонгоба койку у него сниму, книжки буду читать, чтобы зря не мотаться. Лучше б, конечно, у Пальмиро Тольятти койку снять, но ведь он недавно умер... А чем хуже Луиджи Лонго?..
А все-таки обратно не пошел. А пошел через Тироль в сторону Сорбонны. Прихожу в Сорбонну и говорю: хочу учиться на бакалавра. А меня спрашивают: "Если ты хочешь учиться на бакалавра - тебе должно быть что-нибудь присуще как феномену. А что тебе как феномену присуще?" Ну, что им ответить? Я говорю: "Ну что мне как феномену может быть присуще? Я ведь сирота". "Из Сибири?" - спрашивают. Говорю: "Из Сибири." "Ну, раз из Сибири, в таком случае хоть психике твоей да ведь должно быть что-нибудь присуще. А психике твоей - что присуще?" А подумал: это все-таки не Храпуново, а Сорбонна, надо сказать что-нибудь умное. Подумал и сказал: "Мне как феномену присущ самовозрастающий логос". А ректор Сорбонны, пока я думал про умное, тихо подкрался ко мне сзади, да как хряснет меня по шее: "Дурак ты, - говорит, - а никакой не Логос! Вон, - кричит, - вон, Ерофеев из нашей Сорбонны!" В первый раз я тогда пожалел, что не остался жить на квартире у товарища Луиджи Лонго...
Что ж мне оставалось делать, как не идти в Париж? Прихожу. Иду в сторону Нотр-Дама, иду и удивляюсь: кругом одни бардаки. Стоит только Эйфелева башня, а на ней генерал Де Голль, ест каштаны и смотрит в бинокль во все четыре стороны света. А какой смысл смотреть, если во всех четырех сторонах одни бардаки!...
По бульварам ходить, положим, там нет никакой возможности. Все снуют - из бардака в клинику, из клиники опять в бардак. И кругом столько трипперу, что дышать трудно. Я как-то выпил и пошел по Елисейским полям кругом столько трипперу, что ноги передвигаешь с трудом. Вижу: двое знакомых - она и он, оба жуют каштаны и оба старцы. Где я их видел? в газетах? не помню, короче, узнал: это Луи Арагон и Эльза Триоле. "Интересно, - прошмыгнула мысль у меня, - откуда они идут: из клиники в бардак или из бардака в клинику?" И сам же себя обрезал: "Стыдись. Ты в Париже, а не в Храпунове. Задай им лучше социальные вопросы, самые мучительные социальные вопросы..."
Догоняю Луи Арагона и говорю ему, открываю сердце, говорю, что я умираю от внутренних противоречий, и много еще чего - а он только на меня взглянул, козырнул мне, как старый ветеран, взял свою Эльзу под руку и дальше пошел. Я опять их догоняю, и теперь уже говорю не Луи, а Триоле: говорю, что умираю от недостатка впечатлений, и что меня одолевают сомнения именно тогда, когда я перестаю отчаиваться, тогда как в минуты отчаяния я сомнений не знал... - а она, как старая блядь, потрепала меня по щеке, взяла под руку своего Арагона и дальше пошла...
Потом я, конечно, узнал из печати, что это были совсем не те люди, это были, оказывается, Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар, ну да какая мне теперь разница? Я пошел
Странная свинья - ты же все должен жрать,что дают?
по Нотр-Дам и снял там мансарду. Мансарда, мезонин, флигель, антресоли, чердак - я все это путаю и разницы никакой не вижу. Короче, я снял то, на чем можно лежать, писать и трубку курить. Выкурил я двенадцать трубок - и отослал в "Рувю де Пари" свое эссе под французским названием "Шик и блеск иммер жлегант". Эссе по вопросам любви.
А вы ведь сами знаете, как тяжело во Франции писать о любви. Потому что все, что касается любви, во Франции уже давно написано. Там о любви знают все, а у нас ничего не знают о любви. Покажи нашему человеку со средним образованием, покажи ему твердый шанкр и спроси: "Какой это шанкр твердый или мягкий?" - он обязательно брякнет: "Мягкий, конечно", а покажи ему мягкий - так он и совсем растеряется. А там - нет. Там, может быть, не знают, сколько стоит зверобой, но уж если шанкр мягкий, так он для каждого будет мягок и твердым его никто не назовет...
Короче, "Ревю де Пари" вернул мне мое эссе, под тем предлогом, что оно написано по-русски, что французский один только заголовок. Что ж вы думаете? - я отчаялся? Я выкурил на антресолях еще тринадцать трубок - и создал новое эссе, тоже посвященное любви. На этот раз оно все, от начала до конца, было написано по-французски, русским был только заголовок: "Стервозность как высшая и последняя стадия блядовитости". И отослал в "Ревю де Пари".
- И вам опять его вернули? - спросил черноусый, в знак участия рассказчику и как бы сквозь сон...
- Разумеется, вернули. Язык мой признали блестящим, а основную идею ложной. К русским условиям, - сказали, - возможно, это и применимо, но к французским - нет; у вас, у русских, ваша блядовитость, достигнув предела стервозности, будет насильственно упразднена и заменена онанизмом по обязательной программе; у нас же, у французов, хотя и не исключено в будущем органическое врастание некоторых элементов русского онанизма, с программой более произвольной, в нашу отечественную содомию, в которую через кровосмесительство - трансформируется наша стервозность, но врастание это будет протекать в русле нашей традиционной блядовитости и совершенно перманентно!..
Короче, они совсем за...али мне мозги. Так что я плюнул, сжег свои рукописи вместе с мансардой и антресолями - и через Верден попер к Ламаншу. Я шел, думал и шел - к Альбиону. Я шел и думал: "Почему я все-таки не остался жить на квартире Луиджи Лонго?" Я шел и пел: "Королева Британии тяжко больна, дни и ночи ее сочтены..." А в окрестностях Лондон а...
- Позвольте, - прервал меня черноусый, - меня поражает ваш размах, нет, я верю вам, как родному, меня поражает та легкость, с какой вы преодолевали все государственные границы...
Дрезно - 85-й километр.
- Да что же тут такого поразительного! И какие еще границы?! Граница нужна для того, чтобы не перепутать нации. У нас, например, стоит пограничник и твердо знает, что граница эта - не фикция и не эмблема, и потому что по одну сторону границы говорят на русском и больше пьют, а по другую меньше пьют и говорят на нерусском...
А там? Какие там могут быть границы, если все одинаково пьют и все говорят не по-русски! Там, может быть, и рады куда-нибудь поставить пограничника, да просто некуда поставить. Вот и шляются там пограничники без всякого дела, тоскуют и просят прикурить... Так что там на этот счет совершенно свободно... Хочешь ты, например, остановиться в Эболи пожалуйста, останавливайся в Эболи. Хочешь идти в Каноссу - никто тебе не мешает, иди в Каноссу. Хочешь перейти Рубикон - переходи.
Так что ничего удивительного... В двенадцать ноль-ноль по Гринвичу я уже был представлен директору Британского музея, фамилия у него какая-то звучная и дурацкая, вроде сфр Комби Корм: "Чего вы от нас хотите?" спросил директор Британского музея. "Я хочу у вас ангажироваться. Вернее, чтобы вы меня ангажировали, вот чего я хочу..."
"Это в таких-то штанах, чтобы я вас стал ангажировать?" - сказал директор Британского музея. "Это в каких же таких штанах?" - переспросил я его со скрытой досадой. А он, как будто не расслышал, стал передо мной на карачки и принялся обнюхивать мои носки. Обнюхав, встал, поморщился, сплюнул, а потом спросил: "Это в таких-то носках, чтобы я вас ангажировал? "
- В каких же это носках?! - заговорил я, уже досады и не скрывая, в каких же это носках?! Вот те носки, которые я таскал на Родине, те действительно пахли, да. Но я перед отъездом их сменил, потому что в человеке все должно быть прекрасно: и душа, и мысли, и...
А он не захотел и слушать. Пошел в палату лордов и там сказал: "Лорды! вот тут у меня за дверью стоит один подонок. Он из снежной России, но вроде не очень пьяный. Что мне с ним делать, с этим горемыкой? Ангажировать это чучело? или не давать этому пугалу никакого ангажемента?" А лорды рассмотрели меня в монокли и говорят: "А ты попробуй, Уильям! попробуй, выставь его для обозрения! этот пыльный мудак впишется в любой интерьер!" Тут слово взяла королева Британии. Она подняла руку и крикнула:
-Контролеры! Контролеры!.. - загремело по всему вагону, загремело и взорвалось: "Контролеры!!.."
Мой рассказ оборвался в наинтереснейшем месте. Но не только рассказ оборвался: и рьяная полудремота черноусого, и сон декабриста, - все было прервано на полпути. Старый Митрич очнулся, весь в слезах, а молодой ослепил всех своей свистящей жевотой, переходящей в смех и дефекацию. Одна только женщина сложной судьбы, прикрыв беретом выбитые зубы, спала как Фатаморгана...
Собственно говоря, на Петушинской ветке контролеров никто не боится, потому что все без билета. Если какой-нибудь отщепенец спьяну и купит билет, так ему, конечно, неудобно, когда идут контролеры: когда к нему подходят за билетом, он не смотрит ни на кого - ни на ревизора, ни на публику, как будто хочет провалиться сквозь землю. А ревизор рассматривает его билет как-то брезгливо, а на него самого глядит уничтожающе, как на гадину. А публика - публика смотрит на "зайца" большими, красивыми глазами, как бы говоря: глаза опусти, мудозвон! совесть заела! А в глаза ревизору глядят еще решительней: вот мы какие - и можешь ли ты осущить нас? Подходи к нам, Семеныч, мы тебя не обидим...
До того, как Семеныч стал старшим ревизором, все выглядело иначе: в те дни безбилетников, как индусов, сгоняли в резервации и лупили по головам Ефроном и Брокгаузом, а потом штрафовали и выплескивали из вагона. В те дни, скрываясь от контролера, они бежали сквозь вагоны паническими стадами, увлекая за собой даже тех, кто с билетом. Однажды, на моих глазах, два маленьких мальчика, поддавшись всеобщей панике, побежали вместе со стадом и были насмерть раздавлены - так и остались лежать в проходе, в посиневших руках сжимая свои билеты...
Старший ревизор Семеныч все изменил: он упразднил всякие штрафы и резервации. Он делал проще: он брал с безбилетника по грамму за километр. По всей России шоферня берет с "грачей" за километр по копейке, а Семеным брал в полтора раза дешевле: по грамму за километр. Если, например, ты едешь из Чузлинки в Усад, расстояние девяносто километров, ты наливаешь Семенычу девяносто грамм и дальше едешь совершенно спокойно, развалясь на лавочке, как негоциант...
Итак, нововведение Семеныча укрепило связь ревизора с широкою массою, удешевляло эту связь, упрощало и гуманизировало... И в том всеобщем трепете, который вызывает крик "Контролеры!!" - нет никакого страха. В этом трепете одно лишь предвосхищение...
Семеныч вошел в вагон, плотоядно улыбаясь. Он уже едва держался на ногах, он доезжал, обычно, только до Орехово-Зуева, а в Орехово-Зуеве выскакивал и шел в свою контору, набравшись до блевотины...
- Это ты опять, Митрич? Опять в Орехово? кататься на карусели? с вас обоих сто восемьдесят. А это ты, черноусый? Салтыковская - Орехово-Зуево? Семьдесят два грамма. Разбудите эту блядь и спросите, сколько с нее причитается. А ты, коверкот, куда и откуда? Серп и Молот - Покров? Сто пять, будьте любезны. Все меньше становится "зайцев". Когда-то это вызывало "гнев и возмущение", теперь же вызывает "законную гордость"... А
А вы ведь сами знаете, как тяжело во Франции писать о любви. Потому что все, что касается любви, во Франции уже давно написано. Там о любви знают все, а у нас ничего не знают о любви. Покажи нашему человеку со средним образованием, покажи ему твердый шанкр и спроси: "Какой это шанкр твердый или мягкий?" - он обязательно брякнет: "Мягкий, конечно", а покажи ему мягкий - так он и совсем растеряется. А там - нет. Там, может быть, не знают, сколько стоит зверобой, но уж если шанкр мягкий, так он для каждого будет мягок и твердым его никто не назовет...
Короче, "Ревю де Пари" вернул мне мое эссе, под тем предлогом, что оно написано по-русски, что французский один только заголовок. Что ж вы думаете? - я отчаялся? Я выкурил на антресолях еще тринадцать трубок - и создал новое эссе, тоже посвященное любви. На этот раз оно все, от начала до конца, было написано по-французски, русским был только заголовок: "Стервозность как высшая и последняя стадия блядовитости". И отослал в "Ревю де Пари".
- И вам опять его вернули? - спросил черноусый, в знак участия рассказчику и как бы сквозь сон...
- Разумеется, вернули. Язык мой признали блестящим, а основную идею ложной. К русским условиям, - сказали, - возможно, это и применимо, но к французским - нет; у вас, у русских, ваша блядовитость, достигнув предела стервозности, будет насильственно упразднена и заменена онанизмом по обязательной программе; у нас же, у французов, хотя и не исключено в будущем органическое врастание некоторых элементов русского онанизма, с программой более произвольной, в нашу отечественную содомию, в которую через кровосмесительство - трансформируется наша стервозность, но врастание это будет протекать в русле нашей традиционной блядовитости и совершенно перманентно!..
Короче, они совсем за...али мне мозги. Так что я плюнул, сжег свои рукописи вместе с мансардой и антресолями - и через Верден попер к Ламаншу. Я шел, думал и шел - к Альбиону. Я шел и думал: "Почему я все-таки не остался жить на квартире Луиджи Лонго?" Я шел и пел: "Королева Британии тяжко больна, дни и ночи ее сочтены..." А в окрестностях Лондон а...
- Позвольте, - прервал меня черноусый, - меня поражает ваш размах, нет, я верю вам, как родному, меня поражает та легкость, с какой вы преодолевали все государственные границы...
Дрезно - 85-й километр.
- Да что же тут такого поразительного! И какие еще границы?! Граница нужна для того, чтобы не перепутать нации. У нас, например, стоит пограничник и твердо знает, что граница эта - не фикция и не эмблема, и потому что по одну сторону границы говорят на русском и больше пьют, а по другую меньше пьют и говорят на нерусском...
А там? Какие там могут быть границы, если все одинаково пьют и все говорят не по-русски! Там, может быть, и рады куда-нибудь поставить пограничника, да просто некуда поставить. Вот и шляются там пограничники без всякого дела, тоскуют и просят прикурить... Так что там на этот счет совершенно свободно... Хочешь ты, например, остановиться в Эболи пожалуйста, останавливайся в Эболи. Хочешь идти в Каноссу - никто тебе не мешает, иди в Каноссу. Хочешь перейти Рубикон - переходи.
Так что ничего удивительного... В двенадцать ноль-ноль по Гринвичу я уже был представлен директору Британского музея, фамилия у него какая-то звучная и дурацкая, вроде сфр Комби Корм: "Чего вы от нас хотите?" спросил директор Британского музея. "Я хочу у вас ангажироваться. Вернее, чтобы вы меня ангажировали, вот чего я хочу..."
"Это в таких-то штанах, чтобы я вас стал ангажировать?" - сказал директор Британского музея. "Это в каких же таких штанах?" - переспросил я его со скрытой досадой. А он, как будто не расслышал, стал передо мной на карачки и принялся обнюхивать мои носки. Обнюхав, встал, поморщился, сплюнул, а потом спросил: "Это в таких-то носках, чтобы я вас ангажировал? "
- В каких же это носках?! - заговорил я, уже досады и не скрывая, в каких же это носках?! Вот те носки, которые я таскал на Родине, те действительно пахли, да. Но я перед отъездом их сменил, потому что в человеке все должно быть прекрасно: и душа, и мысли, и...
А он не захотел и слушать. Пошел в палату лордов и там сказал: "Лорды! вот тут у меня за дверью стоит один подонок. Он из снежной России, но вроде не очень пьяный. Что мне с ним делать, с этим горемыкой? Ангажировать это чучело? или не давать этому пугалу никакого ангажемента?" А лорды рассмотрели меня в монокли и говорят: "А ты попробуй, Уильям! попробуй, выставь его для обозрения! этот пыльный мудак впишется в любой интерьер!" Тут слово взяла королева Британии. Она подняла руку и крикнула:
-Контролеры! Контролеры!.. - загремело по всему вагону, загремело и взорвалось: "Контролеры!!.."
Мой рассказ оборвался в наинтереснейшем месте. Но не только рассказ оборвался: и рьяная полудремота черноусого, и сон декабриста, - все было прервано на полпути. Старый Митрич очнулся, весь в слезах, а молодой ослепил всех своей свистящей жевотой, переходящей в смех и дефекацию. Одна только женщина сложной судьбы, прикрыв беретом выбитые зубы, спала как Фатаморгана...
Собственно говоря, на Петушинской ветке контролеров никто не боится, потому что все без билета. Если какой-нибудь отщепенец спьяну и купит билет, так ему, конечно, неудобно, когда идут контролеры: когда к нему подходят за билетом, он не смотрит ни на кого - ни на ревизора, ни на публику, как будто хочет провалиться сквозь землю. А ревизор рассматривает его билет как-то брезгливо, а на него самого глядит уничтожающе, как на гадину. А публика - публика смотрит на "зайца" большими, красивыми глазами, как бы говоря: глаза опусти, мудозвон! совесть заела! А в глаза ревизору глядят еще решительней: вот мы какие - и можешь ли ты осущить нас? Подходи к нам, Семеныч, мы тебя не обидим...
До того, как Семеныч стал старшим ревизором, все выглядело иначе: в те дни безбилетников, как индусов, сгоняли в резервации и лупили по головам Ефроном и Брокгаузом, а потом штрафовали и выплескивали из вагона. В те дни, скрываясь от контролера, они бежали сквозь вагоны паническими стадами, увлекая за собой даже тех, кто с билетом. Однажды, на моих глазах, два маленьких мальчика, поддавшись всеобщей панике, побежали вместе со стадом и были насмерть раздавлены - так и остались лежать в проходе, в посиневших руках сжимая свои билеты...
Старший ревизор Семеныч все изменил: он упразднил всякие штрафы и резервации. Он делал проще: он брал с безбилетника по грамму за километр. По всей России шоферня берет с "грачей" за километр по копейке, а Семеным брал в полтора раза дешевле: по грамму за километр. Если, например, ты едешь из Чузлинки в Усад, расстояние девяносто километров, ты наливаешь Семенычу девяносто грамм и дальше едешь совершенно спокойно, развалясь на лавочке, как негоциант...
Итак, нововведение Семеныча укрепило связь ревизора с широкою массою, удешевляло эту связь, упрощало и гуманизировало... И в том всеобщем трепете, который вызывает крик "Контролеры!!" - нет никакого страха. В этом трепете одно лишь предвосхищение...
Семеныч вошел в вагон, плотоядно улыбаясь. Он уже едва держался на ногах, он доезжал, обычно, только до Орехово-Зуева, а в Орехово-Зуеве выскакивал и шел в свою контору, набравшись до блевотины...
- Это ты опять, Митрич? Опять в Орехово? кататься на карусели? с вас обоих сто восемьдесят. А это ты, черноусый? Салтыковская - Орехово-Зуево? Семьдесят два грамма. Разбудите эту блядь и спросите, сколько с нее причитается. А ты, коверкот, куда и откуда? Серп и Молот - Покров? Сто пять, будьте любезны. Все меньше становится "зайцев". Когда-то это вызывало "гнев и возмущение", теперь же вызывает "законную гордость"... А
ты, Веня?..
И Семеныч всего меня кровожадно обдал перегаром:
- А ты, Веня? Как всегда: "Москва - Петушки"?
85-й километр - Орехово-Зуево.
-Да. Как всегда. И теперь уже навечно: Москва - Петушки...
-И ты думаешь, Шехерезада, что ты и на этот раз от меня отвертишься?! Да?..
Тут я должен сделать маленькое отступленьице, и пока Семеныч пьет положенную ему штрафную дозу, я поскорее вам объясню, почему "Шехерезада" и что значит "отвертишься".
Прошло уже три года, как я впервые столкнулся с Семенычем. Тогда он только заступил на должность. Он подошел ко мне и спросил: "Москва Петушки? Сто двадцать пять." И когда я не понял в чем дело, он объяснил мне в чем дело. И когда я сказал, что у меня с собой ни грамма нет, он мне сказал на это: "Так что же? бить тебе морду, если у тебя с собой ни грамма нет?" Я ответил ему, что бить не надо и промямлил что-то из области Римского права. Он страшно заинтересовался и попросил меня рассказать подробнее обо всем античном и римском. Я стал рассказывать, и дошел уже до скандальной истории с Лукрецией и Тарквинием, но тут ему надо было выскакивать в Орехово-Зуеве, а он так и не успел дослушать, что же все-таки случилось с Лукрецией: достиг своего шалопай Тарквиний или не достиг?..
А Семеныч, между нами говоря, редчайший бабник и утопист, история мира привлекала его единственно лишь альковной своей стороною. И когда через неделю в районе Фрязева снова нагрянули контролеры, Семеныч уже не сказал мне: "Москва-Петушки? Сто двадцать пять." Нет, он кинулся ко мне за продолжением: "Ну, как? У...л он все-таки эту Лукрецию?"
И я рассказал ему, что было дальше. Я от римской истории перешел к христианской и дошел уже до истории с Гипатией. Я ему говорил: "И вот, по наущению патриарха Кирилла, одержимые фанатизмом монахи Александрии сорвали одежды с прекрасной Гипатии и..." Но тут наш поезд, как вкопанный, остановился в Орехово-Зуево, и Семеныч выскочил на перрон, вконец заинтригованный...
И так продолжалось три года, каждую неделю. На линии "Москва-Петушки" я был единственным безбилетником, кто ни разу еще не подносил Семенычу ни единого грамма и тем не менее оставался в живых и непобитых. Но всякая история имеет конец, и мировая история - тоже...
В прошлую пятницу я дошел до Индиры Ганди, Моше Даяна и Дубчека. Дальше этого идти было некуда...
И вот - Семеныч выпил свою штрафную, крякнул и посмотрел на меня, как удав и султан Шахриар:
- Москва-Петушки? Сто двадцать пять.
- Семеныч! - отвечал я, почти умоляюще, - Семеныч! Ты выпил сегодня много?..
- Прилично, - отвечал мне Семеныч, не без самодовольства. Он пьян был в дымину...
- А значит: есть в тебе воображение? Значит: устремиться в будущее тебе по силам? Значит: ты можешь вместе со мной перенестись из мира темного прошлого в век золотой, который "ей-ей, грядет"?
- Могу, Веня, могу! сегодня я все могу!..
- От третьего рейха, четвертого позвонка, пятой республики и семнадцатого съезда - можешь ли шагнуть, вместе со мной, в мир вожделенного всем иудеям пятого царства, седьмого неба и второго пришествия?..
- Могу! - рокотал Семеныч. - Говори, говори, Шахразада!
- Так слушай. То будет день, "избраннейший всех дней". В тот день истомившийся Симеон скажет, наконец: "Ныне отпущаещи раба Твоего, Владык а..." и скажет архангел Гавриил: "Богородица Дева, радуйся, благословенна ты между женами." И доктор Фауст проговорит: "Вот - мгновенье! Продлись и постой." И все, чье имя вписано в книгу жизни, запоют: "Исайя, ликуй!" И Диоген погасит свой фонарь. И будет добро и красота, и все будет хорошо, и все будут хорошие, и кроме добра и красоты ничего не будет, и сольются в поцелуе...
- Сольются в поцелуе?.. - заерзал Семеныч, уже в нетерпении...
- Да! И сольются в поцелуе мучитель и жертва; и злоба, и помысел, и рассчет покинут сердца, и женщина...
- Женщина!! - затрепетал Семеныч. - Что? что женщина?!!!..
