Пишу в эпичном треде!
Здравствуйте Леонид
Ты все нахуй пости хуле последнюю серию? А то за такое и выебать в жопу тебя можно всем тредом
Чет жепа разболелась...
А он и не против
Трогаешь себя там, когда такое пишешь ?
Прохладные истории как пынявый окружив себя мальчиками адьютантами приказывает его бить хуясе по лицу, обсывать и ебать, а в итоге насрать ему на голову и в рот. Какой президент такие и граждане и обратно. А теперь сплюнув сперму троекратное Ураааа рамках рээээаааа
«А самый мой праздник всегда это Пасха был — и на воле, и в лагере, и даже в армии сейчас», — произносит фразу, тыкая дымящейся сигаретой в воздух. — «Ну-у-у, просто знаешь, люди в этот день всегда как будто добрее становятся. Вот даже за все 12 лет, которые я отсидел, меня только два раза на Пасху ебали. Один раз на малолетке ебали меня, когда был там ещё, но детям простительно такое — они ж дети, на то ведь. А в колонии только один раз ебали, ну-у-у, тогда я с Арменом сидел. Но ебал не Армен меня, а мужиков двое — Ваня и Коля. Они на Пасху солью укололись и меня к себе вызвали — ебали меня в жопу и в рот вдвоём сразу». (Задумывается.)
«Наверное, ебали вдвоём, потому что вместе всегда согрешить проще, чтобы грех не таким тяжким казался, когда видишь, что ты не один так делаешь. Но, кстати, в хате у них — у них там иконы стояли: Богородица, Иисус Христос, Николай Угодник — и когда они ебали меня, то иконы полотенцем накрывали. Всё-таки, видишь как: в каждом человеческом сердце капля добра есть. А Армен вообще на Пасху другим человеком становился, как будто не таким злым и жестоким: он вообще всем петухам на Пасху продукты, чай и сигареты ставил даром, прям пакеты такие большие. Ему мама с воли передачки делала обильные очень, поэтому еды у него навалом было, какой угодно вообще. Он ещё шутил: "Я, — говорит, — столько ем всего, что слабительное принимать приходится, а потом, после слабительного, пёрнуть страшно!"» (Улыбается.)
«У него вообще к Пасхе всегда трепетное отношение было, он всю неделю перед Пасхой не пил, не кололся и не ебал никого вообще. Но перед такой неделей, чтобы не ебать нас потом семь дней целых, он нам так жопы разъёбывал, что очко потом бумагой туалетной затыкать приходилось, чтоб не обосраться. Петровичу хуём своим» — показывает размер члена Армена промежутком между двумя указательными пальцами, примерно в тридцать сантиметров — «однажды так сраку раздолбил перед Пасхой. Был такой мужичок у нас, в очках, роста небольшого, сел за то, что пьяный на кирпичном заводе сварщика мешалкой для песка порезал, когда забыл, что там тот вал обваривает: нажал на кнопку пьяный, а потом удивился, когда увидел, что сварщик по кускам на конвейере едет... Так что Петрович даже в санчасть обращаться пошёл, чтоб ему там жопу как-нибудь сузили обратно до размера прежнего. Когда медсестра у него поинтересовалась: "Где это ты так надорвался?", он ответил ей: "Да я это, нагат, отжимался. Зарядку я делать начал вот для здоровья и слишком большую нагрузку на организм дал"». (Начинает хохотать.)...
(Вспоминает очередную забавную историю, поднимая белокурые брови, рот растягивается в широкую улыбку. Слегка выпускает кишечные газы.)
— Ну, Санёк... Он такой, сука, весёлый пацан был, и изобретательность его никуда не исчезла, и юмор его чёрный — даже на лагере. Даже после того как его Армен хуем своим тридцать сантиметров прямо в очко отъебал за то, что он масть свою два месяца в хате скрывал. Армен же как ширнётся, часто до себя пидоров вызывал, потому что под герычем кончить долго не мог, а когда он не кончал долго, ему в кайф потом яйца разрядить было, что аж по мошонке мурашки бежали у него. Вызывает он Саньку через шныря, шнырь говорит: «Иди. Облагораживай человека». Унизить хотел Саню шнырь, шелупонь, ведь сам знает, что по льду тонкому ходит, могут и самого отъебать в жопу, если под руку горячую попадётся. Заходит Саня в хату к Армену — тот на шконаре лежит, штаны с трусами полностью снял, хуй с яйцами вывалил, глаза закрыл под кайфом, предвкушает уже минет от Санька, как тот щетиной ему между ног тереть будет...
Санёк подумал с секунду, почесал свою жопу, обтянутую в трико, взял с подоконника флакон спирта с запахом лаванды и наконечником-распылителем и, воспользовавшись тем, что Армен закрыл глаза, утонув в героиновых грёзах, скрутил распылитель с флакона и обильно полил жгучим денатуратом его вспотевшие яйца и головку члена. Армена как будто из комы выдернули — настолько сильным был ожог. «Получай, черножопый», — думал про себя Санёк. Армен, разумеется, через несколько секунд понял, кто виновник его химической травмы в области паха, а Саня уже успел в параше закрыться у себя в петушатнике.
— Выходи, чепушила ебучая, или я кончу тебя! — орёт Армен, а сам уже ржёт стоит, без штанов, понимая комичность ситуации. Да так уже ржёт, что согнулся. — Выходи, не трону. Это ты зачем так меня? Брезгуешь что ли?
— Да нет, ебу того мир, тут один человек, Косой, сказал, чтоб я твоё место переднее шёл облагораживать. Вот я решил лавандой брызнуть, когда без штанов тебя увидел, думал, что тебе парфюмерию там сделать нужно. Блядь, мы с батей один как раз когда от ментов на «Урале» съёбывали, нахуй, с мешком, с мешком кукурузы в коляске, ебать, тоже, бля, такая же хуйня была. Мусора, ебать, нахуй, в поле, бля, въехали на «десятке» прямо в подсолнухи. Батя орёт им, нахуй: «Ну чё, выкусили, пидорасы?» А я, бля, еду уже, нахуй, и смотрю — НЛО летит к нам на встречу. «Здорова, мужики!», — орёт НЛО. А батя подумал, это менты на тарелке летающей, и, короче...
— Блядь, заткнись ты со своим батей, нахуй! — обрывает его Армен и ещё больше прежнего ржёт — под герычем потому что! — Артист ты! Ладно, на тебе пачку сигарет за находчивость, — сказал Сане Армен, отдав ему пачку «Парламента».