- И женщина Востока сбросит с себя паранджу! окончательно сбросит с себя паранджу угнетенная женщина Востока! И возляжет...
- Возляжет?!! - тут уж он весь задергался.
- Да. И возляжет волк рядом с агнцем, и ни одна слеза не прольется и кавалеры выберут себе барышень, кому какая нравится, и...
- О-о-о-о! - застонал Семеныч. - Скоро ли она? Скоро ли будет?.. - и вдруг как гитана, заломил свои руки, а потом суетливо, путаясь в одежде, стал снимать с себя и мундир, и форменные брюки, и все, до самой нижней своей интимности...
Я, как ни был пьян, поглядел на него с изумлением. А публика, трезвая публика, почти повскакала с мест, и в десятках глаз ее было написано громадное "ого"! Она, эта публика, все поняла не так, как надо было бы понять...
А надо вам заметить, что гомосексуализм в нашей стране изжит хоть и окончательно, но не целиком. Вернее, целиком, но не полностью. А вернее даже так: целиком и полностью, но не окончательно. У публики ведь что сейчас на уме? Один только гомосексуализм. Ну, еще арабы на уме, Израиль, Голанские высоты, Моше Даян. Ну, а если прогнать Моше Даяна с Голанских высот, а арабов с иудеями примирить? - что тогда останется в головах людей? Один только чистый гомосексуализм.
Допустим, смотрят они телевизор: генерал де Голль и Жорж Помпиду встречаются на дипломатическом приеме. Естественно, оба они улыбаются и руки друг другу жмут. А уж публика: "Ого!? - говорит - Ай да генерал де Голль!" или "Ого! Ай да Жорж Помпиду!"
Вот так они и на нас смотрели теперь. У каждого в круглых глазах было написано это "Ого!"
- Семеныч! Семеныч! - я обхватил его и потащил на площадку вагона. На нас же смотрят!.. Опомнись!.. Пойдем!..
Он был чудовищно тяжел. Он был размягчен и зыбок. Я едва дотащил его до тамбура и поставил у входных дверей...
- Веня! Скажи мне... женщина Востока... если снимет с себя парандж у... на ней что-нибудь останется?.. Что-нибудь есть у нее под паранджой?..
Я не успел ответить. Поезд, как вкопанный, остановился на станции Орехово-Зуево, и дверь автоматически растворилась...
Орехово-Зуево.
Старшего ревизора Семеныча, заинтригованного в тысячу первый раз, полуживого, расстегнутого - вынесло на перрон и ударило головой о перила. Мгновения два или три он еще постоял, колеблясь, как мыслящий тростник, а потом уже рухнул под ноги выходящей публике, и все штрафы за безбилетный проезд хлынули унего из чрева, растекаясь по перрону...
Все это я видел совершенно отчетливо, и свидетельствую об этом миру. Но вот всего остального - я уже не видел, и ни о чем не могу свидетельствовать. Краешком сознания, самым-самым краешком, я запомнил, как выходящая в Орехове лавина публики запуталась во мне и вбирала меня, чтобы накопить меня в себе, как паршивую слюну, - и выплюнуть на ореховский перрон. Но плевок все не получался, потому что входящая в вагон публика затыкала рот выходящей. Я мотался, как говно в проруби.
И если там Господь меня спросит: "Неужели, Веня, ты больше не помнишь ничего? Неужели ты сразу погрузился в тот сон, с которого начались все твои бедствия...?"- и я скажу ему: "Нет, Господь, не сразу..." Краешком сознания, все тем же самым краешком, я еще запомнил, что сумел, наконец, совладать со стихиями и вырваться в пустые пространства
И Семеныч всего меня кровожадно обдал перегаром:
- А ты, Веня? Как всегда: "Москва - Петушки"?
85-й километр - Орехово-Зуево.
-Да. Как всегда. И теперь уже навечно: Москва - Петушки...
-И ты думаешь, Шехерезада, что ты и на этот раз от меня отвертишься?! Да?..
Тут я должен сделать маленькое отступленьице, и пока Семеныч пьет положенную ему штрафную дозу, я поскорее вам объясню, почему "Шехерезада" и что значит "отвертишься".
Прошло уже три года, как я впервые столкнулся с Семенычем. Тогда он только заступил на должность. Он подошел ко мне и спросил: "Москва Петушки? Сто двадцать пять." И когда я не понял в чем дело, он объяснил мне в чем дело. И когда я сказал, что у меня с собой ни грамма нет, он мне сказал на это: "Так что же? бить тебе морду, если у тебя с собой ни грамма нет?" Я ответил ему, что бить не надо и промямлил что-то из области Римского права. Он страшно заинтересовался и попросил меня рассказать подробнее обо всем античном и римском. Я стал рассказывать, и дошел уже до скандальной истории с Лукрецией и Тарквинием, но тут ему надо было выскакивать в Орехово-Зуеве, а он так и не успел дослушать, что же все-таки случилось с Лукрецией: достиг своего шалопай Тарквиний или не достиг?..
А Семеныч, между нами говоря, редчайший бабник и утопист, история мира привлекала его единственно лишь альковной своей стороною. И когда через неделю в районе Фрязева снова нагрянули контролеры, Семеныч уже не сказал мне: "Москва-Петушки? Сто двадцать пять." Нет, он кинулся ко мне за продолжением: "Ну, как? У...л он все-таки эту Лукрецию?"
И я рассказал ему, что было дальше. Я от римской истории перешел к христианской и дошел уже до истории с Гипатией. Я ему говорил: "И вот, по наущению патриарха Кирилла, одержимые фанатизмом монахи Александрии сорвали одежды с прекрасной Гипатии и..." Но тут наш поезд, как вкопанный, остановился в Орехово-Зуево, и Семеныч выскочил на перрон, вконец заинтригованный...
И так продолжалось три года, каждую неделю. На линии "Москва-Петушки" я был единственным безбилетником, кто ни разу еще не подносил Семенычу ни единого грамма и тем не менее оставался в живых и непобитых. Но всякая история имеет конец, и мировая история - тоже...
В прошлую пятницу я дошел до Индиры Ганди, Моше Даяна и Дубчека. Дальше этого идти было некуда...
И вот - Семеныч выпил свою штрафную, крякнул и посмотрел на меня, как удав и султан Шахриар:
- Москва-Петушки? Сто двадцать пять.
- Семеныч! - отвечал я, почти умоляюще, - Семеныч! Ты выпил сегодня много?..
- Прилично, - отвечал мне Семеныч, не без самодовольства. Он пьян был в дымину...
- А значит: есть в тебе воображение? Значит: устремиться в будущее тебе по силам? Значит: ты можешь вместе со мной перенестись из мира темного прошлого в век золотой, который "ей-ей, грядет"?
- Могу, Веня, могу! сегодня я все могу!..
- От третьего рейха, четвертого позвонка, пятой республики и семнадцатого съезда - можешь ли шагнуть, вместе со мной, в мир вожделенного всем иудеям пятого царства, седьмого неба и второго пришествия?..
- Могу! - рокотал Семеныч. - Говори, говори, Шахразада!
- Так слушай. То будет день, "избраннейший всех дней". В тот день истомившийся Симеон скажет, наконец: "Ныне отпущаещи раба Твоего, Владык а..." и скажет архангел Гавриил: "Богородица Дева, радуйся, благословенна ты между женами." И доктор Фауст проговорит: "Вот - мгновенье! Продлись и постой." И все, чье имя вписано в книгу жизни, запоют: "Исайя, ликуй!" И Диоген погасит свой фонарь. И будет добро и красота, и все будет хорошо, и все будут хорошие, и кроме добра и красоты ничего не будет, и сольются в поцелуе...
- Сольются в поцелуе?.. - заерзал Семеныч, уже в нетерпении...
- Да! И сольются в поцелуе мучитель и жертва; и злоба, и помысел, и рассчет покинут сердца, и женщина...
- Женщина!! - затрепетал Семеныч. - Что? что женщина?!!!..
- И женщина Востока сбросит с себя паранджу! окончательно сбросит с себя паранджу угнетенная женщина Востока! И возляжет...
- Возляжет?!! - тут уж он весь задергался.
- Да. И возляжет волк рядом с агнцем, и ни одна слеза не прольется и кавалеры выберут себе барышень, кому какая нравится, и...
- О-о-о-о! - застонал Семеныч. - Скоро ли она? Скоро ли будет?.. - и вдруг как гитана, заломил свои руки, а потом суетливо, путаясь в одежде, стал снимать с себя и мундир, и форменные брюки, и все, до самой нижней своей интимности...
Я, как ни был пьян, поглядел на него с изумлением. А публика, трезвая публика, почти повскакала с мест, и в десятках глаз ее было написано громадное "ого"! Она, эта публика, все поняла не так, как надо было бы понять...
А надо вам заметить, что гомосексуализм в нашей стране изжит хоть и окончательно, но не целиком. Вернее, целиком, но не полностью. А вернее даже так: целиком и полностью, но не окончательно. У публики ведь что сейчас на уме? Один только гомосексуализм. Ну, еще арабы на уме, Израиль, Голанские высоты, Моше Даян. Ну, а если прогнать Моше Даяна с Голанских высот, а арабов с иудеями примирить? - что тогда останется в головах людей? Один только чистый гомосексуализм.
Допустим, смотрят они телевизор: генерал де Голль и Жорж Помпиду встречаются на дипломатическом приеме. Естественно, оба они улыбаются и руки друг другу жмут. А уж публика: "Ого!? - говорит - Ай да генерал де Голль!" или "Ого! Ай да Жорж Помпиду!"
Вот так они и на нас смотрели теперь. У каждого в круглых глазах было написано это "Ого!"
- Семеныч! Семеныч! - я обхватил его и потащил на площадку вагона. На нас же смотрят!.. Опомнись!.. Пойдем!..
Он был чудовищно тяжел. Он был размягчен и зыбок. Я едва дотащил его до тамбура и поставил у входных дверей...
- Веня! Скажи мне... женщина Востока... если снимет с себя парандж у... на ней что-нибудь останется?.. Что-нибудь есть у нее под паранджой?..
Я не успел ответить. Поезд, как вкопанный, остановился на станции Орехово-Зуево, и дверь автоматически растворилась...
Орехово-Зуево.
Старшего ревизора Семеныча, заинтригованного в тысячу первый раз, полуживого, расстегнутого - вынесло на перрон и ударило головой о перила. Мгновения два или три он еще постоял, колеблясь, как мыслящий тростник, а потом уже рухнул под ноги выходящей публике, и все штрафы за безбилетный проезд хлынули унего из чрева, растекаясь по перрону...
Все это я видел совершенно отчетливо, и свидетельствую об этом миру. Но вот всего остального - я уже не видел, и ни о чем не могу свидетельствовать. Краешком сознания, самым-самым краешком, я запомнил, как выходящая в Орехове лавина публики запуталась во мне и вбирала меня, чтобы накопить меня в себе, как паршивую слюну, - и выплюнуть на ореховский перрон. Но плевок все не получался, потому что входящая в вагон публика затыкала рот выходящей. Я мотался, как говно в проруби.
И если там Господь меня спросит: "Неужели, Веня, ты больше не помнишь ничего? Неужели ты сразу погрузился в тот сон, с которого начались все твои бедствия...?"- и я скажу ему: "Нет, Господь, не сразу..." Краешком сознания, все тем же самым краешком, я еще запомнил, что сумел, наконец, совладать со стихиями и вырваться в пустые пространства
ты, Веня?..
И Семеныч всего меня кровожадно обдал перегаром:
- А ты, Веня? Как всегда: "Москва - Петушки"?
85-й километр - Орехово-Зуево.
-Да. Как всегда. И теперь уже навечно: Москва - Петушки...
-И ты думаешь, Шехерезада, что ты и на этот раз от меня отвертишься?! Да?..
Тут я должен сделать маленькое отступленьице, и пока Семеныч пьет положенную ему штрафную дозу, я поскорее вам объясню, почему "Шехерезада" и что значит "отвертишься".
Прошло уже три года, как я впервые столкнулся с Семенычем. Тогда он только заступил на должность. Он подошел ко мне и спросил: "Москва Петушки? Сто двадцать пять." И когда я не понял в чем дело, он объяснил мне в чем дело. И когда я сказал, что у меня с собой ни грамма нет, он мне сказал на это: "Так что же? бить тебе морду, если у тебя с собой ни грамма нет?" Я ответил ему, что бить не надо и промямлил что-то из области Римского права. Он страшно заинтересовался и попросил меня рассказать подробнее обо всем античном и римском. Я стал рассказывать, и дошел уже до скандальной истории с Лукрецией и Тарквинием, но тут ему надо было выскакивать в Орехово-Зуеве, а он так и не успел дослушать, что же все-таки случилось с Лукрецией: достиг своего шалопай Тарквиний или не достиг?..
А Семеныч, между нами говоря, редчайший бабник и утопист, история мира привлекала его единственно лишь альковной своей стороною. И когда через неделю в районе Фрязева снова нагрянули контролеры, Семеныч уже не сказал мне: "Москва-Петушки? Сто двадцать пять." Нет, он кинулся ко мне за продолжением: "Ну, как? У...л он все-таки эту Лукрецию?"
И я рассказал ему, что было дальше. Я от римской истории перешел к христианской и дошел уже до истории с Гипатией. Я ему говорил: "И вот, по наущению патриарха Кирилла, одержимые фанатизмом монахи Александрии сорвали одежды с прекрасной Гипатии и..." Но тут наш поезд, как вкопанный, остановился в Орехово-Зуево, и Семеныч выскочил на перрон, вконец заинтригованный...
И так продолжалось три года, каждую неделю. На линии "Москва-Петушки" я был единственным безбилетником, кто ни разу еще не подносил Семенычу ни единого грамма и тем не менее оставался в живых и непобитых. Но всякая история имеет конец, и мировая история - тоже...
В прошлую пятницу я дошел до Индиры Ганди, Моше Даяна и Дубчека. Дальше этого идти было некуда...
И вот - Семеныч выпил свою штрафную, крякнул и посмотрел на меня, как удав и султан Шахриар:
- Москва-Петушки? Сто двадцать пять.
- Семеныч! - отвечал я, почти умоляюще, - Семеныч! Ты выпил сегодня много?..
- Прилично, - отвечал мне Семеныч, не без самодовольства. Он пьян был в дымину...
- А значит: есть в тебе воображение? Значит: устремиться в будущее тебе по силам? Значит: ты можешь вместе со мной перенестись из мира темного прошлого в век золотой, который "ей-ей, грядет"?
- Могу, Веня, могу! сегодня я все могу!..
- От третьего рейха, четвертого позвонка, пятой республики и семнадцатого съезда - можешь ли шагнуть, вместе со мной, в мир вожделенного всем иудеям пятого царства, седьмого неба и второго пришествия?..
- Могу! - рокотал Семеныч. - Говори, говори, Шахразада!
- Так слушай. То будет день, "избраннейший всех дней". В тот день истомившийся Симеон скажет, наконец: "Ныне отпущаещи раба Твоего, Владык а..." и скажет архангел Гавриил: "Богородица Дева, радуйся, благословенна ты между женами." И доктор Фауст проговорит: "Вот - мгновенье! Продлись и постой." И все, чье имя вписано в книгу жизни, запоют: "Исайя, ликуй!" И Диоген погасит свой фонарь. И будет добро и красота, и все будет хорошо, и все будут хорошие, и кроме добра и красоты ничего не будет, и сольются в поцелуе...
- Сольются в поцелуе?.. - заерзал Семеныч, уже в нетерпении...
- Да! И сольются в поцелуе мучитель и жертва; и злоба, и помысел, и рассчет покинут сердца, и женщина...
- Женщина!! - затрепетал Семеныч. - Что? что женщина?!!!..
- И женщина Востока сбросит с себя паранджу! окончательно сбросит с себя паранджу угнетенная женщина Востока! И возляжет...
- Возляжет?!! - тут уж он весь задергался.
- Да. И возляжет волк рядом с агнцем, и ни одна слеза не прольется и кавалеры выберут себе барышень, кому какая нравится, и...
- О-о-о-о! - застонал Семеныч. - Скоро ли она? Скоро ли будет?.. - и вдруг как гитана, заломил свои руки, а потом суетливо, путаясь в одежде, стал снимать с себя и мундир, и форменные брюки, и все, до самой нижней своей интимности...
Я, как ни был пьян, поглядел на него с изумлением. А публика, трезвая публика, почти повскакала с мест, и в десятках глаз ее было написано громадное "ого"! Она, эта публика, все поняла не так, как надо было бы понять...
А надо вам заметить, что гомосексуализм в нашей стране изжит хоть и окончательно, но не целиком. Вернее, целиком, но не полностью. А вернее даже так: целиком и полностью, но не окончательно. У публики ведь что сейчас на уме? Один только гомосексуализм. Ну, еще арабы на уме, Израиль, Голанские высоты, Моше Даян. Ну, а если прогнать Моше Даяна с Голанских высот, а арабов с иудеями примирить? - что тогда останется в головах людей? Один только чистый гомосексуализм.
Допустим, смотрят они телевизор: генерал де Голль и Жорж Помпиду встречаются на дипломатическом приеме. Естественно, оба они улыбаются и руки друг другу жмут. А уж публика: "Ого!? - говорит - Ай да генерал де Голль!" или "Ого! Ай да Жорж Помпиду!"
Вот так они и на нас смотрели теперь. У каждого в круглых глазах было написано это "Ого!"
- Семеныч! Семеныч! - я обхватил его и потащил на площадку вагона. На нас же смотрят!.. Опомнись!.. Пойдем!..
Он был чудовищно тяжел. Он был размягчен и зыбок. Я едва дотащил его до тамбура и поставил у входных дверей...
- Веня! Скажи мне... женщина Востока... если снимет с себя парандж у... на ней что-нибудь останется?.. Что-нибудь есть у нее под паранджой?..
Я не успел ответить. Поезд, как вкопанный, остановился на станции Орехово-Зуево, и дверь автоматически растворилась...
Орехово-Зуево.
Старшего ревизора Семеныча, заинтригованного в тысячу первый раз, полуживого, расстегнутого - вынесло на перрон и ударило головой о перила. Мгновения два или три он еще постоял, колеблясь, как мыслящий тростник, а потом уже рухнул под ноги выходящей публике, и все штрафы за безбилетный проезд хлынули унего из чрева, растекаясь по перрону...
Все это я видел совершенно отчетливо, и свидетельствую об этом миру. Но вот всего остального - я уже не видел, и ни о чем не могу свидетельствовать. Краешком сознания, самым-самым краешком, я запомнил, как выходящая в Орехове лавина публики запуталась во мне и вбирала меня, чтобы накопить меня в себе, как паршивую слюну, - и выплюнуть на ореховский перрон. Но плевок все не получался, потому что входящая в вагон публика затыкала рот выходящей. Я мотался, как говно в проруби.
И если там Господь меня спросит: "Неужели, Веня, ты больше не помнишь ничего? Неужели ты сразу погрузился в тот сон, с которого начались все твои бедствия...?"- и я скажу ему: "Нет, Господь, не сразу..." Краешком сознания, все тем же самым краешком, я еще запомнил, что сумел, наконец, совладать со стихиями и вырваться в пустые пространства
И Семеныч всего меня кровожадно обдал перегаром:
- А ты, Веня? Как всегда: "Москва - Петушки"?
85-й километр - Орехово-Зуево.
-Да. Как всегда. И теперь уже навечно: Москва - Петушки...
-И ты думаешь, Шехерезада, что ты и на этот раз от меня отвертишься?! Да?..
Тут я должен сделать маленькое отступленьице, и пока Семеныч пьет положенную ему штрафную дозу, я поскорее вам объясню, почему "Шехерезада" и что значит "отвертишься".
Прошло уже три года, как я впервые столкнулся с Семенычем. Тогда он только заступил на должность. Он подошел ко мне и спросил: "Москва Петушки? Сто двадцать пять." И когда я не понял в чем дело, он объяснил мне в чем дело. И когда я сказал, что у меня с собой ни грамма нет, он мне сказал на это: "Так что же? бить тебе морду, если у тебя с собой ни грамма нет?" Я ответил ему, что бить не надо и промямлил что-то из области Римского права. Он страшно заинтересовался и попросил меня рассказать подробнее обо всем античном и римском. Я стал рассказывать, и дошел уже до скандальной истории с Лукрецией и Тарквинием, но тут ему надо было выскакивать в Орехово-Зуеве, а он так и не успел дослушать, что же все-таки случилось с Лукрецией: достиг своего шалопай Тарквиний или не достиг?..
А Семеныч, между нами говоря, редчайший бабник и утопист, история мира привлекала его единственно лишь альковной своей стороною. И когда через неделю в районе Фрязева снова нагрянули контролеры, Семеныч уже не сказал мне: "Москва-Петушки? Сто двадцать пять." Нет, он кинулся ко мне за продолжением: "Ну, как? У...л он все-таки эту Лукрецию?"
И я рассказал ему, что было дальше. Я от римской истории перешел к христианской и дошел уже до истории с Гипатией. Я ему говорил: "И вот, по наущению патриарха Кирилла, одержимые фанатизмом монахи Александрии сорвали одежды с прекрасной Гипатии и..." Но тут наш поезд, как вкопанный, остановился в Орехово-Зуево, и Семеныч выскочил на перрон, вконец заинтригованный...
И так продолжалось три года, каждую неделю. На линии "Москва-Петушки" я был единственным безбилетником, кто ни разу еще не подносил Семенычу ни единого грамма и тем не менее оставался в живых и непобитых. Но всякая история имеет конец, и мировая история - тоже...
В прошлую пятницу я дошел до Индиры Ганди, Моше Даяна и Дубчека. Дальше этого идти было некуда...
И вот - Семеныч выпил свою штрафную, крякнул и посмотрел на меня, как удав и султан Шахриар:
- Москва-Петушки? Сто двадцать пять.
- Семеныч! - отвечал я, почти умоляюще, - Семеныч! Ты выпил сегодня много?..
- Прилично, - отвечал мне Семеныч, не без самодовольства. Он пьян был в дымину...
- А значит: есть в тебе воображение? Значит: устремиться в будущее тебе по силам? Значит: ты можешь вместе со мной перенестись из мира темного прошлого в век золотой, который "ей-ей, грядет"?
- Могу, Веня, могу! сегодня я все могу!..
- От третьего рейха, четвертого позвонка, пятой республики и семнадцатого съезда - можешь ли шагнуть, вместе со мной, в мир вожделенного всем иудеям пятого царства, седьмого неба и второго пришествия?..
- Могу! - рокотал Семеныч. - Говори, говори, Шахразада!
- Так слушай. То будет день, "избраннейший всех дней". В тот день истомившийся Симеон скажет, наконец: "Ныне отпущаещи раба Твоего, Владык а..." и скажет архангел Гавриил: "Богородица Дева, радуйся, благословенна ты между женами." И доктор Фауст проговорит: "Вот - мгновенье! Продлись и постой." И все, чье имя вписано в книгу жизни, запоют: "Исайя, ликуй!" И Диоген погасит свой фонарь. И будет добро и красота, и все будет хорошо, и все будут хорошие, и кроме добра и красоты ничего не будет, и сольются в поцелуе...
- Сольются в поцелуе?.. - заерзал Семеныч, уже в нетерпении...
- Да! И сольются в поцелуе мучитель и жертва; и злоба, и помысел, и рассчет покинут сердца, и женщина...
- Женщина!! - затрепетал Семеныч. - Что? что женщина?!!!..
- И женщина Востока сбросит с себя паранджу! окончательно сбросит с себя паранджу угнетенная женщина Востока! И возляжет...
- Возляжет?!! - тут уж он весь задергался.
- Да. И возляжет волк рядом с агнцем, и ни одна слеза не прольется и кавалеры выберут себе барышень, кому какая нравится, и...
- О-о-о-о! - застонал Семеныч. - Скоро ли она? Скоро ли будет?.. - и вдруг как гитана, заломил свои руки, а потом суетливо, путаясь в одежде, стал снимать с себя и мундир, и форменные брюки, и все, до самой нижней своей интимности...
Я, как ни был пьян, поглядел на него с изумлением. А публика, трезвая публика, почти повскакала с мест, и в десятках глаз ее было написано громадное "ого"! Она, эта публика, все поняла не так, как надо было бы понять...
А надо вам заметить, что гомосексуализм в нашей стране изжит хоть и окончательно, но не целиком. Вернее, целиком, но не полностью. А вернее даже так: целиком и полностью, но не окончательно. У публики ведь что сейчас на уме? Один только гомосексуализм. Ну, еще арабы на уме, Израиль, Голанские высоты, Моше Даян. Ну, а если прогнать Моше Даяна с Голанских высот, а арабов с иудеями примирить? - что тогда останется в головах людей? Один только чистый гомосексуализм.
Допустим, смотрят они телевизор: генерал де Голль и Жорж Помпиду встречаются на дипломатическом приеме. Естественно, оба они улыбаются и руки друг другу жмут. А уж публика: "Ого!? - говорит - Ай да генерал де Голль!" или "Ого! Ай да Жорж Помпиду!"
Вот так они и на нас смотрели теперь. У каждого в круглых глазах было написано это "Ого!"
- Семеныч! Семеныч! - я обхватил его и потащил на площадку вагона. На нас же смотрят!.. Опомнись!.. Пойдем!..
Он был чудовищно тяжел. Он был размягчен и зыбок. Я едва дотащил его до тамбура и поставил у входных дверей...
- Веня! Скажи мне... женщина Востока... если снимет с себя парандж у... на ней что-нибудь останется?.. Что-нибудь есть у нее под паранджой?..
Я не успел ответить. Поезд, как вкопанный, остановился на станции Орехово-Зуево, и дверь автоматически растворилась...
Орехово-Зуево.
Старшего ревизора Семеныча, заинтригованного в тысячу первый раз, полуживого, расстегнутого - вынесло на перрон и ударило головой о перила. Мгновения два или три он еще постоял, колеблясь, как мыслящий тростник, а потом уже рухнул под ноги выходящей публике, и все штрафы за безбилетный проезд хлынули унего из чрева, растекаясь по перрону...
Все это я видел совершенно отчетливо, и свидетельствую об этом миру. Но вот всего остального - я уже не видел, и ни о чем не могу свидетельствовать. Краешком сознания, самым-самым краешком, я запомнил, как выходящая в Орехове лавина публики запуталась во мне и вбирала меня, чтобы накопить меня в себе, как паршивую слюну, - и выплюнуть на ореховский перрон. Но плевок все не получался, потому что входящая в вагон публика затыкала рот выходящей. Я мотался, как говно в проруби.
И если там Господь меня спросит: "Неужели, Веня, ты больше не помнишь ничего? Неужели ты сразу погрузился в тот сон, с которого начались все твои бедствия...?"- и я скажу ему: "Нет, Господь, не сразу..." Краешком сознания, все тем же самым краешком, я еще запомнил, что сумел, наконец, совладать со стихиями и вырваться в пустые пространства
Просто твоя мамка не умеет готовить. Попробуй сам, базарю, еще захочешь.
вагона и опрокинуться на чью-то лавочку, первую от дверей...
А когда я опрокинулся, Господь, я сразу отдался мощному потоку грез и ленивой дремоты - о нет! Я лгу опять! я снова лгу перед лицом Твоим, Господь! Это лгу не я, это лжет моя ослабевшая память! - я не сразу отдался потоку, я нащупал в кармане непочатую бутылку кубанской и глотнул из нее раз пять или шесть, - а уж потом, сложа весла, отдался мощному потоку грез и ленивой дремоты...
"Все ваши выдумки о веке златом, - твердил я, - все ложь и уныние. Но я-то, двенадцать недель тому, видел его прообраз, и через полчаса сверкнет мне в глаза его отблеск - в тринадцатый раз. Там птичье пение не молкнет ни ночью, ни днем, там ни зимой, ни летом, не отцветает жасмин, - а что там в жасмине? Кто там, облаченный в пурпур и крученый виссон смежил ресницы и обоняет лилии?..
И я улыбаюсь, как идиот, и раздвигаю кусты жасмина...
Орехово-Зуево - Крутое.
...А из кустов жасмина выходит заспанный Тихонов и щурится, от меня и от солнца.
- Что ты здесь делаешь, Тихонов?
- Я отрабатываю тезисы. Все давно готово к выступлению, кроме тезисов. А вот теперь и тезисы готовы...
- Значит, ты считаешь, что ситуация назрела?
- А кто ее знает? Я, как немножко выпью, мне кажется, что назрела: а как начинает хмель проходить - нет, думаю, еще не назрела, рано еще браться за оружие...
- А ты выпей можжевеловой, Вадя...
- Тихонов выпил можжевеловой, крякнул и загрустил.
- Ну, как? Назрела ситуация?
- Погоди, сейчас назреет...
- Когда же выступать? Завтра?
- А кто его знает! Я, как выпью немножко, мне кажется, что хоть сегодня выступай, что и вчера было не рано выступать. А как начинает проходить - нет, думаю, и вчера было рано, и послезавтра не поздно.
- А ты выпей еще, Вадимчик, выпей еще можжевеловой...
Вадимчик выпил и опять загрустил.
- Ну, как? Ты считаешь: пора?..
- Пора...
- Не забывай пароль. И всем скажи, чтоб не забывали: завтра утром, между деревней Гартино и деревней Елисейково, у скотного двора, в девять ноль-ноль по Гринвичу...
- Да. В девять ноль-ноль по Гринвичу.
- До свидания, товарищ. Постарайся уснуть в эту ночь...
- Постараюсь уснуть, до свидания, товарищ.
Тут я сразу должен оговориться, перед лицом совести всего человечества я должен сказать: я с самого начала был противником этой авантюры, бесплодной, как смоковница. (Прекрасно сказано: "бесплодной, как смоковница"). Я с самого начала говорил, что революция достигает чего-нибудь нужного, если совершается в сердцах, а не на стогнах. Но уж раз начали без меня - я не мог быть в стороне от тех, кто начал. Я мог бы, во всяком случае, предотвратить излишнее ожесточение сердец и ослабить кровопролитие...
В девятом часу по Гринвичу, в траве у скотного двора, мы сидели и ждали. Каждому, кто подходил, мы говорили: "Садись, товарищ, с нами - в ногах правды нет", и каждый оставался стоять, бряцал оружием и повторял условную фразу из Антонио Сальери: "Но правды нет и выше". Шаловлив был этот пароль и двусмысленен, но нам было не до этого: приближалось девять ноль-ноль по Гринвичу...
С чего все началось? Все началось с того, что Тихонов прибил к воротам Елисейковского сельсовета свои четырнадцать тезисов. Вернее, не прибил их к воротам, а написал на заборе мелом, и это скорее были слова, а не тезисы, четкие и лапидарные слова, а не тезисы, и было их всего два, а не четырнадцать, - но, как бы то ни было, с этого все началось.
Двумя колоннами, с штандартами в руках, мы вышли - колонна на Елисейково, другая - на Тартино. И шли беспрепятственно вплоть до заката: убитых не было ни с одной стороны, раненых тоже не было, пленный был только один - бывший председатель ларионовского сельсовета, на склоне лет разжалованный за пьянку и врожденное слабоумие. Елисейково было повержено. Черкасово валялось у нас в ногах, Неугодново и Пекша молили о пощаде. Все жизненные центры петушинского уезда - от магазина в Полошах до андреевского склада сельпо, - все заняты были силами восставших...
А после захода солнца - деревня Черкасово была провозглашена столицей, туда был доставлен пленный, и там же симпровизировали съезд победителей. Все выступавшие были в лоскут пьяны, все мололи одно и то же: Максимилиан Робеспьер, Оливер Кромвель, Соня Перовская, Вера Засулич, карательные отряды из Петушков, война с Норвегией, и опять Соня Перовская и Вера Засулич...
С места кричали: "А где это такая - Норвегия?.." "А кто ее знает, где!" - отвечали с другого места. У черта на куличках, у бороды на клине!" "Да где бы она ни была, - унимал я шум, - без интервенции нам не обойтись. Чтобы восстановить хозяйство, разрушенное войной, надо сначала его разрушить, а для этого нужна гражданская или хоть какая-нибудь война, нужно как минимум двенадцать фронтов..." "Белополяки нужны!" - кричал закосевший Тихонов. "О, идиот, - прерывал я его, - вечно ты ляпнешь! Ты блестящий теоретик, Вадим, твои тезисы мы прибили к нашим сердцам, - но как доходит до дела, ты говно-говном! Ну, зачем тебе, дураку, белополяки ?.." "Да разве я спорю! - сдавался Тихонов. -Как будто они мне больше нужны, чем вам! Норвегия так Норвегия..."
Впопыхах и в азарте все как-то забыли, что та уже двадцать лет состоит в НАТО, и Владик Цаский уже бежал на ларионовский почтамт, с пачкой открыток и писем. Одно письмо было адресовано королю Норвегии Улафу с объявлением войны и уведомлением о вручении. Другое письмо - вернее, даже не письмо, а чистый лист, запечатанный в конверте, - было отправлено генералу Франко: пусть он увидит в этом грозящий перст, старая шпала, пусть побелеет, как этот лист, одряхлевший разъ...й-каудильо!.. От премьера Гарольда Вильсона мы потребовали совсем немного: убери, премьер, свою дурацкую канонерку из залива Акаба, а дальше поступай по произволению... И, наконец, четвертое письмо - Владисласу Гомулке, мы писали ему: Ты, Владислав Гомулка, имеешь полное и неотъемлемое право на Польский Коридор, а вот Юзеф Циранкевич не имеет на Польский Коридор ни малейшего права...
И послали четыре открытки: Аббе Эбану, Моше Даяну, генералу Сухарто и Александру Дубчеку. Все четыре открытки были очень красивые, с виньеточками и желудями. Пусть, мол, порадуются ребята, может они нас, губошлепы, признают за это субъектами международного права...
Никто в эту ночь не спал. Всех захватил энтузиазм, все глядели в небо, ждали норвежских бомб, открытия магазинов и интервенции, и воображали себе, как будет рад Владислав Гомулка и как будет рвать на себе волосы Юзеф Циранкевич...
Не спал и пленный, бывший предсельсовета Анатолий Иваныч, он выл из своего сарая, как тоскующий пес:
- Ребята!.. Значит, завтра утром никто мне и выпить не поднесет?..
- Эва, чего захотел! Скажи хоть спасибо, что будем кормить тебя в соответствии с Женевской конвенцией!..
- А чего это такое?..
- Узнаешь, чего это такое! То есть, ноги еще будешь таскать, Иваныч, а уж на блядки не потянет!..
Крутое - Воиново.
А с утра, еще до открытия магазинов, состоялся Пленум. Он был расширенным и октябрьским. Но поскольку все четыре наших Пленума были октябрьскими и расширенными, то мы, чтоб их не перепутать, решили пронумеровать их 1-й пленум, 2-й
А когда я опрокинулся, Господь, я сразу отдался мощному потоку грез и ленивой дремоты - о нет! Я лгу опять! я снова лгу перед лицом Твоим, Господь! Это лгу не я, это лжет моя ослабевшая память! - я не сразу отдался потоку, я нащупал в кармане непочатую бутылку кубанской и глотнул из нее раз пять или шесть, - а уж потом, сложа весла, отдался мощному потоку грез и ленивой дремоты...
"Все ваши выдумки о веке златом, - твердил я, - все ложь и уныние. Но я-то, двенадцать недель тому, видел его прообраз, и через полчаса сверкнет мне в глаза его отблеск - в тринадцатый раз. Там птичье пение не молкнет ни ночью, ни днем, там ни зимой, ни летом, не отцветает жасмин, - а что там в жасмине? Кто там, облаченный в пурпур и крученый виссон смежил ресницы и обоняет лилии?..
И я улыбаюсь, как идиот, и раздвигаю кусты жасмина...
Орехово-Зуево - Крутое.
...А из кустов жасмина выходит заспанный Тихонов и щурится, от меня и от солнца.
- Что ты здесь делаешь, Тихонов?
- Я отрабатываю тезисы. Все давно готово к выступлению, кроме тезисов. А вот теперь и тезисы готовы...
- Значит, ты считаешь, что ситуация назрела?
- А кто ее знает? Я, как немножко выпью, мне кажется, что назрела: а как начинает хмель проходить - нет, думаю, еще не назрела, рано еще браться за оружие...
- А ты выпей можжевеловой, Вадя...
- Тихонов выпил можжевеловой, крякнул и загрустил.
- Ну, как? Назрела ситуация?
- Погоди, сейчас назреет...
- Когда же выступать? Завтра?
- А кто его знает! Я, как выпью немножко, мне кажется, что хоть сегодня выступай, что и вчера было не рано выступать. А как начинает проходить - нет, думаю, и вчера было рано, и послезавтра не поздно.
- А ты выпей еще, Вадимчик, выпей еще можжевеловой...
Вадимчик выпил и опять загрустил.
- Ну, как? Ты считаешь: пора?..
- Пора...
- Не забывай пароль. И всем скажи, чтоб не забывали: завтра утром, между деревней Гартино и деревней Елисейково, у скотного двора, в девять ноль-ноль по Гринвичу...
- Да. В девять ноль-ноль по Гринвичу.
- До свидания, товарищ. Постарайся уснуть в эту ночь...
- Постараюсь уснуть, до свидания, товарищ.
Тут я сразу должен оговориться, перед лицом совести всего человечества я должен сказать: я с самого начала был противником этой авантюры, бесплодной, как смоковница. (Прекрасно сказано: "бесплодной, как смоковница"). Я с самого начала говорил, что революция достигает чего-нибудь нужного, если совершается в сердцах, а не на стогнах. Но уж раз начали без меня - я не мог быть в стороне от тех, кто начал. Я мог бы, во всяком случае, предотвратить излишнее ожесточение сердец и ослабить кровопролитие...
В девятом часу по Гринвичу, в траве у скотного двора, мы сидели и ждали. Каждому, кто подходил, мы говорили: "Садись, товарищ, с нами - в ногах правды нет", и каждый оставался стоять, бряцал оружием и повторял условную фразу из Антонио Сальери: "Но правды нет и выше". Шаловлив был этот пароль и двусмысленен, но нам было не до этого: приближалось девять ноль-ноль по Гринвичу...
С чего все началось? Все началось с того, что Тихонов прибил к воротам Елисейковского сельсовета свои четырнадцать тезисов. Вернее, не прибил их к воротам, а написал на заборе мелом, и это скорее были слова, а не тезисы, четкие и лапидарные слова, а не тезисы, и было их всего два, а не четырнадцать, - но, как бы то ни было, с этого все началось.
Двумя колоннами, с штандартами в руках, мы вышли - колонна на Елисейково, другая - на Тартино. И шли беспрепятственно вплоть до заката: убитых не было ни с одной стороны, раненых тоже не было, пленный был только один - бывший председатель ларионовского сельсовета, на склоне лет разжалованный за пьянку и врожденное слабоумие. Елисейково было повержено. Черкасово валялось у нас в ногах, Неугодново и Пекша молили о пощаде. Все жизненные центры петушинского уезда - от магазина в Полошах до андреевского склада сельпо, - все заняты были силами восставших...
А после захода солнца - деревня Черкасово была провозглашена столицей, туда был доставлен пленный, и там же симпровизировали съезд победителей. Все выступавшие были в лоскут пьяны, все мололи одно и то же: Максимилиан Робеспьер, Оливер Кромвель, Соня Перовская, Вера Засулич, карательные отряды из Петушков, война с Норвегией, и опять Соня Перовская и Вера Засулич...
С места кричали: "А где это такая - Норвегия?.." "А кто ее знает, где!" - отвечали с другого места. У черта на куличках, у бороды на клине!" "Да где бы она ни была, - унимал я шум, - без интервенции нам не обойтись. Чтобы восстановить хозяйство, разрушенное войной, надо сначала его разрушить, а для этого нужна гражданская или хоть какая-нибудь война, нужно как минимум двенадцать фронтов..." "Белополяки нужны!" - кричал закосевший Тихонов. "О, идиот, - прерывал я его, - вечно ты ляпнешь! Ты блестящий теоретик, Вадим, твои тезисы мы прибили к нашим сердцам, - но как доходит до дела, ты говно-говном! Ну, зачем тебе, дураку, белополяки ?.." "Да разве я спорю! - сдавался Тихонов. -Как будто они мне больше нужны, чем вам! Норвегия так Норвегия..."
Впопыхах и в азарте все как-то забыли, что та уже двадцать лет состоит в НАТО, и Владик Цаский уже бежал на ларионовский почтамт, с пачкой открыток и писем. Одно письмо было адресовано королю Норвегии Улафу с объявлением войны и уведомлением о вручении. Другое письмо - вернее, даже не письмо, а чистый лист, запечатанный в конверте, - было отправлено генералу Франко: пусть он увидит в этом грозящий перст, старая шпала, пусть побелеет, как этот лист, одряхлевший разъ...й-каудильо!.. От премьера Гарольда Вильсона мы потребовали совсем немного: убери, премьер, свою дурацкую канонерку из залива Акаба, а дальше поступай по произволению... И, наконец, четвертое письмо - Владисласу Гомулке, мы писали ему: Ты, Владислав Гомулка, имеешь полное и неотъемлемое право на Польский Коридор, а вот Юзеф Циранкевич не имеет на Польский Коридор ни малейшего права...
И послали четыре открытки: Аббе Эбану, Моше Даяну, генералу Сухарто и Александру Дубчеку. Все четыре открытки были очень красивые, с виньеточками и желудями. Пусть, мол, порадуются ребята, может они нас, губошлепы, признают за это субъектами международного права...
Никто в эту ночь не спал. Всех захватил энтузиазм, все глядели в небо, ждали норвежских бомб, открытия магазинов и интервенции, и воображали себе, как будет рад Владислав Гомулка и как будет рвать на себе волосы Юзеф Циранкевич...
Не спал и пленный, бывший предсельсовета Анатолий Иваныч, он выл из своего сарая, как тоскующий пес:
- Ребята!.. Значит, завтра утром никто мне и выпить не поднесет?..
- Эва, чего захотел! Скажи хоть спасибо, что будем кормить тебя в соответствии с Женевской конвенцией!..
- А чего это такое?..
- Узнаешь, чего это такое! То есть, ноги еще будешь таскать, Иваныч, а уж на блядки не потянет!..
Крутое - Воиново.
А с утра, еще до открытия магазинов, состоялся Пленум. Он был расширенным и октябрьским. Но поскольку все четыре наших Пленума были октябрьскими и расширенными, то мы, чтоб их не перепутать, решили пронумеровать их 1-й пленум, 2-й
О бля, политач протек
пленум, 3-й пленум, 4-й пленум...
Весь 1-й пленум, был посвящен избранию президента, то есть избранию меня в президенты. Это отняло у нас полторы-две минуты, не больше. А все оставшееся время поглощено было прениями на тему чисто умозрительную: кто раньше откроет магазин, тетя Маша в Андреевском или тетя Шура в Поломах?
А я, сидя в своем президиуме, слушал эти прения и мыслил так: прения совершенно необходимы, но гораздо необходимее декреты. Почему мы забываем то, чем должна увенчиваться всякая революция, то есть "декреты"? Например, такой декрет: обязать тетю Шуру в Поломах открывать магазин в шесть утра. Кажется, чего бы проще? - нам, облеченным властью, взять и заставить тетю Шуру открывать свой магазин в шесть утра, а не в девять тридцать! Как это раньше не пришло мне в голову!..
Или, например, декрет о земле: передать народу всю землю уезда, со всеми угодьями и со всякой движимостью, со всеми спиртными напитками и без всякого выкупа? Или так: передвинуть стрелку часов на два часа вперед, или на полтора часа назад, все равно, только бы куда передвинуть. Потом: слово "черт" надо принудить снова писать чрез "о", а какую-нибудь букву вообще упразднить, только надо подумать, какую. И, наконец, заставить тетю Машу в Андреевском открывать магазин в пять тридцать, а не в девять...
Мысли роились - так роились, что я затосковал, отозвал в кулуары Тихонова, мы с ним выпили тминной, и я сказал:
- Слушай-ка, канцлер!
- Ну, чего?..
- Да ничего. Говенный ты канцлер, вот чего.
- Найди другого, - обиделся Тихонов.
- Не об этом речь, Вадя. А речь вот о чем: если ты хороший канцлер, садись и пиши декреты. Выпей еще немножко, садись и пиши. Я слышал, ты все-таки не удержался, ты ущипнул за ляжку Анатоль Иваныча? Ты что же это? - открываешь террор?
- Да так... Немножко...
- И какой террор открываешь? Белый?
- Белый.
- Зря ты это, Вадя. Впрочем, ладно, сейчас не до этого. Надо вначале декрет написать, хоть один, хоть самый какой-нибудь гнусный... Бумага, чернила есть? Садись, пиши. А потом выпьем - декларацию прав. А уж только потом - террор. А уж потом выпьем - учиться, учиться, учиться...
Тихонов написал два слова, выпил и вздохнул:
- Да-а-а... сплоховал я с этим террором... Ну, да ведь в нашем деле не ошибиться никак нельзя, потому что неслыханно ново все наше дело, и прецедентов считай что не было... Были, правда, прецеденты, но...
- Ну, разве это прецеденты! Это - так! чепуха! Полет шмеля это, забавы взрослых шалунов, а никакие прецеденты!.. Летоисчисление - как ты думаешь? - сменим или оставим как есть?
- Да лучше оставим. Как говорится, не трогай дерьмо, так оно и пахнуть не будет...
- Верно говоришь, оставим. Ты у меня блестящий теоретик, Вадя, а это хорошо. Закрывать, что ли, пленум? Тетя Шура в Поломах уже магазин открыла. У нее, говорят, есть российская.
- Закрывай, конечно. Завтра с утра все равно будет Второй пленум... Пойдем в Поломы.
У тети Шуры в Поломах и в самом деле оказалась российская. В связи с этим, а также в ожидании карательных набегов из райцентра, решено была временно перенести столицу из Черкасова в Поломы, то есть на двенадцать верст вглубь территории республики.
И там, на другое утро, открылся 2-й пленум, весь посвященный моей отставке с поста президента.
- Я встаю с президентского кресла, - сказал я в своем выступлении, я плюю в президентское кресло. Я считаю, что пост президента должен занять человек, у которого харю с похмелья в три дня не уделаешь. А разве такие есть среди нас? - "Нет таких", - хором отвечали делегаты. "Мою, например, харю - разве нельзя уделать в три дня и с похмелья?"
Секунду-две все смотрели мне в лицо оценивающе, а потом отвечали хором: "Можно".
- Ну, так вот, - продолжал я. - Обойдемся без президента. Лучше сделаем вот как: все пойдем в луга готовить пунш, а Борю закроем на замок. Поскольку это человек высоких моральных качеств, пусть он тут сидит и формирует кабинет...
Мою речь прервали овации, и Пленум прикрылся: окрестные луга озарились синим огнем. Один только я не разделял всеобщего оживления и веры в успех, я ходил меж огней с одною тревожною мыслью: почему это никому в мире нет до нас ни малейшего дела? почему такое молчание в мире? Уезд охвачен пламенем, и мир молчит оттого, что затаил дыхание, допустим, но почему никто не подает нам руки ни с Востока, ни с Запада? Куда смотрит король Улаф? Почему нас не давят с юга регулярные части?..
Я тихо отвел в сторону канцлера, от него разило пуншем:
- Тебе нравится, Вадя, наша революция?
- Да, - ответил Вадя, - она лихорадочна, но она прекрасна.
- Так... А насчет Норвегии, Вадя, - насчет Норвегии ничего не слышно?
-Пока ничего... А что тебе Норвегия?
- Как то есть что Норвегия?!.. В состоянии войны мы с ней или не в состоянии? Очень глупо все получается. Мы с ней воюем, а она с нами не хочет... Если и завтра нас не начнут бомбить, я снова сажусь в президентское кресло - и тогда увидишь, что будет!..
- Садись, - ответил Вадя, - кто тебе мешает, Ерофейчик?.. Если хочешь - садись...
Воиново - Усад.
Ни одной бомбы на нас не упало и наутро. И тогда, открывая 3-й пленум, я сказал:
"Сенаторы! Никто в мире, я вижу, не хочет с нами заводить ни дружбы, ни ссоры. Все отвернулись от нас и затаили дыхание. А поскольку каратели из Петушков подойдут сюда завтра к вечеру, а российская у тети Шуры кончится завтра утром, - я беру в свои руки всю полноту власти; то есть кто дурак и не понимает, тому я объясню: я ввожу комендантский час. Мало того - полномочия президента я объявляю чрезвычайными, и заодно становлюсь президентом. То есть "личностью, стоящей над законом и пророками"...
Никто не возразил. Один только премьер Боря С. при слове "пророки" вздрогнул, дико на меня посмотрел, и все его верхние части задрожали от мщения...
Через два часа он испустил дух на руках у министра обороны. Он умер от тоски и от чрезмерной склонности к обобщениям. Других причин вроде бы не было а вскрывать мы его не вскрывали, потому что вскрывать было бы противно. А к вечеру того же дня все телетайпы мира приняли сообщение: "Смерть наступила вследствие естественных причин". Чья смерть, сказано не было, но мир догадывался.
4-й пленум был траурным.
Я выступил и сказал:
"Делегаты! Если у меня когда-нибудь будут дети, я повешу им на стену портрет прокуратора Иудеи Понтия Пилата, чтобы дети росли чистоплотными. Прокуратор Понтий Пилат стоит и умывает руки - вот какой это будет портрет. Точно так же и я: встаю и умываю руки. Я присоединился к вам просто с перепою и вопреки всякой очевидности. Я вам говорил, что надо революционизировать сердце, что надо возвышать души до усвоения вечных нравственных категорий, - а что все остальное, что вы тут затеяли, все это суета и томление духа, бесполезнеж и мудянка...
И на что нам рассчитывать, подумайте сами! В общий рынок нас никто не пустит. Корабли Седьмого американского флота сюда не пройдут, да и пройти не захотят..."
Тут уже заорали с мест:
- А ты не отчаивайся, Веня! Не пукай! Нам дадут бомбардировщики! В-52 нам дадут!
- Как же! дадут нам В-52! Держите карман! Прямо смешно вас слушать, сенаторы!
- И "Фантомы" дадут!
- Ха-ха! Кто это сказал: "Фантомы"? Еще одно слово о "Фантомах" и я лопну от смеха...
Весь 1-й пленум, был посвящен избранию президента, то есть избранию меня в президенты. Это отняло у нас полторы-две минуты, не больше. А все оставшееся время поглощено было прениями на тему чисто умозрительную: кто раньше откроет магазин, тетя Маша в Андреевском или тетя Шура в Поломах?
А я, сидя в своем президиуме, слушал эти прения и мыслил так: прения совершенно необходимы, но гораздо необходимее декреты. Почему мы забываем то, чем должна увенчиваться всякая революция, то есть "декреты"? Например, такой декрет: обязать тетю Шуру в Поломах открывать магазин в шесть утра. Кажется, чего бы проще? - нам, облеченным властью, взять и заставить тетю Шуру открывать свой магазин в шесть утра, а не в девять тридцать! Как это раньше не пришло мне в голову!..
Или, например, декрет о земле: передать народу всю землю уезда, со всеми угодьями и со всякой движимостью, со всеми спиртными напитками и без всякого выкупа? Или так: передвинуть стрелку часов на два часа вперед, или на полтора часа назад, все равно, только бы куда передвинуть. Потом: слово "черт" надо принудить снова писать чрез "о", а какую-нибудь букву вообще упразднить, только надо подумать, какую. И, наконец, заставить тетю Машу в Андреевском открывать магазин в пять тридцать, а не в девять...
Мысли роились - так роились, что я затосковал, отозвал в кулуары Тихонова, мы с ним выпили тминной, и я сказал:
- Слушай-ка, канцлер!
- Ну, чего?..
- Да ничего. Говенный ты канцлер, вот чего.
- Найди другого, - обиделся Тихонов.
- Не об этом речь, Вадя. А речь вот о чем: если ты хороший канцлер, садись и пиши декреты. Выпей еще немножко, садись и пиши. Я слышал, ты все-таки не удержался, ты ущипнул за ляжку Анатоль Иваныча? Ты что же это? - открываешь террор?
- Да так... Немножко...
- И какой террор открываешь? Белый?
- Белый.
- Зря ты это, Вадя. Впрочем, ладно, сейчас не до этого. Надо вначале декрет написать, хоть один, хоть самый какой-нибудь гнусный... Бумага, чернила есть? Садись, пиши. А потом выпьем - декларацию прав. А уж только потом - террор. А уж потом выпьем - учиться, учиться, учиться...
Тихонов написал два слова, выпил и вздохнул:
- Да-а-а... сплоховал я с этим террором... Ну, да ведь в нашем деле не ошибиться никак нельзя, потому что неслыханно ново все наше дело, и прецедентов считай что не было... Были, правда, прецеденты, но...
- Ну, разве это прецеденты! Это - так! чепуха! Полет шмеля это, забавы взрослых шалунов, а никакие прецеденты!.. Летоисчисление - как ты думаешь? - сменим или оставим как есть?
- Да лучше оставим. Как говорится, не трогай дерьмо, так оно и пахнуть не будет...
- Верно говоришь, оставим. Ты у меня блестящий теоретик, Вадя, а это хорошо. Закрывать, что ли, пленум? Тетя Шура в Поломах уже магазин открыла. У нее, говорят, есть российская.
- Закрывай, конечно. Завтра с утра все равно будет Второй пленум... Пойдем в Поломы.
У тети Шуры в Поломах и в самом деле оказалась российская. В связи с этим, а также в ожидании карательных набегов из райцентра, решено была временно перенести столицу из Черкасова в Поломы, то есть на двенадцать верст вглубь территории республики.
И там, на другое утро, открылся 2-й пленум, весь посвященный моей отставке с поста президента.
- Я встаю с президентского кресла, - сказал я в своем выступлении, я плюю в президентское кресло. Я считаю, что пост президента должен занять человек, у которого харю с похмелья в три дня не уделаешь. А разве такие есть среди нас? - "Нет таких", - хором отвечали делегаты. "Мою, например, харю - разве нельзя уделать в три дня и с похмелья?"
Секунду-две все смотрели мне в лицо оценивающе, а потом отвечали хором: "Можно".
- Ну, так вот, - продолжал я. - Обойдемся без президента. Лучше сделаем вот как: все пойдем в луга готовить пунш, а Борю закроем на замок. Поскольку это человек высоких моральных качеств, пусть он тут сидит и формирует кабинет...
Мою речь прервали овации, и Пленум прикрылся: окрестные луга озарились синим огнем. Один только я не разделял всеобщего оживления и веры в успех, я ходил меж огней с одною тревожною мыслью: почему это никому в мире нет до нас ни малейшего дела? почему такое молчание в мире? Уезд охвачен пламенем, и мир молчит оттого, что затаил дыхание, допустим, но почему никто не подает нам руки ни с Востока, ни с Запада? Куда смотрит король Улаф? Почему нас не давят с юга регулярные части?..
Я тихо отвел в сторону канцлера, от него разило пуншем:
- Тебе нравится, Вадя, наша революция?
- Да, - ответил Вадя, - она лихорадочна, но она прекрасна.
- Так... А насчет Норвегии, Вадя, - насчет Норвегии ничего не слышно?
-Пока ничего... А что тебе Норвегия?
- Как то есть что Норвегия?!.. В состоянии войны мы с ней или не в состоянии? Очень глупо все получается. Мы с ней воюем, а она с нами не хочет... Если и завтра нас не начнут бомбить, я снова сажусь в президентское кресло - и тогда увидишь, что будет!..
- Садись, - ответил Вадя, - кто тебе мешает, Ерофейчик?.. Если хочешь - садись...
Воиново - Усад.
Ни одной бомбы на нас не упало и наутро. И тогда, открывая 3-й пленум, я сказал:
"Сенаторы! Никто в мире, я вижу, не хочет с нами заводить ни дружбы, ни ссоры. Все отвернулись от нас и затаили дыхание. А поскольку каратели из Петушков подойдут сюда завтра к вечеру, а российская у тети Шуры кончится завтра утром, - я беру в свои руки всю полноту власти; то есть кто дурак и не понимает, тому я объясню: я ввожу комендантский час. Мало того - полномочия президента я объявляю чрезвычайными, и заодно становлюсь президентом. То есть "личностью, стоящей над законом и пророками"...
Никто не возразил. Один только премьер Боря С. при слове "пророки" вздрогнул, дико на меня посмотрел, и все его верхние части задрожали от мщения...
Через два часа он испустил дух на руках у министра обороны. Он умер от тоски и от чрезмерной склонности к обобщениям. Других причин вроде бы не было а вскрывать мы его не вскрывали, потому что вскрывать было бы противно. А к вечеру того же дня все телетайпы мира приняли сообщение: "Смерть наступила вследствие естественных причин". Чья смерть, сказано не было, но мир догадывался.
4-й пленум был траурным.
Я выступил и сказал:
"Делегаты! Если у меня когда-нибудь будут дети, я повешу им на стену портрет прокуратора Иудеи Понтия Пилата, чтобы дети росли чистоплотными. Прокуратор Понтий Пилат стоит и умывает руки - вот какой это будет портрет. Точно так же и я: встаю и умываю руки. Я присоединился к вам просто с перепою и вопреки всякой очевидности. Я вам говорил, что надо революционизировать сердце, что надо возвышать души до усвоения вечных нравственных категорий, - а что все остальное, что вы тут затеяли, все это суета и томление духа, бесполезнеж и мудянка...
И на что нам рассчитывать, подумайте сами! В общий рынок нас никто не пустит. Корабли Седьмого американского флота сюда не пройдут, да и пройти не захотят..."
Тут уже заорали с мест:
- А ты не отчаивайся, Веня! Не пукай! Нам дадут бомбардировщики! В-52 нам дадут!
- Как же! дадут нам В-52! Держите карман! Прямо смешно вас слушать, сенаторы!
- И "Фантомы" дадут!
- Ха-ха! Кто это сказал: "Фантомы"? Еще одно слово о "Фантомах" и я лопну от смеха...
Тут Тихонов со своего места сказал:
- "Фантомов" нам, может быть, и не дадут, - но уж девальвацию франка точно дадут...
- Дурак ты, Тихонов, как я погляжу! Я не спорю, ты ценный теоретик, но уж если ты ляпнешь!.. Да и не в этом дело. Почему весь Петушинский район охвачен пламенем, но никто, никто этого не замечает, даже в Петушинском районе? Короче, я пожимаю плечами и ухожу с поста президента. Я, как Понтий Пилат: умываю руки и допиваю перед вами весь наш остаток российской. Да. Я топчу ногами свои полномочия - я ухожу от вас. В Петушки.
Можете себе вообразить, какая буря поднялась среди делегатов, особенно, когда я стал допивать остаток!..
А когда я стал уходить, когда ушел - какие слова полетели мне вслед! Тоже можете себе вообразить, я этих слов приводить вам не буду...
В моем сердце не было раскаяния. Я шел через луговины и пажити, через заросли шиповника и коровьи стада, мне в поле кланялись хлеба и улыбались васильки. Но, повторяю, в сердце не было раскаяния... Закатилось солнце, а я все шел.
"Царица Небесная, как далеко еще до Петушков"! - сказал я сам себе. "Иду, иду, а Путешков все нет и нет. Уже и темно повсюду - где же Петушки? "
"Где же Петушки?" - спросил я, подойдя к чьей-то освещенной веранде. Откуда она взялась, эта веранда? Может, это совсем не веранда, а терраса, мезонин или флигель? я ведь в этом ничего не понимаю, и вечно путаю.
Я постучался и спросил: "Где же Петушки? Далеко еще до Петушков?" А мне в ответ - все, кто был на веранде - все расхохотались, и ничего не сказали. Я обиделся и снова постучал - ржание на веранде возобновилось. Странно! Мало того - кто-то ржал у меня за спиной.
Я оглянулся - пассажиры поезда "Москва - Петушки" сидели по своим местам и грязно улыбались. Вот как? Значит, я все еще еду?..
"Ничего, Ерофеев, ничего. Пусть смеются, не обращай внимания. Как сказал Саади, будь прям и прост, как кипарис, и будь, как пальма, щедр. Не понимаю, причем тут пальма, ну да ладно, все равно будь, как пальма. У тебя кубанская в кармане осталась? осталась. Ну вот, поди на площадку и выпей. Выпей, - чтобы не так тошнило."
Я вышел на площадку, сжатый со всех сторон кольцом дурацких ухмылок. Тревога поднималась с самого днища моей души, и невозможно было понять, что это за тревога, и откуда она, и почему она так невнятна...
- Мы подъезжаем к Усаду, да? - Народ толпился у дверей в ожидании выхода, и к ним-то я обращал свой вопрос: - Мы подъезжаем к Усаду?
- Ты, чем спьяну задавать глупые вопросы, лучше бы дома сидел, отвечал какой-то старичок, - дома бы лучше сидел и уроки готовил. Наверно, еще уроки к завтрему не приготовил, мама ругаться будет.
А потом добавил:
- От горшка два вершка, а уже рассуждать научился!..
Он что, очумел, этот дед? Какая мама? Какие уроки?.. От какого горшка?.. Да нет, наверно, не дед очумел, а я сам очумел. Потому что вот и другой старичок, с белым-белым лицом, стал около меня, снизу вверх посмотрел мне в глаза и сказал:
- Да и вообще: куда тебе ехать? Невеститься тебе уже поздно, на кладбище рано. Куда тебе ехать, милая странница?..
"Милая странница!!!?"
Я вздрогнул и отошел в другой конец тамбура. Что-то неладное в мире. Какая-то гниль во всем королевстве и у всех мозги набекрень. Я на всякий случай, тихонько, всего себя ощупал: какая же я после этого "милая странница"? С чего это он взял? Да и к чему? Можно, конечно, пошутить - но ведь не до такой же степени нелепо!
Я в своем уме, а они все не в своем - или наоборот: они все в своем, а я один не в своем? Тревога со дна души все подымалась и подымалась. И когда подъехали к остановке и дверь растворилась, я не удержался и спросил еще раз, у одного из выходящих, спросил:
- Это Усад, да?
А он (совсем неожиданно) вытянулся передо мной в струнку и рявкнул: "Никак нет!!" А потом - потом пожал мне руку, наклонился и на ухо сказал: "Я Вашей доброты никогда не забуду, товарищ старший лейтенант!.."
И вышел из поезда, смахнув слезу рукавом.
Усад - 105-й километр.
Я остался на площадке, в полном одиночестве и полном недоумении. Это было даже не совсем недоумение, это была все та же тревога, переходящая в горечь. В конце концов, черт с ним, пусть милая странница", пусть "старший лейтенант", - но почему за окном темно, скажите мне, пожалуйста? Почему за окном чернота, если поезд вышел утром и прошел ровно сто километров?.. Почему?..
Я припал головой к окошку - о, какая чернота! и что там в этой черноте - дождь или снег? или просто я сквозь слезы гляжу в эту тьму? тоже.
- А! Это ты! - кто-то сказал у меня за спиной таким приятным голосом, таким злорадным, что я даже и поворачиваться не стал. Я сразу понял, кто стоит у меня за спиной. "Искушать сейчас начнет, тупая морда! Нашел же ведь время - искушать!"
- Так это ты, Ерофеев? - спросил Сатана.
- Конечно, я. Кто же еще?..
- Тяжело тебе, Ерофеев?
- Конечно, тяжело. Только тебя это не касается. Проходи себе дальше, не на такого напал...
Я все так и говорил: уткнувшись лбом в окошко тамбура и не поворачиваясь.
- А раз тяжело, - продолжал Сатана, - смири свой порыв. Смири свой духовный порыв - легче будет.
- Ни за что не смирю.
- Ну и дурак.
- От дурака слышу.
- Ну ладно, ладно... уж и слова не скажи!.. Ты лучше вот чего: возьми и на ходу из электрички выпрыгни. Вдруг да и не разобьешься...
Я сначала подумал, потом ответил:
- Не-а, не буду я прыгать, страшно. Обязательно разобьюсь...
И Сатана ушел, посрамленный.
А я - что же мне оставалось? - я сделал из горлышка шесть глотков и снова припал головой к окошку. Чернота все плыла за окном, и все тревожила. И будила черную мысль. Я стискивал голову, чтобы отточить эту мысль, но она все никак не оттачивалась, а растекалась, как пиво по столу. "Не нравится мне эта тьма за окном, очень не нравится."
Но шесть глотков кубанской уже подходили к сердцу, тихонько, по одному, подходили к сердцу; и сердце вступило в единоборство с рассудко м...
"Да чем же она тебе не нравится, эта тьма? Тьма есть тьма, и с этим ничего не поделаешь. Тьма сменяется светом, а свет сменяется тьмой таково мое мнение. Да если оно тебе и не нравится - она от этого быть тьмой не перестанет. Значит, остается один выход: принять эту тьму. С извечными законами бытия нам, дуракам, не совладать. Зажав левую ноздрю, мы можем сморкнуться только правой ноздрей. Ведь правильно? Ну, так и нечего требовать света за окном, если за окном тьма..."
"Так-то оно так... но ведь я выехал утром... В восемь шестнадцать, с Курского вокзала..."
"Да мало ли что утром!.. Теперь, слава Богу, осень, дни короткие; не успеешь очухаться - бах! уже опять темно... А ведь до Петушков ехать о-о-о-о как долго! От Москвы до Петушков о-о-о как долго ехать!.."
"До чего "о-о-о"! Чего ты все "о-о-о" да "о-о-о"! От Москвы до Петушков ехать ровно два часа пятнадцать минут. В прошлую пятницу, например..."
"Ну что тебе прошлая пятница?! Мало ли что было в прошлую пятницу! В прошлую
- "Фантомов" нам, может быть, и не дадут, - но уж девальвацию франка точно дадут...
- Дурак ты, Тихонов, как я погляжу! Я не спорю, ты ценный теоретик, но уж если ты ляпнешь!.. Да и не в этом дело. Почему весь Петушинский район охвачен пламенем, но никто, никто этого не замечает, даже в Петушинском районе? Короче, я пожимаю плечами и ухожу с поста президента. Я, как Понтий Пилат: умываю руки и допиваю перед вами весь наш остаток российской. Да. Я топчу ногами свои полномочия - я ухожу от вас. В Петушки.
Можете себе вообразить, какая буря поднялась среди делегатов, особенно, когда я стал допивать остаток!..
А когда я стал уходить, когда ушел - какие слова полетели мне вслед! Тоже можете себе вообразить, я этих слов приводить вам не буду...
В моем сердце не было раскаяния. Я шел через луговины и пажити, через заросли шиповника и коровьи стада, мне в поле кланялись хлеба и улыбались васильки. Но, повторяю, в сердце не было раскаяния... Закатилось солнце, а я все шел.
"Царица Небесная, как далеко еще до Петушков"! - сказал я сам себе. "Иду, иду, а Путешков все нет и нет. Уже и темно повсюду - где же Петушки? "
"Где же Петушки?" - спросил я, подойдя к чьей-то освещенной веранде. Откуда она взялась, эта веранда? Может, это совсем не веранда, а терраса, мезонин или флигель? я ведь в этом ничего не понимаю, и вечно путаю.
Я постучался и спросил: "Где же Петушки? Далеко еще до Петушков?" А мне в ответ - все, кто был на веранде - все расхохотались, и ничего не сказали. Я обиделся и снова постучал - ржание на веранде возобновилось. Странно! Мало того - кто-то ржал у меня за спиной.
Я оглянулся - пассажиры поезда "Москва - Петушки" сидели по своим местам и грязно улыбались. Вот как? Значит, я все еще еду?..
"Ничего, Ерофеев, ничего. Пусть смеются, не обращай внимания. Как сказал Саади, будь прям и прост, как кипарис, и будь, как пальма, щедр. Не понимаю, причем тут пальма, ну да ладно, все равно будь, как пальма. У тебя кубанская в кармане осталась? осталась. Ну вот, поди на площадку и выпей. Выпей, - чтобы не так тошнило."
Я вышел на площадку, сжатый со всех сторон кольцом дурацких ухмылок. Тревога поднималась с самого днища моей души, и невозможно было понять, что это за тревога, и откуда она, и почему она так невнятна...
- Мы подъезжаем к Усаду, да? - Народ толпился у дверей в ожидании выхода, и к ним-то я обращал свой вопрос: - Мы подъезжаем к Усаду?
- Ты, чем спьяну задавать глупые вопросы, лучше бы дома сидел, отвечал какой-то старичок, - дома бы лучше сидел и уроки готовил. Наверно, еще уроки к завтрему не приготовил, мама ругаться будет.
А потом добавил:
- От горшка два вершка, а уже рассуждать научился!..
Он что, очумел, этот дед? Какая мама? Какие уроки?.. От какого горшка?.. Да нет, наверно, не дед очумел, а я сам очумел. Потому что вот и другой старичок, с белым-белым лицом, стал около меня, снизу вверх посмотрел мне в глаза и сказал:
- Да и вообще: куда тебе ехать? Невеститься тебе уже поздно, на кладбище рано. Куда тебе ехать, милая странница?..
"Милая странница!!!?"
Я вздрогнул и отошел в другой конец тамбура. Что-то неладное в мире. Какая-то гниль во всем королевстве и у всех мозги набекрень. Я на всякий случай, тихонько, всего себя ощупал: какая же я после этого "милая странница"? С чего это он взял? Да и к чему? Можно, конечно, пошутить - но ведь не до такой же степени нелепо!
Я в своем уме, а они все не в своем - или наоборот: они все в своем, а я один не в своем? Тревога со дна души все подымалась и подымалась. И когда подъехали к остановке и дверь растворилась, я не удержался и спросил еще раз, у одного из выходящих, спросил:
- Это Усад, да?
А он (совсем неожиданно) вытянулся передо мной в струнку и рявкнул: "Никак нет!!" А потом - потом пожал мне руку, наклонился и на ухо сказал: "Я Вашей доброты никогда не забуду, товарищ старший лейтенант!.."
И вышел из поезда, смахнув слезу рукавом.
Усад - 105-й километр.
Я остался на площадке, в полном одиночестве и полном недоумении. Это было даже не совсем недоумение, это была все та же тревога, переходящая в горечь. В конце концов, черт с ним, пусть милая странница", пусть "старший лейтенант", - но почему за окном темно, скажите мне, пожалуйста? Почему за окном чернота, если поезд вышел утром и прошел ровно сто километров?.. Почему?..
Я припал головой к окошку - о, какая чернота! и что там в этой черноте - дождь или снег? или просто я сквозь слезы гляжу в эту тьму? тоже.
- А! Это ты! - кто-то сказал у меня за спиной таким приятным голосом, таким злорадным, что я даже и поворачиваться не стал. Я сразу понял, кто стоит у меня за спиной. "Искушать сейчас начнет, тупая морда! Нашел же ведь время - искушать!"
- Так это ты, Ерофеев? - спросил Сатана.
- Конечно, я. Кто же еще?..
- Тяжело тебе, Ерофеев?
- Конечно, тяжело. Только тебя это не касается. Проходи себе дальше, не на такого напал...
Я все так и говорил: уткнувшись лбом в окошко тамбура и не поворачиваясь.
- А раз тяжело, - продолжал Сатана, - смири свой порыв. Смири свой духовный порыв - легче будет.
- Ни за что не смирю.
- Ну и дурак.
- От дурака слышу.
- Ну ладно, ладно... уж и слова не скажи!.. Ты лучше вот чего: возьми и на ходу из электрички выпрыгни. Вдруг да и не разобьешься...
Я сначала подумал, потом ответил:
- Не-а, не буду я прыгать, страшно. Обязательно разобьюсь...
И Сатана ушел, посрамленный.
А я - что же мне оставалось? - я сделал из горлышка шесть глотков и снова припал головой к окошку. Чернота все плыла за окном, и все тревожила. И будила черную мысль. Я стискивал голову, чтобы отточить эту мысль, но она все никак не оттачивалась, а растекалась, как пиво по столу. "Не нравится мне эта тьма за окном, очень не нравится."
Но шесть глотков кубанской уже подходили к сердцу, тихонько, по одному, подходили к сердцу; и сердце вступило в единоборство с рассудко м...
"Да чем же она тебе не нравится, эта тьма? Тьма есть тьма, и с этим ничего не поделаешь. Тьма сменяется светом, а свет сменяется тьмой таково мое мнение. Да если оно тебе и не нравится - она от этого быть тьмой не перестанет. Значит, остается один выход: принять эту тьму. С извечными законами бытия нам, дуракам, не совладать. Зажав левую ноздрю, мы можем сморкнуться только правой ноздрей. Ведь правильно? Ну, так и нечего требовать света за окном, если за окном тьма..."
"Так-то оно так... но ведь я выехал утром... В восемь шестнадцать, с Курского вокзала..."
"Да мало ли что утром!.. Теперь, слава Богу, осень, дни короткие; не успеешь очухаться - бах! уже опять темно... А ведь до Петушков ехать о-о-о-о как долго! От Москвы до Петушков о-о-о как долго ехать!.."
"До чего "о-о-о"! Чего ты все "о-о-о" да "о-о-о"! От Москвы до Петушков ехать ровно два часа пятнадцать минут. В прошлую пятницу, например..."
"Ну что тебе прошлая пятница?! Мало ли что было в прошлую пятницу! В прошлую
>Говяжий стейк с белым вином
>с белым
Холоп еще смеет обсуждать других холопов, цирк.
Тут Тихонов со своего места сказал:
- "Фантомов" нам, может быть, и не дадут, - но уж девальвацию франка точно дадут...
- Дурак ты, Тихонов, как я погляжу! Я не спорю, ты ценный теоретик, но уж если ты ляпнешь!.. Да и не в этом дело. Почему весь Петушинский район охвачен пламенем, но никто, никто этого не замечает, даже в Петушинском районе? Короче, я пожимаю плечами и ухожу с поста президента. Я, как Понтий Пилат: умываю руки и допиваю перед вами весь наш остаток российской. Да. Я топчу ногами свои полномочия - я ухожу от вас. В Петушки.
Можете себе вообразить, какая буря поднялась среди делегатов, особенно, когда я стал допивать остаток!..
А когда я стал уходить, когда ушел - какие слова полетели мне вслед! Тоже можете себе вообразить, я этих слов приводить вам не буду...
В моем сердце не было раскаяния. Я шел через луговины и пажити, через заросли шиповника и коровьи стада, мне в поле кланялись хлеба и улыбались васильки. Но, повторяю, в сердце не было раскаяния... Закатилось солнце, а я все шел.
"Царица Небесная, как далеко еще до Петушков"! - сказал я сам себе. "Иду, иду, а Путешков все нет и нет. Уже и темно повсюду - где же Петушки? "
"Где же Петушки?" - спросил я, подойдя к чьей-то освещенной веранде. Откуда она взялась, эта веранда? Может, это совсем не веранда, а терраса, мезонин или флигель? я ведь в этом ничего не понимаю, и вечно путаю.
Я постучался и спросил: "Где же Петушки? Далеко еще до Петушков?" А мне в ответ - все, кто был на веранде - все расхохотались, и ничего не сказали. Я обиделся и снова постучал - ржание на веранде возобновилось. Странно! Мало того - кто-то ржал у меня за спиной.
Я оглянулся - пассажиры поезда "Москва - Петушки" сидели по своим местам и грязно улыбались. Вот как? Значит, я все еще еду?..
"Ничего, Ерофеев, ничего. Пусть смеются, не обращай внимания. Как сказал Саади, будь прям и прост, как кипарис, и будь, как пальма, щедр. Не понимаю, причем тут пальма, ну да ладно, все равно будь, как пальма. У тебя кубанская в кармане осталась? осталась. Ну вот, поди на площадку и выпей. Выпей, - чтобы не так тошнило."
Я вышел на площадку, сжатый со всех сторон кольцом дурацких ухмылок. Тревога поднималась с самого днища моей души, и невозможно было понять, что это за тревога, и откуда она, и почему она так невнятна...
- Мы подъезжаем к Усаду, да? - Народ толпился у дверей в ожидании выхода, и к ним-то я обращал свой вопрос: - Мы подъезжаем к Усаду?
- Ты, чем спьяну задавать глупые вопросы, лучше бы дома сидел, отвечал какой-то старичок, - дома бы лучше сидел и уроки готовил. Наверно, еще уроки к завтрему не приготовил, мама ругаться будет.
А потом добавил:
- От горшка два вершка, а уже рассуждать научился!..
Он что, очумел, этот дед? Какая мама? Какие уроки?.. От какого горшка?.. Да нет, наверно, не дед очумел, а я сам очумел. Потому что вот и другой старичок, с белым-белым лицом, стал около меня, снизу вверх посмотрел мне в глаза и сказал:
- Да и вообще: куда тебе ехать? Невеститься тебе уже поздно, на кладбище рано. Куда тебе ехать, милая странница?..
"Милая странница!!!?"
Я вздрогнул и отошел в другой конец тамбура. Что-то неладное в мире. Какая-то гниль во всем королевстве и у всех мозги набекрень. Я на всякий случай, тихонько, всего себя ощупал: какая же я после этого "милая странница"? С чего это он взял? Да и к чему? Можно, конечно, пошутить - но ведь не до такой же степени нелепо!
Я в своем уме, а они все не в своем - или наоборот: они все в своем, а я один не в своем? Тревога со дна души все подымалась и подымалась. И когда подъехали к остановке и дверь растворилась, я не удержался и спросил еще раз, у одного из выходящих, спросил:
- Это Усад, да?
А он (совсем неожиданно) вытянулся передо мной в струнку и рявкнул: "Никак нет!!" А потом - потом пожал мне руку, наклонился и на ухо сказал: "Я Вашей доброты никогда не забуду, товарищ старший лейтенант!.."
И вышел из поезда, смахнув слезу рукавом.
Усад - 105-й километр.
Я остался на площадке, в полном одиночестве и полном недоумении. Это было даже не совсем недоумение, это была все та же тревога, переходящая в горечь. В конце концов, черт с ним, пусть милая странница", пусть "старший лейтенант", - но почему за окном темно, скажите мне, пожалуйста? Почему за окном чернота, если поезд вышел утром и прошел ровно сто километров?.. Почему?..
Я припал головой к окошку - о, какая чернота! и что там в этой черноте - дождь или снег? или просто я сквозь слезы гляжу в эту тьму? тоже.
- А! Это ты! - кто-то сказал у меня за спиной таким приятным голосом, таким злорадным, что я даже и поворачиваться не стал. Я сразу понял, кто стоит у меня за спиной. "Искушать сейчас начнет, тупая морда! Нашел же ведь время - искушать!"
- Так это ты, Ерофеев? - спросил Сатана.
- Конечно, я. Кто же еще?..
- Тяжело тебе, Ерофеев?
- Конечно, тяжело. Только тебя это не касается. Проходи себе дальше, не на такого напал...
Я все так и говорил: уткнувшись лбом в окошко тамбура и не поворачиваясь.
- А раз тяжело, - продолжал Сатана, - смири свой порыв. Смири свой духовный порыв - легче будет.
- Ни за что не смирю.
- Ну и дурак.
- От дурака слышу.
- Ну ладно, ладно... уж и слова не скажи!.. Ты лучше вот чего: возьми и на ходу из электрички выпрыгни. Вдруг да и не разобьешься...
Я сначала подумал, потом ответил:
- Не-а, не буду я прыгать, страшно. Обязательно разобьюсь...
И Сатана ушел, посрамленный.
А я - что же мне оставалось? - я сделал из горлышка шесть глотков и снова припал головой к окошку. Чернота все плыла за окном, и все тревожила. И будила черную мысль. Я стискивал голову, чтобы отточить эту мысль, но она все никак не оттачивалась, а растекалась, как пиво по столу. "Не нравится мне эта тьма за окном, очень не нравится."
Но шесть глотков кубанской уже подходили к сердцу, тихонько, по одному, подходили к сердцу; и сердце вступило в единоборство с рассудко м...
"Да чем же она тебе не нравится, эта тьма? Тьма есть тьма, и с этим ничего не поделаешь. Тьма сменяется светом, а свет сменяется тьмой таково мое мнение. Да если оно тебе и не нравится - она от этого быть тьмой не перестанет. Значит, остается один выход: принять эту тьму. С извечными законами бытия нам, дуракам, не совладать. Зажав левую ноздрю, мы можем сморкнуться только правой ноздрей. Ведь правильно? Ну, так и нечего требовать света за окном, если за окном тьма..."
"Так-то оно так... но ведь я выехал утром... В восемь шестнадцать, с Курского вокзала..."
"Да мало ли что утром!.. Теперь, слава Богу, осень, дни короткие; не успеешь очухаться - бах! уже опять темно... А ведь до Петушков ехать о-о-о-о как долго! От Москвы до Петушков о-о-о как долго ехать!.."
"До чего "о-о-о"! Чего ты все "о-о-о" да "о-о-о"! От Москвы до Петушков ехать ровно два часа пятнадцать минут. В прошлую пятницу, например..."
"Ну что тебе прошлая пятница?! Мало ли что было в прошлую пятницу! В прошлую
- "Фантомов" нам, может быть, и не дадут, - но уж девальвацию франка точно дадут...
- Дурак ты, Тихонов, как я погляжу! Я не спорю, ты ценный теоретик, но уж если ты ляпнешь!.. Да и не в этом дело. Почему весь Петушинский район охвачен пламенем, но никто, никто этого не замечает, даже в Петушинском районе? Короче, я пожимаю плечами и ухожу с поста президента. Я, как Понтий Пилат: умываю руки и допиваю перед вами весь наш остаток российской. Да. Я топчу ногами свои полномочия - я ухожу от вас. В Петушки.
Можете себе вообразить, какая буря поднялась среди делегатов, особенно, когда я стал допивать остаток!..
А когда я стал уходить, когда ушел - какие слова полетели мне вслед! Тоже можете себе вообразить, я этих слов приводить вам не буду...
В моем сердце не было раскаяния. Я шел через луговины и пажити, через заросли шиповника и коровьи стада, мне в поле кланялись хлеба и улыбались васильки. Но, повторяю, в сердце не было раскаяния... Закатилось солнце, а я все шел.
"Царица Небесная, как далеко еще до Петушков"! - сказал я сам себе. "Иду, иду, а Путешков все нет и нет. Уже и темно повсюду - где же Петушки? "
"Где же Петушки?" - спросил я, подойдя к чьей-то освещенной веранде. Откуда она взялась, эта веранда? Может, это совсем не веранда, а терраса, мезонин или флигель? я ведь в этом ничего не понимаю, и вечно путаю.
Я постучался и спросил: "Где же Петушки? Далеко еще до Петушков?" А мне в ответ - все, кто был на веранде - все расхохотались, и ничего не сказали. Я обиделся и снова постучал - ржание на веранде возобновилось. Странно! Мало того - кто-то ржал у меня за спиной.
Я оглянулся - пассажиры поезда "Москва - Петушки" сидели по своим местам и грязно улыбались. Вот как? Значит, я все еще еду?..
"Ничего, Ерофеев, ничего. Пусть смеются, не обращай внимания. Как сказал Саади, будь прям и прост, как кипарис, и будь, как пальма, щедр. Не понимаю, причем тут пальма, ну да ладно, все равно будь, как пальма. У тебя кубанская в кармане осталась? осталась. Ну вот, поди на площадку и выпей. Выпей, - чтобы не так тошнило."
Я вышел на площадку, сжатый со всех сторон кольцом дурацких ухмылок. Тревога поднималась с самого днища моей души, и невозможно было понять, что это за тревога, и откуда она, и почему она так невнятна...
- Мы подъезжаем к Усаду, да? - Народ толпился у дверей в ожидании выхода, и к ним-то я обращал свой вопрос: - Мы подъезжаем к Усаду?
- Ты, чем спьяну задавать глупые вопросы, лучше бы дома сидел, отвечал какой-то старичок, - дома бы лучше сидел и уроки готовил. Наверно, еще уроки к завтрему не приготовил, мама ругаться будет.
А потом добавил:
- От горшка два вершка, а уже рассуждать научился!..
Он что, очумел, этот дед? Какая мама? Какие уроки?.. От какого горшка?.. Да нет, наверно, не дед очумел, а я сам очумел. Потому что вот и другой старичок, с белым-белым лицом, стал около меня, снизу вверх посмотрел мне в глаза и сказал:
- Да и вообще: куда тебе ехать? Невеститься тебе уже поздно, на кладбище рано. Куда тебе ехать, милая странница?..
"Милая странница!!!?"
Я вздрогнул и отошел в другой конец тамбура. Что-то неладное в мире. Какая-то гниль во всем королевстве и у всех мозги набекрень. Я на всякий случай, тихонько, всего себя ощупал: какая же я после этого "милая странница"? С чего это он взял? Да и к чему? Можно, конечно, пошутить - но ведь не до такой же степени нелепо!
Я в своем уме, а они все не в своем - или наоборот: они все в своем, а я один не в своем? Тревога со дна души все подымалась и подымалась. И когда подъехали к остановке и дверь растворилась, я не удержался и спросил еще раз, у одного из выходящих, спросил:
- Это Усад, да?
А он (совсем неожиданно) вытянулся передо мной в струнку и рявкнул: "Никак нет!!" А потом - потом пожал мне руку, наклонился и на ухо сказал: "Я Вашей доброты никогда не забуду, товарищ старший лейтенант!.."
И вышел из поезда, смахнув слезу рукавом.
Усад - 105-й километр.
Я остался на площадке, в полном одиночестве и полном недоумении. Это было даже не совсем недоумение, это была все та же тревога, переходящая в горечь. В конце концов, черт с ним, пусть милая странница", пусть "старший лейтенант", - но почему за окном темно, скажите мне, пожалуйста? Почему за окном чернота, если поезд вышел утром и прошел ровно сто километров?.. Почему?..
Я припал головой к окошку - о, какая чернота! и что там в этой черноте - дождь или снег? или просто я сквозь слезы гляжу в эту тьму? тоже.
- А! Это ты! - кто-то сказал у меня за спиной таким приятным голосом, таким злорадным, что я даже и поворачиваться не стал. Я сразу понял, кто стоит у меня за спиной. "Искушать сейчас начнет, тупая морда! Нашел же ведь время - искушать!"
- Так это ты, Ерофеев? - спросил Сатана.
- Конечно, я. Кто же еще?..
- Тяжело тебе, Ерофеев?
- Конечно, тяжело. Только тебя это не касается. Проходи себе дальше, не на такого напал...
Я все так и говорил: уткнувшись лбом в окошко тамбура и не поворачиваясь.
- А раз тяжело, - продолжал Сатана, - смири свой порыв. Смири свой духовный порыв - легче будет.
- Ни за что не смирю.
- Ну и дурак.
- От дурака слышу.
- Ну ладно, ладно... уж и слова не скажи!.. Ты лучше вот чего: возьми и на ходу из электрички выпрыгни. Вдруг да и не разобьешься...
Я сначала подумал, потом ответил:
- Не-а, не буду я прыгать, страшно. Обязательно разобьюсь...
И Сатана ушел, посрамленный.
А я - что же мне оставалось? - я сделал из горлышка шесть глотков и снова припал головой к окошку. Чернота все плыла за окном, и все тревожила. И будила черную мысль. Я стискивал голову, чтобы отточить эту мысль, но она все никак не оттачивалась, а растекалась, как пиво по столу. "Не нравится мне эта тьма за окном, очень не нравится."
Но шесть глотков кубанской уже подходили к сердцу, тихонько, по одному, подходили к сердцу; и сердце вступило в единоборство с рассудко м...
"Да чем же она тебе не нравится, эта тьма? Тьма есть тьма, и с этим ничего не поделаешь. Тьма сменяется светом, а свет сменяется тьмой таково мое мнение. Да если оно тебе и не нравится - она от этого быть тьмой не перестанет. Значит, остается один выход: принять эту тьму. С извечными законами бытия нам, дуракам, не совладать. Зажав левую ноздрю, мы можем сморкнуться только правой ноздрей. Ведь правильно? Ну, так и нечего требовать света за окном, если за окном тьма..."
"Так-то оно так... но ведь я выехал утром... В восемь шестнадцать, с Курского вокзала..."
"Да мало ли что утром!.. Теперь, слава Богу, осень, дни короткие; не успеешь очухаться - бах! уже опять темно... А ведь до Петушков ехать о-о-о-о как долго! От Москвы до Петушков о-о-о как долго ехать!.."
"До чего "о-о-о"! Чего ты все "о-о-о" да "о-о-о"! От Москвы до Петушков ехать ровно два часа пятнадцать минут. В прошлую пятницу, например..."
"Ну что тебе прошлая пятница?! Мало ли что было в прошлую пятницу! В прошлую
Разные категории. Подсолнечное - сорт оф растительное. Есть еще оливковое, арахисовое, рапсовое, тыквенное и т.д.
ОП, пили обзор дальше, ты молодец.
Два чаю. Все знают, что стейки надо есть с красным вином.
пятницу и поезд-то шел почти без остановок. И вообще раньше поезда быстрее ходили... А теперь черт знает, стоит - а зачем стоит? Уж прямо тошно иногда делается: чего он все стоит да стоит? И так у каждого столба . Кроме Есино..."
Я взглянул за окно и опять нахмурился:
"Да-а... странно все-таки... выехали в восемь утра... и все еще еде м..."
Тут уж сердце взорвалось: "А другие-то? Другие-то что: хуже тебя? Другие - ведь тоже едут и не справшивают, почему так долго и почему так темно? Тихонько едут и в окошко смотрят... Почему ты должен ехать быстрее, чем они? Смешно тебя слушать, Веня, смешно и противно... Какой торопыга! Если ты выпил, Веня, - так будь поскромнее, не думай, что ты умнее и лучше других!..
Вот это меня уже совсем утомило. Я ушел с площадки снова в вагон, и сел на лавочку, стараясь не глядеть в окошко, вся публика в вагоне, человек пять или шесть, дремали вниз головой, как грудные младенцы... Я чуть было тоже не задремал...
И вдруг - подскочил на месте: "Боже милостивый! Но ведь в 11 утра она должна меня ждать! В 11 утра она уже будет меня ждать - а на дворе все еще темно... Значит, мне ее придется ждать до рассвета. Я ведь не знаю, где она живет. Я попадал к ней двенадцать раз, и все какими-то задворками и пьяный вдребодан... Как обидно, что я на тринадцатый раз еду к ней совершенно трезвый. Из-за этого мне придется ждать, когда же, наконец, рассветет! Когда же взойдет заря моей тринадцатой пятницы!
Впрочем, стоп! Ведь я уезжал из Москвы - заря моей пятницы уже взошла. Значит - уже сегодня пятница! Почему же так темно за окном?.."
"Опять! Опять ты со своей темнотой! далась тебе эта темнота!"
"Но ведь в прошлую пятницу..."
Опять со своей прошлой пятницей! Я вижу, Веня, ты весь в прошлом. Я вижу, ты совсем не хочешь думать о будущем!.."
"Нет, нет, послушай... В прошлую пятницу, ровно в 11 утра, она стояла на перроне, с косой от затылка до попы... и было очень светло, я хорошо помню, и косу хорошо помню..."
"Да что "коса"! Ты пойми, дурак, я тебе повторяю: день сейчас убывает, потому что осень. В прошлую пятницу в 11 утра, я не спорю, было светло. А в эту пятницу, в 11 утра, может уже быть совершенно темно, хоть глаз коли. Ты знаешь, как сейчас день убывает? Знаешь? Я вижу, ты ничего не знаешь, только хвалишься, что все знаешь!.. Тоже мне, сказал: "коса"! Да коса-то, может, и прибывает: она, может, с прошлой пятницы уже ниже попы... А осенний день наоборот - он уже с гулькин ...!
Какой же ты все-таки бестолковый, Веня!
Я не очень сильно ударил себя по щеке, выпил еще три глотка - и прослезился. Со дна души взамен тревоги поднималась любовь. Я совсем раскис: "Ты обещал ей пурпур и лилии, а везешь ей триста грамм конфет "Василек". И вот - через двадцать минут ты будешь в Петушках, и на залитом солнцем перроне смутишься и подашь ей этот "Василек". А все вокруг станут говорить: тринадцатый раз подряд мы видим один сплошной "Василек". Но мы ни разу не видели ни лилий, ни пурпура. А она рассмеется и скажет: ..."
Тут я почти совсем задремал. Я уронил голову себе на плечо и до Петушков не хотел ее поднимать. Я снова отдался потоку...
105-й километр - Покров.
Но мне помешали отдаться потоку. Чуть только я забылся, кто-то ударил меня хвостом по спине.
Я вздрогнул и обернулся: передо мною был некто без ног, без хвоста и без головы.
- Ты кто? - спросил я его в изумлении.
- Угадай, кто! - и он рассмеялся, по-людоедски рассмеялся...
- Вот еще! Буду я угадывать!..
Я обиженно отвернулся от него, чтобы снова забыться. Но тут меня кто-то с разгона трахнул головой по спине. Я опять обернулся: передо мною был все тот же некто, без ног, без хвоста и без головы...
- Ты зачем меня бьешь? - спросил я его.
- А ты угадай, зачем!.. - ответил тот, все с тем же людоедским смехом.
На этот раз - я все-таки решил угадать. "А то, если от него отвернешься, он, чего доброго, треснет тебя по спине своими ногами..."
Я опустил глаза и задумался. Он - ждал, пока я додумаюсь, и в ожидании тихо поводил кулачищем у самых моих ноздрей. Как будто он мне, дураку сопли вытирал...
Первым заговорил все-таки он:
- Ты едешь в Петушки? В город, где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее?.. Где...
- Да. Где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее.
- Где твоя паскуда валяется в жасмине и виссоне и птички порхают над ней и лобзают ее, куда им вздумается?
- Да. Куда им вздумается.
Он опять рассмеялся и ударил меня в поддых.
- Так слушай же. Перед тобою - Сфинкс. И он в этот город тебя не пустит.
- Почему же это он меня не пустит? Почему же это ты не пустишь? Там, в Петушках, - чего? моровая язва? Там с кем-нибудь обручили собственную дочь? и ты...
- Там хуже, чем дочь и язва. Мне лучше знать, что там. Но я сказал тебе - не пущу, значит не пущу. Вернее, пущу при одном условии: ты разгадаешь мне пять моих загадок.
"Для чего ему, подлюке, загадки?" - подумал я про себя. А вслух сказал:
- Ну, так не томи, давай свои загадки. Убери свой кулачище, в поддых не бей, а давай загадки.
"Для чего ему, разъ...аю, загадки?" - подумал я еще раз. Но он уже начал первую:
"Знаменитый ударник Алексей Стаханов два раза в день ходил по малой нужде, и один раз в два дня - по большой. Когда же с ним случался запой, он четыре раза в день ходил по малой нужде и ни разу - по большой. Подсчитай, сколько раз в год ударник Алексей Стаханов сходил по малой нужде и сколько по большой нужде, если учесть, что у него триста двенадцать дней в году был запой."
Про себя я подумал: "На кого это он намекает, скотина? В туалет никогда не ходит? Пьет не просыпаясь? На кого намекает, гадина?.."
Я обиделся и сказал:
- Это плохая загадка, Сфинкс, эта загадка с поросячьим подтекстом. Я не буду разгадывать эту плохую загадку.
- Ах, не будешь! Ну, ну! То ли ты еще у меня запоешь! Слушай вторую:
"Когда корабли Седьмого американского флота пришвартовались к станции Петушки, партийных девиц там не было, но если комсомолок назыть партийными, то каждая третья из них была блондинкой. По отбытии кораблей Седьмого американского флота обнаружилось следующее: каждая третья комсомолка была изнасилована, каждая четвертая изнасилованная оказалась комсомолкой, каждая пятая изнасилованная комсомолка оказалась блондинкой; каждая девятая изнасилованная блондинка оказалась комсомолкой. Если всех девиц в Петушках 428 - определи, сколько среди них осталось нетронутых беспартийных брюнеток?"
"На кого, на кого он теперь намекает, собака? Почему это брюнетки все в целости, а блондинки все сплошь изнасилованы? Что он этим хочет сказать, паразит?"
- Я не буду решать и эту загадку, Сфинкс. Ты меня прости, но я не буду. Это очень некрасивая загадка. Давай лучше третью.
- Ха-ха! Давай третью!
"Как известно, в Петушках нет пунктов А. Пунктов Ц тем более нет. Есть одни только пункты Б. Так вот: Папанин, желая спасти Водопьянова, вышел из пункта Б в сторону пункта Б . В то же мгновенье Водопьянов, желая спасти Папанина, вышел из пункта Б в пункт Б . Неизвестно почему оба они оказались в пункте Б , отстоящем от пункта Б на расстоянии 12-ти водопьяновских плевков, а от пункта Б - на расстоянии 16-ти плевков Папанина. Если учесть, что Папанин плевал на три метра семьдесят два сантиметра, а Водопьянов совсем не
Я взглянул за окно и опять нахмурился:
"Да-а... странно все-таки... выехали в восемь утра... и все еще еде м..."
Тут уж сердце взорвалось: "А другие-то? Другие-то что: хуже тебя? Другие - ведь тоже едут и не справшивают, почему так долго и почему так темно? Тихонько едут и в окошко смотрят... Почему ты должен ехать быстрее, чем они? Смешно тебя слушать, Веня, смешно и противно... Какой торопыга! Если ты выпил, Веня, - так будь поскромнее, не думай, что ты умнее и лучше других!..
Вот это меня уже совсем утомило. Я ушел с площадки снова в вагон, и сел на лавочку, стараясь не глядеть в окошко, вся публика в вагоне, человек пять или шесть, дремали вниз головой, как грудные младенцы... Я чуть было тоже не задремал...
И вдруг - подскочил на месте: "Боже милостивый! Но ведь в 11 утра она должна меня ждать! В 11 утра она уже будет меня ждать - а на дворе все еще темно... Значит, мне ее придется ждать до рассвета. Я ведь не знаю, где она живет. Я попадал к ней двенадцать раз, и все какими-то задворками и пьяный вдребодан... Как обидно, что я на тринадцатый раз еду к ней совершенно трезвый. Из-за этого мне придется ждать, когда же, наконец, рассветет! Когда же взойдет заря моей тринадцатой пятницы!
Впрочем, стоп! Ведь я уезжал из Москвы - заря моей пятницы уже взошла. Значит - уже сегодня пятница! Почему же так темно за окном?.."
"Опять! Опять ты со своей темнотой! далась тебе эта темнота!"
"Но ведь в прошлую пятницу..."
Опять со своей прошлой пятницей! Я вижу, Веня, ты весь в прошлом. Я вижу, ты совсем не хочешь думать о будущем!.."
"Нет, нет, послушай... В прошлую пятницу, ровно в 11 утра, она стояла на перроне, с косой от затылка до попы... и было очень светло, я хорошо помню, и косу хорошо помню..."
"Да что "коса"! Ты пойми, дурак, я тебе повторяю: день сейчас убывает, потому что осень. В прошлую пятницу в 11 утра, я не спорю, было светло. А в эту пятницу, в 11 утра, может уже быть совершенно темно, хоть глаз коли. Ты знаешь, как сейчас день убывает? Знаешь? Я вижу, ты ничего не знаешь, только хвалишься, что все знаешь!.. Тоже мне, сказал: "коса"! Да коса-то, может, и прибывает: она, может, с прошлой пятницы уже ниже попы... А осенний день наоборот - он уже с гулькин ...!
Какой же ты все-таки бестолковый, Веня!
Я не очень сильно ударил себя по щеке, выпил еще три глотка - и прослезился. Со дна души взамен тревоги поднималась любовь. Я совсем раскис: "Ты обещал ей пурпур и лилии, а везешь ей триста грамм конфет "Василек". И вот - через двадцать минут ты будешь в Петушках, и на залитом солнцем перроне смутишься и подашь ей этот "Василек". А все вокруг станут говорить: тринадцатый раз подряд мы видим один сплошной "Василек". Но мы ни разу не видели ни лилий, ни пурпура. А она рассмеется и скажет: ..."
Тут я почти совсем задремал. Я уронил голову себе на плечо и до Петушков не хотел ее поднимать. Я снова отдался потоку...
105-й километр - Покров.
Но мне помешали отдаться потоку. Чуть только я забылся, кто-то ударил меня хвостом по спине.
Я вздрогнул и обернулся: передо мною был некто без ног, без хвоста и без головы.
- Ты кто? - спросил я его в изумлении.
- Угадай, кто! - и он рассмеялся, по-людоедски рассмеялся...
- Вот еще! Буду я угадывать!..
Я обиженно отвернулся от него, чтобы снова забыться. Но тут меня кто-то с разгона трахнул головой по спине. Я опять обернулся: передо мною был все тот же некто, без ног, без хвоста и без головы...
- Ты зачем меня бьешь? - спросил я его.
- А ты угадай, зачем!.. - ответил тот, все с тем же людоедским смехом.
На этот раз - я все-таки решил угадать. "А то, если от него отвернешься, он, чего доброго, треснет тебя по спине своими ногами..."
Я опустил глаза и задумался. Он - ждал, пока я додумаюсь, и в ожидании тихо поводил кулачищем у самых моих ноздрей. Как будто он мне, дураку сопли вытирал...
Первым заговорил все-таки он:
- Ты едешь в Петушки? В город, где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее?.. Где...
- Да. Где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее.
- Где твоя паскуда валяется в жасмине и виссоне и птички порхают над ней и лобзают ее, куда им вздумается?
- Да. Куда им вздумается.
Он опять рассмеялся и ударил меня в поддых.
- Так слушай же. Перед тобою - Сфинкс. И он в этот город тебя не пустит.
- Почему же это он меня не пустит? Почему же это ты не пустишь? Там, в Петушках, - чего? моровая язва? Там с кем-нибудь обручили собственную дочь? и ты...
- Там хуже, чем дочь и язва. Мне лучше знать, что там. Но я сказал тебе - не пущу, значит не пущу. Вернее, пущу при одном условии: ты разгадаешь мне пять моих загадок.
"Для чего ему, подлюке, загадки?" - подумал я про себя. А вслух сказал:
- Ну, так не томи, давай свои загадки. Убери свой кулачище, в поддых не бей, а давай загадки.
"Для чего ему, разъ...аю, загадки?" - подумал я еще раз. Но он уже начал первую:
"Знаменитый ударник Алексей Стаханов два раза в день ходил по малой нужде, и один раз в два дня - по большой. Когда же с ним случался запой, он четыре раза в день ходил по малой нужде и ни разу - по большой. Подсчитай, сколько раз в год ударник Алексей Стаханов сходил по малой нужде и сколько по большой нужде, если учесть, что у него триста двенадцать дней в году был запой."
Про себя я подумал: "На кого это он намекает, скотина? В туалет никогда не ходит? Пьет не просыпаясь? На кого намекает, гадина?.."
Я обиделся и сказал:
- Это плохая загадка, Сфинкс, эта загадка с поросячьим подтекстом. Я не буду разгадывать эту плохую загадку.
- Ах, не будешь! Ну, ну! То ли ты еще у меня запоешь! Слушай вторую:
"Когда корабли Седьмого американского флота пришвартовались к станции Петушки, партийных девиц там не было, но если комсомолок назыть партийными, то каждая третья из них была блондинкой. По отбытии кораблей Седьмого американского флота обнаружилось следующее: каждая третья комсомолка была изнасилована, каждая четвертая изнасилованная оказалась комсомолкой, каждая пятая изнасилованная комсомолка оказалась блондинкой; каждая девятая изнасилованная блондинка оказалась комсомолкой. Если всех девиц в Петушках 428 - определи, сколько среди них осталось нетронутых беспартийных брюнеток?"
"На кого, на кого он теперь намекает, собака? Почему это брюнетки все в целости, а блондинки все сплошь изнасилованы? Что он этим хочет сказать, паразит?"
- Я не буду решать и эту загадку, Сфинкс. Ты меня прости, но я не буду. Это очень некрасивая загадка. Давай лучше третью.
- Ха-ха! Давай третью!
"Как известно, в Петушках нет пунктов А. Пунктов Ц тем более нет. Есть одни только пункты Б. Так вот: Папанин, желая спасти Водопьянова, вышел из пункта Б в сторону пункта Б . В то же мгновенье Водопьянов, желая спасти Папанина, вышел из пункта Б в пункт Б . Неизвестно почему оба они оказались в пункте Б , отстоящем от пункта Б на расстоянии 12-ти водопьяновских плевков, а от пункта Б - на расстоянии 16-ти плевков Папанина. Если учесть, что Папанин плевал на три метра семьдесят два сантиметра, а Водопьянов совсем не
пятницу и поезд-то шел почти без остановок. И вообще раньше поезда быстрее ходили... А теперь черт знает, стоит - а зачем стоит? Уж прямо тошно иногда делается: чего он все стоит да стоит? И так у каждого столба . Кроме Есино..."
Я взглянул за окно и опять нахмурился:
"Да-а... странно все-таки... выехали в восемь утра... и все еще еде м..."
Тут уж сердце взорвалось: "А другие-то? Другие-то что: хуже тебя? Другие - ведь тоже едут и не справшивают, почему так долго и почему так темно? Тихонько едут и в окошко смотрят... Почему ты должен ехать быстрее, чем они? Смешно тебя слушать, Веня, смешно и противно... Какой торопыга! Если ты выпил, Веня, - так будь поскромнее, не думай, что ты умнее и лучше других!..
Вот это меня уже совсем утомило. Я ушел с площадки снова в вагон, и сел на лавочку, стараясь не глядеть в окошко, вся публика в вагоне, человек пять или шесть, дремали вниз головой, как грудные младенцы... Я чуть было тоже не задремал...
И вдруг - подскочил на месте: "Боже милостивый! Но ведь в 11 утра она должна меня ждать! В 11 утра она уже будет меня ждать - а на дворе все еще темно... Значит, мне ее придется ждать до рассвета. Я ведь не знаю, где она живет. Я попадал к ней двенадцать раз, и все какими-то задворками и пьяный вдребодан... Как обидно, что я на тринадцатый раз еду к ней совершенно трезвый. Из-за этого мне придется ждать, когда же, наконец, рассветет! Когда же взойдет заря моей тринадцатой пятницы!
Впрочем, стоп! Ведь я уезжал из Москвы - заря моей пятницы уже взошла. Значит - уже сегодня пятница! Почему же так темно за окном?.."
"Опять! Опять ты со своей темнотой! далась тебе эта темнота!"
"Но ведь в прошлую пятницу..."
Опять со своей прошлой пятницей! Я вижу, Веня, ты весь в прошлом. Я вижу, ты совсем не хочешь думать о будущем!.."
"Нет, нет, послушай... В прошлую пятницу, ровно в 11 утра, она стояла на перроне, с косой от затылка до попы... и было очень светло, я хорошо помню, и косу хорошо помню..."
"Да что "коса"! Ты пойми, дурак, я тебе повторяю: день сейчас убывает, потому что осень. В прошлую пятницу в 11 утра, я не спорю, было светло. А в эту пятницу, в 11 утра, может уже быть совершенно темно, хоть глаз коли. Ты знаешь, как сейчас день убывает? Знаешь? Я вижу, ты ничего не знаешь, только хвалишься, что все знаешь!.. Тоже мне, сказал: "коса"! Да коса-то, может, и прибывает: она, может, с прошлой пятницы уже ниже попы... А осенний день наоборот - он уже с гулькин ...!
Какой же ты все-таки бестолковый, Веня!
Я не очень сильно ударил себя по щеке, выпил еще три глотка - и прослезился. Со дна души взамен тревоги поднималась любовь. Я совсем раскис: "Ты обещал ей пурпур и лилии, а везешь ей триста грамм конфет "Василек". И вот - через двадцать минут ты будешь в Петушках, и на залитом солнцем перроне смутишься и подашь ей этот "Василек". А все вокруг станут говорить: тринадцатый раз подряд мы видим один сплошной "Василек". Но мы ни разу не видели ни лилий, ни пурпура. А она рассмеется и скажет: ..."
Тут я почти совсем задремал. Я уронил голову себе на плечо и до Петушков не хотел ее поднимать. Я снова отдался потоку...
105-й километр - Покров.
Но мне помешали отдаться потоку. Чуть только я забылся, кто-то ударил меня хвостом по спине.
Я вздрогнул и обернулся: передо мною был некто без ног, без хвоста и без головы.
- Ты кто? - спросил я его в изумлении.
- Угадай, кто! - и он рассмеялся, по-людоедски рассмеялся...
- Вот еще! Буду я угадывать!..
Я обиженно отвернулся от него, чтобы снова забыться. Но тут меня кто-то с разгона трахнул головой по спине. Я опять обернулся: передо мною был все тот же некто, без ног, без хвоста и без головы...
- Ты зачем меня бьешь? - спросил я его.
- А ты угадай, зачем!.. - ответил тот, все с тем же людоедским смехом.
На этот раз - я все-таки решил угадать. "А то, если от него отвернешься, он, чего доброго, треснет тебя по спине своими ногами..."
Я опустил глаза и задумался. Он - ждал, пока я додумаюсь, и в ожидании тихо поводил кулачищем у самых моих ноздрей. Как будто он мне, дураку сопли вытирал...
Первым заговорил все-таки он:
- Ты едешь в Петушки? В город, где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее?.. Где...
- Да. Где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее.
- Где твоя паскуда валяется в жасмине и виссоне и птички порхают над ней и лобзают ее, куда им вздумается?
- Да. Куда им вздумается.
Он опять рассмеялся и ударил меня в поддых.
- Так слушай же. Перед тобою - Сфинкс. И он в этот город тебя не пустит.
- Почему же это он меня не пустит? Почему же это ты не пустишь? Там, в Петушках, - чего? моровая язва? Там с кем-нибудь обручили собственную дочь? и ты...
- Там хуже, чем дочь и язва. Мне лучше знать, что там. Но я сказал тебе - не пущу, значит не пущу. Вернее, пущу при одном условии: ты разгадаешь мне пять моих загадок.
"Для чего ему, подлюке, загадки?" - подумал я про себя. А вслух сказал:
- Ну, так не томи, давай свои загадки. Убери свой кулачище, в поддых не бей, а давай загадки.
"Для чего ему, разъ...аю, загадки?" - подумал я еще раз. Но он уже начал первую:
"Знаменитый ударник Алексей Стаханов два раза в день ходил по малой нужде, и один раз в два дня - по большой. Когда же с ним случался запой, он четыре раза в день ходил по малой нужде и ни разу - по большой. Подсчитай, сколько раз в год ударник Алексей Стаханов сходил по малой нужде и сколько по большой нужде, если учесть, что у него триста двенадцать дней в году был запой."
Про себя я подумал: "На кого это он намекает, скотина? В туалет никогда не ходит? Пьет не просыпаясь? На кого намекает, гадина?.."
Я обиделся и сказал:
- Это плохая загадка, Сфинкс, эта загадка с поросячьим подтекстом. Я не буду разгадывать эту плохую загадку.
- Ах, не будешь! Ну, ну! То ли ты еще у меня запоешь! Слушай вторую:
"Когда корабли Седьмого американского флота пришвартовались к станции Петушки, партийных девиц там не было, но если комсомолок назыть партийными, то каждая третья из них была блондинкой. По отбытии кораблей Седьмого американского флота обнаружилось следующее: каждая третья комсомолка была изнасилована, каждая четвертая изнасилованная оказалась комсомолкой, каждая пятая изнасилованная комсомолка оказалась блондинкой; каждая девятая изнасилованная блондинка оказалась комсомолкой. Если всех девиц в Петушках 428 - определи, сколько среди них осталось нетронутых беспартийных брюнеток?"
"На кого, на кого он теперь намекает, собака? Почему это брюнетки все в целости, а блондинки все сплошь изнасилованы? Что он этим хочет сказать, паразит?"
- Я не буду решать и эту загадку, Сфинкс. Ты меня прости, но я не буду. Это очень некрасивая загадка. Давай лучше третью.
- Ха-ха! Давай третью!
"Как известно, в Петушках нет пунктов А. Пунктов Ц тем более нет. Есть одни только пункты Б. Так вот: Папанин, желая спасти Водопьянова, вышел из пункта Б в сторону пункта Б . В то же мгновенье Водопьянов, желая спасти Папанина, вышел из пункта Б в пункт Б . Неизвестно почему оба они оказались в пункте Б , отстоящем от пункта Б на расстоянии 12-ти водопьяновских плевков, а от пункта Б - на расстоянии 16-ти плевков Папанина. Если учесть, что Папанин плевал на три метра семьдесят два сантиметра, а Водопьянов совсем не
Я взглянул за окно и опять нахмурился:
"Да-а... странно все-таки... выехали в восемь утра... и все еще еде м..."
Тут уж сердце взорвалось: "А другие-то? Другие-то что: хуже тебя? Другие - ведь тоже едут и не справшивают, почему так долго и почему так темно? Тихонько едут и в окошко смотрят... Почему ты должен ехать быстрее, чем они? Смешно тебя слушать, Веня, смешно и противно... Какой торопыга! Если ты выпил, Веня, - так будь поскромнее, не думай, что ты умнее и лучше других!..
Вот это меня уже совсем утомило. Я ушел с площадки снова в вагон, и сел на лавочку, стараясь не глядеть в окошко, вся публика в вагоне, человек пять или шесть, дремали вниз головой, как грудные младенцы... Я чуть было тоже не задремал...
И вдруг - подскочил на месте: "Боже милостивый! Но ведь в 11 утра она должна меня ждать! В 11 утра она уже будет меня ждать - а на дворе все еще темно... Значит, мне ее придется ждать до рассвета. Я ведь не знаю, где она живет. Я попадал к ней двенадцать раз, и все какими-то задворками и пьяный вдребодан... Как обидно, что я на тринадцатый раз еду к ней совершенно трезвый. Из-за этого мне придется ждать, когда же, наконец, рассветет! Когда же взойдет заря моей тринадцатой пятницы!
Впрочем, стоп! Ведь я уезжал из Москвы - заря моей пятницы уже взошла. Значит - уже сегодня пятница! Почему же так темно за окном?.."
"Опять! Опять ты со своей темнотой! далась тебе эта темнота!"
"Но ведь в прошлую пятницу..."
Опять со своей прошлой пятницей! Я вижу, Веня, ты весь в прошлом. Я вижу, ты совсем не хочешь думать о будущем!.."
"Нет, нет, послушай... В прошлую пятницу, ровно в 11 утра, она стояла на перроне, с косой от затылка до попы... и было очень светло, я хорошо помню, и косу хорошо помню..."
"Да что "коса"! Ты пойми, дурак, я тебе повторяю: день сейчас убывает, потому что осень. В прошлую пятницу в 11 утра, я не спорю, было светло. А в эту пятницу, в 11 утра, может уже быть совершенно темно, хоть глаз коли. Ты знаешь, как сейчас день убывает? Знаешь? Я вижу, ты ничего не знаешь, только хвалишься, что все знаешь!.. Тоже мне, сказал: "коса"! Да коса-то, может, и прибывает: она, может, с прошлой пятницы уже ниже попы... А осенний день наоборот - он уже с гулькин ...!
Какой же ты все-таки бестолковый, Веня!
Я не очень сильно ударил себя по щеке, выпил еще три глотка - и прослезился. Со дна души взамен тревоги поднималась любовь. Я совсем раскис: "Ты обещал ей пурпур и лилии, а везешь ей триста грамм конфет "Василек". И вот - через двадцать минут ты будешь в Петушках, и на залитом солнцем перроне смутишься и подашь ей этот "Василек". А все вокруг станут говорить: тринадцатый раз подряд мы видим один сплошной "Василек". Но мы ни разу не видели ни лилий, ни пурпура. А она рассмеется и скажет: ..."
Тут я почти совсем задремал. Я уронил голову себе на плечо и до Петушков не хотел ее поднимать. Я снова отдался потоку...
105-й километр - Покров.
Но мне помешали отдаться потоку. Чуть только я забылся, кто-то ударил меня хвостом по спине.
Я вздрогнул и обернулся: передо мною был некто без ног, без хвоста и без головы.
- Ты кто? - спросил я его в изумлении.
- Угадай, кто! - и он рассмеялся, по-людоедски рассмеялся...
- Вот еще! Буду я угадывать!..
Я обиженно отвернулся от него, чтобы снова забыться. Но тут меня кто-то с разгона трахнул головой по спине. Я опять обернулся: передо мною был все тот же некто, без ног, без хвоста и без головы...
- Ты зачем меня бьешь? - спросил я его.
- А ты угадай, зачем!.. - ответил тот, все с тем же людоедским смехом.
На этот раз - я все-таки решил угадать. "А то, если от него отвернешься, он, чего доброго, треснет тебя по спине своими ногами..."
Я опустил глаза и задумался. Он - ждал, пока я додумаюсь, и в ожидании тихо поводил кулачищем у самых моих ноздрей. Как будто он мне, дураку сопли вытирал...
Первым заговорил все-таки он:
- Ты едешь в Петушки? В город, где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее?.. Где...
- Да. Где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее.
- Где твоя паскуда валяется в жасмине и виссоне и птички порхают над ней и лобзают ее, куда им вздумается?
- Да. Куда им вздумается.
Он опять рассмеялся и ударил меня в поддых.
- Так слушай же. Перед тобою - Сфинкс. И он в этот город тебя не пустит.
- Почему же это он меня не пустит? Почему же это ты не пустишь? Там, в Петушках, - чего? моровая язва? Там с кем-нибудь обручили собственную дочь? и ты...
- Там хуже, чем дочь и язва. Мне лучше знать, что там. Но я сказал тебе - не пущу, значит не пущу. Вернее, пущу при одном условии: ты разгадаешь мне пять моих загадок.
"Для чего ему, подлюке, загадки?" - подумал я про себя. А вслух сказал:
- Ну, так не томи, давай свои загадки. Убери свой кулачище, в поддых не бей, а давай загадки.
"Для чего ему, разъ...аю, загадки?" - подумал я еще раз. Но он уже начал первую:
"Знаменитый ударник Алексей Стаханов два раза в день ходил по малой нужде, и один раз в два дня - по большой. Когда же с ним случался запой, он четыре раза в день ходил по малой нужде и ни разу - по большой. Подсчитай, сколько раз в год ударник Алексей Стаханов сходил по малой нужде и сколько по большой нужде, если учесть, что у него триста двенадцать дней в году был запой."
Про себя я подумал: "На кого это он намекает, скотина? В туалет никогда не ходит? Пьет не просыпаясь? На кого намекает, гадина?.."
Я обиделся и сказал:
- Это плохая загадка, Сфинкс, эта загадка с поросячьим подтекстом. Я не буду разгадывать эту плохую загадку.
- Ах, не будешь! Ну, ну! То ли ты еще у меня запоешь! Слушай вторую:
"Когда корабли Седьмого американского флота пришвартовались к станции Петушки, партийных девиц там не было, но если комсомолок назыть партийными, то каждая третья из них была блондинкой. По отбытии кораблей Седьмого американского флота обнаружилось следующее: каждая третья комсомолка была изнасилована, каждая четвертая изнасилованная оказалась комсомолкой, каждая пятая изнасилованная комсомолка оказалась блондинкой; каждая девятая изнасилованная блондинка оказалась комсомолкой. Если всех девиц в Петушках 428 - определи, сколько среди них осталось нетронутых беспартийных брюнеток?"
"На кого, на кого он теперь намекает, собака? Почему это брюнетки все в целости, а блондинки все сплошь изнасилованы? Что он этим хочет сказать, паразит?"
- Я не буду решать и эту загадку, Сфинкс. Ты меня прости, но я не буду. Это очень некрасивая загадка. Давай лучше третью.
- Ха-ха! Давай третью!
"Как известно, в Петушках нет пунктов А. Пунктов Ц тем более нет. Есть одни только пункты Б. Так вот: Папанин, желая спасти Водопьянова, вышел из пункта Б в сторону пункта Б . В то же мгновенье Водопьянов, желая спасти Папанина, вышел из пункта Б в пункт Б . Неизвестно почему оба они оказались в пункте Б , отстоящем от пункта Б на расстоянии 12-ти водопьяновских плевков, а от пункта Б - на расстоянии 16-ти плевков Папанина. Если учесть, что Папанин плевал на три метра семьдесят два сантиметра, а Водопьянов совсем не
Просто мне интересно, а на чём картошку жарить, как ни на растительном? Может элита знает больше?
пятницу и поезд-то шел почти без остановок. И вообще раньше поезда быстрее ходили... А теперь черт знает, стоит - а зачем стоит? Уж прямо тошно иногда делается: чего он все стоит да стоит? И так у каждого столба . Кроме Есино..."
Я взглянул за окно и опять нахмурился:
"Да-а... странно все-таки... выехали в восемь утра... и все еще еде м..."
Тут уж сердце взорвалось: "А другие-то? Другие-то что: хуже тебя? Другие - ведь тоже едут и не справшивают, почему так долго и почему так темно? Тихонько едут и в окошко смотрят... Почему ты должен ехать быстрее, чем они? Смешно тебя слушать, Веня, смешно и противно... Какой торопыга! Если ты выпил, Веня, - так будь поскромнее, не думай, что ты умнее и лучше других!..
Вот это меня уже совсем утомило. Я ушел с площадки снова в вагон, и сел на лавочку, стараясь не глядеть в окошко, вся публика в вагоне, человек пять или шесть, дремали вниз головой, как грудные младенцы... Я чуть было тоже не задремал...
И вдруг - подскочил на месте: "Боже милостивый! Но ведь в 11 утра она должна меня ждать! В 11 утра она уже будет меня ждать - а на дворе все еще темно... Значит, мне ее придется ждать до рассвета. Я ведь не знаю, где она живет. Я попадал к ней двенадцать раз, и все какими-то задворками и пьяный вдребодан... Как обидно, что я на тринадцатый раз еду к ней совершенно трезвый. Из-за этого мне придется ждать, когда же, наконец, рассветет! Когда же взойдет заря моей тринадцатой пятницы!
Впрочем, стоп! Ведь я уезжал из Москвы - заря моей пятницы уже взошла. Значит - уже сегодня пятница! Почему же так темно за окном?.."
"Опять! Опять ты со своей темнотой! далась тебе эта темнота!"
"Но ведь в прошлую пятницу..."
Опять со своей прошлой пятницей! Я вижу, Веня, ты весь в прошлом. Я вижу, ты совсем не хочешь думать о будущем!.."
"Нет, нет, послушай... В прошлую пятницу, ровно в 11 утра, она стояла на перроне, с косой от затылка до попы... и было очень светло, я хорошо помню, и косу хорошо помню..."
"Да что "коса"! Ты пойми, дурак, я тебе повторяю: день сейчас убывает, потому что осень. В прошлую пятницу в 11 утра, я не спорю, было светло. А в эту пятницу, в 11 утра, может уже быть совершенно темно, хоть глаз коли. Ты знаешь, как сейчас день убывает? Знаешь? Я вижу, ты ничего не знаешь, только хвалишься, что все знаешь!.. Тоже мне, сказал: "коса"! Да коса-то, может, и прибывает: она, может, с прошлой пятницы уже ниже попы... А осенний день наоборот - он уже с гулькин ...!
Какой же ты все-таки бестолковый, Веня!
Я не очень сильно ударил себя по щеке, выпил еще три глотка - и прослезился. Со дна души взамен тревоги поднималась любовь. Я совсем раскис: "Ты обещал ей пурпур и лилии, а везешь ей триста грамм конфет "Василек". И вот - через двадцать минут ты будешь в Петушках, и на залитом солнцем перроне смутишься и подашь ей этот "Василек". А все вокруг станут говорить: тринадцатый раз подряд мы видим один сплошной "Василек". Но мы ни разу не видели ни лилий, ни пурпура. А она рассмеется и скажет: ..."
Тут я почти совсем задремал. Я уронил голову себе на плечо и до Петушков не хотел ее поднимать. Я снова отдался потоку...
105-й километр - Покров.
Но мне помешали отдаться потоку. Чуть только я забылся, кто-то ударил меня хвостом по спине.
Я вздрогнул и обернулся: передо мною был некто без ног, без хвоста и без головы.
- Ты кто? - спросил я его в изумлении.
- Угадай, кто! - и он рассмеялся, по-людоедски рассмеялся...
- Вот еще! Буду я угадывать!..
Я обиженно отвернулся от него, чтобы снова забыться. Но тут меня кто-то с разгона трахнул головой по спине. Я опять обернулся: передо мною был все тот же некто, без ног, без хвоста и без головы...
- Ты зачем меня бьешь? - спросил я его.
- А ты угадай, зачем!.. - ответил тот, все с тем же людоедским смехом.
На этот раз - я все-таки решил угадать. "А то, если от него отвернешься, он, чего доброго, треснет тебя по спине своими ногами..."
Я опустил глаза и задумался. Он - ждал, пока я додумаюсь, и в ожидании тихо поводил кулачищем у самых моих ноздрей. Как будто он мне, дураку сопли вытирал...
Первым заговорил все-таки он:
- Ты едешь в Петушки? В город, где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее?.. Где...
- Да. Где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее.
- Где твоя паскуда валяется в жасмине и виссоне и птички порхают над ней и лобзают ее, куда им вздумается?
- Да. Куда им вздумается.
Он опять рассмеялся и ударил меня в поддых.
- Так слушай же. Перед тобою - Сфинкс. И он в этот город тебя не пустит.
- Почему же это он меня не пустит? Почему же это ты не пустишь? Там, в Петушках, - чего? моровая язва? Там с кем-нибудь обручили собственную дочь? и ты...
- Там хуже, чем дочь и язва. Мне лучше знать, что там. Но я сказал тебе - не пущу, значит не пущу. Вернее, пущу при одном условии: ты разгадаешь мне пять моих загадок.
"Для чего ему, подлюке, загадки?" - подумал я про себя. А вслух сказал:
- Ну, так не томи, давай свои загадки. Убери свой кулачище, в поддых не бей, а давай загадки.
"Для чего ему, разъ...аю, загадки?" - подумал я еще раз. Но он уже начал первую:
"Знаменитый ударник Алексей Стаханов два раза в день ходил по малой нужде, и один раз в два дня - по большой. Когда же с ним случался запой, он четыре раза в день ходил по малой нужде и ни разу - по большой. Подсчитай, сколько раз в год ударник Алексей Стаханов сходил по малой нужде и сколько по большой нужде, если учесть, что у него триста двенадцать дней в году был запой."
Про себя я подумал: "На кого это он намекает, скотина? В туалет никогда не ходит? Пьет не просыпаясь? На кого намекает, гадина?.."
Я обиделся и сказал:
- Это плохая загадка, Сфинкс, эта загадка с поросячьим подтекстом. Я не буду разгадывать эту плохую загадку.
- Ах, не будешь! Ну, ну! То ли ты еще у меня запоешь! Слушай вторую:
"Когда корабли Седьмого американского флота пришвартовались к станции Петушки, партийных девиц там не было, но если комсомолок назыть партийными, то каждая третья из них была блондинкой. По отбытии кораблей Седьмого американского флота обнаружилось следующее: каждая третья комсомолка была изнасилована, каждая четвертая изнасилованная оказалась комсомолкой, каждая пятая изнасилованная комсомолка оказалась блондинкой; каждая девятая изнасилованная блондинка оказалась комсомолкой. Если всех девиц в Петушках 428 - определи, сколько среди них осталось нетронутых беспартийных брюнеток?"
"На кого, на кого он теперь намекает, собака? Почему это брюнетки все в целости, а блондинки все сплошь изнасилованы? Что он этим хочет сказать, паразит?"
- Я не буду решать и эту загадку, Сфинкс. Ты меня прости, но я не буду. Это очень некрасивая загадка. Давай лучше третью.
- Ха-ха! Давай третью!
"Как известно, в Петушках нет пунктов А. Пунктов Ц тем более нет. Есть одни только пункты Б. Так вот: Папанин, желая спасти Водопьянова, вышел из пункта Б в сторону пункта Б . В то же мгновенье Водопьянов, желая спасти Папанина, вышел из пункта Б в пункт Б . Неизвестно почему оба они оказались в пункте Б , отстоящем от пункта Б на расстоянии 12-ти водопьяновских плевков, а от пункта Б - на расстоянии 16-ти плевков Папанина. Если учесть, что Папанин плевал на три метра семьдесят два сантиметра, а Водопьянов совсем не
Я взглянул за окно и опять нахмурился:
"Да-а... странно все-таки... выехали в восемь утра... и все еще еде м..."
Тут уж сердце взорвалось: "А другие-то? Другие-то что: хуже тебя? Другие - ведь тоже едут и не справшивают, почему так долго и почему так темно? Тихонько едут и в окошко смотрят... Почему ты должен ехать быстрее, чем они? Смешно тебя слушать, Веня, смешно и противно... Какой торопыга! Если ты выпил, Веня, - так будь поскромнее, не думай, что ты умнее и лучше других!..
Вот это меня уже совсем утомило. Я ушел с площадки снова в вагон, и сел на лавочку, стараясь не глядеть в окошко, вся публика в вагоне, человек пять или шесть, дремали вниз головой, как грудные младенцы... Я чуть было тоже не задремал...
И вдруг - подскочил на месте: "Боже милостивый! Но ведь в 11 утра она должна меня ждать! В 11 утра она уже будет меня ждать - а на дворе все еще темно... Значит, мне ее придется ждать до рассвета. Я ведь не знаю, где она живет. Я попадал к ней двенадцать раз, и все какими-то задворками и пьяный вдребодан... Как обидно, что я на тринадцатый раз еду к ней совершенно трезвый. Из-за этого мне придется ждать, когда же, наконец, рассветет! Когда же взойдет заря моей тринадцатой пятницы!
Впрочем, стоп! Ведь я уезжал из Москвы - заря моей пятницы уже взошла. Значит - уже сегодня пятница! Почему же так темно за окном?.."
"Опять! Опять ты со своей темнотой! далась тебе эта темнота!"
"Но ведь в прошлую пятницу..."
Опять со своей прошлой пятницей! Я вижу, Веня, ты весь в прошлом. Я вижу, ты совсем не хочешь думать о будущем!.."
"Нет, нет, послушай... В прошлую пятницу, ровно в 11 утра, она стояла на перроне, с косой от затылка до попы... и было очень светло, я хорошо помню, и косу хорошо помню..."
"Да что "коса"! Ты пойми, дурак, я тебе повторяю: день сейчас убывает, потому что осень. В прошлую пятницу в 11 утра, я не спорю, было светло. А в эту пятницу, в 11 утра, может уже быть совершенно темно, хоть глаз коли. Ты знаешь, как сейчас день убывает? Знаешь? Я вижу, ты ничего не знаешь, только хвалишься, что все знаешь!.. Тоже мне, сказал: "коса"! Да коса-то, может, и прибывает: она, может, с прошлой пятницы уже ниже попы... А осенний день наоборот - он уже с гулькин ...!
Какой же ты все-таки бестолковый, Веня!
Я не очень сильно ударил себя по щеке, выпил еще три глотка - и прослезился. Со дна души взамен тревоги поднималась любовь. Я совсем раскис: "Ты обещал ей пурпур и лилии, а везешь ей триста грамм конфет "Василек". И вот - через двадцать минут ты будешь в Петушках, и на залитом солнцем перроне смутишься и подашь ей этот "Василек". А все вокруг станут говорить: тринадцатый раз подряд мы видим один сплошной "Василек". Но мы ни разу не видели ни лилий, ни пурпура. А она рассмеется и скажет: ..."
Тут я почти совсем задремал. Я уронил голову себе на плечо и до Петушков не хотел ее поднимать. Я снова отдался потоку...
105-й километр - Покров.
Но мне помешали отдаться потоку. Чуть только я забылся, кто-то ударил меня хвостом по спине.
Я вздрогнул и обернулся: передо мною был некто без ног, без хвоста и без головы.
- Ты кто? - спросил я его в изумлении.
- Угадай, кто! - и он рассмеялся, по-людоедски рассмеялся...
- Вот еще! Буду я угадывать!..
Я обиженно отвернулся от него, чтобы снова забыться. Но тут меня кто-то с разгона трахнул головой по спине. Я опять обернулся: передо мною был все тот же некто, без ног, без хвоста и без головы...
- Ты зачем меня бьешь? - спросил я его.
- А ты угадай, зачем!.. - ответил тот, все с тем же людоедским смехом.
На этот раз - я все-таки решил угадать. "А то, если от него отвернешься, он, чего доброго, треснет тебя по спине своими ногами..."
Я опустил глаза и задумался. Он - ждал, пока я додумаюсь, и в ожидании тихо поводил кулачищем у самых моих ноздрей. Как будто он мне, дураку сопли вытирал...
Первым заговорил все-таки он:
- Ты едешь в Петушки? В город, где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее?.. Где...
- Да. Где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее.
- Где твоя паскуда валяется в жасмине и виссоне и птички порхают над ней и лобзают ее, куда им вздумается?
- Да. Куда им вздумается.
Он опять рассмеялся и ударил меня в поддых.
- Так слушай же. Перед тобою - Сфинкс. И он в этот город тебя не пустит.
- Почему же это он меня не пустит? Почему же это ты не пустишь? Там, в Петушках, - чего? моровая язва? Там с кем-нибудь обручили собственную дочь? и ты...
- Там хуже, чем дочь и язва. Мне лучше знать, что там. Но я сказал тебе - не пущу, значит не пущу. Вернее, пущу при одном условии: ты разгадаешь мне пять моих загадок.
"Для чего ему, подлюке, загадки?" - подумал я про себя. А вслух сказал:
- Ну, так не томи, давай свои загадки. Убери свой кулачище, в поддых не бей, а давай загадки.
"Для чего ему, разъ...аю, загадки?" - подумал я еще раз. Но он уже начал первую:
"Знаменитый ударник Алексей Стаханов два раза в день ходил по малой нужде, и один раз в два дня - по большой. Когда же с ним случался запой, он четыре раза в день ходил по малой нужде и ни разу - по большой. Подсчитай, сколько раз в год ударник Алексей Стаханов сходил по малой нужде и сколько по большой нужде, если учесть, что у него триста двенадцать дней в году был запой."
Про себя я подумал: "На кого это он намекает, скотина? В туалет никогда не ходит? Пьет не просыпаясь? На кого намекает, гадина?.."
Я обиделся и сказал:
- Это плохая загадка, Сфинкс, эта загадка с поросячьим подтекстом. Я не буду разгадывать эту плохую загадку.
- Ах, не будешь! Ну, ну! То ли ты еще у меня запоешь! Слушай вторую:
"Когда корабли Седьмого американского флота пришвартовались к станции Петушки, партийных девиц там не было, но если комсомолок назыть партийными, то каждая третья из них была блондинкой. По отбытии кораблей Седьмого американского флота обнаружилось следующее: каждая третья комсомолка была изнасилована, каждая четвертая изнасилованная оказалась комсомолкой, каждая пятая изнасилованная комсомолка оказалась блондинкой; каждая девятая изнасилованная блондинка оказалась комсомолкой. Если всех девиц в Петушках 428 - определи, сколько среди них осталось нетронутых беспартийных брюнеток?"
"На кого, на кого он теперь намекает, собака? Почему это брюнетки все в целости, а блондинки все сплошь изнасилованы? Что он этим хочет сказать, паразит?"
- Я не буду решать и эту загадку, Сфинкс. Ты меня прости, но я не буду. Это очень некрасивая загадка. Давай лучше третью.
- Ха-ха! Давай третью!
"Как известно, в Петушках нет пунктов А. Пунктов Ц тем более нет. Есть одни только пункты Б. Так вот: Папанин, желая спасти Водопьянова, вышел из пункта Б в сторону пункта Б . В то же мгновенье Водопьянов, желая спасти Папанина, вышел из пункта Б в пункт Б . Неизвестно почему оба они оказались в пункте Б , отстоящем от пункта Б на расстоянии 12-ти водопьяновских плевков, а от пункта Б - на расстоянии 16-ти плевков Папанина. Если учесть, что Папанин плевал на три метра семьдесят два сантиметра, а Водопьянов совсем не
Почему у свинопитеков уже несколько дней подряд сетевая ПЕРЕМОГА по всем фронтам? Что за ЗРАДА опять в реале случилась?
Ну я, например, просто не люблю баранину, саму по себе. Не важно как она приготовлена, не люблю и всё тут. Посему предпочитаю свиной шашлык.
пятницу и поезд-то шел почти без остановок. И вообще раньше поезда быстрее ходили... А теперь черт знает, стоит - а зачем стоит? Уж прямо тошно иногда делается: чего он все стоит да стоит? И так у каждого столба . Кроме Есино..."
Я взглянул за окно и опять нахмурился:
"Да-а... странно все-таки... выехали в восемь утра... и все еще еде м..."
Тут уж сердце взорвалось: "А другие-то? Другие-то что: хуже тебя? Другие - ведь тоже едут и не справшивают, почему так долго и почему так темно? Тихонько едут и в окошко смотрят... Почему ты должен ехать быстрее, чем они? Смешно тебя слушать, Веня, смешно и противно... Какой торопыга! Если ты выпил, Веня, - так будь поскромнее, не думай, что ты умнее и лучше других!..
Вот это меня уже совсем утомило. Я ушел с площадки снова в вагон, и сел на лавочку, стараясь не глядеть в окошко, вся публика в вагоне, человек пять или шесть, дремали вниз головой, как грудные младенцы... Я чуть было тоже не задремал...
И вдруг - подскочил на месте: "Боже милостивый! Но ведь в 11 утра она должна меня ждать! В 11 утра она уже будет меня ждать - а на дворе все еще темно... Значит, мне ее придется ждать до рассвета. Я ведь не знаю, где она живет. Я попадал к ней двенадцать раз, и все какими-то задворками и пьяный вдребодан... Как обидно, что я на тринадцатый раз еду к ней совершенно трезвый. Из-за этого мне придется ждать, когда же, наконец, рассветет! Когда же взойдет заря моей тринадцатой пятницы!
Впрочем, стоп! Ведь я уезжал из Москвы - заря моей пятницы уже взошла. Значит - уже сегодня пятница! Почему же так темно за окном?.."
"Опять! Опять ты со своей темнотой! далась тебе эта темнота!"
"Но ведь в прошлую пятницу..."
Опять со своей прошлой пятницей! Я вижу, Веня, ты весь в прошлом. Я вижу, ты совсем не хочешь думать о будущем!.."
"Нет, нет, послушай... В прошлую пятницу, ровно в 11 утра, она стояла на перроне, с косой от затылка до попы... и было очень светло, я хорошо помню, и косу хорошо помню..."
"Да что "коса"! Ты пойми, дурак, я тебе повторяю: день сейчас убывает, потому что осень. В прошлую пятницу в 11 утра, я не спорю, было светло. А в эту пятницу, в 11 утра, может уже быть совершенно темно, хоть глаз коли. Ты знаешь, как сейчас день убывает? Знаешь? Я вижу, ты ничего не знаешь, только хвалишься, что все знаешь!.. Тоже мне, сказал: "коса"! Да коса-то, может, и прибывает: она, может, с прошлой пятницы уже ниже попы... А осенний день наоборот - он уже с гулькин ...!
Какой же ты все-таки бестолковый, Веня!
Я не очень сильно ударил себя по щеке, выпил еще три глотка - и прослезился. Со дна души взамен тревоги поднималась любовь. Я совсем раскис: "Ты обещал ей пурпур и лилии, а везешь ей триста грамм конфет "Василек". И вот - через двадцать минут ты будешь в Петушках, и на залитом солнцем перроне смутишься и подашь ей этот "Василек". А все вокруг станут говорить: тринадцатый раз подряд мы видим один сплошной "Василек". Но мы ни разу не видели ни лилий, ни пурпура. А она рассмеется и скажет: ..."
Тут я почти совсем задремал. Я уронил голову себе на плечо и до Петушков не хотел ее поднимать. Я снова отдался потоку...
105-й километр - Покров.
Но мне помешали отдаться потоку. Чуть только я забылся, кто-то ударил меня хвостом по спине.
Я вздрогнул и обернулся: передо мною был некто без ног, без хвоста и без головы.
- Ты кто? - спросил я его в изумлении.
- Угадай, кто! - и он рассмеялся, по-людоедски рассмеялся...
- Вот еще! Буду я угадывать!..
Я обиженно отвернулся от него, чтобы снова забыться. Но тут меня кто-то с разгона трахнул головой по спине. Я опять обернулся: передо мною был все тот же некто, без ног, без хвоста и без головы...
- Ты зачем меня бьешь? - спросил я его.
- А ты угадай, зачем!.. - ответил тот, все с тем же людоедским смехом.
На этот раз - я все-таки решил угадать. "А то, если от него отвернешься, он, чего доброго, треснет тебя по спине своими ногами..."
Я опустил глаза и задумался. Он - ждал, пока я додумаюсь, и в ожидании тихо поводил кулачищем у самых моих ноздрей. Как будто он мне, дураку сопли вытирал...
Первым заговорил все-таки он:
- Ты едешь в Петушки? В город, где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее?.. Где...
- Да. Где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее.
- Где твоя паскуда валяется в жасмине и виссоне и птички порхают над ней и лобзают ее, куда им вздумается?
- Да. Куда им вздумается.
Он опять рассмеялся и ударил меня в поддых.
- Так слушай же. Перед тобою - Сфинкс. И он в этот город тебя не пустит.
- Почему же это он меня не пустит? Почему же это ты не пустишь? Там, в Петушках, - чего? моровая язва? Там с кем-нибудь обручили собственную дочь? и ты...
- Там хуже, чем дочь и язва. Мне лучше знать, что там. Но я сказал тебе - не пущу, значит не пущу. Вернее, пущу при одном условии: ты разгадаешь мне пять моих загадок.
"Для чего ему, подлюке, загадки?" - подумал я про себя. А вслух сказал:
- Ну, так не томи, давай свои загадки. Убери свой кулачище, в поддых не бей, а давай загадки.
"Для чего ему, разъ...аю, загадки?" - подумал я еще раз. Но он уже начал первую:
"Знаменитый ударник Алексей Стаханов два раза в день ходил по малой нужде, и один раз в два дня - по большой. Когда же с ним случался запой, он четыре раза в день ходил по малой нужде и ни разу - по большой. Подсчитай, сколько раз в год ударник Алексей Стаханов сходил по малой нужде и сколько по большой нужде, если учесть, что у него триста двенадцать дней в году был запой."
Про себя я подумал: "На кого это он намекает, скотина? В туалет никогда не ходит? Пьет не просыпаясь? На кого намекает, гадина?.."
Я обиделся и сказал:
- Это плохая загадка, Сфинкс, эта загадка с поросячьим подтекстом. Я не буду разгадывать эту плохую загадку.
- Ах, не будешь! Ну, ну! То ли ты еще у меня запоешь! Слушай вторую:
"Когда корабли Седьмого американского флота пришвартовались к станции Петушки, партийных девиц там не было, но если комсомолок назыть партийными, то каждая третья из них была блондинкой. По отбытии кораблей Седьмого американского флота обнаружилось следующее: каждая третья комсомолка была изнасилована, каждая четвертая изнасилованная оказалась комсомолкой, каждая пятая изнасилованная комсомолка оказалась блондинкой; каждая девятая изнасилованная блондинка оказалась комсомолкой. Если всех девиц в Петушках 428 - определи, сколько среди них осталось нетронутых беспартийных брюнеток?"
"На кого, на кого он теперь намекает, собака? Почему это брюнетки все в целости, а блондинки все сплошь изнасилованы? Что он этим хочет сказать, паразит?"
- Я не буду решать и эту загадку, Сфинкс. Ты меня прости, но я не буду. Это очень некрасивая загадка. Давай лучше третью.
- Ха-ха! Давай третью!
"Как известно, в Петушках нет пунктов А. Пунктов Ц тем более нет. Есть одни только пункты Б. Так вот: Папанин, желая спасти Водопьянова, вышел из пункта Б в сторону пункта Б . В то же мгновенье Водопьянов, желая спасти Папанина, вышел из пункта Б в пункт Б . Неизвестно почему оба они оказались в пункте Б , отстоящем от пункта Б на расстоянии 12-ти водопьяновских плевков, а от пункта Б - на расстоянии 16-ти плевков Папанина. Если учесть, что Папанин плевал на три метра семьдесят два сантиметра, а Водопьянов совсем не
Я взглянул за окно и опять нахмурился:
"Да-а... странно все-таки... выехали в восемь утра... и все еще еде м..."
Тут уж сердце взорвалось: "А другие-то? Другие-то что: хуже тебя? Другие - ведь тоже едут и не справшивают, почему так долго и почему так темно? Тихонько едут и в окошко смотрят... Почему ты должен ехать быстрее, чем они? Смешно тебя слушать, Веня, смешно и противно... Какой торопыга! Если ты выпил, Веня, - так будь поскромнее, не думай, что ты умнее и лучше других!..
Вот это меня уже совсем утомило. Я ушел с площадки снова в вагон, и сел на лавочку, стараясь не глядеть в окошко, вся публика в вагоне, человек пять или шесть, дремали вниз головой, как грудные младенцы... Я чуть было тоже не задремал...
И вдруг - подскочил на месте: "Боже милостивый! Но ведь в 11 утра она должна меня ждать! В 11 утра она уже будет меня ждать - а на дворе все еще темно... Значит, мне ее придется ждать до рассвета. Я ведь не знаю, где она живет. Я попадал к ней двенадцать раз, и все какими-то задворками и пьяный вдребодан... Как обидно, что я на тринадцатый раз еду к ней совершенно трезвый. Из-за этого мне придется ждать, когда же, наконец, рассветет! Когда же взойдет заря моей тринадцатой пятницы!
Впрочем, стоп! Ведь я уезжал из Москвы - заря моей пятницы уже взошла. Значит - уже сегодня пятница! Почему же так темно за окном?.."
"Опять! Опять ты со своей темнотой! далась тебе эта темнота!"
"Но ведь в прошлую пятницу..."
Опять со своей прошлой пятницей! Я вижу, Веня, ты весь в прошлом. Я вижу, ты совсем не хочешь думать о будущем!.."
"Нет, нет, послушай... В прошлую пятницу, ровно в 11 утра, она стояла на перроне, с косой от затылка до попы... и было очень светло, я хорошо помню, и косу хорошо помню..."
"Да что "коса"! Ты пойми, дурак, я тебе повторяю: день сейчас убывает, потому что осень. В прошлую пятницу в 11 утра, я не спорю, было светло. А в эту пятницу, в 11 утра, может уже быть совершенно темно, хоть глаз коли. Ты знаешь, как сейчас день убывает? Знаешь? Я вижу, ты ничего не знаешь, только хвалишься, что все знаешь!.. Тоже мне, сказал: "коса"! Да коса-то, может, и прибывает: она, может, с прошлой пятницы уже ниже попы... А осенний день наоборот - он уже с гулькин ...!
Какой же ты все-таки бестолковый, Веня!
Я не очень сильно ударил себя по щеке, выпил еще три глотка - и прослезился. Со дна души взамен тревоги поднималась любовь. Я совсем раскис: "Ты обещал ей пурпур и лилии, а везешь ей триста грамм конфет "Василек". И вот - через двадцать минут ты будешь в Петушках, и на залитом солнцем перроне смутишься и подашь ей этот "Василек". А все вокруг станут говорить: тринадцатый раз подряд мы видим один сплошной "Василек". Но мы ни разу не видели ни лилий, ни пурпура. А она рассмеется и скажет: ..."
Тут я почти совсем задремал. Я уронил голову себе на плечо и до Петушков не хотел ее поднимать. Я снова отдался потоку...
105-й километр - Покров.
Но мне помешали отдаться потоку. Чуть только я забылся, кто-то ударил меня хвостом по спине.
Я вздрогнул и обернулся: передо мною был некто без ног, без хвоста и без головы.
- Ты кто? - спросил я его в изумлении.
- Угадай, кто! - и он рассмеялся, по-людоедски рассмеялся...
- Вот еще! Буду я угадывать!..
Я обиженно отвернулся от него, чтобы снова забыться. Но тут меня кто-то с разгона трахнул головой по спине. Я опять обернулся: передо мною был все тот же некто, без ног, без хвоста и без головы...
- Ты зачем меня бьешь? - спросил я его.
- А ты угадай, зачем!.. - ответил тот, все с тем же людоедским смехом.
На этот раз - я все-таки решил угадать. "А то, если от него отвернешься, он, чего доброго, треснет тебя по спине своими ногами..."
Я опустил глаза и задумался. Он - ждал, пока я додумаюсь, и в ожидании тихо поводил кулачищем у самых моих ноздрей. Как будто он мне, дураку сопли вытирал...
Первым заговорил все-таки он:
- Ты едешь в Петушки? В город, где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее?.. Где...
- Да. Где ни зимой, ни летом не отцветает и так далее.
- Где твоя паскуда валяется в жасмине и виссоне и птички порхают над ней и лобзают ее, куда им вздумается?
- Да. Куда им вздумается.
Он опять рассмеялся и ударил меня в поддых.
- Так слушай же. Перед тобою - Сфинкс. И он в этот город тебя не пустит.
- Почему же это он меня не пустит? Почему же это ты не пустишь? Там, в Петушках, - чего? моровая язва? Там с кем-нибудь обручили собственную дочь? и ты...
- Там хуже, чем дочь и язва. Мне лучше знать, что там. Но я сказал тебе - не пущу, значит не пущу. Вернее, пущу при одном условии: ты разгадаешь мне пять моих загадок.
"Для чего ему, подлюке, загадки?" - подумал я про себя. А вслух сказал:
- Ну, так не томи, давай свои загадки. Убери свой кулачище, в поддых не бей, а давай загадки.
"Для чего ему, разъ...аю, загадки?" - подумал я еще раз. Но он уже начал первую:
"Знаменитый ударник Алексей Стаханов два раза в день ходил по малой нужде, и один раз в два дня - по большой. Когда же с ним случался запой, он четыре раза в день ходил по малой нужде и ни разу - по большой. Подсчитай, сколько раз в год ударник Алексей Стаханов сходил по малой нужде и сколько по большой нужде, если учесть, что у него триста двенадцать дней в году был запой."
Про себя я подумал: "На кого это он намекает, скотина? В туалет никогда не ходит? Пьет не просыпаясь? На кого намекает, гадина?.."
Я обиделся и сказал:
- Это плохая загадка, Сфинкс, эта загадка с поросячьим подтекстом. Я не буду разгадывать эту плохую загадку.
- Ах, не будешь! Ну, ну! То ли ты еще у меня запоешь! Слушай вторую:
"Когда корабли Седьмого американского флота пришвартовались к станции Петушки, партийных девиц там не было, но если комсомолок назыть партийными, то каждая третья из них была блондинкой. По отбытии кораблей Седьмого американского флота обнаружилось следующее: каждая третья комсомолка была изнасилована, каждая четвертая изнасилованная оказалась комсомолкой, каждая пятая изнасилованная комсомолка оказалась блондинкой; каждая девятая изнасилованная блондинка оказалась комсомолкой. Если всех девиц в Петушках 428 - определи, сколько среди них осталось нетронутых беспартийных брюнеток?"
"На кого, на кого он теперь намекает, собака? Почему это брюнетки все в целости, а блондинки все сплошь изнасилованы? Что он этим хочет сказать, паразит?"
- Я не буду решать и эту загадку, Сфинкс. Ты меня прости, но я не буду. Это очень некрасивая загадка. Давай лучше третью.
- Ха-ха! Давай третью!
"Как известно, в Петушках нет пунктов А. Пунктов Ц тем более нет. Есть одни только пункты Б. Так вот: Папанин, желая спасти Водопьянова, вышел из пункта Б в сторону пункта Б . В то же мгновенье Водопьянов, желая спасти Папанина, вышел из пункта Б в пункт Б . Неизвестно почему оба они оказались в пункте Б , отстоящем от пункта Б на расстоянии 12-ти водопьяновских плевков, а от пункта Б - на расстоянии 16-ти плевков Папанина. Если учесть, что Папанин плевал на три метра семьдесят два сантиметра, а Водопьянов совсем не
умел плевать, выходил ли Папанин спасать Водопьянова?"
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
Просто у них самих со жратвой так охуенно дела обстоять, что скоро уже срать нечем будет. Так почему бы не обсудить такую животрепещущую тему как, например, "ЧТО ТАМ У РУСНИ?"
умел плевать, выходил ли Папанин спасать Водопьянова?"
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
Да не на чем, не слушай этого уебана. Во всем мире её так жарят, но он упорно считает, что это делают только пидорахи.
Видимо, на отработке из гаражной ямы Васяна.
Но ножки и крылья по вкусу очень отличаются от сухого "белого" мяса. И попробуй купить разок нормальную курицу, чтобы одних костей не было.
умел плевать, выходил ли Папанин спасать Водопьянова?"
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
Сажи
умел плевать, выходил ли Папанин спасать Водопьянова?"
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
умел плевать, выходил ли Папанин спасать Водопьянова?"
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
умел плевать, выходил ли Папанин спасать Водопьянова?"
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
умел плевать, выходил ли Папанин спасать Водопьянова?"
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
умел плевать, выходил ли Папанин спасать Водопьянова?"
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
На моторном масле сгоревших ВСУшных "Т-72", прямо из зоны АТО. "Картопелька зі смаком перемоги"!
Maskarade eto ti?
умел плевать, выходил ли Папанин спасать Водопьянова?"
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
сук в голосину
умел плевать, выходил ли Папанин спасать Водопьянова?"
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
умел плевать, выходил ли Папанин спасать Водопьянова?"
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
умел плевать, выходил ли Папанин спасать Водопьянова?"
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
умел плевать, выходил ли Папанин спасать Водопьянова?"
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
"Боже мой! Он что, с ума своротил, этот паршивый Сфинкс? Чего это он несет? Почему это в Петушках нет ни А, ни Ц, а одни только Б? На кого он, сука, намекает?.."
- Ха-ха! - вскричал, потирая руки, Сфинкс. - И эту решать не будешь?! И эту - не будешь?! Заело, длинный мозгляк? Заело? Так вот тебе - на тебе четвертую:
"Лорд Чемберлен, премьер Британской империи, выходя из ресторана станции Петушки, поскользнулся на чьей-то блевотине - и в падении опрокинул соседний столик. На столике до падения было: два пирожных по 35 коп., две порции бефстроганова по 73 коп. каждая, две порции вымени по 39 коп. и два графина с хересом, по 800 грамм каждый. Все черепки остались целы. Все блюда пришли в негодность. А с хересом получилось так: один графин не разбился, но из него все до капельки вытекло; другой графин разбился вдребезги, но из него не вытекло ни капли. Если учесть, что стоимость пустого графина в шесть раз больше порции вымени, а цену хереса знает каждый ребенок, - узнай, какой счет был предъявлен лорду Чемберлену, премьеру Британской империи, в ресторане Курского вокзала?"
- Как то есть "Курского вокзала"?
- Так то есть "Курского вокзала"!
- Так он же поскользнулся-то - где? Он же в Петушках поскользнулся, Лорд Чемберлен поскользнулся-то ведь в петушинском ресторане!..
- А счет оплатил на Курском вокзале. Каким был этот счет?
"Боже ты мой! Откуда берутся такие Сфинксы? Без ног, без головы, без хвоста, да вдобавок еще несет такую ахинею! И с такою бандитскою рожей!.. На что он намекает, сволочь?.."
- Это не загадка, Сфинкс. Это издевательство.
- Нет, это не издевательство, Веня. Это загадка. Если и она тебе не нравится, тогда...
- Тогда давай последнюю, давай!
- Давай последнюю. Только слушай внимательно:
"Вот: идет Минин, а навстречу ему - Пожарский. "Ты какой-то странный, сегодня, Минин, - говорит Пожарский, - как будто много выпил сегодня." "Да и ты тоже странный, Пожарский, идешь и на ходу спишь." "Скажи мне по совести, Минин, сколько ты сегодня выпил?" "Сейчас скажу: сначала 150 грамм российской, потом 580 кубанской, 150 столичной, 125 перцовой и семьсот грамм ерша. А ты?" "А я ровно столько же, Минин." "Так куда же ты теперь идешь, Пожарский?" "Как куда? В Петушки, конечно. А ты, Минин?" "Так ведь я тоже в Петушки. Ты ведь, князь, совсем идешь не в ту сторону!" "Нет, это ты идешь не туда, Минин." Короче, они убедили друг дружку в том, что надо поворачивать обратно. Пожарский пошел туда, куда шел Минин, а Минин - туда, куда шел Пожарский. И оба попали на Курский вокзал.
Так. А теперь ты мне скажи: если б оба они не меняли курса, а шли бы каждый прежним путем - куда бы они попали? Куда бы Пожарский пришел? Скажи.
- В Петушки? - подсказал я с надеждой.
- Как бы не так! ха-ха! Пожарский попал бы на Курский вокзал! Вот куда!
И Сфинкс рассмеялся, и встал на обе ноги:
- А Минин? Минин куда бы попал, если б шел своею дорогою и не слушал советов Пожарского? Куда бы Минин пришел?..
- Может быть, в Петушки? - я уже мало на что надеялся и чуть не плакал. - В Петушки, да?
- А на Курский вокзал - не хочешь?! Ха-ха! - И Сфинкс, словно ему жарко, словно он уже потел от торжества и злорадства, обмахнулся хвостом. - И Минин придет на Курский вокзал!.. Так кто же из них попадет в Петушки, ха-ха? А в Петушки, ха-ха, вообще никто не попадет!..
Что это был за смех у этого подлеца! Я ни разу в жизни не слышал такого живодерского смеха! Да добро бы он только смеялся! - а то ведь он, не переставая смеяться, схватил меня за нос двумя суставами и куда-то потащил...
- Куда? Куда ты меня волокешь, Сфинкс? Куда ты меня волокешь?..
- А вот увидишь - куда! Ха-ха! Увидишь!..
Покров - 113 километр.
Он вытащил меня в тамбур, повернул меня мордой к окошку - и растворился в воздухе... Для чего это ему было надо?
Я посмотрел в окно. Действительно, прежней черноты за окном уже не было. На запотевшем стекле чьим-то пальцем было написано: "..." - и вот в эти просветы я увидел городские огни, много огней и уплывающую станционную надпись "Покров".
"Покров! Город Петушинского района! Три остановки, а потом - Петушки! Ты на верном пути, Венедикт Ерофеев." И вот моя тревога, которая до того со дна души все поднималась, разом опустилась на дно души и там затихла...
Три или четыре мгновения она, притихшая так и лежала. А потом - потом она не то чтобы стала подыматься со дна души, нет, она со дна души подскочила одна мысль, одна чудовищная мысль вобралась в меня так, что даже в коленках у меня ослабло:
Вот - я сейчас отъезжал от станции Покров. Я видел надпись "Покров" и яркие огни. Все это хорошо - и "Покров", и яркие огни. Но почему же они оказались справа по ходу поезда?.. Я допускаю: мой рассудок в некотором затмении, но ведь я не мальчик, я же знаю, если станция Покров оказалась справа, значит - я еду из Петушков в Москву, а не из Москвы в Петушки!.. О, паршивый Сфинкс!
Я онемел и заметался по всему вагону, благо в нем уже не было ни души. "Постой, Веничка, не торопись. Глупое сердце, не бейся. Может, просто ты немного перепутал: может, Покров был все-таки слева, а не справа? Ты выйди опять в тамбур, посмотри получше, с какой стороны по ходу поезда на стекле написано "...".
Я выскочил в тамбур и посмотрел направо: на запотевшем стекле отчетливо и красиво было написано "...". Я поглядел налево: там так же было написано "...". Боже, я схватился за голову и вернулся в вагон, и снова онемел и заметался...
"Постой, постой... А ты вспомни, Веничка, весь путь от Москвы ты сидел слева по ходу поезда, и все черноусые, все митричи, все декабристы все сидели справа по ходу поезда. И значит, если ты едешь правильно, твой чемоданчик должен лежать слева по ходу поезда. Видишь, как просто!.."
Я забегал по всему вагону в поисках чемоданчика - чемоданчика нигде не было, ни слева, ни справа.
Где мой чемоданчик?!
"Ну, ладно, ладно, Веня, успокойся. Пусть. Чемоданчик - вздор, чемоданчик потом отыщется. Сначала разреши свою мысль: куда ты едешь? А уж потом ищи свой чемоданчик. Сначала отточи свою мысль, - а уж потом чемоданчик. Мысль разрешить или миллион? Конечно, сначала мысль, а уж потом - миллион."
"Ты благороден, Веня. Выпей весь свой остаток кубанской - за то, что ты благороден."
И вот - я запрокинулся, допивая свой остаток. И - сразу - рассеялась тьма, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы, по зарнице с каждым глотком и на каждый глоток по зарнице.
"Человек не должен быть одинок - таково мое мнение. Человек должен отдавать себя людям, даже если его и брать не хотят. А если он все-таки одинок, он должен пройти по вагонам. Он должен найти людей и сказать им: "Вот. Я одинок. Я отдаю себя вам без остатка. (Потому что остаток только что допил, ха-ха!) А вы - отдайте мне себя и, отдав, скажите: а куда мы едем? Из Москвы в Петушки или из Петушков в Москву?"
"И по-твоему, именно так должен поступать человек?" - спросил я сам себя, склонив голову влево.
"Да. Именно так, - склонив голову вправо, ответил я сам себе. - Не век же рассматривать "..." на вспотевших стеклах и терзаться загадкою!.."
И я пошел по вагонам. В первом не было никого, только брызгал дождь в открытые
Чет проиграл с агроваток, считающих, что если кто-то не уважает их, так сказать, "культуру" - то это обязательно хохол.
>тесто из воды и хуевой муки
русские блины делают на опаре вообще то, такчтож мука не сырая, а уже ферментированный продукт, также добавляют и сдобу, поэтому не на воде, если вы хоть раз их пробовали - у них совсем другой вкус (более хлебный), консистенция - они рыхлые и ноздреватые, ни в коем случае они не жирные (тк сдобы немного и тк масло при жарке не льют на сковороду, а лишь смазывают при помощи половинки картошки или лука), так как они нежирные и ноздреватые, то кушают их с растопленным сливочным маслом, икрой, жирной рыбой и прочее, чтобы "заполнить" их
блинчики в французском стиле конечно более вредные, но если их аккуратно взбивать венчиком, добавлять в конце взбитые белки, то норм для живота получается, и да, это уже больше кондитерский продукт - муки там получается вообще третья часть по массе, остальное сдоба - молоко, яйца, сливочное масло, тем более их едят с большим количеством карамелизированных фруктов, взбитых сливок, джемов, варенья
шашлык под коньяк
ай лолд
Вот эту хуиту подают как 'непревзойденный перестроечный шедевр'?Да я сочинения в школе интереснее писал.
А это тренд такой, раньше дебилушки ругались "долбоеб", "пидор", "шлюха" и т.д., а теперь "какел". И это нехорошо, потому что в языке пропадают самобытное многообразие.
мимо_лингвист-русак
>пропадает
самофикс
Вот видео, как благородные жители цивилизованных США тестируют пахомовское хрючево.
https://www.youtube.com/watch?v=YvGDafHwVjo
https://www.youtube.com/watch?v=YvGDafHwVjo
Сука, почитай хоть раз в жизни энергетический состав гречки, ебаный даун, от углеводиков у тебя мышцы растут? Завидую тебе, долбаеб
попробуй хоть раз в жизни сделать так:
сначала бланшировать уже нарезаный картофель, откинуть на дуршлаг, обсушить
потом уже выкладывать на предварительно раскаленую сковороду с прокаленым маслом
охуеешь от вкуса столь заебавшего тебя картофана
так же можно делать и в духовке - бланшируешь крупно нарезаные куски, отсушиваешь, сбрызгиваешь растительным маслом и допекаешь в разогретой духовке
картошка фри тоже требует двух этапом жарки - сначала ее жарят на температуре одного масла, вынимают, отсушивают, и жарят уже второй раз на другой температуре - в первый раз картошка собственно готовится, второй раз приобретает хрустящую корочку
когда тушат картошку, тоже сначала берут ее сырую и пару минут обжаривают на предварительно раскаленой сковороде, потом уже начинают тушить с мясом или чем еще по рецепту
просто другие не начнут писать про это на убогой борде, так может только хохол. Нормальный человек не станет открыто что-то обзывать если это ему не нравится, он просто промолчит и не станет это есть, если мы говорим о еде.
хохолы в ЕС - это баба, которая приехала в город из деревни.
сажа салом
Там хипстеры.
Мне, честно говоря, тоже не особо зашло. Но других книг на этом компе нет, а вайпать википедией неудобно.
А что про яишенку скажешь?
Русское хрючево это конечно пиздец, но я так и вижу как ОП в своем семейном замке на участке в 1000 гектар каждый день поедает мраморную говядину запивая её вином, а на ужин ест баранину с коньяком.
Из неё лапша неплохая получается.
А еще одна из самых полезных круп. ОП хоть и толстый, но покормлю: во Франции из нее блины делают, а буряты из Японии ее так жрут в виде каш и лапши.
Но не как гарнир, для меня это дико.
мимо швед
Какие же охуенные усы у того парня!
Чуть не забыл
Полезная, диетическая, содержит белок, с молоком или соевым соусам охрененна, можно чередовать с рисом.
Вообще в данном случае как раз хорошая находка для массовой еды
Сап, бэ.
Предлагаю вскрыть такую тему: почему руснявая кулинария - такая хуевая? В ней почти нет своих рецептов, а перенятые у других стран блюда, пидорахи превращают в говно и радостно жрут.
Начну с хлеба. Охуительная традиция употреблять это хрючево по любому поводу. Даже если руснявому дать стейк из мраморной говядины и белого вина, он непременно заточит это с хлебом.